Роман Кузьма

Духи Ориша

1

Если бы кто-нибудь когда-нибудь напророчил Хосе Ортеге, служащему крупной компании, поставляющей на внутриевропейский рынок горюче-смазочные материалы, что с ним может приключиться столь невероятная, внушающая ужас история, он бы, несомненно, ни за что не поверил. Ортега, в свои неполные двадцать пять лет достигший высокого служебного положения, был человеком прогрессивных взглядов, свободным от глупых предрассудков, не отличающийся склонностью к суевериям, и по праву мог гордиться своим здравым смыслом и практической смёткой. Эти качества, а также великолепное знание собственного дела, стали главной причиной, по которой ему доверили место в делегации, отправившейся в Бразилию для проведения переговоров о закупке биоэтанола.

Ортега, вместе с другими служащими отправившийся на круизном лайнере «Кастилия» из Малаги через Ливерпуль и Дублин в Рио-де-Жанейро, лишь очень недолгое время недоумевал, почему для путешествия не был избран более быстроходный вид транспорта — самолёт, — а переговоры проводятся не в столице Бразилии, где сосредоточена львиная доля её капитала. Однако, как только директора и вице-президенты погрузились в непрекращающуюся пьянку, проводя дни и ночи в казино, ему всё стало понятно. На поездку и переговоры отводится не менее двух недель рабочего времени, и ему стало понятно, что сложность предстоящих трудов обратнопропорциональна понесённым компанией расходам.

К тому, что вскоре ему предстоит провести немало времени на пляжах Копакабаны, Ортега стал готовиться к этому загодя, избрав своим постоянным местом пребывания верхнюю палубу, где имелось множество шезлонгов. Здесь, когда он улёгся поудобнее и подставил лицо и обнажённую грудь солнечным лучам и свежему морскому бризу, и состоялась встреча, изменившая его жизнь раз и навсегда. Чувство расслабленности, вызванное пресным, даже в чём-то скучным путешествием, протекавшим без каких-либо событий, сменилось искренним любопытством и лёгкой подозрительностью, когда рядом вдруг заговорил сам с собой странный незнакомец.

Поднявшись на борт в Дублине, этот пассажир, тем не менее, не являлся ирландцем, хотя и по-английски говорил с трудом. Его родной язык, насколько мог судить обрывкам фраз Ортега, не имел ничего общего с гэльским. Он был очень молод, вероятно, не достиг и двадцатилетнего возраста; среднего роста, худощавый, он обладал правильными, незапоминающимися чертами лица. Черноволосый и черноглазый, этот парень бросался в глаза в первую очередь восковой бледностью кожи, которая, несмотря на великолепную погоду и жаркое тропическое солнце, никак не покрывалась загаром. Другой его необычной особенностью, пожалуй, была уже упомянутая привычка говорить себе под нос. В конечном итоге, подобно остальным пассажирам «Кастилии», Ортега перестал обращать внимание на чудака, вечно о чём-то размышляющего вслух, облокотившись на перила.

Всё изменилось в тот день, когда его представления об окружающем мире перевернулись с ног на голову — причём как раз по вине необычного «дублинца», как Ортега его про себя называл. По странной иронии судьбы, это случилось в тот день, когда лайнер, а вместе с ним и делегация, направляющаяся в Рио, в прямом смысле заняли перевёрнутое положение, относительно отправной точки.

Речь идёт, конечно, о празднике Нептуна.

Празднество это, являющееся традицией вот уже долгие века, всяким кораблём, пересекающим экватор, не обошло стороной и «Кастилию».

Ортега, подобно прочим, с удовольствием принял участие во всеобщем веселье, когда морской бог и его помощники, водяные черти и русалки, ещё вчера бывшие экипажем команды, брызгались водой и проводили для желающих достаточно унизительный, но шумный и эффектный ритуал посвящения. Те, кто согласился, чтобы их облили сомнительного вида и запаха жидкостью, являющуюся, судя по всему, смесью шампуня и мазута, получали чашу с пуншем и диплом, собственноручно подписанный Нептуном. К превеликому удивлению Ортеги, одним из первых через эту церемонию прошёл вице-президент компании, сеньор Гонсалес, уже бывший изрядно навеселе.

Как ни странно, но впоследствии Ортега неоднократно жалел о том, что не напился вместе со всеми и не принял омерзительный «душ», так как в противном случае, он бы не выпал из общего числа развлекающихся. Оставшись в одиночестве, он был вынужден признать, что лучшим лекарством от скуки и тоски является алкоголь. Пропустив парочку коктейлей, Ортега приободрился и уже подумывал о том, чтобы всё-таки решиться на купание в машинном масле, вполне вероятно, закупленном у его компании, и прочих нечистотах, к которым она не могла иметь ни малейшего отношения, как на глаза ему попался «дублинец».

— Извините, сеньор! Мистер!.. — Ортега, также не лучшим образом изъяснявшийся на английском, поинтересовался у бледного, как всегда, пассажира, ответами на вопросы, которые его интересовали.

Тот нимало не смутился проявленным к нему интересом и, вежливо похвалив красоту жены Ортеги и двух маленьких детей, фотографию которых испанец всегда носил с собой в бумажнике, разговорился. Между ними возникло определённое доверие, и «дублинец» охотно ответил на все вопросы относительно его необычного внешнего вида и поведения.

— Я говорю на венгерском, это мой родной язык, если вы имели в виду, что это я там обычно себе бубню, — ухмыляясь, ответил парень. Раскрасневшееся от выпитого лицо Ортеги стало ещё краснее.

Вопрос о цвете кожи вызвал у венгра короткий приступ смеха.

— В Рио-де-Жанейро эта тема является весьма и весьма острой и, если хотите, даже проблематичной. В какой-то мере, я и отправляюсь туда с целью изучить некоторые вопросы периода империи, когда всё ещё существовало рабство и работорговля.

Как оказалось, венгр был этнографом и историком, по его словам, достаточно известным.

— К сожалению, я не публикуюсь в научных журналах, но в определённых кругах…

Загадочная улыбка, тронувшая тонкие губы загадочного пассажира, содержала намёк на некую тайну. Знай Ортега, о каких именно «кругах» идёт речь, он бы ни за что не продолжил разговор. Тем не менее, побуждаемый винными парами к тому, чтобы продолжить разговор, он заметил вслух, что его собеседник уклонился от прямого ответа.

— Так в чём же дело? Это какая-то болезнь кожи?

Венгр рассмеялся.

— Нет. Пожалуй, нет, по крайней мере, такая болезнь не значится ни в одном учебнике по медицине — и заразится ею невозможно.

Ортега вежливо вскинул брови вверх, словно ожидая продолжения.

— Я бы объяснил это сделкой с дьяволом, в результате которой я как бы ни жив ни мёртв, если вам угоден такой ответ, — вдруг прозвучал неожиданный ответ.

Недоумение столь ясно отразилось на лице Ортеги, что венгр тут же поправил себя.

— Я провожу слишком много времени у компьютера, стремясь достичь высот в своей профессии…

— Хосе! — испанец протянул руку собеседнику, представившемуся Эрнестом. Рукопожатие у него было неожиданно крепким. Растирая онемевшие пальцы, Ортега согласился выйти на свежий воздух, чтобы проветриться. Поскольку он и сам чувствовал тяжесть в голове и надеялся в ходе прогулки разогнать хмель, испанец согласился.

— Наверное, вам интересно, что я там высматриваю и о чём говорю сам с собой? — Эрнест улыбнулся, в глазах его мелькнуло выражение, представлявшее собой сочетание насмешки и коварства.

Хосе, которому на покачивающейся палубе на мгновение стало дурно, усилием воли преодолел готовый начаться приступ морской болезни и посмотрел на ночное небо, усеянное звёздами. Оно имело непривычный для европейца вид.

— Да, здесь всё по-другому, — улыбнулся Эрнест. — Другое небо, иные звёзды, непривычные боги…

Хосе был католиком и взял на себя труд сообщить эту важную новость своему собеседнику.

— Да, конечно, я многое знаю о вашей церкви. Она настолько упорствует в своих догматах, что отрицает существование элементарнейших вещей — из тех, что мы с вами называем сверхъестественными. Пожалуй, как бы странно это ни звучало, в этом плане католики, закрытые для всякого нового знания, неожиданно близки к атеистам. Во времена инквизиции они хотя бы верили в демонов и колдовство.

Облокотившись о перила, Эрнест уставился куда-то вдаль. Возмущённый, Хосе потребовал от своего нового приятеля объясниться.

— Вы бы хотели этого? — спросил венгр голосом, принудившим Ортегу поколебаться. В этом голосе слышалась и боль пережитого, страх, страдания, и желание поделиться тем, чем, по его мнению, делиться бы не стоило. — Вы бы действительно хотели этого?

Вздрогнув, Ортега, всё же ответил утвердительно.

— Я вижу химеры… то, что существует в за гранью реальности… или существовало. Призраки кораблей, погибших в этих водах. Все, кого потопили Инглэнд, Тейлор и Лют[1].

— Вы обещали показать, — иронично поправил собеседника испанец. Немного было в его жизни случаев, когда приходилось сожалеть о сказанном, но этот по трагичности последствий превзошёл все мыслимые ожидания.

— Боюсь, вы увидите гораздо меньше, — с некоторой горечью ответил Эрнест. — Впрочем, на то была ваша воля.

В ушах у Ортеги раздался резкий, болезненный звон, будто невидимый барабанщик ударил по ним бронзовыми тарелками. Когда этот шум прекратился, всё было по-прежнему; он почувствовал, как в душе его закипает гнев. С ним провернули грязный фокус, возможно, при помощи инфразвукового излучателя. Сжав свой тяжёлый кулак, он приблизился к Эрнесту, готовый потребовать ответа, однако тот лишь кивнул на что-то, находившееся у Ортеги за спиной. То был трюк из старых кинофильмов, однако Ортега, чувствуя себя глупо, обернулся. Он решил, что, если Эрнест лжёт, то остаток круиза ему суждено провести в корабельном лазарете.

Зрелище, представшее его взору, принудило Ортегу застыть от страха. Трясясь мелкой дрожью, он, не в силах произнести хотя бы слово, наблюдал, как мимо него прошествовал мужчина, судя по всему, лет сорока-сорока пяти, изуродованный до неузнаваемости. Тело, словно разрубленное пополам неким гигантским топором, прошедшимся от левой стороны груди до правого бедра, непостижимым образом поддерживалось в вертикальном положении, несмотря на то, что кости, мышцы и сухожилия были перерублены начисто. Роняя на палубный настил мелкие капли крови, мертвец дошёл до кормы, и, посмотрев с мгновение на бурлящую за корабельными винтами воду, перевалился за борт.

— Это Клаудио Санторо, итальянский бизнесмен. Я его наблюдаю по несколько десятков раз на дню, — горько улыбаясь, сообщил Эрнест. — Покончил жизнь самоубийством в позапрошлом рейсе. Я интересовался записями в корабельном журнале, даже публикациями в Интернете. Его банк лопнул, фирма обанкротилась, а жена ушла к другому — типичный случай.

— Да-да, конечно, — рассеянно кивал Ортега. Ошеломлённый жутким видением, он почти лишился способности нормально мыслить; перед глазами у него всё ещё стояло изувеченное лицо Санторо. Эрнест, кивнув собственным мыслям, распрощался с ним и отправился спать. Всё время, что оставалось до Рио, Ортега избегал встреч со своим новым знакомым, и, если бы не любопытство и жажда приключений, принудившие его изменить этому решению, он бы, вероятно, избежал многих приключившихся с ним в дальнейшем неприятностей.

2

Рио-де-Жанейро — город, веками принимающий солнечную ванну. Удобно пристроившись между высоких холмов-морро, громоздя районы и кварталы на их зелёные склоны, он полощет песчаные стопы своих пляжей в тёплой синеве океана, беззаботный и сонный. С тех пор, как все столичные бюрократы бежали в Бразилиа, деловая жизнь в центральных кварталах города замерла окончательно и бесповоротно.

Застой, заметный невооружённым взглядом, казался несомненным. Офисы немногих компаний, ещё оставшиеся в Рио, едва ли были способны создать городу впечатление финансового центра. Тем не менее, к всё более усиливающемуся удивлению Хосе Ортеги, делегация его компании избрала местом заключения сделки года именно Рио — и даже неделю спустя после формального открытия переговоров, те и не думали начинаться. Сеньор Гонсалес и его приятели проводили всё своё время на респектабельных пляжах Ипанемы, словно торопиться им было некуда, а Ортега, у которого из головы никак не шёл цепенящий ночной инцидент, понемногу терял терпение.

Как и все, кто пережил убийственный стресс и оказался в непривычной обстановке, он нашёл утешение на дне бутылки.

Пристрастившись к кашасе — перебродившему соку сахарного тростника, — Ортега долгими вечерами бродил по вечерним улицам Рио, перебираясь из бара в бар. То, что он всячески избегал фавел, пользующихся дурной славой, а также его могучее телосложение — всё это вместе взятое уберегло испанца от обычных в таких случаях злоключений. В конце концов, сеньор Гонсалес, заметив, что его подчинённый никак не может найти себе места, сам вызвал его на разговор.

Он принял Ортегу в собственном номере; войдя, тот обнаружил, вице-президента сидящим за стеклянным столиком, на котором стояла полупустая бутылка с содовой. Рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая на груди, открывала седеющие курчавые волосы. Включённый на полную мощность кондиционер тяжело кряхтел — и, судя по жаркой духоте, совершенно не справлялся с возложенной на него задачей. Ноздри Ортеги раздвинулись, уловив запах спиртного, и он завертел головой в поисках источника, однако тщетно. Видимо, бутылка крепкого ирландского виски, которым сеньор Гонсалес запасся в Дублине, скрывалась от излишне любопытных взоров где-то в холодильнике.

— Хосе, что тебя так волнует, можешь мне сказать? — вопрос, которого Ортега ожидал, тем не менее, застал его врасплох. Он растерянно заморгал.

— Меня беспокоит то, что мы так и не приступили к работе, сеньор Гонсалес. — Вице-президент лукаво улыбнулся и вперил в Ортегу проницательный взгляд.

— Мы ждём звонка из Мадрида. — Ответ показался Хосе странным и невразумительным. Наконец, смягчившись, сеньор Гонсалес поделился с ним кое-какой информацией.

— Странно, что ты, Хосе, наш талантливый и, вне сомнения, перспективный сотрудник, не поинтересовался спецификой местного рынка…

Гонсалес сделал паузу, позволяя своему собеседнику подумать над ответом. Ортега закатил глаза к потолку и зашевелил губами, что-то бормоча себе под нос. Наконец, ответ, простой и очевидный, заставил его просиять.

— Урожай? — Сеньор Гонсалес удовлетворённо кивнул. — Да, Хосе, мой мальчик, мы ждём известий о новом урожае сахарного тростника, который в этом году обещает быть очень богатым. Кроме того, если случится кое-что на международном рынке…

Он умолк, многозначительно глядя на Ортегу. Хосе и без лишних подсказок сообразил, что речь идёт о возможном падении цен на нефть. Вкупе с большим урожаем это приведёт к снижению цен на этанол — партию этого типа горючего можно будет закупить по низкой цене, а возможно, даже удастся заключить выгодный многолетний контракт. Подобные комбинации были совершенно нормальным явлением в их ежедневной деятельности.

— Да, сеньор Гонсалес, простите меня, что я сразу об этом не подумал. — Ортега, демонстрируя служебное рвение, и не думал краснеть. — Очень хорошо, Хосе, что ты всё понял. А теперь, скажи мне, что с тобой происходит? Ты не можешь найти себе мулатку?

Ортега, поняв намёк, испросил недельный отпуск, и сеньор Гонсалес охотно дал ему на это разрешение. Единственное условие заключалось в том, что Ортеге нужно было каждый день дважды звонить вице-президенту в оговорённое время, в восемь часов вечера.

Перво-наперво Ортега, решив не терять время даром, связался с бортом «Кастилии» и выяснил, как зовут его таинственного приятеля Эрнеста.

— Зачем вам это? — спросил его удивлённый женский голос, пребывавший сейчас за тысячи миль. — Мне кажется, он украл у меня нечто ценное.

Неуклюжая ложь, поспешно состряпанная Ортегой, была истолкована превратно: девушка понимающе, и, как ему показалось, разочарованно, вздохнула. Однако это было к лучшему, так как она тут же согласилась предоставить всю наличную информацию об Эрнесте. Ортега, которому было наплевать, считают ли его гомосексуалистом, записал фамилию — Негьеши — и номер сотового.

— Алло? — Эрнест взял трубку после двух или трёх гудков. Оказалось, что он всё ещё в Рио-де-Жанейро, целыми дни напролёт просиживает в читальном зале местной библиотеки.

— Вас интересуют мои… изыскания? — Вопрос этот смутил Ортегу — собеседник будто читал его мысли. Он был вынужден согласиться.

— Я с удовольствием разрешил бы вам принять участие в них, однако должен загодя предупредить: даже в случае успеха моих замыслов, весьма маловероятного, я не могу гарантировать вам ни сохранность жизни, ни душевного спокойствия, ни места в раю, если вам случится умереть.

Пребывая в смятении, Ортега замолчал, лихорадочно обдумывая сложившееся положение. Горячая кровь, унаследованная от горделивых идальго, подталкивала его сделать этот шаг, от которого предостерегал и здравый рассудок, и вера в бога. Наконец, именно последний аргумент и определил исход этого внутреннего конфликта: поцеловав распятие, висевшее на шее, Ортега сжал трубку сотового до боли в пальцах.

— Алло, Хосе, вы всё ещё там?

— Да, я вас слышу, Эрнест, и да сгинут исчадия Ада и порождения Сатаны! — говоря так, он перекрестился.

Венгр коротко, отрывисто рассмеялся.

— На меня это не действует, так как я не отношусь ни к тем, ни к другим, мой друг Хосе. Я просто оказался в достаточно сложной ситуации, в которую вы всё равно не поверите, даже если я вам расскажу. Однако…

Эрнест сделал выжидательную паузу и продолжил заговорщицким тоном:

— Если вас интересует борьба с нечистой силой…

Сомнения Хосе Ортеги разрешились в один момент.

— Да, я согласен! — И он снова перекрестился. Едва ли кто-либо в наше время, в век информационных технологий, столь же решительно, очертя голову, бросался навстречу смертельной опасности, исходящей от необъяснимых и вызывающих ужас сил Тьмы. Этим жалким глупцом стал Хосе Ортега.

3

Бартоло Фрага проснулся с первыми лучами солнца. Как всегда, светило вырвало его душу из мира сновидений лучше всякого будильника: яркий, золотистый свет, не имеющий ничего общего с мертвенно-бледным свечением электрических ламп, и мягкое тепло сами по себе оживили организм. Так, в одном ритме с солнцем и луной, живут дикие звери, и местре Мауро приучил своих учеников, лучшим среди которых являлся Бартоло, жить точно так же. Природа сама знает, когда ей проснуться — простая истина этих слов воспринималась не умом, но самим телом Бартоло.

Потянувшись после сна, он прошёл в ванную комнату — крохотное помещение площадью около двух квадратных метров — и принял холодный душ. То, что Бартоло называл душем, едва ли имело что-то общее с водными процедурами, к которым привыкли изнеженные туристы и обслуживающие их кариоки[2]. Он просто вылил на себя ведро холодной воды и, натерев всё тело хозяйственным мылом, вылил второе ведро. Махровое, с небольшой дырой на одном из концов, полотенце, выполнило несколько движений, стряхивая влагу — и с водными процедурами было покончено.

Фыркая, освежённый Бартоло, прошёл на кухню, такую же крошечную, как ванная. Даже молодой и стройный юноша, в результате многолетних занятий капоэйрой обладавший завидной гибкостью и координацией движений, с трудом здесь управлялся. Любое неосторожное движение грозило падением многочисленных стеклянных баночек со специями, чашек и тарелок, в обилии загромождавших настенные полки.

Справа от двери размещался старенький, видавший виды холодильник. Его выкрашенная в белый цвет, местами заржавленная, дверца была заклеена фотографиями, вырезанными из журналов едва ли не полувековой давности. Сам холодильник, по глубокому убеждению Бартоло являвшийся ровесником его покойной бабушки, несмотря на свой почтенный возраст, всё ещё пребывал в рабочем состоянии.

Налив себе стакан молока, Бартоло поджарил яичницу из двух яиц и позавтракал. За окном уже вовсю галдели соседи: лоточник Серджио, державший в собственной квартире лавку свежих фруктов и овощей, торговался с одной из соседок, темнокожей Терезой. Та добродушно ругала его, напоминая о каких-то договорённостях, и даже намекала, что сообщит о чём-то супруге Серджио. Бартоло улыбнулся: Тереза оплела сетью своих объятий едва ли не полквартала. Серджио, однако, не сдавался: чувствовалось, что его совершенно не смущает шантаж.

— Что мне скажет жена, если мои дети останутся голодными, Тереза?

Девушка рассмеялась приятным смехом, наполненным весельем молодости:

— Ты дашь им что-то из собственного товара. Ни ты, ни твои дети не жалуетесь на худобу.

— Ой, Тереза, я не выращиваю ни маниок, ни бананы. Мне за всё это нужно платить. Заходи лучше вечером, может, о чём-то договоримся.

Выругавшись напоследок, впрочем, довольно добродушно, Тереза удалилась. Бартоло задумался на миг о своих соседях: подобно остальным кариокам, они никогда не упускали возможности посплетничать или, если на это нет времени, хотя бы поругаться.

Его судьба повернулась иначе: с самого раннего детства Бартоло, старший из четверых детей семейства Фрага, воспитывался в осознании ответственности за судьбу семьи. Необходимость отстоять своё право на жизнь на улицах Рио, порой неслыханно жестоких к слабым, привела его к местре Мауро.

Школа капоэйры местре Мауро пользовалась в Лапе, районе, где обитали Фрага, репутацией заведения, в котором дух и тело юноши получают закалку, достойную восхищения окружающих. Уже на самых первых занятиях Бартоло ощутил в себе талант, возможно, даже любовь, к капоэйре, этому причудливому и вызывающему неизменную зависть флегматичных белых туристов, стилю, в котором объединились качества ритуального танца и подлинно смертоносного боевого искусства.

Бартоло любил передвижения жинга, атаки кабесада и понтейра, имитирующие бой и пляску одновременно. Вызов-шамада всегда вызывал в нём лихорадочное возбуждение, граничащее с религиозным таинством. Он словно вступал в иную плоскость бытия, танцуя вместе с партнёром, входя с ним в один ритм — и превосходя его. Порой Бартоло, тонко ориентировавшийся в пространстве и превосходно управлявший собственными движениями, будто невзначай, чуть касался босыми ступнями ног противника, почти всегда приводя того в замешательство. Нередко соперники после этого теряли равновесие — в любом случае, они уже не контролировали свои эмоции и совершали ошибки, приносившие Бартоло победу.

Бывало так, что доходило и до настоящих схваток, как тогда, когда однажды вечером дорогу ему преградили трое ребят из шайки Сантоса. Они промышляли на улице Эррета, грабили прохожих. Бартоло, уже неоднократно получавший от них «предупреждения», представлявшие собой устные или письменные угрозы, перемешанные с грязными ругательствами, был готов сразиться и с сотней таких.

Словно не замечая усталости, чуть сковывавшей мышцы после тренировки, он поставил свою сумку на тротуар и вышел на середину улицы; уже стемнело, и вокруг не был никого, кроме пары прохожих, которые, завидев драку, поторопились исчезнуть.

Сделав шаг вперёд, словно в шамаде, Бартоло начал переступать из стороны в стороны, одновременно размахивая ногами. С каждым шагом, словно подчиняясь тактам музыки невидимого беримбау, он всё увеличивал амплитуду движений. Хулиганы расступились, явно испугавшись тяжёлых ударов ногами, которые то и дело взлетали в ночном воздухе.

Бартоло лишь улыбался и продолжал свой танец, словно в этом мире есть лишь он один и его джинга. Так продолжалось с полминуты. Наконец, преступники, почувствовав себя неловко оттого, что втроём не могут ничего поделать против одного «плясуна», начали подбадривать друг друга и вновь приблизились к самой границе невидимого круга, очерченного взмахами ног Бартоло.

До чего же они были наивны! Этот круг представлял собой лишь площадь, что требовалась для разгона в самых мощных скачковых ударах. Едва первый из нападавших, на голове у которого красовалась сине-белая бейсболка, остановился за пределами круга и начал отдавать приказания тем, что в этот момент находились за спиной Бартоло, тот принял решение. Мгновенно отмерив дистанцию, он, используя инерцию предыдущего прыжка, развернул тело в полёте и с разворота ударил правой пяткой в голову главаря. Тот отлетел назад и рухнул навзничь без сознания, из его сломанного носа обильно текла кровь. Бейсболка лежала в трёх метрах, на тротуаре.

Бартоло, не обращая внимания на восклицания врагов, в которых теперь отчётливо слышался страх, продолжил вращательные движения ногами, с каждым прыжком приближаясь к оставшимся двум хулиганам. Оказавшись в поле его действия, те разразились проклятиями и, запустив в Бартоло подобранными с мостовой мелкими предметами — пустой пластиковой бутылкой и ещё каким-то мусором, — бросились наутёк.

После того вечера слава о нём как о выдающемся бойце распространилась по всей Лапе. С Бартоло на улице здоровались люди, которых он никогда ранее не видел, некоторые предлагали выпить; девушки, которых он встречал, улыбались Бартоло так сердечно, как это вообще возможно. Их обнажённые ноги, плавно переступавшие на высоких каблуках, были способны покорить любое сердце — но было уже поздно. Душа Бартоло навеки пропала — теперь она принадлежала только капоэйре.

Местре Мауро, словно только что заметив Бартоло, предложил ему заниматься серьёзно. Юноша, отдавший искусству уже почти шесть лет своей жизни, был поражён: разве всё это время он относился к капоэйре несерьёзно? Однако местре Мауро показал ему, как мало он знает о капоэйре. Едва ли не каждый месяц Бартоло, уже давно забросивший учёбу в школе и начавший жить отдельно от родителей, узнавал что-то новое о танце, способном приносить счастье, увечья и смерть.

Покончив с завтраком, Бартоло вымыл посуду и очистил свой мозг от лишних мыслей. Пройдя в скудно обставленную — кровать, стул и трёхногий стол — комнату, единственную в квартире, он убрал с пола циновку и, раздевшись догола, начал растягивать мышцы ног.

Местре Мауро всегда говорил, что бог создал людей нагими, и едва ли он ошибался. Ещё важнее был тезис: настоящий воин никогда не должен чего-либо бояться или стесняться. Всё более и более увеличивая нагрузку на связки паха, Бартоло одновременно заставлял себя ни о чём не думать. Другая истина, изложенная ему однажды учителем, гласила: мысль претит танцу. Танец — это чувство, хоровод страстей, полёт души, подчинившей себе тело. Бартоло, безоговорочно доверявший местре, понимал, что это — правда.

Деньги и пищу, которые нимало не беспокоили его, он получал от местре в количествах, достаточных для уплаты счетов и нормального питания. Его интересовало только самосовершенствование; даже семья, его младшие братья и сестра, которых он некогда поклялся защищать, едва ли не стёрлись из его памяти; Бартоло видел их лишь по праздникам.

Всё своё время без остатка, все свои силы он посвящал капоэйре. Местре Мауро теперь учил его приёмам, позволяющим управиться с любым, самым искусным, сильным и ловким противником. Многократные драки, в которые он вступал по приказанию учителя, подтвердили постоянно растущую уверенность Бартоло в том, что его тело способно творить чудеса.

Наконец, дошло дело и до того, что учитель именовал внутренней сутью искусства. Разговоры о происхождении капоэйры, чьи корни находились на Чёрном континенте, в брачных танцах нголо, принуждали парня, которому уже исполнилось шестнадцать лет, краснеть. Сам он, ещё не знавший женщины, был мулатом, в нём текло не более четверти негритянской крови. Бартоло отличала форма черепа, не свойственная африканцам, тонкие губы, зелёные глаза — и бронзовая, словно от загара, а отнюдь не коричневая, кожа. Поэтому его дух не испытывал притяжения далёкой родины предков, племенные пляски и ритмы там-тамов были для него пустым звуком. Тем не менее, смущение оттого, что он является отчасти белым, отступало, когда местре рассказывал о духах Ориша, способных дать смертному силу богов.

Бартоло бросил торопливый взгляд на настольные часы. Он встал и, ещё раз приняв холодный душ из ведра, начал одеваться. Его сегодняшняя утренняя тренировка не будет содержать ни силовых упражнений, ни бега, ни боевой практики. В этот день Бартоло примет участие в действе, что, как утверждал местре Мауро, случается далеко не каждое десятилетие. Лишь тот, чья душа всецело принадлежит искусству, будет отмечен богами. Пусть Бартоло хоть сто раз белый, он любит капоэйру как никто другой, а значит, именно ему предстоит победить в грядущем состязании.

4

Ортега обнаружил своего нового приятеля в небольшой, скромно обставленной квартире, где тот снимал комнату. Доплатив относительно скромную сумму, он получил право подселиться. Фактически, Эрнест попросту привёл Ортегу к себе и оставил ночевать, а наутро представил хозяйке и, в двух словах обо всём договорившись, исчез — его ждали манускрипты вековой давности. Хозяйка, мулатка с волосами, выкрашенными в жёлтый, оранжевый и коричневый цвета, назвалась Алисой Тарсилой Сегалл — и, судя по всему, была ещё молода. Сузив свои тёмные, бархатистые глаза, она критически осмотрела нового жильца.

— Хорошо, живите, — сказала девушка кислым, как позавчерашнее молоко, голосом. — Рио весьма толерантен к геям. За дополнительную плату я буду вам готовить и стирать.

Испанец выпрямился и выставил напоказ своё обручальное кольцо, давая тем самым возможность Алисе Тарсиле изменить мнение о его половой ориентации. Пока та молчала, бегая по нему любопытным взглядом то вверх, то вниз, Хосе, в свою очередь, решил изучить её.

Алиса Тарсила была гораздо ниже его ростом и отличалась крайней худобой — тело её, совершенно плоское, словно его подержали под гидравлическим прессом, напоминало лягушачье. Волосы же, наоборот, были очень длинными: их крашенные в жёлто-оранжевые цвета пряди свисали до середины спины. Кожа, имевшая кремовый оттенок, свидетельствовала о смешанном происхождении от выходцев из Европы и Африки — приблизительно в равной мере.

Мулаты, явление, столь частое в Рио, всё никак не переставали поражать Ортегу. Долгие войны с маврами и сарацинами, несмотря на то, что отгремели пятьсот лет назад, научили испанцев тому, что кое-кто мог бы даже назвать расовой нетерпимостью. Ортега вдруг почувствовал вспышку гнева — девушка почему-то раздражала его, а может, дело было в городе, он не был уверен.

Судя по внешнему виду, Алисе Тарсиле едва исполнилось двадцать, хотя, присмотревшись, он мог бы дать ей и все тридцать, если не более, в зависимости от настроения. С уверенностью можно было заключить, что иного источника дохода, кроме двух мужчин, остановившихся у неё дома, она не имела, а значит, просто оскорбляла постояльца, надеясь возбудить в нём желание. Это был обычный для проститутки номер, и Ортега, краснея и обливаясь потом, понял, что хозяйке он удался. Видимо, бесполезно было и далее демонстрировать Алисе Тарсиле символ супружеской верности, близнец которого находился на противоположном берегу Атлантического океана, украшая белый пухленький пальчик сеньоры Софии Ортега.

Выдохнув сквозь нос то, что самому Хосе показалось раскалённым паром, он приблизился к Алисе Тарсиле и взял её за руки.

— Я не гей, — сказал он уже мягче. Его руки скользнули вдоль её предплечий, а потом, не встречая ни малейшего сопротивления, обвили тонкую талию. Даже сквозь материю Хосе ощущал тепло, исходящее от молодого тела. Их губы соединились, и уже несколько мгновений спустя они разорвали объятия, чтобы раздеться. На эту непродолжительную процедуру ушло гораздо меньше времени, чем на молчаливое рассматривание друг друга, которое и вывело Хосе из себя. Повалив девушку на кровать, он овладел ей; они любили друг друга в течение нескольких часов, сделав лишь короткий перерыв, требовавшийся для того, чтобы Хосе вернул себе растраченную мужскую силу. Наконец, когда Алиса Тарсила взобралась на него и, медленно поводя худым тазом вправо-влево, выдавила из горла мужчины сладостный стон, он вдруг ощутил сильный удар. За первым ударом последовал второй, а за ним — ещё и ещё. Кто-то явно бил в стену с противоположной стороны.

— Не переживай, — Алиса Тарсила положила руку ему на грудь. — Это мой двоюродный брат Мигель, он немного глупый и от этого ревнует.

Хосе тут же вспомнил низкорослого, полного мулата, видимо, сверстника Алисы Тарсилы, которого накануне видел в подъезде в компании пожилой чернокожей женщины. Ещё тогда они показались испанцу подозрительно странными, а парень, чьё одутловатое лицо носило печать ничем не обоснованного тщеславия и высокомерия — явно слабоумным. В это мгновение удары, наносимые в стену, дополнились мычанием, исполненным боли и ненависти. Хосе внезапно сообразил, что безумец бьётся о стену головой, и почувствовал, что страсть оставляет его.

— Я так не могу, — сказал он и оттолкнул от себя Алису Тарсилу. Та упала на спину, запутавшись в собственных длинных волосах. Встав и в недоумении посмотрев на стену, удары в которую так и не прекращались, Хосе покачал головой и пошёл в ванную, чтобы принять душ. Всё закончилось даже хуже, чем начиналось. Мало того, что он изменил жене, так ещё и сделал это с проституткой, которая и сама может быть больна неизвестно чем, и принадлежит к семье, запятнанной вырождением и безумием. Когда девушка попыталась присоединиться к нему, Хосе прогнал её — ту самую, которой только что шептал нежные слова и дарил ласки — и принялся тереть себя мочалкой, словно надеясь стереть что-то, безнадёжно запачкавшее его тело и душу.

Когда он вышел, Алиса Тарсила уже была на кухне; её движения выдавали нервозность. Чувствуя удовлетворение от собственного своеволия, Хосе молча прошёл туда и уселся за крытый цветной клеёнкой деревянный стол. Девушка, хмуро кивнув, накрыла на двоих, и они принялись есть. То была наспех прогретая вчерашняя фарофа — обжаренная мука маниоки.

— Сеньора Паула говорит, это у её сына от маниоки. В клубнях содержится синильная кислота, и, если её не выпаривать, дети болеют.

Хосе уже собирался было согласиться, что Мигель действительно похож на того, кто не ограничивает себя в питании, особенно в плохо пропаренных продуктах из маниоки, но вовремя передумал.

Дождавшись его кивка, подкреплённого неопределённым взмахом чёрных бровей, девушка продолжила рассказ.

— Сеньора Паула всем так говорит, но её никто не слушает, потому что у нас в квартале все едят маниоку, а Мигель — один такой. Все соседи говорят: дело в том, что она родила, когда ей было сорок — причём от пятидесятилетнего сеньора, занимающего высокую должность. Она надеялась так улучшить своё благосостояние, а вместо этого принесла в семью горе.

Хосе сочувственно промычал что-то, продолжая жевать. Он был голоден как волк и искренне надеялся, что на этот раз клубни хорошо пропарили.

— Да на самом деле он мне и не кузен, — Алиса Тарсила прекратила есть, уныло ковыряясь вилкой в еде. — Троюродный племянник или что-то такое, церковь даже разрешила бы нам пожениться — сеньора Паула очень бы этого хотела.

Мулатка тяжело вздохнула и спрятала лицо в ладонях. Из-под них доносились какие-то глухие звуки, похожие на всхлипывания.

— Это ведь не моя квартира — она принадлежит семье того самого сеньора, и, если я хочу здесь и дальше жить, мне нужно будет выйти за Мигеля.

Несмотря на очевидный трагизм услышанного, Хосе почувствовал, что улыбается. Происходящее слишком напоминало «мыльную оперу». Видимо, подумал он, всё дело как раз в реальности происходящего. Его уязвлённое достоинство, несомненно, отомщено.

— Ты хотела бы выйти замуж за меня? — спросил он, едва скрывая иронию, и снова продемонстрировал своё обручальное кольцо.

— Нет, ничего такого, что ты! — Она вскочила и, бросив тарелку с недоеденной фарофой в раковину умывальника, выскочила из кухни. В глазах её Хосе успел заметить слёзы.

Эрнест вернулся только вечером. Он засиделся в библиотеке, где, по его словам, обнаружил, наконец, давно искомый документ.

— Я бы мог прийти и раньше, но ждал, пока жара спадёт. Здешняя погода меня просто убивает.

Хосе согласно кивнул, пряча недовольное выражение лица.

— Да-да, ты же происходишь от финнов. — История происхождения венгров, вернее, мадьяр, сколь захватывающая и фантастическая, столь и неправдоподобная, произвела на Хосе большое впечатление, когда он услышал её впервые. Однако слушать её постоянно он уже устал.

Впрочем, юный этнограф, напротив, всегда испытывал радость при возможности поговорить о происхождении своего народа.

— Мои предки прошли с боями через всю Великую степь, и к ним присоединялись всё новые и новые роды, кланы и племена, — в голосе Эрнеста звучала напыщенная гордость. — Ханты, манси, туркмены, осетины — осколки этих народов пришли вместе с нами на берега Дуная, чтобы обрести новую родину. Наши походы в Европу заставляли её обитателей, включая испанцев, между прочим, дрожать от страха — так далеко не проникали даже орды Чингисхана…

Хосе, слышавший это всё неоднократно, не смог сдержать насмешки:

— Да-да, и одного из ваших великих королей в конце концов поймали и повесили как простого разбойника.

Эрнест, ничуть не смущённый такими словами, только расхохотался в ответ:

— Умей принять смерть как мужчина. Ладно, это не так важно — я гляжу, ты немного повеселел, мой друг. Кстати, кто стал причиной твоей тоски? Уж не женщина ли?

Хосе, в который раз удивившись проницательности своего друга, ничего не отрицал, хотя и разговаривать на эту тему отказался. Впрочем, Эрнесту, похоже, было всё равно, ведь ему было достаточно одного взгляда, чтобы ухватить самую суть происходящего. Сам он представлял для окружающих сплошную загадку, в то время как они для него были как на ладони — и притом нисколько не интересовали. Судя по его возбуждённому состоянию, можно было с полной уверенностью предполагать, что на сей раз библиотека Рио-де-Жанейро предоставила в распоряжение бледного венгра именно те заплесневелые древности, которые его интересовали.

— Иногда я думаю, что ты некрофил, Эрнест.

На мгновение в чёрных глазах его друга вспыхнуло что-то, что принудило Хосе пожалеть о словах, слетевших с его языка. Видимо, он задел какую-то струнку души Эрнеста, приближаться к которой не следовало.

Молчание длилось около минуты, прежде чем венгр ответил глухим голосом:

— Ты даже не знаешь, насколько ты прав, Хосе — моя любимая действительно не пребывает среди живых. Да и сам я…

Он замолчал, плотно сжав губы, отчего те превратились в тонкую, словно прочерченную ножом, линию.

— Действительно, — продолжил Эрнест, и испанец напряг слух, понимая, что сейчас ему представилась исключительная возможность заглянуть за непроницаемый полог тайны, окружающей его собеседника. — Мои мечты — не о мире, в котором нет места для меня и моей любви. Я хочу изменить его — немножко, в самой малой мере, достаточной для того, чтобы мы смогли жить. И ты не поверишь, насколько титанические усилия для этого нужно предпринять!

Последняя фраза, сказанная громко и резко, принудила испанца насторожиться. Спохватившись, Эрнест закрыл рот и посмотрел на Ортегу.

— Впрочем, ты и ошибаешься, мой друг. Скорее, я люблю не то, что умерло, а вещи, которых в действительности не существует — идеалы, если можно так сказать. — Он горько рассмеялся. — Ничего удивительного, что именно я взялся за этот труд!

Смех Эрнеста, причины которого были совершенно непонятны Ортеге, становился всё более надрывным. Наконец, когда уже казалось, что венгра вот-вот охватит истерика, он вдруг умолк и взял себя в руки.

— Время слов прошло, Хосе. Сегодня я обнаружил необходимую рукопись и скопировал её при помощи вот этого маленького прибора. — Эрнест продемонстрировал карманный фотоаппарат, свидетельствующий о том, что обнаруженный им документ очень древний и копировать его при помощи ксерокса запрещено. — Завтра будут готовы фотографии, и мы сможем прочесть идущий к нам сквозь столетия текст об удивительнейшем из путешествий, которые когда-либо предпринимал человек.

Хосе Ортега, заинтересовавшись настолько, что забыл о мулатке и её родственниках, взглядом попросил Эрнеста продолжать.

— Речь идёт о поисках Эльдорадо, — с торжествующей улыбкой закончил тот.

5

Стоявший в густой тени сомкнувших свои кроны тропических деревьев жрец баба-кекерэ — худой чернокожий мужчина, ростом достигавший почти двух метров — отдал приказ. Бартоло, на котором из одежды были лишь белые холщовые брюки, подобно трём десяткам других участников действа, выступил вперёд. Шагая по утрамбованной тысячами ног грунтовой площадке, с виду напоминавшей мини-футбольную, но вместе с тем никогда не видевшей ни ворот, ни мяча, он ощущал, как глина, едва тёплая, передаёт свою силу его босым ступням. Здесь, вдалеке от многоязычного гомона мегаполиса, за пределами фавел и пригородов с их миллионами излишне любопытных ушей и глаз, в лесной чаще укрылось место сбора членов террейру кандомбле. Многие десятилетия здесь проводились тайные богослужения, посвящённые африканским богам, вырядившимся в одежды христианских святых — типичная для Рио парадоксальная смесь.

Зазвенели многочисленные двойные колокольчики агого, зажатые в руках юных учеников — и тут же, словно эхом, отозвались бубны пандейру. Наконец, барабаны атабаке, достигавшие почти метра в высоту, обогатили мелодию своими глухими ударами, позволив струнам беримбау, внешне напоминающим огромные луки, дополнить их звучание тем вибрирующим гулом, спутать который невозможно ни с чем.

Когда прозвучали первые, наиболее торжественные такты, темп ускорился и в музыку вплёлся трескучий грохот реку-реку, превративший её в один из тех зажигательных, очаровывающих афро-бразильских ритмов, принуждающих тело само по себе пускаться в пляс. Танец, требовавший безукоризненного владения всеми элементами капоэйры, начался.

Бартоло двигался в такт музыке и ни о чём не думал — привычка, накрепко усвоенная его мускулами за годы изнурительных тренировок. Так же поступали и другие участники состязания, он знал это наверняка, хотя и не смотрел по сторонам. Под строгим присмотром местре, подчинявшихся каждому повелению жреца баба-кекерэ, юноши выполняли тщательно разученные движения капоэйры: прыжки, маховые и круговые удары ногами, перемежая их лёгкими, скользящими шагами. Бартоло, великолепно подготовленный физически, не чувствовал даже малейшей усталости и десять минут спустя — наоборот, его тело, покрывшись потом, казалось, только стало легче, безошибочно выполняя самые сложные двигательные акты.

Когда прошло четверть часа, баба-кекерэ, нетерпеливым жестом длинной, как жердь, руки приказал выйти из круга тем, кто, по его мнению, сбился с ритма или допустил погрешности в движениях. Когда гигантского роста жрец, одетый в белую с золотым шитьём тунику, посмотрел на Бартоло, сердце того ёкнуло. Казалось, от взгляда чёрных глаз, отделённых от тёмно-коричневой кожи лица только налитыми кровью белками, не ускользнули ни европейские корни, ни мельчайшие неточности в исполнении перемещения кокоринья.

Юноша чувствовал, что этот взгляд, связанный, как гласили поверья, с самим богом справедливости Ифа, пронзает его грудь, подобно копью. Бартоло стал выделывать па, придерживаясь правил их исполнения вплоть до миллиметра, одновременно изобразив на лице беззаботную улыбку — так, словно ему это не составляло ни малейшего труда. Ужасный взгляд двинулся дальше.

Из груди юноши едва не вырвался вздох облегчения: жрец никогда не поправлял ошибившегося и не помогал ему советом, в отличие от местре — он лишь исключал из списка претендентов тех, кто, по его мнению, был недостоин благосклонности великих духов Ориша. Обо всём этом он узнал едва ли не только что от местре Мауро, который за время путешествия за город к тайному капищу рассказал Бартоло о связи капоэйры и культа кандомбле.

Все эти истины и правила, многократно изложенные в виде легенд и мифов, он уже слышал ранее, однако только сейчас это прозвучало столь категорично и определённо: капоэйра и кандомбле едины.

Продолжая свой танец, Бартоло не видел никаких противоречий: действительно, те, кого капоэйра интересует лишь как средство самозащиты — а зачастую и нападения, причём далеко не всегда с добрыми намерениями, — сами поймут, что им не нужны подобного рода испытания. Здесь требуется отдать все свои силы ради постижения внутренней сути Искусства. Те же, кто полностью и всецело отдаётся музыке, смогут постичь совершенства духа, равного такому у Ориша.

И какие возможности для совершенствования тела это откроет!

От осознания открывшейся перед ним поразительной перспективы у Бартоло закружилась голова, и он с жадностью набросился на всё новые и новые знания о нормах и устоях кандомбле, которые исходили в последние часы от местре Мауро и служителей культа. Он чувствовал себя так, будто близок к откровению.

Бартоло потерял счёт времени, сосредоточившись лишь на собственной жинге. Выполняя её и прочие действия, он старался не тратить ни единого лишнего эрга, одновременно расслабляя все мышцы, не задействованные в движении. Его сознание будто отступило на задний план, дав волю мышцам самостоятельно выполнить стоящую перед ними задачу, непосильную для любого простого смертного.

Баба-кекерэ, чья длинная, костлявая фигура терялась в складках мантии цвета мороженого — о, с каким удовольствием Бартоло съел бы сейчас стаканчик! — периодически отдавал тому или иному танцору приказ: уйти. Те молча подчинялись его нетерпеливым жестам. Бартоло не обращал на них внимания, слушая лишь музыку, которая стала для него движением, а движение, текущее вдоль тела — смыслом всей жизни.

Внезапно всё стихло. Бартоло, даже не успев осмотреться, с удивлением заметил, что его ноги, словно обретя собственное сознание, остановились. Бросив полный отчаяния взгляд на баба-кекерэ, он ощутил прилив радости и свежих сил: всё было в порядке, просто танец закончился. Повинуясь приказу жреца, оставшиеся танцоры приблизились к нему, в то время как присутствующие, включая и музыкантов, отступили в чащу, где на одной из полян их ожидали выпивка и угощение. Кроме баба-кекерэ и десятка юношей остались лишь их местре.

— Все готовы одеть рукавицы? — Местре Мауро научил Бартоло, как отвечать на подобный вопрос, и он, пренебрежительно улыбнувшись, протянул руки вперёд. Остальные юноши поступили точно так же. Их местре, не делая разницы между своими учениками и чужими, приблизились, чтобы положить начало второму испытанию. Как только местре с наполовину седыми курчавыми волосами, удивительным образом контрастирующими с его тёмной, как старый ботинок, сморщенной кожей, натянул на предплечья Бартоло краги из пальмовых листьев, тот, как положено, поблагодарил его.

— Спасибо за рукавицы, местре Лазарь.

— Чтоб твои руки не мёрзли, парень. — Лицо местре было невозмутимым, как ясное весеннее небо.

Действительно, мёрзнуть Бартоло не пришлось. Каждое мгновение он ощущал жгучую боль, исходящую из-под краг, где, как ему было известно, ползали бесчисленные рыжие муравьи. Эти насекомые, отличавшиеся большими размерами и лютой злобой, способны съесть человека заживо, если им предоставить такую возможность. С течением времени старые укусы дополнялись новыми, и боль только усиливалась.

Он бросил пару нетерпеливых взглядов по сторонам. Правилами не запрещалось ни сидеть, ни стоять — и большинство юношей пользовались этим правом, — нельзя было лишь снимать или стряхивать краги, распугивая муравьёв. Наоборот, испытуемый всем своим видом должен был показывать, насколько ему приятно и удобно носить предмет гардероба, подаренный местре. Бартоло, счастливо улыбаясь, сидел в тени фернамбукового дерева и молча смотрел в пространство. Перед его глазами проплывали неведомые страны, в которых происходили устрашающие, наполненные тревогой события — и всегда кризис разрешался вмешательством героя, неизменно похожего на Бартоло внешне.

Первый юноша выбыл достаточно быстро. То был один из тех, кто предпочёл потакать боли и прыгать и трястись вместо того, чтобы полностью подчиниться ей, бесследно исчезнуть в её пламени. Вскоре, один за другим, ещё несколько человек вскочили и, ругаясь, сорвали с себя пальмовые листья. Наконец, когда Бартоло уже совершенно смирился с тем, что ему придётся расстаться с искусанными и опухшими руками, баба-кекерэ поднял вверх обе ладони, розовые на чёрно-коричневом фоне, и произнёс несколько слов на языке йоруба. Судя по тому, что все сняли листья, испытание подошло к концу. Кроме Бартоло, осталось лишь двое ребят — этим троим предстояло пройти через самые тяжёлые и нечеловеческие нагрузки.

Баба-кекерэ отвёл их в бревенчатую хижину, запираемую снаружи, в которой они могли воспользоваться лежащими на полу циновками для того, чтобы отдохнуть. Едва ли их стоило упрашивать: практически тотчас же все трое уснули.

Сон был коротким и беспокойным, а пробуждение — молниеносным. Поднявшись одним рывком и осмотревшись, Бартоло тут же сел: опасность отсутствовала, кругом царила ночь, а рядом сопели два его соперника — товарищи по тяжелейшему из возможных в капоэйре несчастий. Он также ощутил, что очень голоден.

Ночной воздух, то и дело оглашаемый криками животных и птиц, нёс прохладу, вместе с которой вернулось в тело и сознание, требовавшее накормить, а ещё более того — напоить утомлённый организм. Бартоло постарался снова уснуть, однако сон никак не шёл — и он беспокойно ворочался с боку на бок до самого рассвета.

День, к сожалению, не принёс облегчения — наоборот, у одного из парней, которого звали Тристао, начался бред. Он то угрожал кому-то треснутым голосом, идущим из пересохшей глотки, то просил о пощаде. Когда жрец, заглянувший в щель между неплотно подогнанными брёвнами, предложил ему воды и еды, тот согласился.

Скользнул, продвигаясь сквозь железные петли, засов и дверь, скрипнув, проехала по земле и открылась. Вошли два местре, в одном из которых Бартоло узнал Лазаря, и, подхватив Тристао за колени и подмышки, вынесли его наружу.

Дверь тут же захлопнулась. Эмоции нахлынули на Бартоло водопадом: страх, отчаяние, затаённое желание умереть прямо здесь, на циновках — и, в конце концов, облегчение оттого, что их оставили в покое. За весь день он вставал лишь несколько раз, предпочитая двигаться как можно меньше.

Ночью прошёл дождь, и они с Маркошем жадно пили воду, густыми потоками стекавшую сквозь крышу. Правила разрешали подобное, как и всё, что не является насилием в отношении партнёра. Пожалуй, от этого стало только хуже, ведь, восстановив силы, они тем самым продлили срок своего пребывания в маленьком тесном строении, более напоминающем клетку. Испражнялись они здесь же, очертив вокруг себя зону чудовищной вони, преодолеть которую мог лишь человек, начисто лишённый обоняния.

Мысли о схватке не раз посещали Бартоло, однако он гнал их прочь: в таком случае ему бы немедленно засчитали поражение. Умение управлять своей агрессией, давать ей волю лишь тогда, когда это необходимо, любить злейшего врага, который может стать твоим другом — все эти истины кандомбле постепенно проникали в его душу. Поэтому он продолжал стоически выжидать конца, поставив перед собой цель победить во что бы то ни стало.

Маркош оказался достойным противником. Он ни разу не заговорил с ним без нужды, не попытался запугать или ударить. Бартоло, вынужденный так или иначе постоянно думать о нём, о том, когда Маркош сдастся, начал понемногу осознавать смысл, содержащийся во фразе: «Возлюби врага своего». Преодолеть позывы ненависти, накатывавшие мощными вспышками, оказалось непросто. Однако Бартоло не сдавался. Поняв, где именно находится ключ к победе, он приучил себя радоваться всякий раз, когда Маркош встаёт, чтобы помочиться, а также испытывать удовольствие, выслушивая его храп. В конечном итоге, это помогло.

Поначалу юноши были необщительны: их местре находились в неприязненных отношениях, да и сами соревнования не способствовали разговорам. Однако человеческая природа постепенно взяла своё: они начали с обмена мнениями по поводу удовлетворения своих насущных нужд, а потом, сами того не заметив, постепенно перешли к долгим беседам, помогавшим скоротать время.

Маркош оказался третьим ребёнком в многодетной семье — у него было девять братьев и сестёр. Он жил в фавеле Росинья, в лачуге, лишь едва немногим лучшей, чем их тюрьма. Жизнь в фавеле была дешева, и кариоки часто с ней расставались — правительство даже не знало толком, сколько именно народу живёт в тамошних «кварталах». Всем заправляли наркоторговцы и сутенёры, отбиравшие пополнение в свои преступные группировки ещё в юном возрасте. Маркош отзывался о них с нескрываемым страхом — чувствовалось, что в Росинье это подлинная власть. Он дрался на улицах едва ли не каждый день, пару раз даже нюхал кокаин, а уголовные «боссы» относились к нему хорошо.

Бартоло полагал, что Маркош, пожалуй, типичный кариока и таким и должен быть тот, кто занимается капоэйрой.

Неожиданно на третий день заключения им запретили говорить вообще. Это было коварным ходом со стороны баба-кекерэ, ведь между юношами возникла прочная, невидимая связь. Бартоло сжал зубы и молчал; точно так же поступил Маркош, хотя в глазах его отразилась печаль.

Ночью Бартоло проснулся от звуков чьего-то голоса. Маркош, свернувшийся калачиком спиной к нему, говорил во сне. Невнятное бормотание то и дело прерывалось стонами и вскрикиваниями. Бартоло молчал. По какой-то странной случайности рядом не было никого, кто бы уличил Маркоша в нарушении правил, а сам Бартоло не знал, не покарают ли его самого за нарушение навязанного обета молчания. Закусив губу, он задумался: а не является ли это спланированной загодя уловкой, хитростью со стороны соперника?

После недолгих размышлений и колебаний, Бартоло решил ничего не предпринимать. Маркош бредит, и скоро, не позже следующего дня, покинет хижину, ставшую для них местом заточения. Уловив ритм дыхания и стонов, вырывающихся изо рта Маркоша, словно речь шла об игре беримбау, Бартоло представил, что делает джингу; вскоре он уснул. Ему снились просторы африканской саванны, по которым бродили стада слонов и стаи гиен, изредка распугиваемые львиным рёвом.

Он и сам не помнил, как впал в беспокойное забытьё. Его груди, плеч и живота касались чьи-то руки, шептали ему непонятные слова на языке йоруба — пока его пересохшая кожа не ощутила, что по ней скользит холодное, как жало ядовитой змеи, острие ножа. Боль, внезапная, но вместе с тем почти ожидаемая, принесла ему и мучительное страдание, и некое необъяснимое ощущение радости одновременно. Бартоло, охваченный священной агонией, застонал.

— Тебя поранил леопард. Ты чувствуешь его когти? — голос этот, принадлежащий, должно быть, баба-кекерэ, напомнил Бартоло, что кроме него и его сладостной боли, в этом мире существует ещё кто-то. Кто-то с рычащим и фыркающим, как у хищника, голосом.

— Да, чувствую. — Распухший язык Бартоло едва шевелился во рту.

— Леопард отметил тебя, и отныне ты всегда будешь частью его рода. — То, что казалось когтями животного, а на деле было железным тройным крюком, на сей раз вошло в его тело с противоположной, правой стороны, и двинулось вниз, разрывая кожу и мясо. Бартоло, не в силах преодолеть боль, отдался ей до конца, превратившись в сплошную, вибрирующую единственной нотой, струну.

— Когда сила леопарда войдёт в тебя, ты станешь непобедим. Твои враги, сколь бы сильны они ни были, побегут в страхе и смятении. Те, кто станут на твоём пути, будут повержены. — Бартоло ни на миг не усомнился в этих словах, потому что именно так всё и было. — И когда леопард выйдет на охоту, ты исполнишь его волю.

Бартоло, в голове у которого мелькали картины, наполненные убийством и кровью, молчал. Более всего в этот момент ему хотелось заполучить когти, которые даровали бы способность причинять боль и увечья, сеять смерть. Ужас и хаос должны сопровождать его.

6

Когда Эрнест вернулся с запечатанными в крупный конверт негативами и фотографиями, Хосе, приветствовал его хмурым кивком головы. Венгр бросил любопытный взгляд на полупустую уже бутылку кашасы и хмыкнул.

— Ты мог бы смешивать его с колой. — Эрнест приблизился к холодильнику и, пошарив внутри, извлёк запотевшую пластиковую бутылку. — Этот коктейль изобрёл Орсон Уэллс, когда у него здесь был запой с приступами безумия.

На кухню вошла Алиса Тарсила и уселась Хосе на колени.

— Может, душевное равновесие покинуло Орсона именно по причине употребления этого пойла? — Спросив так, она посмотрела своему возлюбленному в глаза и начала шаловливо сосать палец.

Эрнеста это более чем здравое предположение ничуть не смутило.

— В любом случае, получится напиток, сочетающий качества горячительного и прохладительного. — Он наполнил стакан и опрокинул его. — И весьма недурного на вкус. Выпейте.

Хосе отказался, в то время как Алиса Тарсила позволила себя уговорить. С видимым неудовольствием он наблюдал, как девушка касается пальцев Эрнеста, принимая у него стакан. Подавив приступ ревности, Хосе, не скрывая раздражения, поинтересовался содержимым конверта.

Эрнест весело рассмеялся, услышав этот вопрос.

— Да, мой друг, я уже прочёл содержимое, несмотря на мой отвратительный португальский, и был более чем поражён тем, что узнал. Эльдорадо! — презрительно хохотнул он. — Подлинная история, как всегда, отвратительна и полна подлости, свойственной лишь человеку.

Бросив пакет на стол, он удалился в отведённую квартирантам комнату. После недолгих споров Эрнесту удалось убедить Алису Тарсилу и Хосе не беспокоить его. Оказалось, что он планировал войти в транс и пережить события, о которых узнал из пожелтевших от времени рукописей.

— Чистая магия, мои дорогие друзья. Предложил бы Хосе, если бы он не был настолько пьян. — Эрнест перевёл взгляд на Ортегу. — Впрочем, можешь мне поверить, о жертва козней Бахуса, самое интересное начнётся как раз после того, как я проснусь.

Отказавшись более отвечать на какие-либо вопросы, Эрнест заперся в спальне, оставив заинтригованных Алису Тарсилу и Хосе наедине с фотокопиями древних манускриптов.

— О чём это? — нехотя поинтересовался Хосе. — Я плохо читаю на португальском.

Девушка скорчила гримасу.

— Ты, может, не знаешь, но мои предки — по крайней мере, некоторые из них — были родом из Европы. Они родились в Польше — и покинули её во время Второй мировой войны, вместе с отступающими немецкими войсками. — Хосе, будучи выпившим, плохо соображал, и не понял скрытого намёка, просто пожав плечами в ответ.

— Они были коллаборационистами, — терпеливо пояснила девушка. — Уехали в Бразилию, чтоб их не посадили в концлагерь. Очень образованные люди. Мой прадед был профессором, а бабка — преподавателем в университете. Здесь многие об этом помнят, и, отдавая дань уважения, терпят меня и мои маленькие грешки.

Она захихикала.

— Мигелю я пообещала слепить диплом юриста, если он будет запугивать моих ухажёров. Вот идиот — он всем теперь говорит, что работает в прокуратуре.

Хосе рассмеялся, несмотря на то, что воспоминание о прерванной любовной сцене лежало у него на душе, будто камень. Алиса Тарсила даже не скрывала того, что запугивала своих клиентов и любовников, чтобы вытрясти из них побольше денег, и Хосе почему-то на неё даже не сердился. Видимо, возникшее между ними доверие стало понемногу довлеть над старыми привычками.

Девушка обратилась к фотокопиям.

— Вот это — рукопись 512, как её называют. Большинство сходится на том, что история о путешествии вглубь сертана, где был обнаружен древний город и богатые серебряные копи, является подделкой и ложью. Полное отсутствие каких-либо подробностей о точном месторасположении города, фантастические сроки экспедиции — десять лет — и, что особенно удивительно, неожиданно богатый, как у одарённого писателя, язык — всё это, как говаривала бабушка, является очевидными доказательствами фальсификации.

Хосе, чьё лицо удивлённо вытянулось, кивнул, не в силах найти подходящий ответ.

— Я ведь и сама немножко писательница, знаешь, Хосе, поэтому кое-что в этом смыслю… — Алиса Тарсила начала перебирать фотографии, тайком сделанные Эрнестом в читальном зале. — А это что-то необычное… Интересно! Никогда не слышала ни о чём таком… Говорили, что последние квиломбу…

Она тотчас умолкла, едва не прокусив язык — из комнаты послышался чей-то замогильный голос. Совершенно не похожий на голос Эрнеста, он, тем не менее, не мог принадлежать никому иному — и напевал нечто на языке, узнать который было совершенно невозможно.

— Это Эрнест, — Хосе махнул рукой. — Он считает себя магом.

Миндалевидные глаза Алисы Тарсилы угрожающе сузились.

— Меня сочтут колдуньей, если соседи услышат.

— Тут ничего не поделаешь, моя шоколадная. Эрнест — он…

— Что «он»?

Хосе не выдержал и горько рассмеялся. Ему было трудно объяснить девушке причины, по которым Эрнест притягивал его похлеще, чем магнит — булавку.

— Мой приятель полагает, что он наполовину турок — наполовину финн, как в одном из романов о космическом десанте. Может, именно поэтому у него развилось такое свойство: никого не замечать и всё время командовать.

— Но я не читаю романов о звёздном десанте… И какое это имеет значение? — возмутилась девушка.

— Давай ты расскажешь мне о том, что написано в этих свитках. — Хосе привлёк её за талию, чтобы отвлечь от мыслей о помешанном венгре за стеной, возомнившем себя колдуном.

Алиса Тарсила откинула съехавшие на лицо жёлто-коричневые пряди волос.

— Это отчёт о предприятии, организованном в 1841 году по приказу императора Педру II. Один из провинциальных вельмож, некто Альфонсо да Роха, выпросил у него значительную сумму денег и роту солдат — для поисков города, который мог оказаться легендарным Эльдорадо. Пятнадцатилетний император был вынужден согласиться, чтобы создать себе репутацию справедливого, щедрого и великодушного монарха. То, что Эрнест скопировал оба документа, свидетельствует о сформировавшемся у него предположении: да Роха — или кто-то, кто его хорошо знал — подделал рукопись 512, чтобы заполучить необходимые ему средства для давно задуманной экспедиции.

Хосе поджал губы — ему было неприятно слышать, что женщина соображает лучше него.

— И что он, по-твоему, искал? Серебряные рудники?

— Нет, конечно, но предмет поисков да Роха, несомненно, обладал значительной ценностью. Он охотился на рабов.

Хосе сглотнул комок.

— Охотился на рабов?

Она кивнула.

— Да, так поступали все бандейранты, да и остальные завоеватели тоже. Выдумывали какую-нибудь благородную цель, а потом отправлялись грабить, жечь и насиловать.

Алиса Тарсила улыбнулась и оправила голубое, в белый горошек, платье из ситца.

— Многие рабы, из тех, кого привозили из Африки, бежали в сертан. Там возникали даже целые государства, вроде Палмариса. Эти поселения — я не стала бы называть их республиками, потому что там царили первобытные законы — именовались квиломбу.

— И да Роха стёр одно из них с лица земли, а жителей обратил в рабство?

Улыбка Алисы Тарсилы стала загадочной, как у Моны Лизы, если, конечно, можно представить себе темнокожую Мону Лизу.

— Ну, не совсем. Акция закончилась полной катастрофой. Я просмотрела листы достаточно бегло — и заметила лишь слова «демон», «кошмар» и «погибли».

Хосе почувствовал, как хмель из его головы стремительно улетучивается.

— Что ж, давай ты прочтёшь мне эту историю. Страшные сказки на ночь — ведь это как раз то, что необходимо детям перед сном.

Несмотря на то, что вызывающие дрожь завывания Эрнеста, к которым добавился хорошо знакомый Хосе стук «носорога Мигеля», сами по себе внушали неясное беспокойство и страх, Алиса Тарсила согласилась. Возможно, то была самая большая ошибка в её жизни.

7

Хосе слушал, как Алиса Тарсила читает, и с каждым абзацем становился всё трезвее. Иногда он просил девушку остановиться и объяснить ему смысл незнакомых слов и выражений, а потом, переварив информацию, требовал продолжать. Его чернокожая дама сердца проявила терпение, выполняя все полученные указания: здесь свою роль сыграло присущее всем женщинам стремление подчиняться мужчине, а возможно, у Алисы Тарсилы также пробудился интерес к содержимому рукописи.

Авторство принадлежало некоему Луишу де Соуза, который, хоть и не был близким другом да Роха, отправился вместе с ним на поиски Эльдорадо — то ли в поисках приключений, то ли по указанию своих покровителей, с целью проконтролировать, как были потрачены отпущенные императором средства. Вот что поведали сделанные им записи: «Так случилось, что я, Луиш де Соуза, давний приятель Альфонсо да Роха, присоединившись к его отчаянному походу, стал единственным летописцем сего ни с чем не сравнимого по смелости предприятия, одно участие в котором делает мне честь.

Наша экспедиция, вызвавшая столь много пересудов при дворе, по размаху заметно уступала окружавшей её шумихе, к сожалению, грешащей злословием и неуместными намёками. Кроме благородного Альфонсо да Роха, тридцатишестилетнего наследника богатого рода, и вашего покорного слуги, чей возраст определялся цифрой, на десять лет меньшей, в наш отряд входили: двести солдат, подчинявшихся непосредственно да Роха, который недавно получил звание капитана, более полусотни чёрных носильщиков, проводники из числа индейцев, с десяток мулов — и говорящий попугай Раймунд. Последний знал обилие бранных и несколько вполне приемлемых в приличном кругу слов и выражений. Вскоре птица стала нашим всеобщим любимцем, помогавшим скрасить тяготы путешествия; к сожалению, на обратном пути, в результате трагических событий, о которых мне ещё предстоит рассказать, Раймунд оставил нас. Искренне надеюсь, что несчастная птица, выросшая среди людей и непривычная к дикой природе, всё же смогла освоиться в новой для себя обстановке, и сейчас спокойно доживает свой век где-нибудь в сертане.

С самого начала поход складывался для нас нелегко: рота была укомплектована отборными солдатами, в большинстве своём — уроженцами Германии и Ирландии, имеющими опыт аргентинской войны, однако совершенно неприспособленными к влажному экваториальному климату. В первые дни, пока мы поднимались на лодках вверх по течению реки, не менее двадцати солдат подхватило жёлтую лихорадку, и мы были вынуждены препоручить их заботам сельских лекарей и местных властей. Я не мог помочь бедным парням ничем, кроме обнадёживающих речей и напутственных слов, хотя и знал наверняка, что каждый третий из них, если не каждый второй, умрёт в ближайшие дни.

Впоследствии оказалось, однако, что больным ещё сильно повезло, так как они избежали того смертельного ужаса, что почти полностью истребил нашу экспедицию. Сейчас сей безымянный демон, как я чувствую, уже готов забрать жизнь её последнего оставшегося в живых участника, чья дрожащая рука пишет эти строки.

Однако не буду забегать вперёд: поначалу ничего не предвещало столь гибельного исхода. Избавившись от больных и не скрывая радости оттого, что распространения болезни удалось избежать, мы пешим порядком преодолели широкую полосу сельвы, граничившую с сертаном. Заросли высокой травы, сменившие чуждые европейцу джунгли, были встречены нами бурными, радостными возгласами. Несмотря на то, что рукопись, чудесным образом обнаружившаяся в библиотеке — о том, кто именно и как давно её написал, было столько жарких споров, что я, в силу нехватки времени, даже не стану их перечислять, — не содержала никаких точных указаний насчёт месторасположения города, наши проводники, казалось, точно знали, куда надо идти.

О том, что мы являемся обычной бандейрой^3, о которых я читал в старых книгах, стало известно, когда один из солдат сообщил, что обнаружил в сумах на спине одного из мулов кандалы. Мы только что разбили бивуак, и я отлично слышал его, так как проходил мимо их костра, а сам, находясь за пределами освещённого круга, оставался незамеченным. Негодяй, нисколько не стесняясь, бахвалился тем, что запустил руку в суму, рассчитывая обнаружить там табак или вино, однако вместо них нащупал лишь железные цепи.

Я искренне пожалел о том, что не обладаю достаточной властью, чтобы заковать мерзавца в эти самые цепи, и доложил о происшествии да Роха. Он тут же опустил полог в собственную палатку и налил нам обоим выпить. Глядя мне в лицо, он, должно быть, понял, что я ожидаю объяснений, и, после минутной паузы, улыбнулся и, положив мне руку на плечо, стал ласково растолковывать необходимость наличия кандалов. Туземцы, говорил да Роха, свирепые и необразованные, им незнаком свет, исходящий от Бога и католической церкви, а значит, кандалы необходимы для их же блага, чтобы постепенно приучить, пусть и ценой насилия, к поведению, принятому в нормальном, цивилизованном обществе. В противном случае, учитывая жестокость и коварство, отличающие всех дикарей, не останется ничего иного, кроме как убить их. Я, несмотря на то, что тон да Роха пробудил в моей душе некоторые сомнения, наивно поверил его словам.

О, какой глупостью с моей стороны было довериться ему! Знай я тогда то, о чём он умолчал, я бы, не мешкая ни секунды, вернулся бы в столицу и, заручившись поддержкой влиятельных людей, добился бы того, чтобы да Роха был смещён и закован в кандалы вместе с тем жадным до выпивки немцем.

Увы, как я уже говорил, доверчивость является моей слабостью.

Важно упомянуть ещё один факт: тем же вечером среди солдат и носильщиков распространился слух, что все получат долю от награбленных сокровищ и денег, которые принесёт продажа захваченных рабов. Глядя, как в глазах этих людей разгорается алчный огонь, я понял, что являюсь единственным, кто желает вести с обитателями Эльдорадо переговоры, как то принято среди представителей цивилизованных народов. Нет никакого сомнения в том, что к появлению грязных слухов был причастен да Роха, мой давний собутыльник, с которым мы неоднократно делили стол, кров и даже женщин. В сложившихся обстоятельствах я счёл за лучшее не выражать вслух мнение, возникшее по данному поводу.

Мы достигли нашей цели на исходе следующего дня. Поселение, в котором, судя по количеству хижин, жило несколько сот человек, включая и детей, называлось Ойо, по имени царства народа йоруба в Африке. Это были отнюдь не туземцы, а потомки беглых рабов. Многие жители деревни, некоторых из которых мы пленили ещё днём, когда те удалились от родных мест с целью охоты, принадлежали к народности йоруба и до сих пор почитали своих старых богов и духов. Следуя их указаниям, полученным якобы через шаманов, беглецы некогда выбрали место, где бы можно было поселиться заново, вдалеке от жадных конкистадоров.

Увы! Идиллии свободной жизни суждено было продолжаться лишь ещё несколько часов.

Сражение всем казалось неизбежным. Солдаты приобрели мрачный и раздражительный вид, проверяя свои ружья и клинки; подогнав снаряжение, они двинулись в путь — как и я. Добавлю лишь, что тоже вооружился — парой кавалерийских пистолетов и шпагой, так как не желал стать жертвой разъярённых дикарей. Вместе с тем, в сердце моём жило сочувствие к человеческому в их душе, к тем врождённым, согласно Руссо, правам, что мои товарищи собирались безжалостно попрать.

Да Роха старался подгадать время так, чтобы мы приблизились к поселению уже вечером, в сгущающейся темноте, так как опасался вспугнуть свою двуногую „дичь“, и должен признать, задуманное ему удалось. Спешившись и прикрываясь, где возможно, зарослями высокой травы и редкими перелесками, мы подкрались к деревне.

В те минуты, что я сидел в траве, держа в узде свою верную Байю, в душе моей боролись противоречивые чувства. Мне слышны были звуки мирной жизни, простого, лишённого воинственности, быта — и я почувствовал, что выступаю на стороне неправого, более того — преступного дела. С другой стороны, речь шла о застарелом очаге мятежа, вызове императорской власти, которая выступала источником и моего благополучия в том числе. Я заподозрил, что генералы, покровительствующие да Роха, просто использовали повод для формирования бандейры, так как испытывали жгучую и непреходящую досаду после неудачной войны, приведшей к отречению Педру I.

Один из солдат передал мне условный знак, означавший, что мы вот-вот атакуем, и примкнул штык. Подкатила тошнота; тем не менее, я изготовился вскочить на лошадь, едва последует приказ.

Ждать пришлось недолго, и, услышав сигнал, я вскочил в седло. Размахивая шпагой, ваш покорный слуга первым ворвался в селение, питая втайне призрачную надежду, что удастся избежать кровопролития.

При виде мужчин, вооружённых копьями и продолговатыми, миндалевидными щитами, меня, однако, охватила лихорадка битвы. Наконечник одного из копий приблизился к груди Байи слишком близко; опасность, угрожавшая моей верной подруге, была так велика, что я, не раздумываясь, выхватил пистолет из седельной кобуры и выстрелил. Пламя, вырвавшись из ствола, и сопутствовавший ему грохот, по странной иронии судьбы, стало причиной первой смерти в начавшемся вооружённом столкновении, которого я всеми силами пытался избежать. Чернокожий упал, но его место заступили другие, и я, ударив лошадь шпорами, принудил отскочить её в сторону.

Надвигавшиеся сплошной стеной солдаты немедленно воспользовались представившейся возможностью и дали слитный залп; новые убитые и раненые устлали своими телами поле разгорающегося боя. Несмотря на ожесточение, местами доходившее до штыковых схваток, тот оказался непродолжительным, и противная сторона, сломленная внезапностью и мощью нашего нападения, была бита.

Сопротивление, подавленное в считанные минуты, стало поводом к началу насилия, распространившегося на женщин и имущество повергнутого противника. Зрелище это, свидетелем коего я стал, не обрадовало меня и в малой мере, и я считаю необходимым не описывать имевшие место эксцессы, несмотря на то, что и обходить их стороной, особенно учитывая дальнейшие события, никак нельзя. Таковы суровые законы войны, и они, вступив в действие, дали свои привычные результаты.

Как только рассвело, да Роха подвёл учёт трофеям и, отобрав полтораста наиболее сильных физически пленников, повелел солдатам избавиться от остальных, число которых оказалось даже выше. Я, возмущённый жестокостью и бессердечностью этого приказа, попытался было оспаривать решение капитана, но он в весьма грубой форме повелел мне не вмешиваться в вопросы, не относящиеся к моей компетенции.

Смирившись, я удалился на расстояние, которое показалось мне достаточным, чтобы не слышать выстрелов и предсмертных криков тех чернокожих, которым предстояло лишиться жизни. Напрасно: никогда мне не забыть тех душераздирающих сцен, свидетелем которых я стал в последующие минуты: почувствовав, что их разлучают навсегда с членами их семей, новоявленные рабы, даже те из них, кого уже заковали, взбунтовались. Солдатам, к которым присоединились и носильщики, охотно предавшие собратьев своей расы ради выгоды, стоило немалого труда умиротворить чёрных.

Крики, плач, истерические припадки — всё это продолжалось несколько часов, пока не возымели действие угрозы „сарженто“, назначенных надсмотрщиками. То были мрачного вида, прославившиеся своим дурным отношением к солдатам люди, которых, как я потом узнал, да Роха нарочно отобрал в нескольких полках. Их привычка истязать новобранцев, принимавшая порой чудовищные формы, сейчас оказалась именно тем достоинством, если можно так сказать, которое необходимо было в данных условиях.

Я использовал слово „угрозы“ по отношению к тем мерам, которыми они принудили колонну чернокожих прийти в движение, однако более уместным в данных обстоятельствах было сказать: пытки. Самого крепкого — и, на вид, наиболее дерзкого — из пленных они избивали шомполами до тех пор, пока грубая домотканая рубаха и кожа не стали свисать с его спины окровавленными клочьями. Наконец, его, уже совершенно утратившего свою недавнюю браваду, закололи штыками. Остальные чернокожие, которых во время этой отвратительной экзекуции лишь несильно пинали или били прикладами, оказались неспособными сопротивляться неумолимой воле победителей и стали выполнять наши приказы.

Мы начали обратный отсчёт расстоянию, отделявшему нас от Рио-де-Жанейро, и казалось, что опасности, напряжение, сковывавшее нас в последние дни, уже позади. Некоторые солдаты напевали на ходу; командиры же старались не обращать внимания на то, что значительная часть нашего воинства подвыпивши. В конечном итоге, сражение всегда оставляет неизгладимый рубец на сердце каждого из её участников, даже победителя, и необходимо время, чтобы потрясение и шок миновали. Когда я сообщил обо всём да Роха, тот лишь предложил мне отпить из его фляги, в которой, как можно было заключить по запаху, находилось вино.

Я не отказался.

— Не думай о солдатах, мой друг, — сказал, улыбаясь, да Роха и подкрутил усы. — Изнурительный марш вскоре сам принудит их пожалеть о выпитом получше любых выговоров и наказаний.

Здравый смысл, заключённый в его словах, принудил меня согласиться. Наш поход продолжился, и даже моё разочарование, порождённое двуличием да Роха, постепенно угасло, приглушенное изрядной порцией вина.

Я старался не обращать особенного внимания на наших пленников — в конечном счёте, сейчас, когда угроза их жизни уже миновала, они превратились уже в обычных рабов, коих в Рио великое множество. Совесть моя, убаюканная осознанием того, что рабы необходимы для поддержания определённого уровня комфорта высших слоёв общества, что условия их существования постоянно улучшаются и что недалёк день их окончательного освобождения, окончательно умолкла.

На вечернем привале я обратил внимание на женщину средних лет, которая, судя по всему, пользовалась большим уважением соплеменников. Внешность и поведение её не слишком выделялись — она так же откровенно демонстрировала свою обнажённую грудь, как и остальные негритянки, лишь держалась с заметной уверенностью, отличающей всех, кто привык командовать. Один из носильщиков сообщил мне, что это колдунья.

Я внимательно посмотрел ему в глаза, надеясь определить истину; рабы лживы и зачастую идут на обман, если видят возможность добиться таким образом каких-либо преимуществ для себя. Особенно часто они играют на суевериях, столь распространённых в их среде — да и среди белых тоже, если говорить откровенно.

Обнаружить какие-либо признаки лжи мне не удалось: налитые кровью белки негра почти полностью закрыли расширенные от страха зрачки. Возможно, я никудышный знаток человеческих душ, но его испуг казался неподдельным. Впрочем, та, кого он назвал Эшу Элекун, была ещё молода — я не дал бы ей больше тридцати пяти — сорока лет — и обладала приятной внешностью. Какой мужчина не пошёл бы на обман, даже под риском наказания, лишь бы облегчить судьбу той, кто стала объектом его симпатии?

Так или иначе, но я решил не сообщать да Роха, а воспользовался собственными правами, достаточно скромными. Приблизившись к наиболее трезвому из „сарженто“, я потребовал от него более мягкого и снисходительного отношения к указанной женщине. В этот момент она бросила на меня взгляд, и я, поражённый неожиданным жёлто-зелёным отсветом, вздрогнул. Такое нередко бывает, когда вы смотрите в глаза кошкам или собакам, но впервые я столкнулся с подобным у человека.

Списав всё на свои расшатанные нервы и на выпитое, я вернулся к Байе, чтобы покормить мою верную кобылу овсом. Раймунд, взмахивая своими красными, с синим и жёлтым, кружил вокруг с криками: „Ночь грядёт! Исчадия ада!“. Это забавно, но никто и никогда ещё не был так прав, как эта глупая птица.

Разбив, по обыкновению, после ещё одного короткого перехода ночной бивуак, мы поужинали и улеглись спать.

Около трёх часов пополуночи наш спящий лагерь проснулся от безумных воплей. Негры вопили столь громко, что совершенно заглушили сигналы тревоги. Я взвёл курки обоих пистолетов и выскочил из своей маленькой палатки, готовый сражаться, но разобрать что-либо в непроглядной тьме оказалось пустой затеей. Вокруг метались неясные тени, отдавались противоречивые команды, гремели выстрелы. Первое моё опасение, что рабы взбунтовались, оказалось ошибочным: те молча сидели, надёжно скованные цепями, и мрачно посматривали на свою недремлющую охрану.

Лишь четверть часа спустя, когда неразбериха улеглась, удалось выяснить обстоятельства происшествия. На нас напали леопарды — по меньшей мере, три. Часовые, застигнутые врасплох, даже не успели подать сигнал тревоги или выстрелить. Мы потеряли четырёх человек, ещё один получил столь тяжёлый ранения, что не дожил до рассвета. В суматохе исчез и Раймунд; я счёл это недобрым предзнаменованием.

Нашей бандейре, потрясённой чудовищными смертями, поутру пришлось продолжить свой путь, причём столь поспешно, что мне показалось, будто да Роха боится оставаться там, где ему угрожает опасность. Подобные настроения, к сожалению, столь явственно читались на лицах солдат, что у меня возникли опасения за дисциплину, более того — за благоприятный исход экспедиции.

Ночью нападение повторилось. Несмотря на сдвоенные караулы, мы вновь не смогли убить ни одного хищника; наши же потери достигли двенадцати человек. Лишь четверо из них погибли, остальные же получили ранения разной степени тяжести, показавшиеся нашему фельдшеру безнадёжными. С торопливостью, вызвавшей у меня искреннее возмущение, их прикончили, совсем как лошадей.

Третьей ночи я ожидал с непреодолимым чувством страха, усиливавшимся с каждым часом, приближавшим закат. Негры же, напротив, приободрились; особенно часто торжествующая улыбка посещала лицо Эшу Элекун, женщины, чьи глаза отблёскивали, как у кошки. Я поделился своими подозрениями с да Роха, но он высмеял меня. Руки его при этом тряслись, а лицо было смертельно бледным. Я предположил, что он надеется использовать колдунью в качестве заложницы и тем самым спасти свою жизнь от мести преследующих нас духов в зверином обличье.

Первые признаки назревающего мятежа были заметны ещё утром, при распределении нарядов на день; вечером же, когда солдат назначали в караул, те перешли к открытому неповиновению. Ни уговоры, ни угрозы не возымели ни малейшего действия. Наконец, да Роха, размахивая пистолетом, пообещал заковать в кандалы вместе с чёрными любого, кто станет противиться ему. Это несколько разрядило обстановку. Да Роха приказал бросить жребий и пообещал часовым, что каждый будет стоять у собственного костра. Костров мы разожгли так много, что наш лагерь находился в едва ли не сплошном круге огня. Животные боятся костров, это знал каждый, и солдаты несколько успокоились.

Ложась, я обнаружил, что не могу уснуть. Покрытый холодным потом, я ворочался с боку на бок, ожидая всё того же леденящего крика, который возвестит об очередном нападении…».

8

Ортега налил себе кашасы.

— Страшная история, — сказал он, делая большой глоток. — И чем всё закончилось?

Алиса Тарсила просмотрела фотокарточки, лежавшие на дне той кипы, что приволок Эрнест.

— Вот! Это будет любопытно. Слушай: «… Вот уже прошло три месяца с тех пор, как наша злосчастная бандейра вернулась из сертана. Я живу в постоянном ужасе оттого, что здесь, в Рио, мне угрожает смертельная опасность. Каждую ночь меня преследуют кошмары, и лишь крепкое спиртное перед сном позволяет мне выспаться. Тем, кто знал меня раньше, было бы трудно узнать Луиша де Соуза в том седовласом трясущемся старике, которому не исполнилось и… двадцати семи лет.

Впрочем, друзья, родственники, знакомые — все отвернулись от меня. Позор преследует меня в ещё большей степени, чем да Роха, который спас жизнь остаткам бандейры — всего восемнадцати людям — ценой, которая не может считаться приемлемой для благородного человека.

Он вступил в связь с этой темнокожей ведьмой, с Эшу Элекун, лишь бы безжалостные твари, во всём послушные ей, оставили нас в покое. Я проклинаю его за то, что он нас спас, за то, что я обречён влачить жалкое существование в ожидании неминуемой смерти. А расплата непременно настанет, я это ощущая буквально кожей. Наведя справки, я узнал, что все, кто вернулись в Рио, уже погибли — от когтей всё тех же загадочных леопардов — и сейчас остались лишь мы втроём: я, да Роха — и его новая жена.

Меня отвергли и презирают, отталкивают как труса и безумца. Никто и слушать не хочет правды о случившемся, а да Роха, преодолев первую волну презрения, даже неплохо устроился. Он уволился из армии, купил себе двухэтажный особняк. Он торгует кофе и слывёт либералом, прогрессивным человеком. Все чёрные чуть ли не молятся на него, в то время как среди них — я знаю — находятся те, кто по ночам превращается в жестоких хищных зверей.

Предчувствуя наступление последнего часа, я считаю необходимым оставить о постигших меня несчастьях хоть какую-нибудь память. Я решил сделать записи, чтобы правда о древнем зле, поселившемся в нашей столице, оказалась доступной тому, кто рано или поздно выступит против порождений тьмы…».

Алиса Тарсила отложила фотографию и посмотрела в глаза Хосе.

— Это всё, конечно, ужасно, но…

Взгляд Ортеги упёрся в стакан, словно скучающий по новой порции кашасы.

— Но что?..

— Ты же не веришь во всю эту чушь?

Перед взором Ортеги вновь возник образ сеньора Санторо, молчаливо шествующего по палубе лайнера. Он потянулся за спиртным, но Алиса Тарсила была быстрее и опередила его, переставив бутылку на холодильник.

— Эрнест верит. — По мнению Ортеги, то был исчерпывающий ответ. Он не хотел далее говорить с девушкой о том, чего она не видела и во что не верила. Теперь он хотел выпить.

— Эрнест то, Эрнест сё, — передразнила его кариока. — Когда я первый раз увидела вас вместе, то сразу поняла — вы с Галерия Аляска^4. Ты, правда, ещё подаёшь какие-то надежды…

Она поправила выбившуюся из причёски длинную оранжевую прядь.

— Ну, как можно в такое верить? Даже если рукопись действительно подлинная, она ведь не может…

Ортега, опытный в деле переговоров, решил сразу же согласиться с возражением — приём, который нередко давал результат и в споре с самыми несговорчивыми из клиентов.

— Подделка, фальсификация — как и рукопись 512. — Он пожал плечами. — Эрнест интересуется такими вещами.

Она сжала ладонями виски и застонала.

— О господи, ты можешь хоть минуту не пить и хотя бы десяток слов сказать, не упомянув Эрнеста?

Но Хосе выпил уже достаточно, чтобы позволять вить из себя верёвки. Он вспомнил о том, что он — мужчина.

— Нет, — с вызовом ответил он.

Какой бы реакции он ни ожидал, Алиса Тарсила обманула его ожидания. Вместо того, чтобы продолжать спор, она просто вскочила и швырнула бутылку в раковину умывальника. Стекло раскололось с неприятным звоном. Хосе, выругавшись сквозь зубы, наблюдал, как драгоценная влага поглощается отверстиями, прорезанным в листе жести.

— Хорошо, канализационные крысы сегодня славно угостятся. Что ещё?

В глазах её загорелся огонёк интереса.

— Ты близок к тому, чтобы выполнить мой запрос.

Он встал из-за стола и начал одеваться. Нужно было выйти за новой бутылкой, пока не стемнело окончательно. Уже находясь в прихожей, он столкнулся с Эрнестом.

— В чём дело? Кашаса кончилась?

Ортега был вынужден признать, что это правда.

— Ты убьёшь себя этим пойлом.

— У меня уже есть жена, Эрнест! Есть и девушка! Тебе зачем лезть в мою жизнь?

Пока ошеломлённый внезапной атакой венгр стоял, раскрыв рот от изумления, Ортега вышел и захлопнул за собой дверь.

9

Тут же появилась Алиса Тарсила. Ноздри её гневно раздувались, а глаза были презрительно сощурены. Она потянула воздух и скривилась, словно уловила запах помойки.

Эрнест удивлённо скосил глаза:

— Мне следует искать новую квартиру, сеньора Алиса?

Девушка чуть повела бёдрами, лишь до середины прикрытыми платьем.

— Ой нет, не нужно — пока. Мы тут немного поспорили с вашим другом…

В её озлобленном, усталом взгляде читалось нечто, сочетавшее в себе интерес хищницы со страстью коллекционерки… и с привычкой принимать заказы.

— Мне всего лишь фейжоаду^5, сеньора Алиса, — неожиданно для хозяйки заявил он. — Я жутко проголодался за день.

Она немедленно прошла на кухню.

— Со вчерашнего вечера ещё осталось, но на всех не хватит, — сказала она минуту спустя. — Я сделаю вам с фарофой.

Квартирант вошёл в кухню и уселся за стол под распятием.

— Позвольте, я поправлю, оно перекосилось.

— Оно изначально так выточено, зря стараетесь, — голос Алисы Тарсилы был бесцветным, как моющее средство. — Это один мой приятель сделал; он талантливый, но сумасшедший. Даже забыла, как его зовут — сто лет не виделись.

Эрнест с интересом посмотрел на покосившийся крест, основание которого обвила змея. Её раздвоенный язык касался раны в ногах Спасителя — там, где их пронзил гвоздь. Иисус, как всегда, бородатый и в терновом венце, вместе с тем глядел прямым, непривычно яростным взглядом революционера.

— На Че Гевару похож. Ваш приятель анархист — или сектант?

Алиса Тарсила вздохнула, не отрывая свой взгляд от сковороды.

— Он художник был, у них всё время какие-то причудливые идеи в голове. Я взяла — распятие красивое. В любом случае, такое лучше, чем никакого.

Эрнест промолчал, хотя слово «был» возбудило его любопытство. Он слышал, что Рио — весьма толерантный к религиозным взглядам город; католицизм здесь нередко вступает в своеобразный союз с африканскими культами. Люди поют и танцуют круглый год, обычно полупьяные — почему бы и богу не приобрести лёгкий неортодоксальный шарм?

— В Европе такого не встретишь.

Она натужно рассмеялась.

— Вам нужно поговорить с моей тёткой Паулой — ну, на самом деле мы в более отдалённом родстве, но я называю её тётей, — она-то вам уж точно поможет в ваших оккультных исследованиях.

— Вы сказали — оккультных? — спросил Эрнест, с благодарным кивком принимая дымящуюся тарелку. — Пахнет аппетитно…

— Конечно, аппетитно — это ведь фарофа, — Алиса Тарсила продемонстрировала искреннее изумление тем, что кто-то не знает элементарных вещей, и положила немного себе. — Да, я сказала — «оккультных». Ведь это и есть ваша подлинная цель — научиться магии?

Бледное лицо венгра озарилось улыбкой.

— Вы неожиданно проницательны, Алиса Тарсила.

— Тогда вам точно нужно познакомиться с моей тётей. Она посвятит вас в таинства кандомбле и научит вызывать духов. — Девушка нанизала на вилку кусок сардельки. — Она, кстати, живёт в соседней квартире.

— За стеной? — поражённо переспросил венгр. — Что ж, это многое объясняет…

— Возможно. — Хозяйка кивнула с видом, свидетельствующим, что она нисколько не верит ни в магию, ни в духов. — Кстати, мы читали ваши рукописи, вернее, их фотокопии.

— Это не мои рукописи — ваших соотечественников.

Алиса Тарсила на мгновение нахмурилась, но затем складки на её лбу вновь выпрямились.

— Остроумно. Это качество ценят у нас в Лапе. — Она посмотрела в глаза Эрнесту. — Вы знаете, что некогда в этом районе селились сплошь проститутки? Дом, в котором мы живём, был построен лет полтораста назад как доходный. Владелец сдавал комнаты внаём бедным женщинам — фактически, содержал бордель.

Он с важным видом кивнул, отметив про себя, что за сто пятьдесят лет не многое изменилось.

— Вы ещё не завели себе здесь любовь — или, хотя бы увлечение? Все туристы из Европы едут сюда за этим.

Мысль «А все кариоки зарабатывают этим себе на жизнь», казалось, была отпечатана на лбу венгра. Он улыбнулся, плотно сжимая губы, словно прилагал усилия, растягивая непослушную резиновую маску.

— Я влюблён… вам не понять. В девушку…

Она широко распахнула глаза.

— Мне не понять? Если бы в мужчину, то правда — не поняла бы.

Раздражение, сквозившее в нарочито сексапильном тоне, не укрылось от слуха венгра.

— У неё другое сложение, другой цвет глаз, рост…

— Короче, она — не кариока, — холодно перебила Алиса Тарсила.

— … и, наконец, она мертва.

Девушка злорадно расхохоталась — на сей раз более чем искренне.

— Превосходно! Вы просто прячетесь от окружающего мира и его реалий за некими идеалами, существующими, видимо, в вашем воображении. Действительно: если оживить её, как Спящую Красавицу, всё станет на свои места. Я угадала?

— Ну, в некотором смысле…

Она взяла его за руку.

— Она не оживёт. Скорее, вы умрёте.

Слова эти, сказанные доверительным тоном, должны были вразумить Эрнеста, однако на самом деле произошло прямо противоположное. Мгновение спустя хохотал уже венгр.

— Вы неожиданно умная девушка, Алиса Тарсила. — Он умолк и посмотрел ей в глаза с самым серьёзным видом. — Так и случилось. Я мёртв. Покончил с собой.

Она отпрянула, видимо, испугавшись, что имеет дело с психически больным.

— И как же вы… существуете?

Он снова невинно улыбнулся:

— Сделка с дьяволом. Он позволил мне ходить среди живых некоторое время, а потом, если я не смогу добиться своего, то превращусь в его собственность.

Она кивнула, словно поверила всему, что услышала.

— А почему бы ему было просто не позволить вам умереть? Самоубийцы попадают в Ад, это все знают.

Эрнест пожал плечами.

— Пути Господни неисповедимы — и дьявол лишь один из его ангелов, мятежный и злокозненный. Кто знает, что он задумал?

— Понимаю. А к врачу вы обращались?

— Да. Но эскулап не смог обнаружить пульс. Я удалился, пока он не решил, что тронулся.

— Но ведь вы просто шутите, это всё ложь, правда? — Алиса Тарсила вежливо улыбнулась.

Эрнест ответил такой же улыбкой.

— Конечно. Но если вы будете настаивать, я позволю вам пощупать мой пульс. Его всё ещё нет.

— Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз. Кстати, а зачем вы едите, если вы покойник?

Эрнест как раз вытирал свою тарелку кусочком хлеба.

— Это вкусно. Я к тому же испытываю голод, словно умер не до конца. Словом, вы обращаетесь не по адресу — я разбираюсь в этом всём не лучше, чем вы. Да, много читаю…

— Но — всё бесполезно. Красавицу не воскресить, а ваше сердце — не оживить? — Яд, казалось, сочился с её губ при каждом слове.

— Медицине подобные случаи неизвестны, алхимики о них также не упоминают, по крайней мере, те, которых я читал. — Эрнест достал пачку сигарет и вытряхнул одну.

Она задумчиво кивнула головой, почти не скрывая иронии.

— Ладно, буду считать вас умелым рассказчиком. Я тоже, знаете ли, пишу…

— О любви и магии? — он приблизился к окну и открыл форточку.

Она улыбнулась лишь кожей скул — попытка изобразить снисходительную вежливость.

— О сексе и СПИДе.

Эрнест чиркнул спичками и закурил. Затянувшись, он старательно выпустил дым наружу.

— Надеюсь, вы знакомы с вопросом достаточно хорошо, иначе книга не будет продаваться.

Лицо Алисы Тарсилы окаменело.

— Я прекрасно знакома с вопросом. — Она торопливо прикрыла рот ладонью, на лице её отразился испуг. — Я не расскажу Хосе, не переживайте.

— Вы не так поняли. — Девушка встала и начала убирать со стола, не скрывая злости на то, что её так ловко подловили.

— Я потому и не расскажу, что до меня ничего не дошло. — Он сделал паузу. — Вот видите, вы можете считать меня своим другом.

— А я никому не расскажу, что вы — сумасшедший.

— Договорились! Кстати, ваша тётя — или кто она вам? — она действительно колдунья?

Алиса Тарсила вскрикнула, поранившись об острую кромку — умывальник всё ещё был забит осколками стекла.

— Проклятый Хосе! Где он? Кашаса бы сейчас не помешала — я бы могла промыть эту ранку.

Эрнест выбросил окурок в окно.

— Он придёт не скоро, я уверен. Вы задели его мужскую гордость, его «либидо». Моя болезнь вам известна, у него же другая — Хосе испытывает непонятную ему самому тоску и жажду приключений, я бы назвал это «комплексом странствующего рыцаря». Он дремлет в сердце каждого мужчины, однако…

— Я поняла: он из тех, кто внезапно понял, что его призвание — быть в мужском кругу до гроба и прикрывать это мнимой набожностью и слащавой моралью. Крестоносцы были таковы: гомосексуалисты и лицемеры — все как один!

— Психиатрия — ваше призвание. Я иду спать.

— Спокойной ночи.

Он остановился в дверях.

— Вы познакомите меня с вашей тётей?

— Утром — обязательно. Она до сих пор интересуется белыми мужчинами.

10

Хосе Ортега спал — и безмятежно храпел. Он был высокий, крупный мужчина в расцвете сил, а потому храп ему удавался мощный и по-настоящему громкий. Эрнест некоторое время наблюдал за своим приятелем, а потом сверился с часами и бесцеремонно растолкал.

— В чём дело? Я хочу спать! — Крепкий запах перегара принудил венгра отвернуться.

— Три часа пополудни, Хосе. Вставай и съезди на пляж — или хотя бы прими душ.

— Никакого пляжа! Солнце меня убьёт, — Ортега, тем не менее, свесил ноги с дивана и помотал головой. — Зря я столько выпил.

Его мутный взгляд уставился на Эрнеста.

— А ты что, собрался куда-то?

— Уже вернулся. Был в «региде»[6], даже в субпрефектуре, собирал информацию. — И что?

Венгр посмотрел в окно.

— Отрывочные сведения. Архивы часто переезжали, важнейшие документы сгорали при частых пожарах — типичная болезнь всех бюрократических заведений, — словом, до сути докопаться непросто. Однако главные новости пришли с другой стороны.

Он бросил Ортеге на колени утреннюю газету.

— Открывай уголовную хронику. Заголовок: «Ужасное убийство».

Испанец покорно развернул свежий номер таблоида. Чтение на португальском плохо ему давалось, однако смысл публикации он ухватил достаточно быстро. Молодого повесу, умчавшегося в полночь с вечеринки в компании разбитной девицы, наутро обнаружили растерзанным в салоне собственного спортивного автомобиля. Полиция терялась в догадках; разыскивали девушку, под описание которой подходило не менее миллиона кандидатур — молодая, стройная мулатка с волосами цвета воронового крыла. Даже неизвестно было, идёт ли речь об убийстве или о нападении хищного зверя.

— Ты думаешь то же, что и я? — Эрнест пожал плечами. — Можем подождать ещё несколько дней, может, это простое совпадение, и трагедия не повторится.

— О чём ты, Эрнест? Говоришь, как чёртов Шерлок Холмс!

В комнату проскользнула Алиса Тарсила и уселась рядом с Хосе.

— Твой товарищ любит вещи посовременнее — Хэммета, например. «Женщина с серебряными глазами», я угадала?

Язвительные интонации не ускользнули от внимания Ортеги, и он помрачнел.

— Я что-то пропустил?

Губы Алисы Тарсилы сжались в тонкую линию.

— Ничего важного, любимый. Просто Эрнест — душевнобольной. Он хочет оживить покойницу, сочетаться с ней законным браком и завести множество детей. Я ничего не упустила?

Эрнест застонал.

— Хосе, не обращай внимания на Алису. Слово «любимый» здесь стоит реал, поцелуй — два реала, ночь — пятьдесят. И лишь венерические заболевания — за счёт заведения!

Тирада эта, пожалуй, была наихудшим способом убедить Хосе Ортегу. Зарычав, он встал, готовый сокрушить Эрнеста ударом своего пудового кулака. Бицепсы его угрожающе вздулись, но тщетно — бледная, тонкая рука толчком усадила Ортегу обратно, словно он был ребёнком.

— Ты забываешь, с кем говоришь, Хосе. — Выражение, напоминающее звериный оскал, на миг исказило правильные черты лица. Впрочем, уже секунду спустя перед ними стоял тот же Эрнест — как всегда, чуть печальный, чуть насмешливый и — новая эмоция на его лице — сердитый.

— Извини, Хосе, я не должен был этого говорить — торопливо попросил он прощения. — И вы, сеньора Алиса…

Дребезжащий фальцет Алисы Тарсилы прервал эту речь.

— Завтра же вы съедете, Эрнест. Ваше пребывание здесь становится обременительным. Кстати, зря вы ищете правду в бульварной прессе, где всегда раздувают до немыслимых размеров любые происшествия, а не пытаетесь излечиться. Моя тётя…

— Я не застал её…

— Не имеет значения! — глаза Алисы Тарсилы гневно сверкнули.

— Друг, — примирительно добавил Хосе, — ты зря не сходил к сеньоре Пауле, может, она действительно помогла бы тебе с этим своим вуду…

— Кандомбле! — Алиса Тарсила встала. — Вечером я приготовлю сарапатель^7: мы проведём прощальный ужин, а утром — утром вы покинете стены этого дома, Эрнест.

Венгр пожал плечами и перекинул через руку лёгкий пиджак.

— Я буду к восьми. Это удобное время?

Алиса Тарсила промолчала в ответ; Хосе лишь отвёл взгляд. Эрнест покинул помещение, насвистывая на ходу какой-то мотивчик.

11

Прощальный ужин превратился в настоящее торжество. Алиса Тарсила, как и обещала, приготовила сарапатель; стол украшала также бутылка кашасы, а в холодильнике имелось излюбленное венгром бутылочное пиво. Хозяйка надела нарядное платье и украшения из золота; блистая полудрагоценными камнями в серьгах и кольцах, она выглядела почти как благородная дама из какого-нибудь светского салона времён Belle Époque. Даже её кожа цвета кофе с молоком, несмотря на некоторую экзотичность, не портила впечатления.

Хосе Ортега, ежеминутно озиравшийся по сторонам, словно он что-то потерял, сидел напротив. На нём был летний костюм-двойка; впрочем, белоснежный пиджак, в отличие от Эрнеста, он почти тотчас же снял, чтобы не закапать соусом.

Присутствовали и приглашённые гости: сеньора Паула, женщина возрастом около шестидесяти лет. Лицо её с тёмной, морщинистой кожей, напоминавшей печёное яблоко, было скрыто вуалью, свисавшей с пропахшей нафталином шляпки. Мигель сидел рядом; салфетка, заткнутая за ворот рубашки гиацинтового света, придавала ему курьёзный, хоть и чопорный вид.

Эрнест отказался от главного блюда, предпочитая салат из креветок и пиво. Он с любопытством поглядывал на сеньору Паулу, пока та, наконец, не отодвинула свою тарелку.

— В чём дело, молодой человек? Вас смущает моё присутствие? Или мой облик — вернее, моя раса?

— Нет, можете мне поверить, — Эрнест говорил с плохо скрываемым сарказмом.

— Мой друг страдает от редкого расстройства психики — вмешался Хосе, положив свои широкие, загорелые ладони на стол. — Он рассчитывает, что вы, с вашим знанием мира духов, смогли бы ему помочь.

Эрнест, на чью ногу под столом неделикатно надавила чья-то крупноразмерная туфля, подыграл своему приятелю:

— Да, в какой-то степени. Однако же сами обычаи кандомбле интересуют меня в гораздо большей степени…

— Вера — единственный путь к духам Ориша! — сурово отрезала сеньора Паула.

Эрнест, соглашаясь, беспомощно развёл руками, и уже взялся было за пиво, однако Хосе решил продолжить разговор. Видимо, он хотел отомстить за давешнее и теперь пользовался представившейся возможностью, чтобы ещё более унизить венгра.

— Эрнест говорил мне, что заключил некий договор с одной, весьма уважаемой в определённых кругах личностью…

— С дьяволом. Буду откровенен: так всё и произошло.

Алиса Тарсила откашлялась, скрывая смех.

— Но сейчас по каким-то причинам сей потусторонний покровитель бессилен оказать помощь моему другу. Правильно я говорю, Эрнест? Дело в каких-то местных созвездиях — или?..

Эрнест неожиданно грубо хохотнул:

— По-твоему, у здешнего дьявола другой цвет кожи? Едва ли.

— А в чём же тогда дело? — Алиса Тарсила, задавшая этот вопрос, покрылась смертельной бледностью, когда с улицы донёсся протяжный, леденящий кровь вой. Остальные умолкли, словно нечаянными речами привлекли внимание того, кого столь легкомысленно упомянули.

— Уверен, это всего лишь собака, — улыбнулся Эрнест. — Что до вашего вопроса, сеньора Алиса, то всё объясняется просто: Сатана выступает на стороне противника.

— О! — Хосе вскинул брови, о чём-то намекая присутствующим. — И кто же он?

— Вы его слышали, Хосе, он только что напомнил о себе. Более того, я с минуты на минуты ожидаю его появления.

Ортега покачал головой и поднял бокал в честь хозяйки.

— Надеюсь, вы это не всерьёз. Даже силам зла было бы совестно испортить столь чудесный ужин.

Мигель, до этого набивавший желудок с жадностью голодного волка, схватил бокал и отхлебнул кашасы.

— Беатриче! Беатриче Эстрана^8 — моя возлюбленная!

Алиса Тарсила вымученно улыбнулась.

— Мигель — мой брат, и я рассказала ему однажды о платонической любви Данте к его Беатриче…

— О, любопытное совпадение: ведь мы говорим о человеке, оставившем весьма поэтическое и образное описание Ада. — Весёлая улыбка заплясала на губах Эрнеста. — Но вы зря называете Мигеля братом, ведь нам обоим доподлинно известно, что он приходится вам отцом.

— Отцом? Да вы совершенно полоумный!

Эрнест широко улыбнулся.

— Пусть так! Тогда извольте сделать скидку и позвольте мне поделиться результатами своего маленького расследования.

— Алиса! — Ортега жестом попросил хозяйку, уже было вставшую из-за стола, сесть. — Пусть говорит, я всё равно не позволю ему остаться на ночь.

Алиса Тарсила опустилась на стул и метнула в Эрнеста уничижительный взгляд.

— Я хотела вызвать полицию.

— Полиция! — оживился Мигель. — Полиция зачитает вам права! Я знаю свои права! Я — юрист!..

Сеньора Паула успокоила его, ласково похлопав по запястью, и Мигель умолк.

— Я, как уже, должно быть, известно моему другу, потратил сегодняшний день на посещение городских архивов. Знаете, тут за взятку можно получить доступ куда угодно, и я имел возможность изучить историю вашего происхождения…

Эрнест достал сигарету и задумчиво покрутил в руках; вспомнив, видимо, что находится за столом, он упрятал её обратно в пачку.

— Не всё было просто: фамилии менялись, люди исчезали, вместо них возникали новые — и я понял, что кто-то давал взятки и, вероятно, немалые, чтобы получить возможность внести путаницу в записи — таким же образом, как я пытался выяснить правду. Однако же нет никакой тайны или головоломки, созданной одним человеком, чтобы другой человек не смог её разгадать.

— Сейчас он меня обвинит, по меньшей мере, в убийстве. — Голос Алисы Тарсилы дрожал от еле скрываемого остервенения. — Хосе, да сделай же что-нибудь, не сиди, как последний дурак!

Ортега прочистил горло.

— Не кричи на меня, женщина. — Он кивком пригласил Эрнеста продолжать. — Рассказывай, что там ещё. Но потом, клянусь, я выбью тебе все зубы!

Венгр улыбнулся до ушей, позволив всем лицезреть свои жевательные принадлежности, предмет скорой заботы дантиста.

— Обмер по Бертильону, которому регулярно подвергались многие жители Лапы в начале прошлого века, дал мне необходимые сведения, ведь, самое главное, я знал, где искать. Меня интересовал владелец этого дома и его наследники.

— Да Роха! — воскликнул Ортега. — Ты знал о нём с самого начала!

— Конечно, знал — ведь сперва я прочёл рукопись де Соуза, а уж затем поселился в дом, о котором шла речь. Фотографии я сделал позже, исключительно для тебя, причём адрес в кадр не брал.

— И то был адрес этого дома, — Алиса Тарсила сделала красноречивый жест, постучав себя пальцем по виску. — Ты ему веришь?

— Я сделал ещё одну фотографию. Пожалуйста! — Эрнест широким жестом достал из кармана крупную фотокарточку.

Все, не исключая Мигеля, склонились над столом.

— Хорошо, — согласился Ортега через минуту. — Адрес совпадает. Но что это доказывает?

— Ровным счётом ничего! — Эрнест сиял, как новенькая монетка. — Но! Нашлись отчёты блюстителей порядка об этом строении, вернее, заведении. В них-то и упоминалось о роде да Роха, который постигло загадочное вырождение — все мужчины в этой семье появлялись на свет с симптомами умственной отсталости и душевных болезней. Неясные слухи и смутные упоминания о каком-то проклятии просачивались даже в полицейские рапорта.

И вот я поселился в квартире, пользующейся дурной славой даже среди преступного элемента, наполняющего здешние кварталы. Алиса Тарсила Эстрана-Сегалл не зря именуется сеньорой, несмотря на то, что не замужем и, очевидно, молода. На самом деле ей уже более пятидесяти лет, она дочь сеньора Мигеля — сейчас он сидит напротив меня — и Гелены Гардловской, действительно, уроженки Польши. Та была замешана в каких-то нацистских преступлениях и бежала после войны в Бразилию; не исключено, что имя вымышленное… Впрочем, важнее то, что она вышла за сеньора Эстрана, внука да Роха — и родила Алису Тарсилу.

— Бесподобно! — Алиса Тарсила извлекла сотовый. — Я не могу более выслушивать эти оскорбления в моём собственном доме и вызываю полицию.

— Готов поспорить, она этого не сделает, — быстро проговорил Эрнест. — А вот фраза «в собственном доме» говорит о многом. Действительно, дом некогда принадлежал да Роха, но с тех пор утекло много воды, и род его обеднел… Полиция! Хм, там, наверняка, хотели бы услышать, где вы были этой ночью сеньора!

— Не понимаю, — глаза Алисы Тарсилы округлились. — О чём это?

— Об убийстве, совершённом прошлой ночью на авениде Атлантика! Узнаёте?

Он бросил на стол чёрный парик.

— Нашёл в её вещах утром, когда она отсыпалась. До чего хорошо они всё просчитали: я спал, а ты, Хосе, бродил от бара к бару…

Ортега поднял руку ладонью вверх.

— Эрнест, я во многое могу поверить, даже в то, что парик принадлежит Алисе Тарсиле. Но кто сказал, что она имеет отношение к убийству, что парик принадлежит ей, наконец? Меня ведь не было здесь ночью, кто знает, откуда ты его взял?

— Это проверить проще всего. Звоните в полицию, сеньора Алиса.

— Сейчас позвоню! — глаза её бешено сверкали. — Тем, кто умеет вправлять мозги таким, как ты!

Эрнест сокрушённо покачал головой.

— Если вы о Жильберту, то его самого заинтересует происхождение парика. Не все в Рио толерантны к сатаническим культам.

Рука с сотовым опустилась на стол — то был однозначный ответ. Хосе потрясённо выдохнул, его челюсть отвисла.

— Но почему? — он переводил взгляд с Эрнеста на Алису Тарсилу. — И как они могли прожить столько лет?

— Дело в сарапатели, — Эрнест указал на главное блюдо. — Её готовят из сердца жертвы. Чёрная магия Ориша позволяет продлевать жизнь тем, кто питается этой отвратительной пищей.

Ортега едва сдержал тошноту. Из прихожей послышались необычные звуки — кто-то скребся во входную дверь.

— Алиса Тарсила, не вставайте. — Эрнест вскочил, в руке его блеснул короткоствольный револьвер. — Звоните кому угодно, но ни в коем случае не подходите к двери!

— Ты и меня обокрал, — заметил Хосе. — А я всё никак не могу его найти!

— Я знал, что после вчерашней стычки ты вооружишься, поэтому предпринял меры предосторожности. Не переживай, твоей жизни ничто не угрожает, по крайней мере, пока револьвер у меня.

— Ну, хорошо, а какое же место в вашей истории занимаю я? — сеньора Паула, до этого молчавшая, обворожительно улыбнулась.

Ствол револьвера качнулся, его мёртвый зрачок уставился точно между глаз сеньоры Паулы. Глаз, пугающих таинственными зелёными отсветами. Неестественно больших, как у кошки, глаз.

— Здравствуй, Эшу Элекун! Я пришёл за тобой. — Эрнест неотрывно смотрел на неё. — Сколько же тебе лет, ведьма?

— Много, очень много. — Голос сеньоры Паулы внезапно стал приятным, грудным контральто; в нём слышалось обещание всех телесных услад, которые только можно себе представить. — Раздели со мной трапезу, и я поведаю тебе о древних временах; нас ожидает вечная жизнь…

— Ты совершенно выжила из ума, старуха, — рассмеялся Эрнест. — Твоя омерзительная жратва мне не поможет, да и тебе её больше не видать. Ты создала секту воинов-леопардов — особо отобранных людей с тонким психическим восприятием. Такие же, как ты, толстые кумушки, торгующие на углах сладостями, выискивали их среди мальчишек, бегающих по улицам, и отправляли к местре — учиться капоэйре. Наиболее способные — или, наоборот, самые податливые — проходили посвящение кандомбле и превращались в «леопардов». Ты управляла ими при помощи мысли, ты, Эшу Элекун — как делаешь это сейчас!

Чернокожая ведьма рассмеялась — но уже своим привычным старческим, скрипучим, как раскачиваемое ветром старое дерево, голосом.

— Они ворвутся, мои дети — и разорвут тебя! Что ты сделаешь?! Ну же, прояви каплю благоразумия, садись с нами за стол.

Ортега, отведавший сарапатели, посмотрел на Эрнеста. Для человека, что уже заключил договор с дьяволом, вторая подобная сделка неизбежна. Христианин замолит грех, к которому его принудили обманом — и, ханжески улыбаясь, будет подсчитывать выгоду — дополнительные годы жизни. Эрнест же…

— Легенды говорят, что таким, как ты, люди вбивали в грудь осиновый кол. — Эрнест зловеще улыбался. — Я знаю, потому что сам был одержим… Но сейчас я пришёл с совершенно другой целью, ведь я…

— Ах! Он хочет оживить Спящую Красавицу! — Алиса Тарсила откинулась на спинку стула, издевательски смеясь. — Я не могу!

— Не совсем, — по лицу Эрнеста словно пробежала лёгкая тень. — Я заключил пари — и должен был найти человека, что не продаётся.

Ортега, уже понимая, что должно произойти, увидел ужас во взоре Алисы Тарсилы. Он вскочил, пытаясь помешать, но было поздно. Шум выстрела прозвенел в ушах, и, вдыхая запах жжёного пороха, он повернулся, чтобы увидеть оседающую на пол грузную фигуру сеньоры Паулы, под чёрной вуалью которой растекалось бордовое пятно.

Эрнест встал и поправил пиджак.

— Я ухожу — и, на случай, если сеньора Алиса поторопится со звонком, прихвачу с собой её парик. Счастливо оставаться!

Он открыл входную дверь и прошёл мимо скорчившегося, будто его оглушило, юноши. Тот лежал на холодном кафеле и беспомощно стонал. Они встречались несколько раз — кажется, парня звали Бартоло, и он жил в этом же доме. Не обращая более на него внимания, Эрнест вышел в ночь. За спиной у него завывал сеньор Мигель.

Эпилог

Дальнейшая судьба туриста из Венгрии осталась неизвестной для тех, кто проявил к ней интерес; несмотря на все старания властей, след его затерялся.

Мигель Эстрана прожил ещё несколько лет — он даже женился, и его молодая жена, позволявшая своему супругу злоупотреблять спиртным, быстро спровадила его в могилу. Сказалась болезненная слабость, отличавшая всех да Роха и их родственников — цирроз печени не позволил сеньору Мигелю прожить и трёх лет, после чего он скончался.

Схожая судьба постигла и сеньору Алису Тарсилу Эстрану-Сегалл, пребывавшую с сеньором Мигелем в родственной связи, характер которой остался до конца не выясненным. Он скончалась от сифилиса, так и не успев прочесть рецензию влиятельного издательства на её рукопись «Секс, СПИД и кариоки», гласившую: «Не обладает ни художественными, ни какими-либо иными достоинствами, к тому же создаёт о бразильцах негативное впечатление; позорит нацию».

Хосе Ортега не явился на подписание контракта и перестал отвечать на звонки руководства. Его уволили, а жена подала на развод. Однако же, он ещё несколько лет проживал в Рио-де-Жанейро, меняя одну симпатию за другой. Наконец, женское общество наскучило ему, и Ортега примкнул к ультралевым, последователям Карлоса Маригеллы. С того момента, как он отбыл, по слухам, в затерянный в сельве лагерь для обучения тактике партизанской войны, о нём более ничего не слышно.

Бартоло Фрага порвал с кандомбле и поклялся убить любого местре, который отважится бросить ему вызов. Он связался с уголовной средой и уже имеет одну судимость за сбыт наркотиков.

Каждый день над многомиллионным городом восходит солнце и прогревает пляжи Копакабаны, кварталы Лапы и многочисленные фавелы, подобные Росинье. Из лачуг, формирующих улицы, не нанесённые на карты, выбираются измождённые бедняки и толпами отправляются в город, к его «руа» и «авенидам», — попытать счастья в труде, честном и не очень. Их обычный выигрыш — несколько реалов, а зачастую — сомнительные связи с местре и им подобными тёмными личностями. Это позволяет с уверенностью утверждать: к возвращению Эшу Элекун всё готово.

Кто знает, не возродится ли она вновь?

Примечания

1

Эдвард Инглэнд, Джон Тейлор — известные английские корсары XVIII века. Вольфганг Лют — немецкий подводник периода Второй мировой войны, потопивший десятки торговых кораблей.

2

Кариока — житель Рио-де-Жанейро.

3

Бандейра — здесь: отряд охотников за рабами в колониальный период истории Бразилии.

4

Квартал в Рио-де-Жанейро. Излюбленное место педерастов и лесбиянок.

5

Фейжоада — блюдо бразильской кухни, рагу из чёрных бобов с кусочками свинины, сушёной говядины и колбасы.

6

Regiõe Administrativa (порт.) — районная администрация.

7

Сарапатель — блюдо бразильской кухни, свиные печень и сердце, приготовленные со свежей кровью, помидорами, перцем и специями.

8

Estranho (порт.) — странный.

Content

Роман Кузьма
Духи Ориша

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Эпилог

Примечания