Дэвид Фостер Уоллес

Бесконечная шутка

Copyright © David Foster Wallace, 1996

Copyright © The Beneficiaries of David Foster Wallace, 2008

© Сергей Карпов, перевод, 2018

© Алексей Поляринов, перевод, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Все персонажи и события книги вымышлены.

Любое сходство с реальными людьми не подразумевалось автором и является либо совпадением, либо плодом вашего собственного воспаленного воображения.

Там, где названия реальных мест, корпораций, учреждений и общественных деятелей переносятся на выдуманный материал, они обозначают исключительно выдуманный материал, а не что-либо реально существующее.

Помимо Закрытых собраний только для алкоголиков Общество анонимных алкоголиков города Бостон, Массачусетс, проводит Открытые собрания, куда могут прийти все заинтересованные просто послушать, сделать пометки, засыпать людей вопросами и т. д. На этих Открытых собраниях я пообщался со многими участниками: все они были невероятно терпеливыми, словоохотливыми, щедрыми и готовыми помочь.

Я могу придумать лишь один способ выразить этим мужчинам и женщинам свою искреннюю признательность: не благодарить их по имени.

Посвящается Ф. П. Фостеру: покойся с миром

Год «Радости»

Я сижу в кабинете, окруженный головами и телами. Моя поза сознательно копирует форму жесткого стула. Это холодная комната в администрации университета, с обитыми деревом стенами, картиной кисти Ремингтона и двойными стеклопакетами, отсекающими ноябрьское пекло, изолированная от административного шума приемной, где только что принимали дядю Чарльза, мистера Делинта и меня.

И вот я нахожусь здесь.

В пространстве над летними спортивными пиджаками и полувиндзорскими узлами вдоль полированного соснового конференц-стола, на котором играет паучий блик аризонского полдня, висят три лица. Это деканы: по приему студентов, спортивной и научной работе. Я не знаю, кому какое принадлежит.

Кажется, я выгляжу сдержанно, возможно, даже дружелюбно, хотя мне говорили, что не стоит отходить от вежливой сдержанности и изображать дружелюбие или улыбку.

Я пытаюсь скрестить ноги как можно аккуратнее, лодыжку на колено, руки держу на брюках. Пальцы сцепил в замок, для меня они похожи на зеркальную серию букв Х. Остальные люди в комнате для собеседований: декан литературной кафедры университета, тренер по теннису и проректор академии мистер О. Делинт. Ч. Т. рядом со мной, остальных – соответственно сидящего, стоящего и стоящего – я вижу лишь краем глаза. Тренер по теннису звенит мелочью в карманах. Кажется, в воздухе стоит еле заметный желудочно-кишечный запах. Рифленая подошва моей спонсорской найковской кроссовки параллельна трясущемуся лоферу сводного брата моей матери. Он здесь в качестве ректора академии, сидит на стуле вроде как справа от меня, тоже напротив деканов.

Декан слева – худощавый и желтолицый, его застывшая улыбка напоминает едва различимый оттиск в неподатливом материале, – относится к тому типу людей, который я особенно ценю в последнее время: он не требует никаких ответов, излагая мою историю вместо меня, для меня. Получив от похожего на лохматого льва среднего декана пачку распечаток, худощавый с улыбкой заводит разговор скорее со страницами, чем со мной.

– Тебя зовут Гарольд Инкаденца, восемнадцать лет, дата окончания среднего образовательного заведения на данный момент приблизительно через месяц, обучаешься в Энфилдской теннисной академии-интернате, Энфилд, штат Массачусетс, где и проживаешь, – его прямоугольные очки для чтения похожи на два теннисных корта, поваленных набок. – По словам тренера Уайта и декана [неразборчиво], ты – многообещающий теннисист-юниор с региональным, национальным и континентальным рейтингом, потенциальный член ОНАНСУА; тренер Уайт решил зачислить тебя в команду по результатам переписки с присутствующим здесь доктором Тэвисом, которая имела место быть… начиная с февраля этого года, – верхние страницы аккуратно перемещаются в конец пачки. – Ты находишься на проживании в Энфилдской теннисной академии с семи лет.

Я раздумываю, стоит ли рискнуть и почесать подбородок справа, где у меня жировик.

– Тренер Уайт сообщает нам, что, по его мнению, программа и достижения Энфилдской теннисной академии заслуживают всяческого уважения и что команда Университета Аризоны немало приобрела в прошлом благодаря зачислению некоторых бывших выпускников ЭТА, один из которых, мистер Обри Ф. Делинт, присутствует сегодня с тобой. Тренер Уайт и его команда убедили нас.

Речь желтого администратора бедна, зато, должен признать, предельно понятна. У Литературной кафедры явный перебор с бровями. Правый декан как-то странно разглядывает мое лицо.

Слово берет дядя Чарльз: он догадывается, что деканы предрасположены с осторожностью относиться к его утверждениям, так как, вполне возможно, он похож на слишком горячего сторонника ЭТА, но он может заверить присутствующих, что все вышеперечисленное правда и что сейчас в Энфилдской теннисной академии обучаются десять из тридцати топовых теннисистов-юниоров во всех возрастных категориях, и что я, обычно откликающийся на «Хэла», – «из самых сливок». Правый и средний деканы профессионально улыбаются; Делинт и тренер склоняют головы, левый декан откашливается:

– …что уже на первом курсе ты сможешь помочь университетской теннисной команде добиться больших успехов. Мы очень рады, – он то ли говорит, то ли читает, убирая страницу в низ пачки, – что соревнование какой-то немалой важности подарило нам возможность пообщаться с тобой и обсудить твое заявление на возможное поступление, обучение и предоставление стипендии.

– Меня просили добавить, что Хэл был посеян под третьим номером в разряде одиночек не старше 18 лет на престижных Юго-Западных пригласительных играх «Вотабургер» в Рэндольфском теннисном центре, – говорит, предположительно, Спортивная часть. Он склонил голову, я вижу его конопатый скальп.

– В Рэндольф-Парке, рядом со знаменитым комплексом «Эль Кон Мариотт», – вставляет Ч. Т., – весь контингент академии в один голос говорит, что это площадка высшего уровня, и.

– Именно так, Чак. И что, по словам Чака, Хэл уже оправдал посев, он достиг полуфинала, одержав, по-видимому, впечатляющую победу сегодня утром, а завтра он снова играет в Центре с победителем сегодняшнего четвертьфинала, матч, если не ошибаюсь, назначен на 08:30.

– Они пытаются начать до того, как начнется здешняя адская жара. Ну хоть сухо будет.

– …и, оказывается, уже прошел квалификацию для зимнего Континентального турнира в закрытых помещениях, в Эдмонтоне, как сообщает нам Кирк. – он задирает голову вверх и влево, чтобы взглянуть на тренера, чья белозубая улыбка буквально сияет на фоне солнечных ожогов на лице. – А это действительно весьма впечатляет, – декан улыбается, смотрит на меня. – Все ли правильно, Хэл?

Ч. Т. расслабленно скрестил руки; его трицепсы покрыты россыпью прохладных солнечных бликов.

– Все так. Билл. – он улыбается. Его усы всегда выглядят как-то криво. – И я вам даже больше скажу: Хэл очень взволнован, рад и взволнован, что его третий год подряд приглашают на Пригласительные, он рад вернуться в любимые места, рад встрече с вашими выпускниками и тренерским составом, а также тому, что уже оправдал столь высокий посев при довольно сильной конкуренции на этой неделе, что до сих пор остается в игре, и, как говорится, его песенка еще не спета, так сказать, но, разумеется, больше всего он рад шансу встретиться с вами, господа, и взглянуть на здешние условия. Все, что он здесь видел, по высшему разряду.

Повисла тишина. Делинт ерзает спиной по деревянной панели стены и меняет точку опоры. Мой дядя радужно улыбается, поправляет и так ровный ремешок часов. 62,5 % лиц в комнате смотрят на меня с приятным ожиданием. Сердце стучит в груди, как ботинок в стиральной машине. Я пытаюсь изобразить на лице то, что, как мне кажется, люди примут за улыбку. Поворачиваюсь туда-сюда, совсем чуть-чуть, как бы адресуя улыбку всем присутствующим.

И снова тишина. Брови желтого декана образуют параболу. Двое других смотрят на Литературную кафедру. Тренер сделал шаг к широкому окну, поглаживает короткостриженый затылок. Дядя Чарльз гладит руку чуть выше часов. По блеску соснового стола движутся острые кривые тени пальм, тени голов похожи на черные луны.

– Чак, с Хэлом все в порядке? – спрашивает Спортивная часть. – Кажется, он. ну, скривился. У него что-то болит? У тебя что-то болит, сынок?

– Хэл здоров как бык, – дядя улыбается и непринужденно отмахивается. – Просто у него, скажем так, наверно, лицевой тик, совсем небольшой, от адреналина, ведь он находится в вашем весьма впечатляющем кампусе, и оправдывает свой посев, и пока не отдал ни одного сета, и получил настоящее официальное предложение в письменном виде от тренера Уайта не только без регистрационного сбора, но и со стипендией на проживание, на бланке Пацифик-10, и готов, весьма вероятно, как он мне сообщил, прямо сегодня подписать национальный договор о намерении, – Ч. Т. смотрит на меня, взгляд у него пугающе добрый. Я поступаю благоразумно: расслабляю все мимические мышцы, стираю с лица всякое выражение. Осторожно вперяю взгляд в кекулеанский [1] узел галстука декана в центре.

Мой молчаливый ответ на ожидающее молчание каким-то образом влияет на атмосферу в комнате, пыль и катышки с пиджаков завихряются у кондиционера и дергано танцуют в косом луче света из окна, воздух над столом – как над стаканом только что налитой сельтерской. Тренер с легким акцентом – ни британским, ни австралийским, – говорит Ч. Т., что собеседование с абитуриентом, пусть это обычно и приятная формальность, окажет более яркое впечатление, если дать абитуриенту говорить самому за себя. Правый и средний деканы склонились друг к другу, что-то тихо обсуждают, их тела образовали нечто вроде вигвама из кожи и волос. Полагаю, скорее всего, теннисный тренер перепутал «оказать впечатление» с «создать впечатление», хотя тогда «оказать влияние», пусть и более неуклюжий оборот, с фонетической точки зрения здесь более уместен как ошибка. Декан с плоским желтым лицом подался вперед, оскалил зубы, кажется изображает тревогу. Он сводит ладони над поверхностью конференц-стола. Его пальцы как будто спариваются, я же расцепляю свои серии из четырех «Х» и крепко хватаюсь за края стула.

Нам нужно откровенно побеседовать о потенциальных проблемах, связанных с моим поступлением, им со мной, начинает говорить декан. Потом заводит речь об откровенности и ее значении.

– У моего отдела накопились некоторые вопросы касательно результатов твоих тестов, Хэл, – он смотрит на цветную таблицу стандартизированных оценок в траншее, образованной его руками. – Приемная комиссия ознакомилась с результатами тестов, которые, – уверен, ты сам знаешь и сможешь объяснить, – которые, скажем так… ниже среднего.

От меня ждут объяснений.

Очевидно, этот действительно весьма искренний желтый декан слева и есть глава приемной комиссии. И, несомненно, маленькая птичья фигурка справа, стало быть, Спортивная часть, потому что морщины на лице гривастого декана в центре сложились в нечто, отдаленно похожее на выражение обиды, которое словно говорит «Я-ем-какую-то-дрянь-и-чрезвычайно-рад-что-мне-есть-чем-ее-запить», – профессиональное выражение сомнения у научных работников. Стало быть, Незатейливая Верность Стандартам сидит в середине. Мой дядя смотрит на Спортивную часть так, словно сбит с толку. Слегка ерзает на стуле.

Несоответствие между цветом рук и цветом лица у Приемной комиссии просто поражает.

– …результат устных экзаменов немного ближе к нулю, чем мы привыкли видеть у абитуриентов, особенно по сравнению с академсправкой из образовательного учреждения, где занимают руководящие должности твоя мать и ее брат. – он читает прямо с листа в эллипсе рук, – …судя по которой, за последний год результаты, да, немного снизились, но под «снизились» я подразумеваю то, что они стали выдающимися, тогда как последние три года были просто невероятными.

– Запредельными.

– В большинстве учебных заведений не ставят пятерок с несколькими плюсами, – говорит Литературная кафедра, выражение лица декана невозможно интерпретировать.

– Такое… как бы это сказать… несоответствие, – говорит Приемная комиссия, его лицо выражает откровенность и обеспокоенность, – должен признаться, служит своего рода тревожным сигналом потенциальной озабоченности при рассмотрении твоей кандидатуры на поступление.

– Тем самым мы просим тебя объяснить это несоответствие, если не сказать прямо – жульничество, – у Учебной части тонкий голосок, довольно абсурдный, учитывая огромный размер головы.

– Конечно же, под «невероятными» вы имели в виду очень-очень-очень впечатляющие, а не буквально «невероятные», конечно же, – говорит Ч. Т., кажется, не спуская глаз с тренера, который стоит возле окна и потирает шею под затылком. Пейзаж за огромным стеклом скудный – лишь слепящий свет и жаркое марево над растрескавшейся землей.

– Кроме того, ты предоставил нам не две, как положено, а целых девять вступительных работ, некоторые из них объемом с целую монографию, и все без исключения. – новый лист, – оценены разными рецензентами как «блистательные».

Литкафедра:

– В своей оценке я намеренно использовал эпитеты «лапидарный» и «утонченный».

– …но в таких областях и с такими темами, – уверен, ты их хорошо помнишь, Хэл: «Неоклассические допущения в современной прескриптивной грамматике», «Прикладное применение новых трансформаций Фурье в голографически-миметическом кинематографе», «Становление героического стазиса в эфирном интертейнменте».

– «Грамматика Монтегю и семантика физической модальности»?

– «Человек, который начал подозревать, что он сделан из стекла»?

– «Третичный символизм в юстинианской эротике»?

Теперь широко обнажая дряблые десны:

– Достаточно сказать, что нас искренне и откровенно беспокоит, что обладатель таких плачевных результатов тестов – впрочем, наверняка объяснимых, – является единственным автором этих работ.

– Не уверен, понимает ли Хэл, на что вы намекаете, – говорит мой дядя. Декан посередине теребит лацканы пиджака, разглядывая удручающие данные на распечатках.

– Приемная комиссия хочет сказать, что строго с академической точки зрения тут видятся проблемы с поступлением, которые Хэлу следует помочь уладить. В первую очередь абитуриент для университета – это будущий студент. Мы не можем принять студента, если есть основания полагать, что у него котелок не варит и его успехи на поле не играют никакой роли.

– Декан Сойер, конечно, имеет в виду корт, Чак, – говорит Спортивная часть, вывернув голову так, чтобы одновременно обращаться еще и к Уайту, стоящему позади. – Не говоря уже о правилах ОНАНАСС [2]. Их следователи всегда ищут хотя бы малейший намек на мошенничество.

Университетский тренер по теннису смотрит на свои часы.

– Если допустить, что эти оценки по госэкзаменам отражают истинные способности абитуриента, – тихим серьезным фальцетом говорит Научная часть, все еще глядя на документы так, словно перед ним тарелка с чем-то несъедобным, – я вам так скажу: на мой взгляд, это нечестно. Нечестно по отношению к другим претендентам. Нечестно по отношению к университетскому сообществу, – он смотрит на меня. – И особенно нечестно по отношению к самому Хэлу. Принять юношу только за его спортивные достижения – значит использовать его. Мы постоянно находимся под сотней проверок. Если мы примем тебя с твоими госами, сынок, нас могут обвинить в том, что мы тебя используем.

Дядя Чарльз просит тренера Уайта спросить Спортивную часть, стали бы они чинить препятствия, если бы я, скажем, был привлекательным для спонсоров гениальным футболистом. Я чувствую знакомую панику из-за того, что меня могут неправильно понять, в груди все грохочет. Я прикладываю все усилия для того, чтобы молча сидеть на стуле, без выражения, мои глаза – два огромных бледных нуля. Мне обещали помочь пройти через все это.

Но у дяди подавленный вид, словно его загнали в угол. Когда его загоняют в угол, в голосе Ч. Т. появляется странный тембр, как будто он кричит, уходя вдаль.

– Оценки Хэла в ЭТА – и здесь я должен подчеркнуть, что это академия, а не какие-нибудь лагерь или фабрика, именно академия, она аккредитована Содружеством Массачусетс и Североамериканской ассоциацией спортивных академий, сосредоточена на воспитании игроков и студентов, основана выдающимся интеллектуалом, чье имя, полагаю, вам не нужно напоминать, по строгой оксбриджской модели обучения Квадривиум-Тривиум, оснащена всем нужным оборудованием и укомплектована сертифицированным персоналом, – показывают, что котелок у моего племянника варит так, что переварит все, что надо переварить в Пасифик-10, и что.

Делинт подходит к тренеру по теннису, который качает головой.

– …он сможет почувствовать во всем происходящем отчетливый привкус предвзятости к неприоритетным видам спорта, – говорит Ч. Т., закидывая сначала левую ногу на правую, потом правую на левую, пока я слушаю, невозмутимо и внимательно.

Теперь насыщенная тишина в комнате стала враждебной.

– Мне кажется, сейчас самое время дать слово абитуриенту самому говорить за себя, – очень тихо говорит Научная часть. – Это, кажется, невозможно, пока вы находитесь здесь, сэр.

Спортивная часть устало улыбается из-под ладони, которой массирует переносицу:

– Может, подождешь секунду за дверью, Чак?

– Тренер Уайт мог бы проводить мистера Тэвиса и его помощника в приемную, – говорит желтый декан, улыбаясь в мои рассеянные глаза.

– …убедили, что все было улажено заранее, учитывая. – говорит Ч. Т., пока его и Делинта ведут к двери. Тренер по теннису потягивает гипертрофированную руку.

– Мы все здесь друзья и коллеги, – говорит Спортивная часть.

Это конец. Мне вдруг приходит в голову, что знак EXIT для человека, родным языком которого является латынь, выглядел бы как подсвеченная красным надпись «ОН УХОДИТ». Я бы подчинился позыву броситься и опередить их по дороге к двери, если бы был уверен, что именно это в итоге увидят присутствующие. Делинт что-то шепчет тренеру по теннису. Доносятся звуки клавиатур и телефонных консолей, когда дверь ненадолго открывается, потом плотно закрывается. Я наедине с руководящими лицами.

– …не хотели никого оскорбить, – говорит Спортивная часть, на нем желто-коричневый летний пиджак и галстук в мелких завитушках, – речь идет не только о физических способностях, которые, поверь мне, мы уважаем и хотим видеть на своей стороне.

– …не было вопросов, нам бы не хотелось так сильно поговорить непосредственно с тобой, понимаешь?

– …что, как мы знаем благодаря предыдущим заявкам, прошедшим через офис тренера Уайта, школа Энфилда находится под управлением, пусть и весьма эффективным, близких родственников твоего старшего брата – до сих пор помню, как его обхаживал предшественник Уайта, Мори Кламкин, – поэтому объективированность твоих оценок в данном случае могут очень легко подвергнуть сомнению.

– Кто угодно – АПУСА [3], зловредные программы Пацифик-10, ОНАНАСС.

Эти работы старые, да, но они мои; de moi. Но они старые, да, и не совсем соответствуют заданным темам вступительных сочинений в стиле «Самый ценный опыт в моей жизни». Сдай я работу прошлого года, вы бы решили, что это двухлетний ребенок просто долбил по клавишам клавиатуры, – даже вы, кто тут употребляет слово «объективированность». А в нашей новой, компактной компании, декан литературной кафедры начинает вести себя как альфа в стае, одновременно приобретая куда более женские повадки, чем казалось сперва: выставил бедро, руку положил на талию, при ходьбе поводит плечами, звенит мелочью в карманах, подтягивая штаны и садясь на стул, все еще теплый после Ч. Т., закидывает ногу на ногу и наклоняется так, что вторгается в мое личное пространство, и я вижу нервный тик бровей и сетку капилляров на устрицах под глазами, чувствую аромат кондиционера для белья и уже кислый запах мятной жвачки изо рта.

– …умный, толковый, но очень стеснительный мальчик – мы знаем, что ты очень стеснительный, Кирк Уайт рассказал нам о том, что поведал ему твой атлетически сложенный, хотя и немного чопорный инструктор, – мягко говорит он, положив руку, как мне кажется, на бицепс моего пиджака (хотя этого не может быть), – ты просто должен собраться с силами и рассказать свою версию истории этим господам, которые отнюдь не замышляют ничего плохого, а просто делают свою работу и одновременно пытаются соблюсти интересы всех сторон.

Я представляю, как сидят Делинт и Уайт, уперев локти в колени, словно в позе дефекации – позе всех спортсменов в перерыве, Делинт пялится на свои огромные большие пальцы, пока Ч. Т. меряет приемную шагами, описывая узкий эллипс и разговаривая по мобильнику. К собеседованию меня готовили, как мафиозного дона к заседанию по закону RICO. Сдержанно, безэмоционально молчать. Словно игра от обороны, которой меня учил Штитт: «лучший защита: пусть все само отскакивайт: ничего не делайт». Я бы рассказал вам все, что захотите, и даже больше, если бы то, что я говорю, было равно тому, что вы услышите.

Спортивная часть, высунув голову из-под крыла:

– …чтобы это не выглядело так, словно мы приняли тебя только из-за спортивных успехов. Это может дорого нам обойтись, сынок.

– Билл имеет в виду то, как это будет выглядеть со стороны, а вовсе не реальное положение вещей, пролить свет на которое можешь только ты, – говорит Литературная кафедра.

– …как будет выглядеть со стороны высокий спортивный рейтинг вместе с результатами тестов ниже нормы, заумными вступительными сочинениями и невероятными оценками, словно бы возникшими благодаря непотизму.

Желтый декан так сильно подался вперед, что на его галстуке теперь точно останется горизонтальная вмятина от края стола; у него болезненное, доброе и серьезное «прямо-без-дураков» лицо:

– Послушайте-ка, мистер Инканденца, Хэл, пожалуйста, просто объясни мне, сынок, почему конкретно нас не обвинят в том, что мы тебя используем. Почему завтра никто не придет и не скажет: «О, послушайтека, Университет Аризоны, а вы же тут используете паренька только из-за его тела, паренька такого робкого и застенчивого, что он и слова сказать не может, качка с фальшивыми оценками и купленной вступительной работой».

Свет, отразившись от поверхности стола под углом Брюстера, розой расцветает на внутренней стороне моих закрытых век. Я ничего не могу сделать, чтобы меня поняли.

– Я не просто качок, – говорю я медленно. Отчетливо. – Возможно, в моей академсправке за последний год есть небольшие преувеличения, возможно, – но их сделали, чтобы помочь мне в трудное время. Все оценки до этого de moi, – мои глаза закрыты; в кабинете тихо. – Я ничего не могу сделать, чтобы вы меня поняли, – я говорю медленно и отчетливо. – Давайте скажем, что сегодня я съел что-то не то.

Забавно, что сохраняет память, а что нет. Наш первый дом, в пригороде Уэстона, я почти забыл, – а вот мой старший брат Орин говорит, что помнит, как ранней весной был там с нашей мамой на заднем дворе, помогал Маман вспахивать холодную почву огорода. Март или начало апреля. Огород представлял собой прямоугольник из бечевки, натянутой между палочек от мороженого. Орин убирал камни и комья земли с пути Маман, а та управляла мотоблоком из проката – похожей на тележку штукой на бензине, которая ревела, чихала и брыкалась, и, по словам Орина, скорее она управляла Маман, а не наоборот; Маман очень высокая, и ей приходилось наклоняться до боли в спине, чтобы сдержать эту штуковину, ноги оставляли пьяные отпечатки на вспаханной земле. Он помнит, как посреди вспашки я вылетел из дома во двор, в какой-то красной пушистой пижаме с Винни-Пухом, весь в слезах-соплях и с чемто, как сказал мой брат, очень неприятным на вид в поднятой ладони. Он говорит, мне было где-то пять, я был в слезах и весь пунцово-красный на холодном весеннем воздухе. Без конца что-то повторял; он не мог разобрать, пока мать не увидела меня и не выключила культиватор (в ушах звенело), и не подошла посмотреть, что это у меня в руке. Оказалось, огромный комок плесени – как предполагает Орин, из какого-нибудь темного угла в подвале дома, где всегда было тепло из-за печки и который каждую весну затапливало. Сам клочок брат описывает как нечто чудовищное: темно-зеленый, глянцевый, слегка волосатый, испещренный желтыми, оранжевыми и красными точками паразитических грибов. Но самое страшное, что он казался странно нецелым, надкусанным; и эта же тошнотворная дрянь была размазана у моего открытого рта. «Я это съел», – вот что я повторял. Потом протянул плесень Маман, а та перед грязной работой сняла линзы, и поначалу, склонившись надо мной, видела лишь своего плачущего ребенка, который что-то держит в руке; и из-за самого материнского из всех рефлексов она, кто больше всего на свете боялась гнили и грязи, взяла то, что отдало ей дитя, – и сколько использованных салфеток, выплюнутых леденцов, пережеванных жвачек в скольких кинотеатрах, аэропортах, машинах, теннисных центрах она уже вот так взяла? О. просто стоял, говорит он, взвешивал в руке холодный ком земли, теребил липучку на дутой куртке и смотрел, как Маман наклоняется ко мне, дальнозорко щурясь, внезапно останавливается, замирает, начинает идентифицировать то, что я держу, оценивать признаки орального контакта. Брат помнит, ее лицо невозможно было описать. Ее протянутая рука, все еще дрожащая после мотоблока, зависла перед моей.

– Я это съел, – сказал я.

– Прошу прощения?

О. говорит, что помнит только одно (sic): как сказал что-то язвительное и почувствовал, как подкрадывается спазм в спине. Наверное, так он ощутил, по его же словам, надвигающийся чудовищный переполох. Маман отказывалась даже спускаться в подвал, когда там было сыро. Брат помнит, как я перестал рыдать и просто стоял, ростом и формой напоминая пожарный гидрант, в красной пижаме-комбинезоне, держал в руке плесень с серьезным лицом, словно протягивал отчет по аудиту. О. говорит, в этой точке его память раздваивается – возможно, из-за переполоха. В первой версии Маман заложила широкий истерический круг по всему двору и закричала:

– Господи!

– Помогите! Мой сын это съел! – вопила она во второй и более подробной версии воспоминания Орина, снова и снова, держа пятнистый клочок плесени над головой в горсти, бегая внутри прямоугольника огорода, пока брат удивлялся первому в своей жизни случаю взрослой истерики. В окнах и над заборами появились головы соседей. О. помнит, как я побежал за мамой, но споткнулся о веревку, натянутую вокруг огорода, упал, испачкался, разревелся.

– Господи! Помогите! Мой сын это съел! Помогите! – продолжала вопить она, бегая точно по границе огородного прямоугольника; и мой брат Орин помнит, что, даже несмотря на истерику, ее траектория была ровной, следы – по-индейски прямыми, повороты внутри веревочной идеограммы – по-армейски четкими, и что все это время она кричала «Мой сын это съел! Помогите!» и дважды пробежала мимо меня. На этом воспоминание Орина обрывается.

– Мои вступительные работы не куплены, – говорю я им, обращаясь в темноту красной пещеры, которая открывается перед закрытыми глазами. – Я не просто мальчик, который играет в теннис. У меня запутанная история. У меня есть опыт и чувства. Я глубокий человек.

– Я много читаю, – говорю я. – Учусь и читаю. Готов поспорить, что прочитал все, что прочли вы. Можете мне поверить. Я проглатываю целые библиотеки. Я зачитываю книги до дыр. Я загоняю дисководы до смерти. Я могу сесть в такси и сказать: «В библиотеку, и поднажми!» И уж точно мои инстинкты синтаксиса и механики предложений гораздо острее ваших, при всем уважении.

Но я выхожу за рамки механики. Я не машина. Я чувствую и верю. У меня есть своя точка зрения. Иногда весьма интересная. Если бы вы мне позволили, я бы говорил без умолку. Давайте поговорим о чем угодно. Я думаю, влияние Кьеркегора на творчество Камю недооценивают. Я думаю, Денеш Габор вполне мог быть Антихристом. Я верю, что Гоббс – лишь отражение Руссо в темном зеркале. Я, как и Гегель, верю, что трансцендентность – это поглощение. Я могу заговорить вас до умопомрачения, – продолжаю я. – Я не просто дрессированный creatus, выведенный ради одной функции.

Я открываю глаза:

– Пожалуйста, не думайте, что мне все равно.

Я осматриваюсь. На меня глядят с ужасом. Я поднимаюсь со стула. Вижу отвисшие челюсти, вскинутые брови на дрожащих лбах, бледные как полотно щеки. Стул уходит из-под меня.

– Матерь божья, – говорит Литературная кафедра.

– Со мной все в порядке, – говорю я им стоя. Судя по выражению желтого декана, с моей стороны ему в лицо дует штормовой ветер. Лицо Научной части как будто состарилось за секунду. Восемь глаз стали пустыми дисками при виде того, что перед ними предстало.

– Господь всемогущий, – шепчет Спортивная часть.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – говорю я. – Я все объясню, – непринужденно машу рукой.

Мне заламывает руки сзади Литературная кафедра и валит на пол, давит всем своим весом. Я чувствую вкус паркета.

– Что случилось?

– Ничего не случилось, – говорю я.

– Все хорошо! Я здесь! – кричит мне прямо в ухо Литературная кафедра.

– Позовите на помощь! – вопит декан.

Меня вжали лбом в паркет – я и не думал, что он такой холодный. Я обездвижен. Стараюсь казаться обмякшим и не оказывающим сопротивления. Лицо расплющено об пол; из-за тяжести Литкафедры мне трудно дышать.

– Просто выслушайте, – говорю я очень медленно и неразборчиво из-за пола.

– Что, во имя господа, это. – пронзительно кричит один из деканов, – …что это за звуки?

Щелчки кнопок на телефонной консоли, топот и разворот каблуков по полу, шелест падающей стопки бумаг.

– Боже!

– На помощь!

Слева, на периферии зрения, открывается основание двери: клин галогенного света из приемной, белые кроссовки и потертые туфли «Нанн Буш».

– Отпустите его! – это Делинт.

– Все нормально, – медленно говорю я в пол. – Я нахожусь здесь.

Меня берут под руки и поднимают, побагровевшая Литературная кафедра трясет меня за плечи, чтобы привести, как он считает, в чувство:

– Приди в себя, сынок!

Делинт виснет на его огромной руке:

– Прекратите!

– Я не то, что вы видите и слышите.

Вдалеке сирены. Неловкий полунельсон. Силуэты в дверях. Молодая латиноамериканка прижала ладонь ко рту, смотрит.

– Я не то, – говорю я.

Как не любить старомодные мужские туалеты: цитрусовый запах дисков-освежителей в длинном фарфоровом писсуаре; кабинки с деревянными дверями, отделенные друг от друга холодным мрамором; тонкие раковины на кривом алфавите обнаженных труб; зеркала над металлическими полочками; за всеми голосами – едва различимая непрерывная капель, раздутая эхом мокрого фарфора и холодного кафельного пола, мозаика на котором вблизи почти похожа на исламский орнамент.

Я вызвал сильный переполох, вокруг все мельтешит. Литературная кафедра, все еще заламывая руки, протащил меня сквозь неплотную толпу клерков, – ему, похоже, кажется, что у меня припадок (он открыл мне рот проверить, не проглотил ли я язык), что я чем-то подавился (я закашлялся от образцового приема Геймлиха), что у меня психоз, и я потерял контроль над собой (серия захватов, цель которых – взять контроль на себя), – пока вокруг суетится Делинт, усмиряя Литературную кафедру, усмиряющего меня, тренер по теннису усмиряет Делинта, а сводный брат моей матери не говорит, а словно бы стреляет комбинациями множественных слогов в трио деканов, которые попеременно ахают, заламывают руки, оттягивают галстуки, грозят пальцами в лицо Ч. Т. и размахивают стопками вступительных документов, в которых сейчас уже, очевидно, нет смысла.

Меня перевернули навзничь на геометрической плитке. Я мирно размышляю над вопросом, почему нам, американцам, туалеты всегда кажутся чем-то вроде изолятора, где люди могут справиться с волнением и восстановить самообладание. Моя голова покоится на коленях у Литературной кафедры, кстати, довольно мягких, мое лицо промокают грязно-коричневыми бумажными полотенцами, протянутыми из толпы, а я смотрю со всей безучастностью, которую только могу изобразить, на оспины от давно зарубцевавшихся угрей на его щеках, которых еще больше в нижней части подбородка. Дядя Чарльз, которому нет равных в метании дерьма, продолжает обстреливать людей канонадами из той же субстанции, стараясь унять окружающих, которых, судя по всему, утихомирить нужно гораздо сильнее меня.

– Он в порядке, – твердит он. – Посмотрите на него, спокоен, как удав, лежит тут, отдыхает.

– Вы не видели, что там случилось, – отвечает сгорбившийся декан сквозь сетку пальцев на лице.

– Он просто переволновался, такое иногда бывает, впечатлительный мальчик.

– Но он издавал такие звуки.

– Неописуемо.

– Как животное.

– Какой-то полуживотный рев.

– И давайте не будем забывать о жестах.

– Вы не думали, что ему нужна помощь, доктор Тэвис?

– Как животное, у которого что-то застряло в глотке.

– У мальчишки проблемы с головой.

– Словно молотком по пачке масла.

– Корчащийся зверь с ножом в глазу.

– И о чем вы вообще думали, зачислить такого…

– И его руки.

– Вы не видели, Тэвис. Его руки.

– Они дергались. Содрогались, тянулись, барабанили. Тряслись, – все ненадолго оглянулись на кого-то вне моего поля зрения, человек явно пытался что-то продемонстрировать.

– Словно ускоренная съемка, как трепыхается какое-то ужасное. растение.

– Больше всего похоже на тонущую козу. Козу, тонущую в чем-то липком и вязком.

– Придушенное блеянье и…

– Как же они тряслись.

– И что ж теперь, трясущиеся руки от волнения – это уже преступление?

– У вас, сэр, серьезные проблемы. Серьезные проблемы.

– Его лицо. Словно его душили. Или сжигали. Мне кажется, я заглянул в ад.

– У него проблемы с общением, он немного аутист, никто этого не отрицает.

– Мальчику нужен медицинский уход.

– И вместо того, чтобы лечить, вы посылаете его сюда, поступать и участвовать в соревнованиях?

– Хэл?

– Даже самый страшный кошмар – ерунда по сравнению с теми проблемами, что вас ожидают, доктор так-называемый-ректор, педагог, тоже мне.

– …дали понять, что это лишь формальность. Вы застали его врасплох, вот и все. Он стеснительный.

– И вы, Уайт. Хотели заполучить его в команду!

– …и был слишком сильно впечатлен, и переволновался, потому что находился там без нас, без своей поддержки, ведь вы попросили выйти, а это, если позволите.

– Я только видел, как он играет. На корте он невероятен. Возможно, гений. Мы и понятия не имели. Господи, у него же брат играет в гребаной НФЛ. Топовый игрок, думали мы, с юго-западными корнями. Его статистика была выше всяких похвал. Прошлой осенью мы наблюдали за ним на протяжении всего турнира «Вотабургер». Никаких припадков или криков. Один мужик даже сказал, что это был не теннис, а балет.

– И правильно сказал, черт возьми! Это и есть балет, Уайт. Этот мальчик – балерун от спорта.

– Он, стало быть, что-то вроде спортивного саванта. Выдающиеся балетные данные компенсируют те проблемы, которые вы, сэр, желали от нас скрыть, заставив мальчишку молчать, – слева появляется пара дорогих эспадрилий, входят в кабинку, разворачиваются и смотрят носками на меня. За легким эхом голосов журчит струя мочи.

– …жет, нам уже пора, – говорит Ч. Т.

– Сэр, цельность моего сна нарушена испокон и присно.

– …думали, вам удастся протолкнуть недееспособного абитуриента, сфабриковать аттестат и вступительные работы, протащить сквозь пародию на собеседование и втолкнуть в суровую студенческую жизнь?

– Хэл вполне здоров, болван. Просто не надо на него давить. Он чувствует себя нормально, когда сам по себе. Да, у него бывают некоторые проблемы с возбудимостью во время разговора. Он хоть раз это отрицал?

– То, что мы наблюдали, лишь очень отдаленно напоминает поведение млекопитающего.

– Да ерунда. Сами посмотрите. Как там поживает этот наш легко возбудимый паренек, а, Обри?

– Вы, сэр, по всей видимости, больны. Это дело вам так просто не замять.

– Какая скорая? Вы что, ребят, вообще меня не слушаете? Я же вам говорю, нет.

– Хэл? Хэл?

– Чем-то накачали, желали говорить от его лица, заткнули, а теперь он лежит тут оцепеневший, с застывшим взглядом.

Хруст коленок Делинта.

– Хэл?

– …раздуть из этого историю, исказить факты. У Академии есть выдающиеся выпускники, связи с лучшими юристами. Они докажут, что Хэл вполне дееспособен. Почитай его вступительные, Билл. Мальчишка поглощает информацию из книг как пылесос. Впитывает данные.

Я просто лежу, слушаю, нюхаю бумажное полотенце и наблюдаю за тем, как развернулись эспадрильи.

– Возможно, вы не в курсе, но жизнь – это не только собеседования.

И кто же не любит этот особенный львиный рев общественного туалета?

Неспроста Орин говорил, что в этих краях люди живут перебежками от одного кондиционера к другому. Солнце как молот. Я чувствую: половина лица начинает запекаться. Синее небо, лоснящееся и словно жирное от жары, перистые облака расщеплены на отдельные пряди, как кончики волос. Плотность движения здесь совсем не как в Бостоне. Носилки особые, с ремнями для конечностей. Тот самый Обри Делинт, которого я годами считал попросту двумерным солдафоном от спорта, встает на колени рядом с каталкой, сжимает мою привязанную руку и говорит: «Просто держись там, Букару», – и возвращается в центр скандала у дверей скорой помощи. Это особая скорая помощь, из такого места, о котором лучше не стоит вдаваться в подробности, в ее команде не только санитары, но и какой-то психиатр. Санитары осторожно поднимают меня, ловко обращаются с ремнями. Доктор, прислонившись спиной к машине, поднял руки, выступая бесстрастным посредником между деканами и Ч. Т., который протыкает небо антенной своего мобильника, как саблей, возмущенный, что меня без всякой необходимости и против воли хотят поместить в какое-то отделение экстренной помощи. Во время бессодержательного спора, есть ли вообще у недееспособного человека воля и желания, небо с юга на север неслышно режет ультрамаховый истребитель. Врач поднял руки и как бы хлопает воздух, выражая бесстрастность. У него большой небритый подбородок. В единственном приемном покое, где я был до этого, почти год назад, меня вкатили на психиатрических носилках и поставили прямо у ряда стульев из оранжевого пластика; на трех из них подальше от меня сидели люди, каждый держал в руках пустой стаканчик для лекарств и обильно потел. И словно этого мало, на последнем стуле, прямо рядом с моей зафиксированной ремнем головой, сидела тетка в футболке и кепке дальнобойщика, с кожей цвета старой древесины, заметно скособоченная в правую сторону; она начала рассказывать мне, пристегнутому и неподвижному, как за одну ночь заработала внезапный аномальный гигантизм правой груди, которую сама называла «титькой»; она говорила с почти пародийным квебекским акцентом и описывала историю болезни и возможные диагнозы «титьки» на протяжении двадцати минут, пока меня наконец не увезли. Движение самолета и его след разрезоподобны, как будто белое мясо под синевой обнажается и ширится вслед за движением ножа. Однажды я видел слово «Нож», написанное пальцем на запотевшем зеркале в необщественном туалете. Я стал инфантофилом. Я вынужден скосить закрытые глаза вверх или в сторону, чтобы красная пещера не воспламенилась от солнечного света. Звук проезжающих мимо машин словно неустанно твердит «тише, тише, тише». Солнце же, если хотя бы малая часть его диска попадает в поле зрения, оставляет на сетчатке синие и красные разводы, как если смотреть на лампочку. «Почему бы и нет? Почему бы и нет?! А тогда почему бы и не да, если единственная причина, которую вы можете озвучить, „почему бы и нет"?» – голос Ч. Т., удаляющийся от возмущения. Теперь видны только галантные выпады антенны его телефона, справа на самом краю зрения. Меня препроводят в какое-нибудь отделение экстренной помощи, где продержат до тех пор, пока я не начну отвечать на вопросы, и потом, когда начну, мне введут седативные; выходит, это будет стандартное приключение, но в обратном порядке: сначала путешествие, потом отбытие. Я на мгновение вспоминаю покойного Косгрова Уотта. Думаю о психотерапевте с гипофалангией, специалисте по утратам. Думаю о Маман, как она расставляет по алфавиту консервы с супом в шкафчике над микроволновкой. О зонтике Самого, свисающем на ручке с края журнального столика у самых дверей в прихожей Дома Ректора. Думаю о Джоне «Н. Р.» Уэйне, который бы обязательно выиграл в этом году «Вотабургер», как он стоит на карауле в маске, пока мы с Дональдом Гейтли выкапываем голову моего отца. Никто не сомневался, что Уэйн бы победил. И у Винус Уильямс [4] ранчо недалеко от Грин-Вэлли; она вполне может посетить финал у 18-летних юношей и девушек. Меня выпустят задолго до начала завтрашнего полуфинала; я верю в дядю Чарльза. Сегодня вечером почти наверняка победит Димфна [5] – ему шестнадцать, но день рождения у него за две недели до 15-апрельского порога; и завтра в 08:30 Димфна будет все еще уставший, в то время как я, обколотый седативами, просплю, как каменный идол. Я никогда раньше не встречался с Димфной на турнирах, как никогда не играл звуковыми мячами для слепых, но я видел, с каким трудом он справился с Петрополисом Каном в 1/8 финала, и знаю, что сделаю его.

Это начнется в приемном отделении, прямо у регистрации, если Ч. Т. не приедет сразу за скорой, или в палате с зеленой плиткой после комнаты с цифровыми инвазивными устройствами; или, учитывая, что это необычная машина скорой помощи, укомплектованная врачом, может, даже по дороге: какой-нибудь доктор с небритым подбородком, чистый до антисептического блеска, с именем, вышитым курсивом на нагрудном кармане белого халата, и с качественным дорогим пером заведет у носилок шарманку с вопросами-ответами, этиология и диагноз сократовским методом, по правилам, шаг за шагом. Если верить Оксфордскому словарю (шестому тому), существует девятнадцать неархаичных синонимов для выражения «отсутствие реакции», из них девять латинского происхождения и четыре – саксонского. В воскресном финале я буду играть со Стайсом или Полепом. Возможно, на глазах у Винус Уильямс. Но, скорее всего, это будет какой-нибудь синий воротничок, разумеется, без медицинской лицензии – младшая медсестра с погрызенными ногтями, охранник больницы, уставший санитар-кубинец, который, обращаясь ко мне, будет говорить «ти» вместо «ты», – он вдруг посмотрит на меня, оторвавшись от какой-нибудь суматошной работы, заметит то, что ему покажется моим взглядом, и спросит: «Ну че, парень, а у тебя что за история?»

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Где эта женщина, которая обещала прийти. Она обещала. Эрдеди думал, что к этому времени она уже придет. Он сидел и думал. Он был в гостиной. Когда только начал ждать, в окно лился желтый свет, отбрасывал на пол пятно, и Эрдеди все ждал, а пятно побледнело и поверх него появилась светлая клякса из окна в другой стене. На стальной полке, той, где музыкальный центр, сидело насекомое. Оно то выползало из дырки в балке, на которой крепилась полка, то заползало обратно. Темное насекомое с блестящим панцирем. Эрдеди наблюдал за ним. Пару раз хотел встать, подойти, рассмотреть внимательнее, но боялся, что если подойдет и рассмотрит, то убьет его, а он боялся его убивать. Не хотел звонить женщине, которая сказала, что придет: если он займет линию, может, в этот самый момент женщина и позвонит, и он боялся, она услышит короткие гудки и решит, что ему плевать, и разозлится, и отвезет то, что обещала, куда-нибудь еще.

Она сказала, что достанет пятюшку марихуаны, 200 грамм необычайно хорошей марихуаны, за 1250 долларов США. До этого он пытался завязать с марихуаной, может, где-то 70 или 80 раз. Еще до того, как познакомился с этой женщиной. Она не знала, что он пытался завязать. Его всегда хватало на неделю или две, может, на два дня, а потом он все обдумывал и решал, что можно бы кайфануть дома в последний раз. В самый последний раз приходилось искать нового человека, которому он еще не успел сказать, что собирается бросить и что нельзя ни в коем случае, пожалуйста, ни при каких обстоятельствах подгонять ему травку. Надо было все делать через третьих лиц, так как он уже попросил всех знакомых дилеров, чтобы они его не снабжали. И третьим лицом всегда оказывался кто-то совершенно новый, потому что каждый раз, как Эрдеди закупался, он знал, это самый последний раз, и говорил им об этом, и просил об одолжении никогда не подгонять ему товар, никогда. А тех, кому об этом сказал, он уже больше никогда не просил, потому что был гордый, и еще добрый, и не хотел ставить никого в такое противоречивое положение. Еще он считал, что становится стремным, когда дело доходит до дури, и боялся, другие тоже увидят, какой он стремный. Он сидел и думал, и ждал в неровном Х двух лучей света из двух разных окон. Раз или два бросал взгляд на телефон. Насекомое скрылось в стальной балке, на которой крепилась полка.

Она обещала прийти в определенное время, и сейчас это время уже прошло. Наконец он не выдержал и позвонил ей, только с аудио, и выслушал несколько гудков, и испугался, что слишком долго занимает линию, а потом включился автоответчик, и в сообщении была ироническая поп-мелодия, ее голос и мужской голос, которые одновременно сказали «мы вам перезвоним», и это «мы» звучало так, будто они пара – мужчина был чернокожим красавчиком из юридической школы, она – художником-декоратором, – и он не оставил сообщение, не хотел, чтобы она знала, как же сильно ему нужна дурь. Он старался вести себя с ней непринужденно. Она сказала, что знает парня там, за рекой, в Оллстоне, который продает высококачественную дурь в умеренных количествах, и он зевнул, ответил, ну, не знаю, хотя, почему нет, давай, особый случай, я не покупал уже не помню сколько. Она сказала, что дилер живет в трейлере, у него заячья губа, он держит змей, обходится без телефона и вообще не из тех, кого можно назвать приятным и привлекательным человеком, но этот парень из Оллстона часто продает дурь людям из кембриджских театров, и у него есть постоянные клиенты. Эрдеди сказал, что даже сейчас не может вспомнить, когда в последний раз покупал дурь, так давно это было. Сказал, что, наверное, надо подогнать побольше, его друзья, сказал он, недавно звонили и спрашивали, не сможет ли он подогнать. У него был такой прием: он часто говорил, что ищет дурь в основном для друзей. И если женщина не достанет дурь тогда, когда сказала, и он начнет психовать, тогда можно сказать ей, что это друзья психуют, а не он, и ему жаль беспокоить женщину из-за таких пустяков, но друзья психуют и беспокоят его, и он просто хочет узнать, может, передать чего, чтобы они успокоились. Всего лишь посредник, в таком свете он представил бы ситуацию. Мог бы сказать, что друзья дали денег и теперь психовали, давили, названивали и беспокоили. Такая тактика бесполезна с этой женщиной, которая обещала прийти и принести, ведь он еще не отдал ей 1250 долларов. Она не взяла деньги заранее. Она была хорошо обеспечена. Из обеспеченной семьи, сказала она, объясняя, почему живет в таком славном кондоминиуме, хотя работает художникомдекоратором в кембриджском театре, где, кажется, ставят только немецкие пьесы в мрачных грязных декорациях. Ее не волновали деньги, она сказала, что сама отдаст всю сумму, когда доедет до Оллстона в трейлер к этому парню, была уверена, что в этот конкретный день он будет дома, а Эрдеди просто все возместит, когда она привезет ему товар. Из-за этого соглашения, довольно невинного, он запсиховал, поэтому старался выглядеть еще невиннее и непринужденнее и сказал конечно, отлично, пофиг. Сейчас, вспоминая, он был уверен, что сказал «пофиг», и теперь, ретроспективно, слово его тревожило, могло показаться, словно ему нет дела, совсем, настолько, что даже неважно, если она забудет о сделке или забудет позвонить, но когда он принимал решение купить марихуану еще раз, это было очень важно. Очень. Слишком непринужденно он себя вел с этой женщиной, надо было заставить ее взять 1250 долларов вперед, напирая на вежливость, напирая на то, что не хочет доставлять ей финансовые неудобства из-за чего-то такого банального и обыденного. Деньги – это обязательство, и нужно было сделать так, чтобы женщина почувствовала себя обязанной выполнить обещание, раз уж оно так его завело. Стоит ему завестись, как марихуана становится для него настолько важной, что он почему-то боится показать, насколько. Как только он попросил ее подогнать товар, то был обречен на определенные шаблоны поведения. Насекомое вернулось. Оно вроде бы ничего не делало. Просто выползло из дырки в балке на самом краю стальной полки и сидело. Через какое-то время снова исчезло в дырке, и Эрдеди подумал, что и там оно просто сидело и ничего не делало. Он чувствовал, что очень похож на это насекомое внутри балки, на которой держалась полка, хотя не знал, чем именно. Стоило ему решить купить марихуану в последний раз, как он был обречен на определенные шаблоны поведения. Надо было связаться с агентством и сказать, что у него форс-мажор, и что он отправил и-мэйл на ТП своей коллеги и попросил прикрыть его до конца недели, так как следующие несколько дней будет вне зоны доступа из-за этого самого форс-мажора. Надо было записать на автоответчик сообщение о том, что он будет недоступен в течение нескольких дней, начиная с сегодняшнего. Надо было прибраться в спальне: когда у него появится дурь, он не станет никуда выходить, только до холодильника и в туалет, но даже эти походы будут очень недолгими. Надо было выбросить все пиво и спиртное, потому что если он выпьет и накурится одновременно, ему станет плохо, начнутся головокружения, а если у него дома будет алкоголь, он не может быть уверен, что не выпьет после того, как покурит. Надо было пройтись по магазинам. Надо было запастись едой. Сейчас из дырки в балке торчал только один усик насекомого. Торчал, но не двигался. Надо было купить газировку, «Орео», хлеб, мясо для сэндвичей, майонез, помидоры, M&M's, печенье «Почти домашнее», мороженое, шоколадный торт «Пэпперидж фарм» и четыре консервные банки шоколадной глазури, чтобы есть большой ложкой. Надо было взять напрокат картриджи с фильмами в аутлете домашних развлечений «ИнтерЛейс». Надо было купить антациды, ведь поздно ночью после того, как он съест все, что накупил, у него обязательно заболит желудок. Надо было купить новый бонг, потому что каждый раз, когда он докуривал свою безусловно последнюю партию марихуаны, Эрдеди решал, что все, пора завязывать, ему ведь это даже не нравится, все, хватит прятаться, хватит сваливать работу на коллег, и записывать разные сообщения на автоответчик, и отгонять машину подальше от дома, и закрывать окна, шторы и жалюзи, и жить в системе векторов между спальней с фильмами на телепьютере «ИнтерЛейс», холодильником и туалетом, и он хватал бонг, заворачивал в несколько целлофановых сумок и выбрасывал. Холодильник производил лед – маленькие дымчатые серповидные кубики, которые он обожал, и когда курил дома, всегда пил холодную газировку и ледяную воду. Язык чуть ли не разбух при одной мысли о них. Эрдеди посмотрел на телефон и на часы.

Посмотрел на окна, но не на кроны и не на шоссе за окнами. Он уже пропылесосил жалюзи и шторы, все было готово к изоляции. Как только придет та женщина, что обещала прийти, он тут же изолируется. Он вдруг подумал, что исчезнет в балке, в той самой балке, которая что-то внутри него поддерживает. Он не знал точно, что именно, и не был готов посвятить себя образу действий, необходимому для поиска ответа на этот вопрос. Прошло уже почти три часа со времени, когда должна была прийти женщина, которая обещала прийти. Консультант, Ранди, через «а», с усами, как у офицера конной полиции, сказал ему два года назад во время амбулаторного лечения, что Эрдеди не слишком вкладывается в образ действий, необходимый для исключения вредных веществ из собственной жизни. Надо было купить новый бонг в «Богартс» на площади Портера в Кембридже, потому что каждый раз, когда он все докуривал, то выбрасывал бонги и трубки, латунные сеточки и бумажки для косяков, зажимы и зажигалки, Визин и Пепто-Бисмол, печенье и шоколадную глазурь, чтобы избавиться от всех будущих соблазнов. Он всегда чувствовал подъем и твердую решимость после того, как выбрасывал это барахло. А сегодня утром купил новый бонг и свежие припасы, вернулся домой в полной готовности задолго до того, когда обещала прийти женщина. Он подумал о новом бонге и новой упаковочке круглых латунных сеточек в сумке из «Богартса» на столе, стоящем в залитой солнцем кухне, и не смог вспомнить, какого цвета новый бонг. Прошлый был оранжевый, а до этого – темно-розовый, его дно стало мутно-розовым от смол всего через четыре дня. Он не мог вспомнить цвет нового и последнего бонга. Подумал подняться и посмотреть, но решил, что навязчивые проверки и лишние телодвижения могут испортить атмосферу непринужденного покоя, в которой он нуждался, пока ждал – торчал, но не двигался, – эту женщину; его агентство устраивало ее маленькому театру небольшую рекламную кампанию для ретроспективы Ведекинда, и Эрдеди познакомился с этой женщиной на совещании по дизайну, потом у них два раза был секс, а теперь Эрдеди ждал, когда же она выполнит свое обещание, данное столь беззаботно. Он раздумывал над тем, красива ли она. Среди прочих припасов для своего последнего марихуанового отпуска он купил вазелин. Когда курил марихуану, он имел привычку долго мастурбировать, вне зависимости от того, была возможность заняться сексом или нет, и в принципе предпочитал мастурбацию сексу в таком состоянии, а вазелин позволял вернуться к норме без болезненных ссадин и натертостей. Еще он колебался, стоит ли смотреть на цвет нового бонга, потому что путь на кухню пролегал мимо телефонной консоли, а он не хотел вновь поддаться соблазну и позвонить женщине, которая обещала прийти, не хотел чувствовать себя стремным, беспокоить ее из-за такого, как он непринужденно выразился, пустяка, и боялся, что несколько бессловесных записей на автоответчике покажутся еще более стремными, и еще Эрдеди нервничал, что, возможно, займет линию, а она в тот же самый момент будет звонить ему, ведь она точно позвонит. Он решил добавить услугу «Ожидание звонка» за номинальную доплату к стандартному пакету оператора аудиосвязи, но потом вспомнил, что раз уж он абсолютно точно в последний раз потакает своей, как назвал ее Ранди, «зависимости», такой же хищной, как и чистый алкоголизм, то в услуге «Ожидание звонка» не будет никакой необходимости, поскольку такая ситуация уже не повторится. Эти мысли его чуть не разозлили. Чтобы сохранить хладнокровие, с которым он ждал женщину, сидя в кресле на свету, он сосредоточился на окружении. Теперь насекомого видно не было. Каждый «тик» настольных часов состоял из трех более мелких «тиков», наверное, обозначая подготовку, шаг и перегруппировку. Эрдеди чувствовал, как внутри растет отвращение к самому себе: вот он сидит тут и психует, ожидая, когда ему доставят то, что уже давно его не радует. Сейчас он даже не мог объяснить себе, почему так любит дурь. Из-за дури у него пересыхало во рту, и глаза высыхали и краснели, и лицо обмякало, а он ненавидел, когда лицо обмякало, как если бы марихуана разъедала мимические мышцы, и он знал и стеснялся того, что происходит с лицом, поэтому уже давным-давно курил в одиночестве. Он уже не понимал, в чем ее кайф. Не мог выйти к людям в тот день, когда курил марихуану, так стеснялся. А если курил без остановки больше двух дней перед экраном «ИнтерЛейса» в спальне, у него начинался болезненный плеврит. От дури мысли скакали зигзагами, из-за нее он восторженно пялился на развлекательные картриджи, как слабоумный ребенок, – готовясь к марихуановому отпуску, он всегда закупался картриджами и старался выбирать те, где все взрывалось и врезалось, и он был уверен: какой-нибудь специалист по неприятным фактам, типа Ранди, сказал бы, что любовь к такого рода развлечениям – плохой знак. Эрдеди медленно оттянул галстук, пока собирал в кулак свои мысли, волю и самосознание и твердо решал, что, когда придет женщина, – а она придет, – это будет его просто самый последний марихуановый угар. Он выкурит партию так быстро, ему станет так плохо, а память об этом ощущении будет такой неприятной, что, как только он избавится от всей дури в доме и жизни, ему больше никогда не захочется повторить подобный опыт. Он сделает все, чтобы воспоминания об этом последнем угаре были исключительно неприятные. Дурь пугала его. Из-за нее он боялся. Не самой дури, нет, просто после нее он боялся всего вокруг. Эрдеди уже давным-давно не чувствовал освобождения, облегчения или кайфа. В этот последний раз он скурит все 200 грамм – или 120, если очистить, – за четыре дня, больше унции в день, длинными, большими дозами в девственно чистом бонге, невероятное, безумное количество за день, – он поставил себе цель, считая ее одновременно самоистязанием и способом скорректировать поведение, он каждый день будет выдувать по тридцать грамм высокосортной дури, начиная с утра, едва проснувшись, попив ледяной воды, чтобы отклеить прилипший к небу язык, и приняв антацид, – в среднем 200–300 длинных затяжек в день, безумное и намеренно неприятное количество, и он поставил себе цель курить без остановки, даже если марихуана хороша настолько, насколько утверждает женщина, он все равно забьет пять раз, пока желание забивать не пропадет минимум на час. Но он себя заставит. Он скурит все подчистую, даже если не захочется. Даже если затошнит и закружится голова. Приложит все свои упорство, волю и дисциплину и сделает угар настолько неприятным, настолько гнусным, отвратительным и неприятным, что отныне его поведение изменится, он никогда не захочет повторить этот опыт, так как память о четырех безумных днях намертво врежется в мозг. Он исцелит себя через крайность. Наверное, женщина, когда придет, захочет дунуть щепотку из 200 грамм с ним, потусить, поваляться, послушать что-нибудь из его впечатляющей коллекции записей Тито Пуэнте и, вероятно, заняться сексом. Эрдеди ни разу не занимался настоящим сексом под марихуаной. Честно говоря, сама мысль об этом была противна. Два пересохших рта тыкаются друг в друга, изображая поцелуй, его стеснительные мысли извиваются, как змеи на палке, он сухо дергается и кряхтит над ней, с опухшими красными глазами и таким обмякшим лицом, что во время поцелуя его вялые безвольные складки будут касаться ее обмякшего лица, расползшегося по подушке. Сама мысль противна. Он решил, что лучше она с порядочного расстояния бросит ему то, что обещала, а он бросит ей 1250 долларов США крупными купюрами и скажет, чтоб на фиг валила отсюда. Или лучше «на хер», а не «на фиг». Он будет так груб, что память о его хамстве и ее оскорбленном лице в будущем дополнительно поможет избежать соблазна позвонить ей вновь и повторить образ поведения, которому он следует сейчас.

Он никогда еще так не психовал, ожидая женщину, которую не хотел видеть. Он отлично помнил последнюю женщину, которую вовлек в свой очередной финальный отпуск с марихуаной и опущенными жалюзи. Она занималась апроприацией – на деле это означало, что она копировала и приукрашивала чужие картины, а затем продавала в престижной галерее на Мальборо-стрит. У нее был свой манифест художника с радикально-феминистскими идеями. Он согласился взять одну ее картину, из тех, что поменьше. Сейчас та занимала полстены над кроватью: знаменитая киноактриса, имя которой Эрдеди вечно вспоминал с большим трудом, и менее знаменитый киноактер сплелись в объятиях, то была сцена из старого известного фильма, романтическая сцена, скопированная из учебника кино, только в несколько раз увеличенная и куда более высокопарная, к тому же исчерканная непристойностями, выписанными ярко-красными буквами. Художница была сексуальная, но не красивая, в то время как та женщина, которую он не хотел видеть, но ждал сейчас и психовал, была примечательная увядшей кембриджской красотой, из-за которой казалась привлекательной, но не сексуальной. Он убедил художницу, что раньше сидел на спидах, торчал на внутривенном гидрохлориде метамфетамина 1, так он ей, кажется, сказал, и даже описал омерзительный вкус гидрохлорида, который появляется во рту сразу же после введения дозы, – он хорошо изучил этот вопрос. Далее он убедил художницу, что марихуана помогает ему не сорваться и не перейти на наркотик, с которым у него действительно есть проблемы, поэтому если покажется, что он чересчур психует из-за травки, которую она пообещала достать, то это лишь потому, что он героически борется с более мрачными и глубокими потребностями и нуждается в ее помощи. Эрдеди точно не помнил, когда и как убедил ее. Он не стал нагло врать ей в лицо, скорее создал впечатление, которое холил и лелеял, чтобы оно обрело собственную жизнь. Насекомое снова было на виду. Оно сидело на полке с цифровым эквалайзером. Может, оно и не уползало в дырку. Может, Эрдеди просто его не замечал, или освещение из двух окон изменилось, а может, дело в визуальном контексте. Балка выпирала из стены и представляла собой треугольник из серой стали с пазами для полок. Металлические полки, где стоял музыкальный центр, были покрашены в индустриальный темно-зеленый цвет и изначально предназначались для хранения консервов. Дополнительные кухонные полки, вот их предназначение. Насекомое в темном, блестящем панцире сидело неподвижно, словно копило силы, оно походило на корпус автомобиля, из которого на время извлекли двигатель. У него были темный, блестящий панцирь и усики, они торчали, но не двигались. Эрдеди хотелось в туалет. Последняя весточка от художницы, с которой он занимался сексом, а она прямо во время соития распыляла левой рукой какие-то духи, пока лежала под ним, издавая широкий диапазон звуков и распыляя духи в воздухе так, что холодный туман оседал на спину и плечи, и Эрдеди было холодно и противно, – последней весточкой от нее после того, как он залег на дно с марихуаной, которую она ему достала, была присланная по почте открытка с фотопастишем: коврик с жесткой зеленой пластиковой травой и надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ», а рядом лестный рекламный снимок художницы в ее галерее в Бэк-Бэй; между ними стоял знак неравенства, то есть знак равенства, перечеркнутый диагональной чертой, а внизу красным восковым карандашом и прописными буквами было выведено непристойное слово со множеством восклицательных знаков, которое, как предположил Эрдеди, было адресовано ему. Она обиделась, потому что сперва он на протяжении десяти дней встречался с ней ежедневно, а потом, когда она наконец добыла 50 грамм генетически модифицированной гидропонной марихуаны, сказал, что она спасла ему жизнь и что он благодарен, и что друзья, которым он обещал достать, тоже благодарны, а теперь ей пора идти, у него назначена встреча, и ему надо отчаливать, но он обязательно позвонит ей сегодня же, и они разделили влажный поцелуй, и она сказала, что чувствует, как бьется его сердце под пиджаком, и уехала в своей ржавой машине без глушителя, а он вышел на улицу и отогнал свой автомобиль в подземный гараж в нескольких кварталах от дома, и прибежал назад, закрыл чистые жалюзи и шторы, и сменил сообщение на автоответчике на то, где говорил о форсмажоре и об отъезде из города, опустил и закрыл жалюзи в спальне, достал новенький бонг розового цвета из сумки из «Богартса», и исчез на три дня, проигнорировал больше двадцати голосовых сообщений, вызовов и и-мейлов, в которых люди беспокоились по поводу форс-мажора на записи, и больше никогда ей не звонил. Надеялся, она подумает, будто он снова перешел на гидрохлорид метамфетамина и просто не хочет, чтобы она видела, как он скатывается в ад химической зависимости. На самом же деле он тогда опять твердо решил: эти 50 грамм смолянистой дури, настолько забористой, что на второй день у него началась парализующая паническая атака, и пришлось отливать в памятную керамическую кружку с эмблемой Университета Тафтса, лишь бы не выходить из спальни, будут его самым последним угаром, и, покончив с ними, он полностью разорвет все связи с возможными будущими источниками соблазна и поставок, включая, естественно, художницу, которая, насколько он помнил, принесла товар ровно тогда, когда обещала. С улицы донесся грохот мусорного контейнера, опустошаемого в сухопутную баржу ЭВД. Стыд из-за того, что она могла принять его действия за отвратительное фаллоцентрическое отношение, только помогал избегать ее. Хотя не совсем стыд. Скорее ему было некомфортно об этом думать. Пришлось дважды стирать постельное белье, чтобы избавиться от запаха духов. Он пошел в туалет, чтобы сходить в туалет, изо всех сил стараясь не смотреть на насекомое, сидящее на полке слева, и на телефонную консоль, стоящую на лакированной рабочей станции справа. Он твердо решил не трогать ни то, ни другое. Где же эта женщина, что обещала прийти? Новый бонг в богартсовской сумке оказался оранжевого цвета, а значит, он все перепутал, когда решил, что это предыдущий бонг был оранжевым. Новый был насыщенного осеннего оранжевого цвета, а в послеполуденном свете, льющемся из окна над кухонной раковиной, приобретал оттенки цитрусового. Мундштук и чаша бонга были из неотшлифованной нержавеющей стали, зернистой, некрасивой и суровой. Высота бонга – полметра, основание покрыто мягкой фальшивой замшей. Оранжевый пластик толстый, а поддув на противоположной от трубки стороне вырезали грубо, так что из дырки торчали острые куски, которые наверняка вопьются в его большой палец во время курения, что, впрочем, Эрдеди решил считать частью самоистязания, которое себе устроит, когда придет и уйдет та женщина. Он оставил дверь в туалет открытой, чтобы наверняка услышать, если вдруг зазвонит телефон или домофон кондоминиума. В ванной к горлу вдруг подступил ком, Эрдеди зарыдал, но через две-три секунды уже не мог выдавить ни слезинки. Прошло уже больше четырех часов со времени, когда столь беззаботно обещала прийти женщина. Где же он был, когда только начал ждать, в ванной или в кресле рядом с окном, и телефонной консолью, и насекомым, и окном, из которого на пол падал ровный прямоугольник света. Сейчас лучи падали под все более острым углом. Прямоугольник превратился в параллелограмм. Свет из юго-западного окна был прямой и начал краснеть. Чуть ранее Эрдеди думал, что ему нужно в туалет, но там ничего не получилось. Он попробовал зарядить в дисковод всю кучу картриджей с фильмами, затем включил огромный телепьютер в спальне. В зеркале над ТП виднелась картина художницы. Он прицелился пультом в ТП так, словно это оружие, и убавил звук до минимума. Сел на край кровати, уперев локти в колени, и стал просматривать картриджи. Каждый картридж загружался по команде в дисковод и там начинал скрипеть и жужжать, словно насекомое. Но даже ТП не мог его отвлечь, потому что Эрдеди был не способен задержать внимание на одном картридже дольше чем на несколько секунд. Как только он понимал, что там за фильм, он начинал психовать из-за того, что на другом картридже есть что-то более развлекательное, а он упускает момент. И понимал, что у него будет еще уйма времени, чтобы насладиться всеми картриджами, и головой понимал, что ощущение паники, чувства, будто он что-то упускает, не имели никакого смысла. Экран висел на стене, размером с половину большой картины художницы-феминистки. Какое-то время он просматривал картриджи. Во время нервного просмотра зазвонил телефон на консоли. Эрдеди вскочил на ноги и оказался рядом с консолью раньше, чем успел замолчать первый звонок, его переполняло то ли волнение, то ли облегчение, он все еще сжимал пульт от ТП, но оказалось, звонит всего лишь друг и коллега, и когда он понял, что голос на том конце провода не принадлежит той женщине, которая обещала принести ему то, что он твердо решил в течение последующих дней изгнать из своей жизни навсегда, его чуть не стошнило от разочарования, ошибочно впрыснутого в кровь адреналина, светящегося и звенящего, и он повесил трубку, освобождая линию для женщины, так быстро, что был уверен – коллега решил, что либо Эрдеди на него злится, либо Эрдеди просто груб. Еще больше Эрдеди расстроило, что такой поздний ответ на звонок не согласовывался с сообщением о том, что у него форс-мажор и он будет недоступен, которое он оставит на автоответчике на случай, если коллега перезвонит после того, как женщина придет и уйдет, а сам Эрдеди целиком изолируется от жизни, и он стоял у телефонной консоли и пытался решить, стоит ли из-за риска, что ему опять позвонит коллега или кто-нибудь еще из агентства, поменять запись на новую, согласно которой он уедет из-за форс-мажора сегодня вечером, а не днем, но решил, что раз уж женщина обязательно придет, то лучше оставить запись как есть, так он продемонстрирует верность ее обязательству, и каким-то малопонятным образом этот жест обязательство усилит. Сухопутная баржа ЭВД тем временем опустошала баки дальше по улице. Он вернулся в кресло у окна. В спальне все еще работали дисковод и экран ТП, и он видел в дверном проеме, как в темной комнате мигал и менял основные цвета экран высокой четкости, и Эрдеди нехотя убивал время, угадывая по изменению и интенсивности цветовой гаммы, какие именно развлекательные сцены сейчас на невидимом экране. Кресло стояло спиной к окну. О том, чтобы почитать в ожидании марихуаны, не могло быть и речи. Он подумал насчет мастурбации, но не стал. Не столько отверг идею, сколько просто не отреагировал на нее, смотря за тем, как она уплывает прочь. В голову пришла мысль о желаниях и идеях, за которыми он наблюдал, но которым не следовал, мысль о том, как без реализации импульсы истощаются, иссыхают и уплывают, словно шелуха, и на каком-то уровне почувствовал, что все это как-то связано с ним, его обстоятельствами и тем, что – если этот жестокий финальный угар, на который он решился, никак не решит вопрос, – можно смело называть его проблемой, но не успел задуматься, даже попытаться задуматься о том, как этот образ обезвоженных импульсов, уплывающих вдаль, связан с ним или с насекомым, которое уползло обратно в балочную дырку, потому что в этот самый момент одновременно зазвонили телефон и домофон подъезда, так громко, мучительно и резко ворвавшись сквозь маленькую дырочку в огромный воздушный шар цветастой тишины, где сидел и ждал Эрдеди, и он бросился сперва к телефонной консоли, потом к модулю домофона, потом, подчиняясь импульсу, снова к телефону, а потом наконец попытался каким-то образом броситься сразу к ним обоим, но так и замер с раздвинутыми ногами, раскинутыми руками, словно ловил что-то большое, распятый, погребенный между двумя звуками, без единой мысли в голове.

1 апреля – Год Геморройных Салфеток «Такс»

– Мне просто сказал прийти сюда папа.

– Заходи. Стул найдешь сразу слева.

– Вот я и пришел.

– Вот и замечательно. «Сэвен-Ап»? Может, лимонной газировки?

– Думаю, нет, спасибо. Я просто пришел, и все, и я вроде как хотел бы узнать, зачем папа меня сюда прислал. На вашей двери нет никакой таблички, а у стоматолога я был на прошлой неделе, вот и думаю, зачем я сюда пришел, и все. Потому и не сажусь.

– Сколько тебе, Хэл, четырнадцать?

– Будет одиннадцать в июне. Вы стоматолог? Это что, стоматологическая консультация?

– Я пригласил тебя, чтобы побеседовать.

– Побеседовать?

– Да. Прости, сейчас исправлю возраст в анкете. Твой отец почему-то написал, что тебе четырнадцать.

– Побеседовать типа с вами?

– Да, Хэл, побеседовать со мной. Я почти умоляю тебя выпить лимонной газировки. Ты издаешь сухие липкие звуки, как при недостатке слюны.

– Доктор Зегарелли говорит, что одна из причин моего кариеса – пониженное слюноотделение.

– Сухие, липкие бесслюнные звуки, которые могут положить конец любому общению.

– То есть я катил сюда против ветра на велике только для того, чтобы пообщаться с вами? А наше с вами общение может начаться с вопроса «зачем»?

– Я начну с того, что спрошу у тебя, Хэл, знаешь ли ты значение слова «умоляю».

– Ладно, раз уж вы умоляете, тогда я возьму «Сэвен-Ап».

– Я спрошу еще раз, знаете ли вы значение слова «умоляю», молодой человек?

– Молодой человек?

– В конце концов, на тебе галстук-бабочка. Разве это само по себе не приглашение называть тебя «молодой человек»?

– «Умолять» – это правильный глагол, переходный: склонять коголибо к чему-либо страстными просьбами; горячо просить; уговаривать; взывать. Слабый синоним: упрашивать. Сильный синоним: заклинать. Этимология: от латинского implorare, «im» в значении «в» и «plorare» в этом контексте «кричать». Оксфордский Словарь, сокращенное издание, том шестой, страница 1387, колонка двенадцать и чуть-чуть тринадцатой.

– Матерь божья, так она не преувеличивала?

– В академии меня иногда бьют за такие штуки. Это как-то связано с тем, почему я здесь? С тем, что я теннисист-юниор с континентальным рейтингом, который еще умеет запоминать и воспроизводить слово в слово целые фрагменты из словарей, за что меня иногда бьют, и ношу бабочку? Вы типа специалист по одаренным детям? Это значит, меня считают одаренным?

СП-Ф-Ф-Ф-Т.

– Пожалуйста. Угощайся.

– Спасибо. ШУЛГ-ШУЛГ-СПА-А-Х…. Фух-х. Ах.

– Все-таки тебя мучила жажда.

– Так что, если я сяду, вы мне все объясните?

– в конце концов, профессиональный собеседник должен разбираться в слизистых оболочках.

– У меня может быть отрыжка из-за газировки. Это я заранее вас предупреждаю.

– Хэл, ты здесь потому, что я – профессиональный собеседник, и твой отец назначил тебе встречу со мной, чтобы ты побеседовал.

– МИ-УРП. Простите.

Кап-кап-кап-кап.

– ШУЛГ-СПА-А-Х-Х.

Кап-кап-кап-кап.

– Вы профессиональный собеседник?

– Да, как я только что сказал, я – профессиональный собеседник.

– Только не надо смотреть на часы, словно я трачу ваше драгоценное время. Если Сам назначил вам встречу и заплатил за нее, значит, это время мое, правильно? Не ваше. И потом, но что это вообще значит – «профессиональный собеседник»? Собеседник – это просто человек, который ведет беседу. Вы берете деньги за то, чтобы вести беседу?

– Собеседник – это также человек, как я уверен, ты помнишь, «интересный в общении».

– Это из словаря Вебстера, седьмое издание. Не из Оксфордского.

Кап-кап.

– Я фанат Оксфордского, доктор. Если вы, конечно, доктор. Вы же доктор? У вас есть степень? Многие, я заметил, любят вешать на стены свои дипломы, если они у них есть. А седьмое издание Вебстера – это старый словарь, он уже неактуален. Восьмое издание Вебстера вносит поправки, что «собеседник – это человек, который ведет беседу с энтузиазмом».

– Еще «Сэвен-Апа»?

– У Самого все еще продолжаются галлюцинации о том, что я не разговариваю? Вот почему он сказал Маман, чтобы она послала меня на велике сюда? Сам – это мой папа. Мы его так называем. А маму мы зовем «Маман». Это мой брат придумал прозвище. Как я понимаю, это не так уж и необычно. Как я понимаю, в большинстве более или менее нормальных семей люди называют друг друга ласкательными именами или придумывают милые прозвища. Лучше не спрашивайте о моем семейном прозвище.

Кап-кап-кап.

– Но вы должны знать, что Сам страдает от галлюцинаций, в последнее время, иногда. Не пойму, зачем Маман позволила ему отправить меня сюда, крутить педали, взбираться на холм, против ветра, чтобы побеседовать с энтузиастом, у которого нет ни таблички на двери, ни дипломов на стене, хотя у меня сегодня игра в 3:00.

– Мне, прости за нескромность, хотелось бы думать, что это связано не только с тобой, но и со мной. Что моя репутация опережает меня.

– Разве эту фигуру речи обычно используют не в негативном значении?

– Со мной очень интересно разговаривать. Я – настоящий профессионал. Люди покидают мой кабинет, чувствуя себя обновленными. Ты здесь. Настало время беседы. Может быть, обсудим византийскую эротику?

– Как вы узнали, что я интересуюсь византийской эротикой?

– Мне кажется, ты продолжаешь путать меня с человеком, который просто вывешивает на дверь табличку со словами «Профессиональный собеседник», а это предприятие – с шарашкиной конторой, созданной тяп-ляп. Думаешь, у меня нет сотрудников? Исследователей в штате? Думаешь, мы не изучаем тщательно подноготную всех, с кем назначены встречи? Думаешь, аккредитованное коммандитное партнерство не собирает данные о тех интересах своих клиентов, которые помогут наладить беседу?

– Я знаю только одного человека, который использовал слово «подноготная» в обычной беседе.

– В профессиональном собеседнике с сотрудниками нет ничего обычного. Мы все тщательно изучаем. Мы копаем глубоко, а потом еще глубже. Молодой человек.

– Хорошо, александрийский период или константинопольский?

– Думаешь, мы недостаточно хорошо изучили твою связь с текущим внутрипровинциальным кризисом в Южном Квебеке?

– Какой еще внутрипровинциальный кризис в Квебеке? Я думал, вы хотели поговорить о непристойных мозаиках.

– Наш офис расположен в первоклассном районе важной североамериканской метрополии, Хэл. У нас первоклассные стандарты. И высокие. Профессиональный собеседник всегда тщательно копает подноготную. Как ты думаешь, неужели специалист в области бесед упустил бы из виду порочащие связи твоей семьи с печально известным членом панканадского сопротивления мсье Дюплесси и его коварной, но якобы неотразимой личной секретаршей – оперативником Лурией П–?

– Слушайте, с вами все в порядке?

– Так как ты думаешь?

– Мне десять, ради всего святого. По-моему, у вас квадратик на календаре съехал. Я десятилетний потенциально одаренный теннисист и лексический гений, моя мама – большой человек в ученом мире прескриптивной грамматики, мой отец занимает выдающееся место в кругах авангардного кино и оптики, а также он – единоличный основатель Энфилдской теннисной академии, но при этом хлещет «Уайлд Тёки» чуть ли не с 5:00 и во время утренних тренировок иногда запинается и падает прямо на корте, а иногда страдает от галлюцинаций, что люди только шевелят губами, но не разговаривают. Я еще даже до буквы «Г» не дочитал, в сокращенном Оксфордском словаре, а уж обо всех этих Квебеках и коварных Луриях знаю того меньше.

–. на тот факт, что фотографии вышеупомянутой. связи утекли в газету Der Spiegel, и все закончилось странной смертью двух человек – папарацци из Оттавы и редактора отдела международных новостей из Баварии: первому вспороли брюхо альпенштоком, второй подавился жемчужным луком из коктейля?

– Я недавно закончил читать статью о галлюциногенах. Начал читать о гармонике и общей теории язычковых музыкальных инструментов. Я даже на лыжах никогда не катался.

– Даже не думай, не представляй даже, будто мы не отразим в беседе еженедельные, назовем их. встречи. твоей матери с неким пока остающимся неназванным фаготистом-бисексуалом из оркестра Альбертской секретной гвардии?

– Ох, блин, а можно я пойду?

– и твое беспечное невнимание к тому, что твоя дорогая «грамматическая» мать развлекается не с одним, не с двумя, а более чем с тридцатью ближневосточными атташе по медицине?..

– А если я скажу вам, что у вас усы кривые, это будет грубо?

– и что она добавляет в твою невинную миску с утренними кукурузными хлопьями «Ралстон» эзотерические мнемонические стероиды, и они стереохимически не отличаются от ежедневных гиподермических «мегавитаминов» твоего отца, которые производятся на основе некоего восстанавливающего тестостерон органического соединения, дистиллированного шаманами дживаро из Южно-Центральной Лос-Анджелесской впадины.

– Нет, более того, я просто должен сказать, что у вас все лицо как-то странно перекосило, как бы, сами посмотрите. Нос обвис.

– Что твои так называемые спонсорские широкопрофильные теннисные ракетки «Данлоп» производятся из суперсекретного сплава высокомодульной, усиленной графитом, поликарбонатной полибутиленовой смолы, органохимически идентичной – я подчеркиваю, идентичной – материалам, из которых сделаны гироскопический балансовый сенсор, схема апроприации мизансцены и развлекательно-приапический картридж, имплантированные в анапластический мозг твоего выдающегося отца после того, как он пережил жестокую серию детоксикаций, сглаживаний извилин, гастрэктомию, простатэктомию, панкреатэктомию, фаллоктомию…

Кап-кап.

– ШУЛГ-СПА-А-Х-Х.

– может ускользнуть от пристального внимания моих?..

– И я понял, что уже видел этот свитер-безрукавку с аргайлом. Это особый аргайловый свитер-безрукавка для праздничного ужина на День Взаимозависимости, который Сам из принципа никогда не стирает. Узнаю эти пятна. Я был рядом, когда подавали вот эту итальянскую телятину. Наша встреча как-то связана с датой? Это первоапрельская шутка, пап? Или мне позвонить Маман и Ч. Т.?

– всего лишь просит ежедневного доказательства того, что ты разговариваешь? Что ты вообще умеешь видеть хоть что-то дальше мясистого кончика своего мондрагоновского носа?

– Ты снял целый офис и нацепил это лицо, но не снял свой старый свитер, который невозможно ни с чем перепутать? И как тебе удалось добраться сюда раньше меня, если твой «меркьюри» стоит без колес на кирпичах с тех пор, как ты. ты как-то выманил у Ч. Т. ключи от рабочей машины?

– Который раньше ежедневно молился о дне, когда его собственный любимый покойный отец сядет, покашляет, откроет свежий «Тусон Ситизен» и не превратит газету в пятую стену комнаты? И который после стольких света и шума сам, похоже, породил такую же тишину?

– Который прожил всю чертову жизнь-жестянку в комнатах с пятью стенами?

– Слушай, пап, у меня по расписанию игра с Шахтом минут через двенадцать, несмотря на ветер по дороге с холма. И встреча с лирологом, который будет ждать у «Брайтон Бест Сейвингс» в заранее оговоренном галстуке ровно в пять. Ради этой встречи мне придется целый месяц стричь газон возле его дома. Мне некогда сидеть тут с тобой и с фальшивым обвисшим носом, потому что тебе кажется, будто я немой. Ты слышишь, как я говорю, пап? Оно говорит. Оно благодарит за газировку, дает определение слову «умолять» и беседует с тобой.

– Моля о том, чтобы хоть одна беседа, любительская или профессиональная, не закончилась ужасом? Не закончилась, как остальные: ты пялишься, я проглатываю?

– Сынок?

– Сынок?

9 мая – Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Еще отцы влияют на своих сыновей вот в чем: когда у сына ломается голос, он начинает отвечать на телефонные звонки с теми же речевыми оборотами и интонациями, что и его отец. Причем вне зависимости от того, жив отец или нет.

Поскольку Хэл уходил из общежития на утренние тренировки еще до 06:00 и часто не возвращался до самого ужина, сбор портфеля с учебниками, рюкзака и спортивной сумки, да еще и отбор самых хорошо натянутых ракеток, – все это занимало немало времени. Плюс обычно Хэл все собирал, отбирал и паковал в темноте, стараясь двигаться очень тихо и осторожно, потому что на соседней кровати спал его брат, Марио. Марио не тренировался и не мог играть, зато ему был нужен здоровый сон.

Хэл стоял со спонсорской сумкой для экипировки и перебирал треники, прикладывая их поочередно к лицу, чтобы определить самую чистую пару по запаху, когда зазвонила телефонная консоль. Марио встрепенулся и сел на кровати – маленький сгорбленный силуэт с большой головой на фоне серого предутреннего света из окна. Хэл был у консоли ко второму звонку и прозрачную антенну телефона вытащил к третьему.

Когда он отвечал на звонки, обычно говорил что-то вроде: «М-м-ммяуло».

– Я столько хочу сказать, – сообщил голос в трубке. – Голова переполнена мыслями.

В свободной руке Хэл держал три пары треников с эмблемой ЭТА. Он видел, как старший брат поддался гравитации и откинулся назад, на подушки. Марио часто садился на кровати и падал назад, не просыпаясь.

– Я не против, – тихо ответил Хэл, – я могу ждать вечно. [6]

– Это ты так думаешь, – сказал голос. Связь оборвалась. Это был Орин.

– Эй, Хэл?

Свет в комнате был какого-то жутковато-серого цвета, словно бы антисвет. Хэл слышал, как в коридоре Брандт смеется над чем-то, что сказал Кенкль, и уборщики лязгают ведрами. Голос в телефоне принадлежал О.

– Эй, Хэл? – Марио проснулся. Чтобы поддерживать огромную голову Марио, нужно четыре подушки. Его голос доносился из-под скомканных одеял. – На улице еще темно или это мне так кажется?

– Спи. Еще даже шести нет, – первой в штанину треников Хэл продел здоровую ногу.

– Кто это был?

Хэл сунул три широкопрофильных «Данлопа» без чехлов в сумку для экипировки и застегнул ее так, что ручки ракеток торчали наружу. Подтащил все три сумки к консоли и отключил звук у телефона.

– Ты его не знаешь, вряд ли, – сказал он.

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Атташе по медицине лишь наполовину этнический араб, а по рождению и местожительству – канадец, но, тем не менее, он вновь получил дипломатический иммунитет как гражданин Саудовской Аравии, на сей раз как особый ухо-горло-нос-консультант личного врача Принца К–, министра по домашним развлечениям, прибывшего на северо-восток США с дипмиссией: он должен был заключить очередную многомиллионную сделку с компанией «ИнтерЛейс ТелИнтертейнмент». Завтра, в четверг, 2 апреля в ГВБВД по лунному североамериканскому календарю, атташе исполнится тридцать семь. Дипмиссия считает идею рекламного спонсирования североамериканского календаря смехотворно вульгарной. Не говоря уже о сногсшибательном образе самого знаменитого и бахвального кумира идолопоклоннического Запада – колоссальной статуе Свободности, в этом году облаченной в нечто вроде гигантского подгузника для взрослых; фотоснимки этого смехотворно уместного образа теперь активно тиражируются многими международными журналами.

Хотя обычно медицинская практика атташе разделена между Монреалем и Руб-эль-Хали, на землю США он вернулся впервые за восемь лет после завершения ординатуры. В его обязанности входит мигрировать вместе с принцем и его свитой между двумя хабами «ИнтерЛейса» по производству и по распространению в Фениксе, Аризона, США, и в Бостоне, Массачусетс, США, соответственно, консультируя личного врача Принца К– в области отоларингологии. Если говорить конкретно, атташе специализируется на челюстно-лицевых последствиях дисбаланса внутрикишечной флоры. Принц К– страдает от хронической кандиды белой (как страдал бы любой, кто питается только шоколадками «Тоблерон»), с проистекающим ослабленным иммунитетом к монилиальному синуситу и острому кандидозному стоматиту, из-за которых в условиях холодного и сырого климата Бостона, США, в начале весны возникают дрожжеподобные язвы и синусовая непроходимость, требующие почти ежедневного дренажа. Несравненный проворный маэстро ватного тампона и подкожной инъекции, атташе по медицине известен в узком (и все сильнее сужающемся) кругу представителей высшего класса нефтеарабских стран как Дебейки [7] челюстно-лицевого дрожжеподобного грибка, а его поражающий воображение гонорар вполне соответствовал ad valorem.

Конкретно за эту работу гонорар блуждал где-то у границ приличия, но и обязанности медицинского атташе были довольно изматывающими и тошнотворными, и когда он в конце рабочего дня возвращается в снятые женой роскошные апартаменты, расположенные довольно далеко от Бэк-Бэй и Скоттсдэйла, где обычно располагались члены дипломатической миссии, ему нужно расслабиться любой ценой. Более чем умеренный адепт североамериканского суфизма, который в его детские годы проповедовал Вилайят Инайят Хан, для расслабления атташе по медицине никогда не вкушает киф или алкоголь и обязан расслабляться без вспоможения химии. Возвращаясь домой после вечерней молитвы, он хочет потешить свой взгляд острым и 100 %-халяльным ужином, поджидающим на тарелке, с пылу с жару, дымящимся на пристяжном подносе, и чтобы его слюнявчик был выглажен и уложен рядом с подносом, и чтобы телепьютер в зале был уже включен и в состоянии готовности, и чтобы вечерние развлекательные картриджи были подобраны и вставлены в очередь дисковода, готового принять любой картридж по одному нажатию кнопки на пульте. Атташе откидывается перед экраном в своем особом электронном кресле с опускающейся спинкой, и его жена в черной парандже, этническая арабка, молча ухаживает за ним, расстегивает стесняющие движения пуговицы и ремень, настраивает освещение в комнате, встает позади и устанавливает специальный поднос сложной формы так, чтобы тот поддерживали плечи атташе, и еда находилась прямо перед подбородком, и он мог наслаждаться горячим ужином, не отрывая глаз от включенного развлечения. У него узкая имперская бородка, за ней жена тоже ухаживает и следит, чтобы в бороду не попали крошки с подноса. Атташе по медицине сидит и смотрит, ест и смотрит, понемногу расслабляясь, пока поза тела в кресле и откинувшаяся голова не говорят о том, что он уснул, и в этот момент электронное кресло автоматически принимает полностью горизонтальное положение и из длинных слотов по бокам появляется, словно вытекает, пышное шелковое постельное белье; и, если его жена с должным вниманием и проворством обращается с пультом дистанционного управления, то атташе по медицине свободно переходит из состояния расслабленного очевидения в состояние блаженного ночного сна прямо там, в откинутом кресле, в то время как телепьютер играет рекурсивную звуковую петлю с тихим прибоем и каплями легкого дождя, падающими на широкие зеленые листья.

И это повторяется каждый вечер, не считая, конечно, вечеров среды, ведь по средам в Бостоне его жене позволяется провести вечер за теннисом с другими женами дипломатов и товарками из Продвинутой лиги арабских женщин в роскошном клубе «Маунт Оберн» в Западном Уотертауне, а не молча ухаживать за ним, поскольку именно по средам полки кондитеров-импортеров шоколада на Ньюбери-стрит, Бостон, Массачусетс, США, пополняются свежими упаковками «Тоблерона», а потому из-за неспособности министра по домашним развлечениям Саудовской Аравии держать в узде свою любовь к шоколаду, атташе по медицине часто проводит весь вечер на целиком снятом для дипмиссии четырнадцатом этаже отеля «Бэк-Бэй Хилтон», жонглируя шпателями для языка и ватными тампонами, нистатином, ибупрофеном, кровоостанавливающими и антибиотическими мазями против стоматита, восстанавливая слизистые оболочки диспепсичного, огорченного и часто (но не всегда) раскаивающегося и благодарного саудовского принца К.

И вот 1 апреля ГВБВД атташе по медицине (как утверждается) оказается недостаточно проворен с палочкой при обработке язвенного синального некроза и уже в 18:00 становится жертвой фебрильной стоматитной истерики министра по домашним развлечениям с флоральным дисбалансом, и по визгливому приказу заменяется у королевской кровати личным врачом принца, которого вызвали по биперу из сауны «Хилтона», и мокрый личный врач хлопает атташе по плечу и советует не обращать внимания на истерику – это только дрожжевой грибок говорит, – а хоть раз для разнообразия пораньше уехать пораньше домой и расслабиться в заслуженный вечер среды, в общем, когда атташе приезжает домой, где-то в 18:40, в его просторных бостонских апартаментах никого нет, свет в зале не приглушен, ужин не разогрет, пристяжной поднос валяется в посудомоечной машине и – самое ужасное – естественно, не заказан комплект развлекательных картриджей в аутлете «ИнтерЛейс» на Бойлстон-стрит, где у жены атташе по медицине, как и у всех остальных сокрытых паранджой жен, сопровождающих дипломатическую миссию принца, есть партнерский дисконт. И даже не будь он слишком измотан и нерасслаблен для того, чтобы вновь отправиться в сырую городскую ночь за развлекательными картриджами, атташе по медицине понимает, что жена, как всегда по средам, уехала на машине с дипломатическими номерами, без которых любой здравомыслящий иностранец даже не помыслит припарковаться ночью хоть где-нибудь в Бостоне, Массачусетс, США.

Таким образом, у атташе по медицине сильно сузился выбор способов расслабления. Роскошный телепьютер в гостиной принимает и спонтанные распространения от Сигнал-матрицы, идущей по подписке «ИнтерЛейс», но сама процедура заказа конкретного спонтанного сигнала настолько сложна с технологической и криптографической точек зрения, что атташе всегда доверял эту работу жене. В этот вечер среды, почти наугад тыкая по кнопкам и аббревиатурам, он может призвать лишь прямые трансляции американских спортивных матчей (но американские виды спорта всегда казались ему жестокими и отталкивающими), оперу под спонсорством нефтяной компании «Тексако» (нет, спасибо, хватит с атташе на сегодня небных язычков), повторный эфир очередной серии «Мистера Попрыгайчика», популярной дневной детской программы «ИнтерЛейса» (которую атташе на миг принял за документалку о биполярном расстройстве, пока до него не дошло, и он поспешно не вернулся в меню выбора) и повтор выпуска мало оставляющей воображению утренней программы «Всегда в форме» о домашней аэробике с гуру аэробики мисс Тауни Кондо, чье мало оставляющая воображению одеяние и вызывающе расставленные ноги грозят натолкнуть набожного атташе на нечистые мысли.

Единственные картриджи развлечения в апартаментах, которые в бессильном яростном поиске находит атташе, – те, что доставили по американской почте в среду и что теперь лежат на серванте в гостиной рядом с личными и профессиональными факсами и письмами, которые атташе отказывался читать, пока их не просмотрит и не рассортирует по степени важности жена. Сервант стоит у стены напротив электронного кресла под триптихом с высококачественной византийской эротикой. Пухлые из-за защитного материала конверты с картриджами, с характерной выпуклостью, лежат вперемешку с менее развлекательной почтой. В поисках чего-нибудь расслабляющего атташе один за другим надрывает пухлые конверты по надлежащей линии перфорации. Там есть фильм об антибиотиках актиномицетового класса и о синдроме раздраженной толстой кишки, снятый по заказу отдела услуг для специалистов ОНАНМА [8]. Там есть картридж с сорокаминутной сводкой североамериканских новостей от 1 апреля ГВБВД, выпущенная CBC/ PATHE, которую он ежедневно получает по автоподписке жены либо с помощью сигнала «ИнтерЛейса», защищенного от копирования, прямо на ТП, либо по экспресс-почте на одноразовом самоочищающемся компакт-диске. Там есть видеоиздание апрельского номера журнала «Селф» на арабском языке для его жены, а модель «Насс» на обложке целомудренно замотана в паранджу. Там есть обычная коричневая и раздражающе неподписанная коробка в безликом стандартном конверте с защитой от ударов для трехдневной доставки картриджей первым классом почтой США. На пухлом конверте марка пригорода Феникса в штате Аризона, США, а в блоке «От кого» вместо обратного адреса или штампа корпорации только надпись «С ГОДОВЩИНОЙ!» и корявая рожица с улыбкой, нарисованные шариковой ручкой. И хотя атташе по рождению и местожительству гражданин Квебека, где английский язык не основной, он все же знает, что английское слово «годовщина» значит не то же самое, что и «день рожденья». И атташе, и его жена в парандже были связаны узами брака с благословения Господа и Пророка вовсе не в апреле, а в октябре, четыре года назад, в Руб-эль-Хали. Еще больше путаницы в историю с пухлым конвертом вносит то, что на любой посылке от дипмиссии принца К в Фениксе, Аризона, США, надлежит быть дипломатической печати, отнюдь не обычной почтовой марке ОНАН. Словом, атташе чувствует себя нерасслабленным и недооцененным и уже заранее готовится к тому, что его рассердит содержимое конверта: а там лишь стандартный черный развлекательный картридж, лишенный всяких опознавательных знаков и упакованный в неяркую, неинтересную и непривлекательную коробку, причем на месте, где полагается находиться гравировке с кодами регистрации и хронометражем, красуется очередная банальная американская круглая улыбающаяся рожица. Атташе по медицине озадачивают и конверт, и рожица, и никак не подписанный картридж, а также заведомо сердит то, что ему пришлось так много времени провести в вертикальном положении, исследуя конверты на серванте, хотя это не входит в его обязанности. Он не выкидывает неопознанный картридж в урну и не откладывает до той поры, когда жена проверит его содержимое, лишь по той причине, что выбор развлечений, когда женщина вдали от дома в своей раздражающей американизированной теннисной лиге, прискорбно невелик. Атташе только вставит картридж и быстро ознакомится с содержимым, чтобы убедиться, что оно его разозлит, или не заинтересует, или не завлечет и не развлечет ни в коей мере. Он разогреет подготовленную халяльную телятину с острым халяльным гарниром в микроволновой печи, пока они не будут с пылу с жару, красиво расставит на подносе, уделит внимание первым секундам этого странного и/или раздражающего неопознанного картриджа, на котором, вполне вероятно, нет ничего, кроме загадочной пустоты, потом расслабится с помощью сводки новостей, потом, возможно, одним глазком целомудренно взглянет на весеннюю линию асексуальной черной благочестивой женской одежды «Насс», потом вставит картридж с рекурсивной записью прибоя и дождя и на этом окунется в заслуженный сон в среду вечером, надеясь лишь, что жена, вернувшись из теннисной лиги в пропитанном потом черном теннисном ансамбле по щиколотку, не пробудит его случайно, неуклюже или непроворно снимая поднос с шеи.

Когда он устраивается в кресле с подносом, готовый к просмотру, цифровой дисплей ТП гласит 19:27.

Год Шоколадного Батончика «Дав»

Уордин говорит мамка ее обижает. Реджинальд пришел к нам на район, на двор перед моим домом, где мы с Долорес Эппс прыгали через двойные скакалки, и говорит, Кленетт, Уордин у меня на хате плакает, говорит мамка ее обижает, и я иду с Реджинальдом до его дома где он живет, и Уордин сидит в шкафу на хате у Реджинальда, и плакает. Реджинальд вытащил Уордин из шкафа и мы с ним плакаем и я стираю мокрое с ее лица и Реджинальд так осторожно снимает с нее ее все рубашки и говорит Уордин, чтоб дала мне поглядеть. У Уордин спина вся побитая и порезанная. Длинные рубцы сверху-донизу спины, розовые рубцы, у которых вокруг такая вот кожа, как на губах наших. Меня даже затошнило. Уордин плакает. Реджинальд говорит Уордин говорит ее мамка обижает. Говорит мамка бьет Уордин вешалкой. Говорит мамкин хахаль Рой Тони хочет спать с Уордин. Дает ей конфеты и пятерки. Встает у ней на дороге и шагу не дает ступить, чтоб не полапать. Реджинальд говорит Уордин говорит Рой Тони однажды ночью, когда мамка Уордин была на работе, он пришел в комнату где спят на матрасах Уордин и Уильям и Шантель и малыш Рой, и стоял там в темноте, высокий, и шептал ей всякие вещи, и дышал. Мамка Уордин говорит Уордин искушает Роя Тони на грех. Уордин говорит она говорит Уордин хочет склонить Роя Тони к Греху молодой упругой собой. Она бьет Уордин по спине вешалками из шкафа. Моя мамка говорит мамка Уордин не дружит с головой. Моя мамка боится Роя Тони. Уордин плакает. Реджинальд садится и просит Уордин рассказать его мамке как мамка Уордин ее обижает. Реджинальд говорит что Любит Уордин. Говорит что Любит но раньше не понимал почему Уордин не спит с ним, как девушки спят со своими мужчинами. Говорит Уордин никогда раньше не разрешала ему снять с нее рубашки до сегодня когда пришла на хату к Реджинальду в его доме и заплакала, она разрешила Реджинальду снять с себя рубашки, чтобы показать как мамка бьет Уордин из-за Роя Тони. Реджинальд Любит Уордин. А Уордин умирает со страху. Она говорит Реджинальд не надо. Она говорит, если она пойдет к мамке Реджинальда, тогда мамка Реджинальда пойдет к мамке Уордин, и тогда мамка Уордин подумает, что Уордин спит с Реджинальдом. Уордин говорит ее мамка говорит если она ляжет спать с мужчиной пока ей не шестнадцать, то мамка забьет ее досмерти. Реджинальд говорит что не допустит этому случиться с Уордин.

Рой Тони убил брата Долорес Эппс Коламбуса Эппса в Брайтон Проджектс четыре года уже как. Рой Тони на удо. Уордин говорит он показывал ей какую-то штуку на ноге, эта штука шлет радиосигналы в полицию что он все еще в Брайтоне. Рой Тони не может уехать из Брайтона. Брат Роя Тони это отец Уордин. Он уже покойник. Реджинальд пытается утихомирить Уордин но она все плакает. Уордин такая как будто спятила так ей страшно. Она говорит она убьет себя, если я или Реджинальд скажем нашим мамкам. Она говорит, Кленетт, ты моя сводная сестра, я прошу чтоб ты не говорила своей мамке о моей мамке и Рое Тони. Реджинальд говорит, Уордин, успокойся и ляг спокойно. Мажет маргарином с кухни порезы на спине. Он осторожно водит липким пальцем по розовым рубцам от вешалки. Уордин говорит она ничего не чувствует спиной еще с весны. Она лежит животом на полу Реджинальда и говорит ничего не чувствует кожей со спины. Когда Реджинальд уходит за водой она просит сказать правду, какое лицо у Реджинальда когда он глядит на ее спину. Она все еще хоть чуточку красивая, плакает она.

Я не скажу моей мамке про Уордин и Реджинальда и мамку Уордин и Роя Тони. Моя мамка боится Роя Тони. Из-за моей мамки Рой Тони и убил Коламбуса Эппса, четыре года как, в Брайтон Проджектс, из-за Любви.

Но я знаю, Реджинальд скажет. Реджинальд говорит что мамка Уордин побьет Уордин только через его труп. Он говорит встанет перед Роем Тони и скажет ему чтоб он не трогал Уордин и не дышал ночью около ее матраса. Он говорит пойдет на игровую площадку в Брайтон Проджектс, где Рой Тони делает свои дела, и поговорит с Роем Тони как мужчина с мужчиной и заставит Роя Тони поступить правильно.

Но помоему Рой Тони убьет Реджинальда если Реджинальд пойдет к нему. Помоему Рой Тони убьет Реджинальда, и потом мамка Уордин побьет Уордин вешалкой досмерти. И потом только я буду знать. А у меня будет ребенок.

В восьмом классе американской школы Брюс Грин по уши втрескался в одноклассницу, с неподходящим именем Милдред Трах. Неподходящим потому, что если и жила когда-нибудь восьмиклассница, которая выглядела как Дафна Кристиансон или Кимберли Сен-Симон, то это была Милдред Трах. Она была тем смертельно прекрасным и цветущим призрачным персонажем, что скользит по потным школьным коридорам снов любого ночного поллюционера. Волосы, о которых, как слышал Грин, один выспренний учитель сказал, будто они «подобны льну»; тело такое, словно переменчивый ангел полового созревания – тот самый ангел, который, кажется, не знал даже почтового индекса Брюса Грина, – посетил и поцеловал еще в шестом классе; ноги, эффект которых не могли снизить даже несерьезные оранжевые кеды с сиреневыми шнурками в блестках. Застенчивая, лучистая, игривая, гибкая станом, пышная бюстом, любившая робко поправить льняные волосы на чистом кремовом лбу, отчего Брюса как пронзала личная молния. Видение в летнем платье и дурацких кедах. Милдред Л. Трах.

А потом, уже ближе к десятому классу произошла странная метаморфоза из числа тех, о которых вечно задаются вопросом «когда это случилось-то?», и Милдред Трах стала внушительным членом устрашающей банды Винчестерской средней школы, участники которой курили «Мальборо» в переулке между корпусами младших и старших классов и вообще уходили с учебы во время обеда, уезжая на шумных машинах с низкой посадкой пить пиво и курить шмаль, гоняли по округе с включенными звуковыми системами незаконной мощности, пользовались Визином и «Клоретсом» [9] и т. д. Она была одной из них. Жевала жвачку (или чего похуже) в буфете, на ее робком лице теперь застыла скучающая маска Дерзости, ее льняные пряди были намазаны гелем и выглядели так, словно она сунула пальцы в розетку. Брюс Грин копил на подержанную машину с низкой посадкой и упражнялся в Дерзости на тете, которая его приютила. Он развивал силу воли.

И к классу, который должен был стать выпускным, Брюс Грин выглядел гораздо более скучающим, внушительным и устрашающим, чем даже Милдред Трах, и он, Милдред Трах, а также их маленькая страдающая от недержания Харриет Трах-Грин поселились на границе Оллстонского Отшиба в блестящем трейлере с другой устрашающей парочкой, а также Томми Дуси – человеком с заячьей губой и дурной славой, торговцем дурью и сопутствующими товарами; он держал несколько больших змей в нечищеных незакрытых аквариумах, из которых воняло, но Томми Дуси смрада не замечал, потому что заячья губа полностью закрывала ему ноздри, если он что и чувствовал, то только собственную губу. Обычно к полудню Милдред Трах уже была под кайфом и смотрела картриджи с сериалами, а Брюс Грин еще работал в «Леже Тайм Айс», и какое-то время жизнь казалась им более-менее сплошной вечеринкой.

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

– Хэл?

– Эй, Хэл?

– Да, Марио.

– Ты спишь?

– Бубу, мы ведь это уже проходили. Нельзя одновременно спать и разговаривать.

– Я так и думал.

– Рад, что помог.

– Ой, ты сегодня был в ударе. Ой, его еще чуть-чуть и стошнило бы. Когда он запустил мяч по линии, а ты достал его, и упал, и отбил укороченным, Пемулис сказал, что парень выглядел так, будто обтошнит всю сетку, так и сказал.

– Бу, я просто надрал ему задницу, вот и все. Закрыли тему. Мне кажется, нехорошо бесконечно пережевывать, что надрал кому-то задницу на корте. Это вопрос достоинства. Мне кажется, надо просто оставить эту тему в покое. Кстати о покое.

– Эй, Хэл?

– Эй, Хэл?

– Уже поздно, Марио. Время спать. Закрой глаза и думай смутные мысли.

– Маман тоже всегда так говорит.

– Мне всегда помогало, Бу.

– Ты думаешь, что я всегда думаю смутные мысли. Ты разрешил мне жить с тобой, потому что тебе меня жалко.

– Бубу, я даже отвечать на это не буду. Я рассматриваю это как тревожный звоночек. Ты всегда начинаешь капризничать, когда мало спишь. И вот мы как раз видим каприз на западном горизонте, прямо сейчас.

– Когда я спрашивал, ты спишь, я хотел спросить, ты чувствовал, будто веришь в Бога, сегодня, на корте, когда был в ударе, когда того мальчика чуть не стошнило?

– Что, опять?

– Мне правда кажется, что полночь в темной комнате, когда я так устал, что даже волосы болят, а через шесть недолгих часов у меня тренировка, – не самые подходящие время и место для таких разговоров, Марио.

– Ты у меня каждую неделю об этом спрашиваешь.

– Ты никогда не отвечаешь, поэтому и спрашиваю.

– Так, сегодня, чтобы ты угомонился, давай я отвечу, что у меня есть кое-какие административные претензии к Богу, Бу. Мне кажется, у него довольно вальяжный стиль управления, от которого я не в восторге. Я скорее против смерти. А Бог, судя по всему, по своим убеждениям – за. И я не вижу, как нам договориться по этому вопросу, мне с ним, Бу.

– Ты говоришь про то, когда скончался Сам.

– Видишь? Ты никогда не отвечаешь.

– Еще как отвечаю. Только что ответил.

– Просто я ответил не то, что ты хотел услышать, Бубу, вот и все.

– Есть разница.

– Я не понимаю, как ты мог не чувствовать, будто веришь в Бога, сегодня, на корте. Ведь все было как надо. Ты двигался так, будто прям веришь.

– Разве ты не чувствовал внутри, нет?

– Марио, ты для меня – загадка, как и я – для тебя. Мы по этому вопросу смотрим друг на друга с разных сторон непреодолимой пропасти. Давай полежим в тишине и подумаем над этим.

– Хэл?

– Эй, Хэл?

– Так, Бу, давай договоримся: я расскажу тебе анекдот, а ты угомонишься и дашь мне поспать.

– Хороший?

– Марио, что мы получим, если скрестим человека с нарушением сна, дислексика и вынужденного агностика.

– Сдаюсь.

– Мы получим человека, который всю ночь изводит себя размышлениями о том, существует ли высшая лиса.

– Смешно!

– Угомонись.

– Эй, Хэл? Что такое «нарушения сна»?

– То, что заработает любой, кто спит с тобой в одной комнате.

– Эй, Хэл?

– Почему Маман не плакала, когда скончался Сам? Я плакал, и ты, даже Ч. Т. плакал. Я видел, как он лично плакал.

– Ты много раз слушал «Тоску» и плакал, и говорил, что тебе грустно. Мы все были грустные.

– Эй, Хэл, как тебе кажется, Маман стала счастливее, когда скончался Сам?

– Кажется, она стала счастливее. И даже выше. Она перестала ездить туда-сюда по делам. То грамматика в рекламе. То бунт библиотекарей.

– А теперь она никуда не ездит, Бу. Теперь у нее есть Дом ректора и кабинет, и туннель между ними, и она не покидает территорию академии. Она и так была трудоголиком, но стала еще хуже. И стала еще более обсессивно-компульсивной. Когда ты в последний раз видел хоть одну пылинку в этом доме?

– Эй, Хэл?

– Теперь она агорафоб-трудоголик с обсессивно-компульсивным расстройством. Разве это похоже на счастьефикацию?

– У нее глаза лучше. Они теперь не впалые. Лучше. Она смеется с Ч. Т. намного чаще, чем с Самим. Она смеется глубже изнутри. Чаще. Ее шутки даже лучше твоих, теперь, часто.

– Почему ей не было грустно?

– Ей было грустно, Бубу. Просто у нее другая грусть, не такая, как у нас с тобой. Я уверен, что ей было грустно.

– Хэл?

– Помнишь, как приспускали флаг напротив ворот, когда это произошло? Помнишь? И как его приспускают каждый год на Сборе? Помнишь флаг, Бу?

– Эй, Хэл?

– Не плачь, Бубу. Ты помнишь флаг, который только на середине флагштока? Бубу, есть два способа опустить флаг до середины флагштока. Ты слушаешь? Потому что мне уже без шуток пора спать. Так что слушай: первый способ опустить флаг до середины флагштока – это просто опустить флаг. Но есть еще один способ. Можно поднять флагшток. Флагшток можно сделать в два раза выше обычного. Уловил? Понимаешь, что я имею в виду, Марио?

– Хэл?

– Уверен, ей очень грустно.

В 20:10 1 апреля ГВБВД, атташе по медицине все еще смотрит неподписанный развлекательный картридж.

Октябрь – Год Впитывающего Нижнего Белья «Депенд»

Для Орина Инканденцы, № 71, утро – это ночь души. Самое худшее время дня, с точки зрения психики. Он выкручивает кондиционер до минимальной температуры и все равно почти каждое утро просыпается весь мокрый, свернувшись эмбрионом, словно погребенный в психической темноте, в которой любая мысль вызывает ужас.

Брат Хэла Инканденцы, Орин просыпается в 07:30 во влажном аромате духов «Эмбуш», на другой стороне кровати на мятой подушке лежит записка с номером телефона и важной информацией убористым завитушным почерком школьницы. От записки тоже пахнет «Эмбуш». Его сторона кровати промокла насквозь.

Орин делает тост с медом, стоя босиком за кухонной стойкой, в трусах и старой толстовке академии с отрезанными рукавами, выдавливая мед из головы пластикового медведя. Пол такой холодный, что ломит ступни, но окно над раковиной такое горячее, что не прикоснуться: снаружи зверски жарит октябрьский полдень метрополии Феникса.

Дома с командой – неважно, как сильно дует кондиционер или насколько тонкие простыни – Орин просыпается на своем отпечатке, протравленном потом на кровати, который весь день медленно высыхает до белого соленого очертания, чуть сдвинутого относительно других высохших очертаний, появившихся за неделю, так что кристаллизовавшиеся образы Орина в позе эмбриона разложены на его стороне, как колода карт, наслаиваясь друг на друга, будто кислотный след или фотография с сильной задержкой.

Жара, сочащаяся сквозь стеклянные двери, стягивает кожу на голове. Орин выносит завтрак к центральному бассейну комплекса кондоминиумов, садится за белый железный стол и пытается есть там, на жаре, где кофе не дымится и не стынет. Он сидит и чувствует тупую животную боль. У него усы из пота. В бассейне бьется о борт разноцветный пляжный мяч. Солнце как замочная скважина двери, ведущей в ад. Вокруг больше никого. Весь комплекс – это кольцо из зданий с бассейном и джакузи в центре. Воздух струится над настилом, как пары топлива. Из-за жары возникает мираж, когда кажется, что пол настила мокрый, будто полит топливом. Орин слышит звуки картриджей из-за закрытых окон – шоу с аэробикой, которое ставят каждое утро, и еще где-то играет орган, и та женщина из соседней квартиры, которая никогда не улыбается ему в ответ, по-оперному распевается, приглушенная шторами, жалюзи и двойными стеклопакетами. Джакузи пыхтит и пенится.

Записка от вчерашнего Субъекта на фиолетовой бумаге сложена вдвое, в центре записки – темный кружок, где девушка пшикнула парфюмом. Самое интересное в ее почерке и в то же время самое печальное, – то, что она закрасила все замкнутые области у букв – «о», «е», «в» и «р», а также у цифр «6» и «8» в номере телефона, – а вместо точек над буквами «ё» и «й» нарисовала сердечки, которые не закрасила. Орин читает записку, пока хрустит тостом, тот, впрочем, лишь повод съесть побольше меда. Его правая рука меньше, чем левая, ест или пьет он ей. Гипертрофированные левая рука и левая нога по утрам всегда находятся в покое.

Легкий ветерок толкает разноцветный мяч по голубой поверхности воды в другую сторону, и Орин наблюдает за его беззвучным скольжением. Над белыми железными столами нет зонтиков, и положение солнца легко определить не глядя; чувствуешь жар на теле и по нему можешь спроецировать. Мяч нерешительно возвращается на середину бассейна и замирает там, даже не качаясь. От того же ветерка шуршат и щелкают листья сгнивших пальм вдоль каменных стен кондоминиума, и пара листьев отрывается, летит по спиральным траекториям и шлепается на настил. Все растения здесь злые, тяжелые и острые. Хохолки пальм, торчащие над листвой, обросли чем-то отвратительным, похожим на кокосовую шерсть. В деревьях обитают тараканы и другие существа. Может, крысы. Мерзкие высотные твари всех цветов и форм. Все растения тут либо колючие, либо мясистые. Кактусы в таких странных позах, словно их пытают. Верхушки пальм напоминают прическу Рода Стюарта, еще с давних времен.

Орин вместе с командой вернулся из Чикаго два дня назад, ночным рейсом. Он знает, что из всего стартового состава только он и плейскикер не мучаются от физической боли после разгрома.

За день до того, как они покинули Чикаго, – то есть где-то пять дней назад, – Орин один сидел в джакузи у бассейна, ухаживая за ногой, в жарком кроваво-красном свете уходящего дня, опустив ногу в пенную воду, рассеяно сжимая теннисный мяч, который он до сих пор рассеянно сжимает по старой привычке. Наблюдал, как вода вихрится, пузырится и пенится вокруг ноги. И вдруг откуда ни возьмись в джакузи шлепнулась птица. С плоским прозаичным всплеском. Откуда ни возьмись. Из широкого пустого неба. Над джакузи не нависало ничего, кроме неба. У птицы, видимо, случился инфаркт прямо в полете, и она умерла и упала с пустого небосвода, и приводнилась замертво в джакузи, рядом с ногой. Орин пальцем сдвинул солнечные очки на нос и посмотрел на птицу. Вполне заурядная. Не хищник. Может, какой-нибудь крапивник. Вряд ли это можно было считать хорошим знаком. Тело мертвой птицы подпрыгивало и ныряло в пене, утопая и снова появляясь на поверхности, создавая иллюзию продолжения полета. Орин не унаследовал ни одну из фобий Маман, касающихся беспорядка и гигиены. (Хотя и не был в восторге от насекомых – конкретно от тараканов). Но он просто сидел, сжимая-разжимая мяч в ладони, и глядел на птицу, без единой сознательной мысли в голове. На следующее утро, когда он проснулся, свернувшимся и погребенным, она точно показалась ему плохим знаком.

Орин теперь всегда принимает такой горячий душ, что едва может стоять под струей. Стены в ванной выложены мятно-желтой плиткой, которую выбрал не он, а, может, фри-сэйфти [10], который жил здесь до того, как «Кардиналы» отправили его новоорлеанцам вместе с двумя запасными гардами и кругленькой суммой в обмен на пантера [11] Орина Инканденцу.

И хотя его дом уже сотни раз обрабатывали люди из службы дезинсекции «Терминекс», из сливных отверстий в ванной все равно лезут огромные тараканы. Канализационные тараканы, как называли их дезинсекторы. Blattaria implacablus или что-то типа того. Реально огромные. Похожие на бронированные автомобили. Абсолютно черные, с панцирями, словно из кевлара, и прочими наворотами. И бесстрашные, выросшие в гоббсовской канализационной ловушке внизу. Маленькие коричневые тараканы в Бостоне и Новом Орлеане тоже были не фонтан, но с ними хотя бы легко справиться: заходишь в комнату, включаешь свет, и они разбегаются. А эти юго-западные гады – включаешь свет, а они только смотрят на тебя с плитки такие: «Чо, какие-то проблемы?» Орин как-то раздавил одного из них, только раз, когда эта тварь, как из ада, выползла из сливного отверстия, пока он принимал душ; он голый вышел из душа, надел ботинки, вернулся и попытался традиционным способом раздавить его, и результат был взрывной. С того раза на затирке между плитками до сих пор остался след. Его, кажется, невозможно отчистить. Нутро таракана. Мерзость. Он предпочел просто выбросить ботинки – это лучше, чем счищать останки насекомого с подошвы. Теперь он держит в ванной большие стеклянные стаканы, и если, включив свет, видит таракана, накрывает его стаканом. Через пару дней стенки изнутри запотевают и таракан дохнет от асфиксии без шума и пыли, и Орин помещает их – стакан и таракана – в отдельные пакеты с застежками и выбрасывает в помойку рядом с полем для гольфа дальше по улице.

Желтый плиточный пол в ванной иногда напоминает минное поле – всюду перевернутые стаканы с огромными тараканами внутри, которые стоически дожидаются смерти, наполняя стакан своим тараканьим диоксидом. Орину тошно это видеть. И теперь он догадался, что чем горячее вода в душевой, тем меньше вероятность, что из слива вылезет одно из этих маленьких бронированных чудовищ.

Иногда первым делом с утра он находит их в унитазе, они барахтаются там по-собачьи, пытаются зацепиться за край. Кроме того, Орин не в восторге от пауков, хотя это скорее подсознательное; он не дошел до уровня Самого, который испытывал вполне сознательный ужас при виде юго-западных черных вдов и их хаотичных паутин, – черные вдовы здесь повсюду, как и в Тусоне, всегда на охоте, кроме самых холодных ночей, их пыльные, лишенные рисунка паутины растянуты везде, где позволяет угол, – в любом мрачном, тихом месте. С черными вдовами отрава дезинсекторов эффективнее. Орин вызывает их раз в месяц; у него что-то вроде подписки на услуги «Терминекса».

Особый сознательный ужас Орина, не считая высоты и раннего утра, – перед тараканами. В метрополии Бостона у Залива были районы, куда он в детстве просто отказывался заходить. При виде таракана его охватывал нервный озноб. А потом в некоторых приходах вокруг Нового Орлеана случился наплыв или нашествие какого-то особенного зловещего тропического вида летающих тараканов, которые были маленькие и тщедушные, но зато, блядь, умели летать, и их находили в колыбелях новоорлеанских младенцев, по ночам, особенно в нищих или многоквартирных домах; они, как сообщалось, питались секретом конъюнктивы из глаз младенцев, какой-то особой оптической слизью – это ж, мать твою, образ прямиком из кошмара: маленькие летающие тараканы, которые хотят добраться до маленьких человеческих глаз, – и, как опять же сообщалось, лишали младенцев зрения; родители возвращались в свои ужасные квартиры, включали свет и находили детей слепыми, за прошлое лето ослепло где-то около дюжины детей; во время того наплыва или кошмарного нашествия еще случилось июльское половодье, и оно принесло больше десятка кошмарных мертвых тел с размытого кладбища на вершине холма к таунхаусу у подножия, где жили Орин с двумя товарищами по команде, в пригороде Чалметт, – разбросало в грязи на улицах конечности и внутренности, а одно из тел однажды прилегло отдохнуть прямо у почтового ящика, когда Орин вышел утром за газетой, – вот тогда он и заставил своего агента найти новую команду. И теперь оказался среди стеклянных каньонов и безжалостного света метрополии Феникса, словно замыкая какой-то иссушенный круг, у Тусона, где прошла иссушенная юность его отца.

Когда всю ночь снятся кошмары о пауках-и-высоте, утро выдается особенно мучительным: иногда приходится выпивать три чашки кофе, два раза принять душ и выйти на пробежку, чтобы ослабить хватку на горле души; и эти посткошмарные утра еще хуже, если он просыпается не один, если вчерашний Субъект все еще там, хочет почирикать за жизнь или пообниматься, полежать в позе ложечек, и просит объяснить назначение перевернутых затуманенных изнутри стаканов на полу в ванной, комментирует его ночную потливость, гремит посудой на кухне, готовит копченую рыбу или бекон, или что-то еще более ужасное, что нельзя намазать медом и что он должен слопать с посткоитальным мужским смаком – у некоторых женщин есть такой пунктик «Накормить Моего Мужчину», они хотят, чтобы мужчина, который по утрам и тост с медом осиливает с трудом, ел со смаком, расставив локти, загребая, издавая звуки. Даже проснувшись в одиночестве, распрямившись в одиночестве на постели, медленно сев, отжав простыню и проследовав в ванную, в эти мрачные утра Орин часами не может даже заставить себя думать о том, как он переживет этот день. Эти ужасные утра с холодными полами, горячими окнами и безжалостным светом – в душе рождается уверенность, что сквозь этот день ты будешь не идти, нет, ты будешь карабкаться, вертикально, а потом, в конце, снова засыпая, почувствуешь, что падаешь, опять, с чего-то высокого, отвесного.

В общем, здесь, в юго-западной пустыне, его глазам ничего не угрожает; но ночные кошмары только усилились с тех пор, как он переехал в новую команду сюда, в этот выжженный край, откуда давным-давно бежал сам Сам, будучи несчастным подростком.

Словно напоминая ему о собственном несчастном детстве, каждый сон Орина начинался с отрывка игры в теннис. Последний начался с общего плана: Орин на корте с покрытием «Хар-Тру», ждет подачу от кого-то неразличимого, кого-то из академии – может, Росса Рита, или старого доброго М. Бэйна, или серозубого Уолта Флешетта, который сейчас работает тренером профессионалов в Каролинах, – и вдруг сновидческий объектив фокусируется на нем и резко растворяется до пустого темно-розового цвета, который видишь, глядя с закрытыми глазами на яркий свет, и следом появляется мерзкое чувство, словно ты под водой, тонешь и не знаешь, куда плыть, где поверхность и воздух, и какое-то время Орин во сне вырывается из этого как бы визуального удушья и обнаруживает, что голова его матери, миссис Аврил М.Т. Инканденцы, отделенная от тела голова Маман лицом к лицу прицеплена к его собственной славной головушке, плотно примотана к его лицу высококлассными струнами VS HiPro из телячьих кишок его собственной ракетки. И как бы неистово Орин не мотал головой, не тряс ее и не выкручивал, не пытался отвести взгляд, он все так же смотрел на, в и даже сквозь лицо матери. Как если бы голова Маман была чем-то вроде тесного шлема, который Орин все никак не может снять 2. В реальности сна Орину жизненно важно вырваться из филактерических уз материнской головы, но он не может. Из записки вчерашнего Субъекта ясно, что в какойто момент ночью Орин сжал ее голову обеими руками и пытался как бы оттолкнуть, хотя и без грубости и жалоб (записка, не жест). Во сне голова Маман была очень аккуратно и хирургически чисто отрезана от остального тела: на ней (на голове) не было даже никаких следов шеи, как если бы нижняя часть круглой красивой головы была запечатана, и еще словно сглажена до состояния живого мяча, сферы с лицом, присоединенной к его собственному лицу.

Субъект после сестры Бэйна, но за один до нынешнего, с духами «Эмбуш» и сердечками над «ё» и «й», – так вот, предыдущий Субъект была с факультета возрастной психологии Аризонского университета, болезненно-красивой аспиранткой с двумя детьми, неприлично маленькими алиментами и слабостью к острым ювелирным украшениям, замороженному шоколаду, обучающим картриджам «ИнтерЛейс» и профессиональным спортсменам, которые мечутся во сне. Она не блистала умом; чтобы вы понимали: она думала, будто фигура, которую он бессознательно рисует пальцем у нее на боку после секса, – это цифра 8. В их последнее утро, прямо перед тем, как он отправил ее ребенку дорогую игрушку и сразу же сменил свой номер телефона, Орин пробудился после ночи кошмаров – проснулся и судорожно съежился в позе эмбриона, разбитый и в душевном мраке, с пульсирующими глазами и мокрым силуэтом на простыне, похожим на меловой контур криминалиста, – проснулся и обнаружил, что Субъект уже поднялась и сидит на кровати в его академической толстовке без рукавов, откинувшись на подушку для чтения, пьет ореховый эспрессо и смотрит на системе картриджей, занимавшей половину южной стены спальни, что-то чудовищное под названием «Образовательные картриджи „ИнтерЛейс" в сотрудничестве с образовательной программной матрицей CBC представляют ШИЗОФРЕНИЯ: РАЗУМ ИЛИ ТЕЛО?», и ему пришлось лежать, мокрому и парализованному, в позе эмбриона на собственной потной тени, и смотреть, как на экране бледный паренек возраста Хэла, с медной щетиной, рыжим вихром и пустыми черными кукольными глазами, пялится в пространство куда-то влево, пока бодрый закадровый голос с альбертским акцентом объясняет, что Фентон страдает от параноидной шизофрении и верит, что в его череп проникают радиоактивные жидкости и что существуют огромные и сложные высокотехнологичные машины, специально сконструированные и запрограммированные найти его, поймать, жестоко покарать, а потом похоронить заживо. Это была старая канадская социальная документалка канала СВС конца прошлого века с улучшенной четкостью, на повторнои показе с одобрения «ИнтерЛейса» – в ранние утренние часы спонтанное распространение «ИнтерЛейса» часто выдавала дешевую и непопулярную дичь.

В общем, пока прояснялось, что тезисом программы СВС явно было «Шизофрения: тело», закадровый голос с бодрым обрывистым акцентом объяснял, что ну да, бедняга Фентон более-менее безнадежен, если оценивать его как внеинституциональную функциональную единицу, но, с другой стороны, наука может придать его существованию хоть какойто смысл, если изучит и поймет, как именно шизофрения проявляется в человеческом мозге, что, иными словами, с помощью передовых технологий позитронно-эмиссионной томографии, сокращенно ПЭТ (у них же спонсор «Цифровые инвазивные устройства», Орин слышит, как бормочет себе под нос аспирантка с факультета возрастной психологии, не отводя взгляда над чашкой от экрана и не замечая, что Орин парализовано бодрствует), можно просканировать и увидеть, как дисфункциональный мозг бедняги Фентона показывает совсем другую топографию позитронного излучения, нежели среднестатистический работоспособный не склонный к галлюцинациям богобоязненный альбертский мозг, а еще можно двигать вперед науку, ввести нашему подопытному Фентону специальную радиоактивную краску, способную преодолеть гемоэнцефалический барьер, и затем затолкать его во вращающийся приемник ПЭТ-сканера, – на экране видно, что это огромный аппарат серо-металлического цвета, словно выдуманный Джеймсом Кэмероном и Фрицем Лангом в соавторстве; а теперь взгляните в глаза этого Фентона, когда он начинает понимать, что говорит голос за кадром, – и далее происходит резкий монтажный скачок в стиле старых государственных телепередач и мы видим, как субъект Фентон в пятиточечных брезентовых ремнях безопасности мотает медно-рыжей головой, пока парни в мятно-зеленых хирургических масках и шапочках вводят ему в кровь радиоактивную жидкость из шприца размером с кухонную спринцовку, затем как вылезают из орбит глаза Фентона во всеохватном провидческом ужасе, когда его катят к огромному серому устройству ПЭТ и, как неподнявшийся хлеб на противне, заталкивают в открытую пасть аппарата, пока на виду не остаются лишь выцветшие кроссовки, после чего приемник начинает вращать подопытного против часовой стрелки, с брутальной скоростью, так, что сперва носки старых кроссовок смотрят вверх, потом налево, потом вниз, потом направо, потом снова вверх, быстрее и быстрее, а бульканье и чириканье машины даже близко не может заглушить загробные вопли Фентона в цифровом стерео, когда его самые ужасные бредовые страхи воплощаются в реальность, так и слышишь, как последние остатки разума в радиоактивной краске навсегда вырываются из него вместе с воплем, в то время как на экран в нижнем правом углу, где обычно появляются интерлейсовские функции времени и температуры, накладывается изображение мозга Фентона с янтарно-красными и нейтронно-синими участками, и бодрый закадровый голос кратко излагает историю параноидной шизофрении и ПЭТ. Все это время Орин лежал, едва разомкнув веки, мокрый и трясущийся от утреннего ужаса, мечтая, чтобы Субъект оделась, нацепила острые украшения, забрала остатки своего «Тоблерона» из холодильника и ушла, а он спокойно сходил в ванную, собрал всех задохнувшихся тараканов в контейнер ЭВД, пока его еще не забили доверху, и после этого решил, какой дорогой подарок отправить бандеролью ребенку Субъекта.

А потом мертвая птица, просто из ниоткуда.

А потом новости: администрация аризонских «Кардиналов» потребовала, чтобы он участвовал в серии безвкусных интервью с каким-то профайлером из журнала «Момент», где на вопросы о личной жизни следовало отвечать вежливо, искренне и с пользой для команды, и неисследованный стресс из-за этого вынудил Орина снова позвонить Хэлли, снова открыть эту шкатулку Пандоры с червями.

В душе Орин бреется, с объятым паром, красным от кипятка лицом, на ощупь, снизу-вверх, движениями с юга на север, как его учили.

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Вот Хэл Инканденца, семнадцать лет, с маленькой латунной пипеткой, тайком накуривается в подземной насосной Энфилдской теннисной академии и выдыхает бледный дым в промышленный вытяжной вентилятор. Сейчас короткий печальный перерыв между дневными играми с зарядкой и общим ужином в столовой. Хэл здесь один и никто не знает, где он и что делает.

Хэл любит курить тайком, но еще большая тайна заключается в том, что от самой тайны он получает не меньшее удовольствие, чем от курения.

Пипетки-однозатяжки, похожие на длинный мундштук, как у Рузвельта, на конце которого забита щепотка отличной дури, быстро нагреваются и их неприятно держать во рту – латунные особенно, – зато у пипеток большая эффективность: в легкие попадает весь дым тлеющей травки до последней молекулы; нет случайного бэушного дыма, как от общего бонга на вечеринке, и Хэл может втягивать каждую йоту и задерживать дыхание целую вечность, так что выдыхает он лишь бледный и слегка сладковатый дымок.

Полное употребление доступных ресурсов = отсутствие заметных отходов.

Насосная Легкого для теннисных кортов академии находится под землей и попасть в нее можно только через туннель. ЭТА изобильно, разветвленно туннелирована. Так было задумано.

Плюс пипетки маленькие, и это хорошо, потому что признаем: с чем бы ты ни курил высококачественную дурь, оно провоняет. Бонг большой, и вонь от него будет соразмерно большой, плюс встает вопрос использованной воды. Трубки гораздо компактнее и хотя бы мобильные, но камера у них слишком крупная и неупотребленный дым распространяется на немалую площадь. Пипетка же в процессе абсолютно безотходна, а после ее можно остудить, завернуть в два пакета, потом убрать в зиплок и, завернув в два спортивных носка, упаковать в сумку для снаряжения вместе с зажигалкой, глазными каплями, ментоловыми пастилками и собственно небольшим футляром от пленки с самой дурью, и все это очень удобно, не воняет и вообще незаметно.

Насколько известно Хэлу, его коллеги Майкл Пемулис, Джим Сбит, Бриджет К. Бун, Джим Трельч, Тед Шахт, Тревор Аксфорд и, вероятно, Кайл Д. Койл, Шпала Пол Шоу и – с меньшей вероятностью – Фрэнни Анвин – все они знают, что Хэл регулярно бегает тайком курить. Вообщето также вполне вероятно, что знает и Бернадет Лонгли; и, разумеется, вечно что-то подозревает неприятный тип К. Фрир. И брат Хэла Марио тоже кое-что понимает. Но это и все, в плане общеизвестности. И пусть Пемулис, Сбит, Бун, Трельч, Аксфорд и иногда (в медицинских или туристических целях) Стайс и Шахт тоже известны как любители травки, в тех редких случаях, когда Хэл накуривался с кем-то еще, – чего он в целом избегал, – он делал это только с Пемулисом. А, он забыл: Орто («Тьма») Стайс, из Партриджа, Канзас, точно знает; и старший брат Хэла Орин даже на расстоянии, кажется, таинственным образом догадывается о большем, чем говорит прямо, если только в телефонных ремарках брата Хэлу не чудится подтекст, которого там на самом деле нет.

Мать Хэла, миссис Аврил Инканденца, и ее приемный брат доктор Чарльз Тэвис, в настоящий момент ректор ЭТА, знают, что Хэл иногда пьет спиртное, например по выходным с Трельчем или, может, с Аксфордом, в клубах на авеню Содружества у подножия холма; в «Неисследованной жизни» [12] каждую пятницу проходит пресловутая ночь «слепого вышибалы», когда наливают на условиях всеобщего доверия. Миссис Аврил Инканденца не в восторге, что Хэл пьет, во многом потому, что его отец при жизни был алкоголиком, и, говорят, отец его отца тоже, в Аризоне и Калифорнии; но нехарактерная для возраста Хэла академическая развитость и особенно успех в среде юниоров доказывают, что ему не вредят те скромные количества алкоголя, которые, как она уверена, он потребляет, – невозможно одновременно серьезно злоупотреблять веществами и показывать такие высокие результаты в школе и на корте, успокаивает ее психолог-консультант ЭТА доктор Раск, и особенно на корте, – и Аврил кажется, что заботливая, но не придирчивая матьодиночка должна знать, когда можно закрыть глаза и позволить двум полноценно функционирующим сыновьям совершить все возможные ошибки и учиться на собственном опыте, вне зависимости от того, как сильно ее, мать, будут терзать тайные волнения. И Чарльз поддерживает ее во всем, что касается детей. И видит бог, уж лучше пусть Хэл время от времени выпивает пару кружек пива, а не потребляет бог знает какие эзотерические дизайнерские субстанции со скользким Майклом Пемулисом и мерзким Джеймсом Сбитом, при виде которых Аврил колотил материнский нервный озноб. И в конце концов, заявила она доктору Раск и Тэвису, уж лучше пусть Хэл живет с осознанием, что мать ему доверяет, что она верит, поддержит и не осудит, не будет терзаться волнениями или заламывать тонкие руки, если Хэл время от времени пропускает, к примеру, по кружечке канадского эля с друзьями, и потому изо всех сил скрывает от Хэла материнский ужас, что ее сын запьет, как Джеймс или как отец Джеймса, лишь бы Хэл жил с успокаивающим знанием, что может быть откровенным с ней в вопросах вроде алкоголя, и чувствовал, что может ей рассказать все и при любых обстоятельствах.

Доктор Тэвис и Долорес Раск обсуждали тет-а-тет, что среди фобий Аврил, от которых она так безропотно страдает, немаловажное место занимает черный фобический ужас перед тайной или секретностью во всевозможных формах, если они касаются сыновей.

Аврил и Ч. Т. ничего не знают о пристрастии Хэла к высококачественному Бобу Хоупу и подпольных уединениях, что, очевидно, в каком-то смысле доставляет Хэлу удовольствие, хотя он ни разу не задумывался, почему. Почему это доставляет удовольствие.

По территории ЭТА на холме можно перемещаться туннелями. Аврил И., например, в последнее время больше не покидает пределы ЭТА, редко появляется на улице, предпочитая, скрючившись, перемещаться по туннелям между Домом Ректора и своим кабинетом по соседству с кабинетом Чарльза Тэвиса в административном корп. – здании в неогеоргианском стиле из розового кирпича с белыми колоннами, которое, по словам брата Хэла Марио, похоже на куб, который проглотил слишком большой мяч 3. Между вестибюлем, приемной и кабинетами администрации на первом этаже Админки и качалкой, сауной и помещениями раздевалки/душевой в подвале идут два лифта и одна лестница. От душевой мальчиков к гигантской прачечной под Западными кортами ведет широкий туннель из цемента слоновьего цвета, и два туннеля поуже расходятся лучами от сауны на юг и на восток по направлению к полуподвалам сферокубулярных протогеоргианских зданий поменьше (с классными комнатами и общежитиями «Б» и «Г»); эти два подвала и туннельчики часто служат кладовой студентам и переходами между личными комнатами проректоров 4. Два туннеля еще меньше, вмещающие только того взрослого, который не против передвигаться скрюченной обезьяноподобной походкой, в свою очередь, соединяют каждый полуподвал с бывшими помещениями для занятий оптикой и кинопроизводства Лита, Огилви и усопшего доктора Джеймса О. Инканденцы (ныне покойного), которые находятся под землей чуть западней Дома директора (из этих помещений также идет туннель нормального диаметра прямиком до нижнего уровня административного корп., но его назначение с годами постепенно менялось, и теперь в нем слишком много голой проводки, горячих труб и вентиляционных отверстий для нормального передвижения), и с кабинетами завхоза почти под центральным рядом уличных теннисных кортов ЭТА, каковые кабинеты и помещения обслуживающего персонала, в свою очередь, связаны со складом для Легкого и насосной ЭТА оштукатуренным туннелем, наспех выкопанным силами «Всепогодных воздухоопорных сооружений „ТесТар Корп."», которые вместе с ребятами из «Промышленных устройств по перемещению воздуха ATHSCME» возводят и обслуживают дендриуретановый воздухоопорный купол, также известный как Легкое, которым на зимний сезон накрывают средний ряд кортов. Грубый шершавый туннель между завхозом и насосной проходим только на карачках и представляет собой для тренерского состава и администрации практически белое пятно, будучи популярным только у Туннельного клуба младших учеников академии, а также у некоторых подростков с тайной уважительной причиной ползать на карачках.

Склад Легкого, по сути, с марта по ноябрь непроходим, потому что забит сложно уложенным дендриуретановым полотном и разобранными секциями гибких воздуховодов, лопастей вентиляторов и проч. Насосная прямо по соседству, хотя, чтобы до нее добраться, придется выползать назад в туннель. На инженерных планах насосная где-то, наверное, в двадцати метрах под самым центром кортов среднего ряда и похожа на зависшего вверх лапками паука – безоконный овальный зал с шестью изогнутыми воздуховодами высотой в человеческий рост, выходящими на поверхность. И в насосной шесть отверстий по кругу, для изогнутых воздухопроводов: три вытяжные отдушины двухметрового диаметра с привинченными у решеток огромными турбинными лопастями и еще три – с вентиляторами впуска ATHSCME, которые всасывают воздух с поверхности, прогоняют через зал и в три вентилятора на выхлоп. Насосная, по сути, – легочный орган, или эпицентр огромной шестивекторной аэродинамической трубы, и в рабочем состоянии ревет как баньши, что бьется в дверь, хотя на полную мощность насосную запускают, только когда стоит Легкое, обычно в ноябре-марте. Зимний наземный воздух втягивается вниз в зал вентиляторами впуска, пропускается через три вытяжных вентилятора и уносится снова вверх, в лабиринт пневматического трубопровода в стенках и куполе Легкого: давление воздуха и поддерживает хрупкую конструкцию в надутом состоянии.

Когда Легкое разбирают и убирают, Хэл спускается, идет, а потом бредет, пригнувшись, до кабинетов завхоза, проверяет, что там никого нет, затем бредет и ползет в насосную с сумкой с экипировкой в зубах, активирует только один из больших вытяжных вентиляторов, и втайне накуривается, и бледно выдыхает через лопасти в отдушину, чтобы любой запах засосало в воздухопровод и выдуло через решетку на западной стороне Западных кортов – отверстие с резьбой и фланцем, куда бодрые ребята в белом из ATHSCME уже скоро прикрутят артериальный воздухопровод Легкого, когда Штитт и компания из тренерского состава решат, что для уличного тенниса погода уже невыносимая.

В зимние месяцы, когда любой запах перекачивается в Легкое и висит там, привлекая внимание, Хэл отправляется в самую далекую уборную общежития, влезает на унитаз в кабинке и выдыхает в решетку маленькой вытяжки в потолке; но в этом решении не хватает некоего сложного элемента тайной подземной драмы. Это еще одна причина, по которой Хэл страшится Дня Взаимозависимости и приближения Классического турнира «Вотабургер», Дня благодарения и невыносимой погоды, а также возведения Легкого.

Рекреационные наркотики более-менее традиционны для любой американской средней школы – возможно, из-за беспрецедентного давления: постлатентность, пубертатный период, ангст, грядущее взросление и т. д. Помогают сладить с интрапсихическими бурями и т. д. С самого основания академии существовал определенный процент игроков-подростков высокого уровня, которые улаживали внутреннюю погоду посредством химии. В основном это безобидное и безопасное временное развлечение, а не что-нибудь; но традиционно меньшее и хардкорное подмножество полагается на личную химию, чтобы сладить с особыми требованиями ЭТА: декседрин или низковольтный метедрин 5 перед матчами и бензодиазепины 6, чтобы сняться после, с «Оползнями» или «Синим пламенем» в каком-нибудь понимающем ночном клубе 7 на Содружке или с пивом и бонгами в отдаленном уголке академии по ночам, замыкая цикл драйва и расслабона, с грибами или Х, или чем-нибудь из класса «легких дизайнерских» 8 – а может, иногда с чутком «Черной звезды» 9, если выдается свободный от матчей и особых требований выходной и можно, по сути, перезагрузить целиком материнскую плату, продуть все схемы, медленно восстановиться и практически неврологически переродиться, начать поэтапный цикл заново… этот циклический алгоритм, если ваша проводка изначально в норме, на удивление неплохо помогает в подростковый период, а иногда даже хорошо лет за двадцать, пока не начнет накрывать.

Короче говоря, некоторые эташники – а не только один Хэл Инканденца – употребляют рекреационные вещества, речь об этом. А кто нет, ну, в определенный период жизни, в США и Взаимозависимых регионах, в наши-то времена, по большей-то части. Хотя достойный процент студентов ЭТА вообще ни разу. Т. е. не употребляют. Некоторые умеют целиком посвятить себя стремлению к амбициозной цели и отдают себя делу настолько, насколько надо. Хотя иногда и это меняется, когда игроки взрослеют и становятся менее стрессоустойчивыми. Американская философия, кажется, предполагает, что люди буквально ничем не ограничены в потребности отдать всего себя, на различных уровнях. А некоторые просто предпочитают все делать втайне.

Согласно уставу наказаний ЭТА употребление зачисленным студентом-спортсменом алкоголя или запрещенных веществ карается немедленным исключением. Но у тренерского состава академии, как правило, на повестке куда более важные дела, чем надзор за детишками, которые и так целиком отдают себя стремлению к амбициозной спортивной цели. Административное отношение к этому явлению и при Джеймсе Инканденце, а потом и при Чарльзе Тэвисе однозначное: зачем вообще тому, кто подвергает химической угрозе свои способности, поступать сюда, в ЭТА, где весь смысл учебы – доводить свои способности до предела по множеству векторов 10. А так как прямой руководящий контакт с детьми поддерживают в основном выпускники-проректоры, а они по большей части и сами в депрессии или с психологической травмой из-за того, что не попали в Шоу, вернулись несолоно хлебавши в ЭТА и живут в достойных, но подземных комнатах в туннелях, работают помощниками тренеров и ведут смехотворные факультативы, – а именно этим занимаются восемь проректоров ЭТА, когда не играют на турнирах-сателлитах или не пытаются прорваться через раунды квалификации на соревнования с серьезными деньгами, – и потому они угрюмы, пессимистичны, как правило, неважного о себе мнения и, что неудивительно, время от времени склонны кайфануть, хотя и с меньшей степенью секретности и буйства, чем хардкорное химическое ядро студентов, – в общем, учитывая все это, нетрудно понять, почему к внутренним запретам на наркотики обычно относятся халатно.

Еще одно достоинство насосной – она соединена туннелем с рядами жилищ проректоров, а там есть мужские туалеты, а значит, Хэл может проползти, пробрести и прокрасться в незанятый туалет и почистить зубы своей портативной «Орал-Би», умыться, воспользоваться глазными каплями, «Олд Спайсом» и щепоткой табака «Кадьяк» со вкусом зимолюбки, а затем прогулочным шагом вернуться в сауну и подняться на наземный уровень, и выглядеть и пахнуть при этом как надо, потому что под кайфом у него появляется сильная навязчивая идея, что никто – даже нейрохимическое ядро – не должен знать, что он под кайфом. Эта навязчивая идея почти непреодолима. Другие бы содрогнулись, узнав о затраченных трудах на организацию и подготовку туалетных принадлежностей, на которые ему приходилось идти, чтобы втайне покурить у подземного вытяжного вентилятора в перерыве перед ужином. Хэл понятия не имеет, почему или каким образом она у него возникла, эта навязчивая идея о секретности. Иногда, под кайфом, он абстрактно размышляет на этот счет – насчет «Никто-не-должен-знать». Это не столько страх, страх разоблачения. Но дальше все становится слишком абстрактно, заплетено и никуда не приводит, размышляет Хэл. Как и большинство североамериканцев его поколения, он имеет тенденцию знать куда меньше о том, почему относится так, а не иначе к некоторым объектам или целям, которым себя посвятил, нежели о самих объектах и целях. Но даже трудно сказать, исключительно ли плоха эта тенденция.

В 00:15, 2 апреля, жена атташе по медицине только выходит из фитнес-центра «Маунт Оберн Тотал», она сыграла пять про-сетов по шесть геймов в еженедельной круговой системе теннисного кружка жен ближневосточных дипломатов, затем поболталась в особом салоне для обладателей серебряной карты с другими дамами, где они обнажали лицо и волосы, играли в нарджи 11, покуривали коноплю и чрезвычайно деликатно и тонко подшучивали над сексуальными идиосинкразиями супругов, мягко хихикая в ладошки. Атташе по медицине в их квартире все еще смотрит неподписанный картридж, который он несколько раз перематывал на начало, а затем установил на рекурсивный повтор. В 00:20 он сидит с пристегнутым остывшим ужином, смотрит, уже обмочив и штаны, и особое кресло.

В мае Марио Инканденце исполнится восемнадцать, и в Энфилдской теннисной академии задача у него кинематографическая: иногда во время дневных тренировок или вечерних матчей тренер Штитт и компания поручают ему поставить старый камкордер или любую видеокамеру, которая попадется, на треногу и снимать определенную зону корта, фиксируя удары, работу ног, определенные тики и заминки в подаче или приеме мяча на лету, чтобы преподаватели показывали записи во время инструктажей, наглядно демонстрируя ребятам, о чем конкретно говорит тренер или проректор. Ведь исправить что-то намного легче, если видишь, в чем дело.

Осень – Год Молочных Продуктов из Сердца Америки

Наркоманы, если зависимость толкает их на преступления, обычно не склонны к насилию. Оно требует энергии, а большинство наркоманов предпочитают тратить ее не на профессиональные преступления, а на то, ради чего совершаются профессиональные преступления. Потому чаще всего промышляют воровством. Одна из причин, почему хозяева после ограбления дома чувствуют себя грязными и оскверненными, в том, что почти наверняка у них побывали наркоманы. Дон Гейтли, двадцатисемилетий оральный наркоман (приверженец Демерола и Талвина 12) и более-менее профессиональный вор был как раз грязным и скверным. Однако вором он был даровитым: несмотря на комплекцию молодого динозавра, с массивной и почти идеально квадратной головой, которой развлекал по пьяни друзей, когда совал ее между закрывающимися створками лифта, он был – на профессиональном поприще – умным, быстрым, тихим, ловким, обладал хорошим вкусом и надежным транспортом, каким-то свирепым весельем по отношению к своему образу жизни.

Как активный наркоман Дон Гейтли тоже отличался свирепым и веселым пылом. Большую квадратную голову он держал высоко, широкую улыбку не гасил и ни перед кем не кланялся, ни от кого не уклонялся. Не был мальчиком для битья, а, скорее, добродушным, но непримиримым представителем школы «Не-будь-злопамятным-записывай». Например, однажды, после реально неприятного трехмесячного заключения в ревирском обезьяннике из-за не более чем косвенных подозрений безжалостного помощника прокурора Северного побережья, когда ГэЗэ добился снятия обвинений по нарушению права на быстрое разбирательство, а сам Гейтли откинулся через 92 дня, он вместе со своим доверенным сообщником 13 нанес полупрофессиональный визит в частный дом помощника прокурора, чье рвение и ордер обернулись для Гейтли веселенькой импровизированной детоксикацией на полу крошечной камеры. Будучи также апологетом максимы «месть подается холодной», сперва Гейтли терпеливо дождался, пока светская рубрика «Глоуб» не упомянула об участии помпрокурора и его супруги в какой-то благотворительной регате со знаменитостями где-то у берегов Марблхеда. Той же ночью Гейтли и его сообщник отправились в частный дом помпрокурора в Вандерлэнд Вэлли, элитном районе Ревира, вырубили там электричество, закоротив счетчик, потом срезали одно только заземление недешевой HBT-сигнализации [13] так, чтобы она включилась минут через десять и создала впечатление, будто преступники не разобрались в сигнализации и, испугавшись, ретировались, не докончив дела. Позже той ночью, когда органы Ревира и Марблхеда вызвали помпрокурора и его жену домой, те обнаружили, что остались без коллекции монет и двух старинных ружей, но не более того. Немало других ценностей было сложено на полу гостиной у прихожей, словно преступники не успели их вынести. В остальном подвергшийся ограблению дом казался непотревоженным. Помпрокурора был закаленным профи: он обошел дом, касаясь пальцем края шляпы 1 4, и реконструировал вероятную картину преступления: преступники не разобрались в сигнализации и, испугавшись, ретировались, когда запасное заземление недешевой НВТ-сигнализации вдарило на 300 В. Помпрокурора как мог избавил жену от ощущения грязи и осквернения. Он уверенно настаивал на том, что надо ночевать дома; никаких отелей: в подобных случаях критически важно немедленно вернуться в эмоциональную колею, настаивал он. А потом, на следующий день, помпрокурора разобрался со страховкой и сообщил о пропаже ружей приятелю в АТФ 15, его супруга успокоилась и жизнь пошла своим чередом.

Где-то месяц спустя в изысканный кованный почтовый ящик помпрокурора прибыл конверт. В конверте находилась стандартная глянцевая брошюра Американской стоматологической ассоциации о важности ежедневной оральной гигиены – такие есть чуть ли не везде, в любом кабинете стоматолога – и два полароидных снимка высокой четкости, один с Доном Гейтли и один с его сообщником, каждый стоял в хэллоуинских масках, излучавших профессиональное клоунское веселье, каждый стоял со спущенными штанами, согнувшись, с ручками зубных щеток помпрокурорской четы, торчащими из задниц прямо по центру кадра.

После этого Дону Гейтли хватило ума никогда больше не работать на Северном побережье. Но все равно он попал в крупные неприятности, в том же, помпрокурорском духе. Сказалось либо невезение, либо карма, либо что-то еще. А все из-за простуды, обычного человеческого риновируса. И причем даже простуды не самого Дона Гейтли, вот почему он наконец взялся за ум и задумался о карме.

Начиналось все безоблачно. Чудесный неогеоргианский дом в дико дорогой части Бруклайна с грабительской точки зрения лежал как на блюдечке с голубой каемочкой, в уютном отдалении от неосвещенного псевдодеревенского проселка, с низкопробной системой сигнализации «СентриКо», которая запитывалась, как это ни тупо, от целого отдельного кабеля переменного тока на 330 В и 90 Гц с отдельным счетчиком; казалось, дом не был включен ни в один вечерний маршрут патрульных машин, а с черного хода его изящные, но хлипкие французские двери окружали густые кусты без единого шипа, к тому же от света галогеновых ламп гаража их загораживал частный мусорный контейнер ЭВД для дорогих районов. Вкратце – просто песня, а не дом, с точки зрения грабителя-наркомана. И Дон Гейтли закоротил счетчик сигнализации и с сообщником 16 вломился внутрь и принялся, словно на больших кошачьих лапах, рыскать по коридорам.

Вот только, к несчастью, оказалось, что хозяин был дома, хотя обе машины и остальные члены семьи отсутствовали. Бедолага, больной, спал на втором этаже в пижаме из ацетатного шелка с грелкой на груди, рядом с ним на прикроватном столике стояли полстакана апельсинового сока, пузырек Найквила 17, лежали очки с толстыми стеклами, иностранная книжка, номера «Международных отношений» и «Взаимозависимых отношений», коробка салфеток «Клинекс» промышленного размера, у изножья кровати еле слышно гудел пустой напольный увлажнитель, и хозяин дома был по меньшей мере в замешательстве, когда проснулся и увидел, как на неосвещенных стенах спальни, бюро и тиковом шифоньере скрещиваются тонкие лучи фонарей, пока Гейтли с сообщником выискивали стенной сейф, который, как ни удивительно, около 90 % людей со стенными сейфами прячут в главной спальне за какой-нибудь картиной с морским или сухопутным пейзажем. Люди в некоторых домашних привычках оказывались столь идентичными, что Гейтли иногда чувствовал себя странно, словно обладал какими-то непомерными знаниями о личной жизни, не предназначенными для простых смертных. Совесть куда больше мучила Гейтли из-за этих конкретных непомерных знаний, нежели из-за своевольного обращения с чужим имуществом. Но вот внезапно посреди бесшумного поиска сейфа в спальне оказывается богатый домовладелец с жутким насморком, пока его семья колесит на двух машинах в экотуре по остаткам природы Беркшира, он бессонно ворочается в кровати, найквилизируется, издает гнусавые аденоидные звуки и вопрошает, какого черта это все значит – только произносит это на квебекском французском, что для туповатых американских наркоманов в хэллоуинских масках клоунов не значит ровным счетом ничего, – и вот этот крошечный пожилой домовладелец с головой круглой, как футбольный мяч, серым ван дайком и глазами, явно привыкшими к корректирующим линзам, садится и включает яркую прикроватную лампу. Гейтли легко мог бы смыться и забыть дорогу назад; но только, разумеется, в свете лампы рядом с шифоньером вырисовывается морской пейзаж, и сообщник заглядывает и кратко рапортует, что сейф за ним смехотворный, открывается едва ли не крепким словом; а оральные наркоманы обычно работают в крайне жестком физическом графике потребности и удовлетворения, и Гейтли сейчас определенно на стадии потребности; так что Д. У. Гейтли принимает губительное решение превратить кражу со взломом в полноценное ограбление – по уголовному кодексу разница между ними заключается в насилии или принуждающей угрозе оным – и распрямляется во весь устрашающий рост, и светит фонариком в слезящиеся глаза крошечного домовладельца, и обращается к нему на манер страшных преступников в популярной культуре – «че» вместо «что», различные апокопы и т. д., – и берет за ухо, и сопровождает на кухню, и сажает на стул, и связывает по рукам и ногам электрическими проводами, умело срезанными с холодильника, электрооткрывалки и автоматической кофеварки «Кафе-о-лэ-Мейкер» от «M. Кафе», связывает хорошо, но не гангренозно туго, потому что надеется, что беркширская природа в цвету и хозяин проскучает в одиночестве на протяжении достаточно долгого отрезка времени, и начинает шарить по кухонным шкафчикам в поисках столового серебра – не столового серебра «для дорогих гостей»; то покоилось в опойковом футляре под старой аккуратно сложенной рождественской оберточной бумагой в великолепном комоде из красного дерева с инкрустацией слоновой костью в гостиной, где 90 % богатых людей всегда и прячут хорошее серебро, оно уже было найдено и сложено 18 прямо в прихожей, – но старого доброго повседневного столового серебра, потому что основная часть домовладельцев держит кухонные полотенца двумя ящиками ниже ящика с приборами, а бог не придумал лучшего кляпа, чем старое доброе пропахшее маслом кухонное полотенце из искусственного льна; и привязанный проводами к стулу хозяин вдруг соображает, что именно разыскивает Гейтли, и дергается и говорит: «Не затыкайте мой рот, я обладаю ужасной простудой, мой нос, он кирпич соплей, я не в силах дышать в нос, ради господина бога не затыкайте мой рот»; и в знак доброй воли называет копающемуся Гейтли комбинацию сейфа за мариной в спальне, вот только французскими цифрами, что вкупе с гнусавым аденоидным гриппозным прононсом Гейтли даже не напоминает человеческую речь, и еще хозяин сообщает Гейтли про добританские квебекские золотые монеты в опойковом кошельке, приклеенном на обороте неизвестного импрессионистского пейзажа в гостиной. Но все, что говорит канадский домовладелец, значит для бедняги Дона Гейтли, что насвистывает веселую мелодию и старается выглядеть угрожающе в клоунской маске, не больше, чем, скажем, крики чаек Северного побережья или американских граклов; и, естественно, в двух ящиках под ложками находятся полотенца, и вот Гейтли надвигается, словно какой-то Бим-Бом из ада, и рот квебекца становится овальным от ужаса, и в этот рот вставляется скомканное, слегка отдающее жиром кухонное полотенце, а поверх торчащего кома льна и щек накладывается качественная волокнистая обвязочная лента из первого ящика столика с древним телефоном – ну почему все держат серьезные почтовые принадлежности в ближайшем к кухонному телефону ящике? – и Дон Гейтли с сообщником заканчивают ловкое и полное благих намерений ненасильственное обдирание бруклайнского дома догола, словно постхомячиный лужок, и запирают переднюю дверь и растворяются в бруклайнской мгле в надежном внедорожнике Гейтли с двойным глушителем. А связанный, хрипящий, облаченный в ацетатный шелк канадец – правая рука, возможно, самого одиозного антионановского активиста к северу от Великой Впадины, его адъютант и доверенный специалист по улаживанию конфликтов, самоотверженно согласившийся переехать с семьей в варварски американскую метрополию Бостона, чтобы служить связным и укротителем полудюжины или около того злопыхательных и ненавидящих друг друга группировок квебекских сепаратистов и альбертских ультраправых, единых лишь в фанатичном убеждении, что экспериалистский «дар», или «возвращение», США так называемой Реконфигурированной Великой Выпуклости своему северному соседу и союзнику по ОНАН нанес тяжелейший удар по канадским суверенитету, чести и гигиене, – этот домовладелец, безусловно VIP, хотя, конечно, довольно засекреченный VIP, или, точнее, PIT 19 на французском, этот робкий на вид координатор канадских террористов – привязанный к стулу, с кляпом во рту, одинокий, пораженный риновирусом человек под холодным флуоресцентным кухонным светом 20, с кляпом умелым и из качественных материалов, – этот домохозяин, так тяжело боровшийся, чтобы частично прочистить один забитый назальный проход, что порвал межреберные связки, скоро обнаружил, что даже эта щелка заблокирована неумолимым лавиноподобным потоком слизи, и потому ему снова приходится рвать связки, чтобы пробить вторую ноздрю, и так далее; и через час борьбы, жжения в груди, крови на губах и белом кухонном полотенце от отчаянных попыток вытолкать его языком сквозь ленту, которая все же неспроста высшего качества, и после взлета надежды до небес из-за звонка в дверь и ее же черного падения, когда гость у двери, юная девушка с планшетом и жвачкой, разносившая промо-купоны на акцию «Счастливые выходные» со скидками на полугодовое и больше членство в сети бостонских безвредных для кожи соляриев, пожимает плечами в парке, делает пометку в планшете и беззаботно удаляется по длинному выезду к псевдопроселку, через час подобных мучений или больше квебекский PIT после невыразимой агонии – медленное удушение, даже соплями, это вам не прогулка в погожий денек на монреальском фестивале тюльпанов, – на пике этой агонии, слушая в голове затихающий гром пульса и наблюдая, как уменьшается видимое пространство, пока неуклонно сужается красная апертура зрения, на пике всего этого он мог думать, несмотря на боль и панику, только о том, какая это поистине дурацкая и глупая, после всего пережитого, смерть, – но даже этой мысли полотенце и лента не позволили выразиться в виде горестной ухмылки, с которой лучшим из нас подобает встречать свой наиглупейший конец, – и на этом Гийом Дюплесси, посинев, ушел из жизни, и просидел там, на кухонном стуле, в 250 км к востоку от действительно впечатляющей осенней природы, почти два дня и две ночи, с выправкой все более и более армейской, пока его охватывало трупное окоченение, с голыми ногами, из-за синюшности похожими на лиловые ломти хлеба; и когда бруклайнские органы наконец прибыли и отвязали его от залитого холодным светом стула, тело пришлось переносить в сидячем положении, настолько конечности и хребет отвердели в армейском комильфо. А для старого бедного Дона Гейтли, чья профессиональная привычка отрубать энергию коротким замыканием счетчика стала более-менее визитным модусом операнди, конечно же, было зарезервировано особое место в сердце и мыслях безжалостного помпрокурора Ревира с немалым весом в юридических сферах трех бостонских округов и не только, того самого помпрокурора, чья безжалостность в последнее время только усилилась, после того, как его жена на зубную нить без Валиума даже взглянуть не могла, а потому он терпеливо выжидал своего шанса, считая дни, будучи, так же как Дон, последовательным приверженцем принципов «Записывать» и «Подавать-холодным», и именно так Гейтли без всякого энергозатратного насилия со своей стороны оказался в дерьме на такой адской глубине, на которой меняются жизни.

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

«ИнтерЛейс ТелИнтертейнмент», Power TP RISC 932/1864 с консолью или без, Pink2, пост «Праймстар» [14] DSS-распространение [15], менюшки и иконки, интернетфакс без ограничений на пиксели, tri– и quad-модемы с настраиваемым бодом, Сетки распространения, экраны настолько высокой четкости, как будто сам там находишься, видеофонная конференц-связь по разумным тарифам, встроенный Froxx CD-ROM, электроника от кутюр, консоли все-в-одном, нанопроцессоры «Юситю», лазерная хроматография, виртуально-совместимые медиакарты, оптоволоконный сигнал, цифровое шифрование, революционные приложения; кистевая невралгия, фосфенная мигрень, ягодичное гиперожирение, поясничные стрессы.

3 Ноября – Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Ком. 204, общежитие Б: Джим Трельч, семнадцать лет, место рождения: Нарберт, Пенсильвания, № 8 в текущем рейтинге юношеского разряда Энфилдской теннисной академии в возрастной категории до 18 лет – а значит, № 2 в одиночном разряде команды Б 18-летних, заболел. Опять. Накатило, когда он одевался потеплее для тренировок команды Б в 07:45. На экране ТП комнатки шел, как обычно, с выключенным звуком картридж круга из 16 матчей с сентябрьского Открытого чемпионата США, и Трельч поправлял резинки ракушки, лениво комментируя действия игроков в кулак, когда накатило. Болезнь. Как гром среди ясного неба. От дыхания вдруг стало больно в горле. Затем переполняющий жар в различных черепных проходах. Затем он чихнул, и то, что вычихнулось, было плотным и мясистым. Болезнь накатила ультрабыстро, как гром среди предтренировочного ясного неба. Теперь он снова в постели, в лежачем положении, смотрит четвертый сет матча, но не комментирует. Экран прямо под пемулисовским постером с королем паранойи 21, на который нельзя не бросить взгляд, когда смотришь ТП. По полу у кровати, рядом с мусорной корзиной разбросаны мятые «Клинексы». На прикроватном столике лежат как безрецептурные, так и выписанные врачом отхаркивающие и противокашлевые, анальгетики и мегаспансулы с витамином С, флакон Бенадрила и флакон Селдана 22 – хотя на самом деле во флаконе Селдана лежат несколько 75-мг капсул Тенуата, которые Трельч постепенно стрелял на пемулисовской части комнаты и, по его мнению, на редкость гениально прятал на самом виду в прикроватном флаконе с таблетками, где Пемстер в жизни не догадается искать. Трельч из тех, кто умеет пощупать свой лоб и определить жар. Определенно риновирус, внезапный и свирепый. Он размышлял: когда вчера Грэм Рэйдер притворился, что чихнул на поднос с обедом Д. Трельча у диспенсера с молоком, возможно, он чихнул на самом деле и только притворился, что притворился, передав заразный риновирус на нежную слизистую Трельча. В жаре он мысленно призывает на голову Рэйдера различные кары небесные. Никого из соседей Трельча нет. Тед Шахт отмачивает колено в первой на сегодня вихревой ванне. Пемулис вооружился и ушел на тренировку в 07:45. Трельч предложил Пемулису свой завтрак, а взамен попросил залить напольный увлажнитель и позвать медсестру первой смены, чтобы та принесла «еще» ядерного антигистамина Селдан, небулайзер с декстрометорфаном и записку с освобождением от утренних тренировок. Он лежит и обильно потеет, смотрит цифровую запись профессионального тенниса, слишком опасаясь за горло, чтобы комментировать. От Селдана не должно клонить в сон, но он чувствует слабость и неприятную сонливость. Едва ли может сжать руку в кулак. Он вспотел. Не уходит угроза тошноты/рвоты. Он поверить не может, как быстро она накатила, болезнь. Увлажнитель кипит и булькает, а все четыре окна комнаты плачут из-за холода снаружи. С Восточных кортов доносятся тихие, грустные, далекие, как пробки из шампанского, десятки ударов по мячам. Трельч дрейфует всего на одном уровне выше сна. Гигантские вентиляторы ATHSCME у стены далеко на севере, отдаленный приграничный вой, голоса снаружи и стук холодных мячей сплетаются в какую-то звуковую подстилку под утробным урчанием увлажнителя и скрипом пружин в кровате, а Трельч ворочается и мечется во влажной полудреме. У него тяжелые немецкие брови и кулаки с большими костяшками. Он в таком неприятном опиоидном лихорадочном состоянии полудремы, скорее фуги, чем сна, не плывет, а скорее брошен на произвол судьбы в суровых морях, где его могуче швыряет то в полудрему, то из нее, – полудрему, когда разум еще бодрствует и можно спросить себя, спишь ты или нет, даже во сне. И любые сны рваные по краям, пожеванные, неполноценные.

Это буквально грезы наяву, хворая, какая-то неполноценная фуга, из которой пробуждаешься с каким-то психическим лязгом, пытаешься сесть прямо, уверенный, что в комнате общежития рядом с тобой есть кто-то непрошенный. Изможденный, откидываешься на мокрое пятно подушки, таращишься на сложносочиненные складки турецкого ковра, присуперклеенного Пемулисом и Шахтом к углам потолка, который волнуется, свисая, так что его складки напоминают рельефный ландшафт, какую-то долину с тенями.

Я прихожу к выводу, что ощущение самых худших кошмаров – ощущение, которое можно почувствовать как во сне, так и наяву – идентично самой форме этих худших кошмаров: внезапное внутрисонное осознание, что сами суть и центр кошмара всегда были с тобой, даже наяву: просто ты их… не замечал; и потом – тот ужасающий промежуток между осознанием, что именно ты не замечал, и тем, как оборачиваешься посмотреть, что же было рядом с тобой, все это время… Твой первый кошмар вдали от дома и родителей, твоя первая ночь в академии – уже тогда оно было с тобой: сон о том, как просыпаешься от глубокого сна, вдруг вскакиваешь в поту и панике, ошеломленный внезапным чувством, что рядом с тобой, в этой самой темной незнакомой комнате общежития, находится квинтэссенция абсолютного зла, суть и центр зла прямо здесь, в этой комнате, прямо сейчас. И оно пришло только за тобой. Больше никто из мальчиков не проснулся; койка над тобой провисает тупо, неподвижно; никто не пошевелится; никто в комнате не чувствует присутствие чего-то максимально злого; никто не ворочается и не вскакивает весь в поту; больше никто не вскрикивает – что бы это ни было, они ему не нужны. Фонарик, мама приклеила на него кусочек малярного скотча с твоим именем и уложила в чемодан специально для тебя, скользит по комнате в академии: подвесной потолок, серый полосатый матрас и продавленная сетка пружин над тобой, две других двухъярусных кровати такого матово-серого цвета, что не отражает свет, кучи книг, компакт-дисков, кассет и теннисной экипировки; твой круг белого света колеблется, как луна на воде, перекатывается по неотличимым друг от друга бюро, нишам чулана и двери в комнату, выпуклым обломам косяка; плывет по мебели, куче-мале теней спящих мальчиков на табачно-белых стенах, двум овалам половичков на паркете, черным очертаниям поясков плинтуса, щелям жалюзи, сквозь которые просачивается фиолетовый несвет снежной ночи с тонким серпиком луны; фонарик с твоим именем, выписанным материнским курсивом, скользит по каждому сантиметру этих стен, реостатам, CD, постеру Тауни Кондо от «ИнтерЛейс», телефонной консоли, настольным ТП, лицу в полу, плакатам с теннисистами, луково-желтым абажурам настольных ламп, узорам дырочек в потолочных панелях, сетке пружин верхней кровати, нише туалета и двери, мальчикам в одеялах, уже различимой черной трещинке на восточной части потолка, напоминающей русло ручья, кленовому пояску на стыке между потолком, южной и северной стеной нет фонарик высветил лицо в полу но ведь нет нет не может быть ты не видел узкие как у кошки и раскосые зрачки брови в виде V и жуткую зубастую улыбку что щерилась все время пока ты светил по углам ой мамочка лицо в полу мамочка ой и луч фонарика рвано втыкается назад промазывает исправляется центрируется на том что ты чувствовал и видел, но не увидел, вот только что, когда так внимательно водил фонарем и искал, лицо в полу было все это время, и его не ощущали другие и не видел ты, пока вдруг не осознал, как до этого чувствовал, что ему здесь не место и что это зло: Зло.

Ты светишь, и вдруг оно открывает пасть.

А потом ты вмиг просыпаешься, дрожишь как цимбала, сна ни в одном глазу, ты дрожишь, набираешься смелости и духу, переворачиваешься направо, прямо как в своем сне, за именным фонариком на полу у кровати просто на всякий случай, лежишь на локте и боку, освещая комнату, как во сне. Лежишь, поводя фонарем, смотришь, весь обратился в ребра, локти и широко раскрытые глаза. На полу наяву – экипировка и грязная одежда, светлый паркет с заделанными швами, два половичка, голый лак блестит под снежным светом из окна, пол нейтральный, безлицый, ты не видишь на полу никаких лиц, сна ни в одном глазу, лежишь, безлицый, пустой, с широко раскрытыми глазами, все поводя и поводя лучом по полу, не уверенный до конца всю ночь напролет – и впредь вечно сомневаясь, что ничего не пропустил: лежишь, без сна и почти двенадцатилетний, веришь изо всех сил.

По состоянию на Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Энфилдская теннисная академия работает по аккредитации три года до эры спонсирования и восемь лет с начала эры спонсирования, сперва под руководством доктора Джеймса Инканденцы, затем под управлением его сводного шурина Чарльза Тэвиса, д-ра пед. наук. Джеймс Орин Инканденца – единственный отпрыск когда-то лучшего американского теннисиста среди юниоров, а потом многообещающего юного актера, который играл по методу до системы Станиславского, но в течение ранних формирующих лет Д. О. Инканденцы лишился актерской репутации и работы и бежал в родной Тусон, штат Аризона, где посвятил оставшуюся жизнь работе профессиональным теннисистом на ранчо-курортах и недолго протянувшим постановкам в некоем Битническом Театральном проекте «Пустыня», – отца, склонного к возлияниям трагика, искалеченного навязчивой мыслью о смерти от паучьего укуса, страхом сцены и ненавистью неизвестного происхождения, но пожирающей интенсивности к школе актерского мастерства по методу Станиславского и ее более многообещающим представителям, отца, который где-то у надира своего профессионального успеха решил удалиться в опрысканную «Рейдом» подвальную мастерскую и взрастить там многообещающего спортсмена-юниора, примерно как другие отцы ремонтируют винтажные автомобили или собирают кораблики в бутылках, или там реставрируют мебель и т. п., – Джеймс Инканденца был замкнутым, но усердным и впоследствии одаренным теннисистом-юниором – высоким, очкастым, доминирующим у сетки, – который по своему почину потратил теннисную стипендию на среднее и дальнейшие образования так далеко от Юго-запада США, насколько возможно зайти, не утонув. Американское правительственное престижное ОНР 23 финансировало его докторат по оптической физике, тем самым исполнив что-то вроде детской мечты. Его стратегическая ценность во время федерального периода Д. Форд – ранний Д. Буш как более-менее лучшего спеца по прикладной геометрической оптике в ОНР и САК [16] сперва на производстве рассеивающих нейтроны отражателей для термостратегических оружейных систем, а затем в Комиссии по атомной энергетике, – где, по общепринятому мнению, выведенные им показатели преломления гамма-лучей для литиевого анодирования линз и панелей среди полудюжины других крупных научных прорывов сделали возможным холодный кольцевой синтез и, следовательно, относительную энергонезависимость США и их различных союзников и протекторатов, – так вот, его компетенция в оптике вылилась после недолгой работы в частном секторе и выхода на пенсию в целое состояние в патентах на зеркала заднего вида, светочувствительные очки, поздравительные голографические картриджи на дни рождения и Рождество, видеофонные Заставки, гомолосинусоидально-картографическое ПО, нефлуоресцентные системы освещения в общественных местах и кинооборудование; а затем, во время оптативной отставки от строгой науки – которую для него, видимо, представляли возведение и открытие аккредитованной ТАСШ [17] педагогически экспериментальной теннисной академии, – в апрегардное [18] экспериментальное и концептуальное кинотворчество, видимо, слишком опередившее свое время либо отставшее от него, чтобы принести признание Инканденце до его кончины в Год Шоколадного Батончика «Дав», – хотя многое из него (экспериментального и концептуального кинотворчества) по общему признанию было просто претенциозным, неувлекательным и так себе и вряд ли помогло отсрочить довольно плавную спираль Инканденцы в дипсоманию его покойного отца 24.

Брак высокого, нескладного, социально неприспособленного и пьющего с мая по декабрь 25 доктора Инканденцы с одной из истинных секс-бомб североамериканских научных кругов, чрезвычайно высокой и нервозной, но также чрезвычайно красивой, складной, трезвеннической и солидной доктором Аврил Мондрагон, единственной женщиной-академиком, когда-либо заведовавшей кафедрой прескриптивного словоупотребления и узуса им. Макдональда в Королевском колледже Виктории Университета Макгилл, с которой Инканденца повстречался на конференции по рефлективным и рефлексивным системам в Университете Торонто, приобрел еще больший романтический флер во время бюрократических злоключений, связанных с получением визы на выезд и затем на въезд, не говоря уже о грин-карте, т. к. даже брак профессора Мондрагон с гражданином США не оттенил ее предыдущее участие еще во времена аспирантуры, хотя и, безусловно, демонстративно мирное, в определенной деятельности левых квебекских сепаратистов, из-за которого ее имя и оказалось в пресловутом списке «Personnes a Qui On Doit Surveiller Attentivement» [19] КККП [20]. Рождение первого ребенка четы Инканденца, Орина, было как минимум отчасти юридическим маневром.

Известно, что в течение последних пяти лет жизни доктор Джеймс О. Инканденца обналичил все свои активы и патенты, уступил руководство Энфилдской теннисной академией сводному брату жены – бывшему инженеру, до недавнего времени занимавшему должность в администрации любительского спорта Провинциального колледжа Троппингемшира, провинция Нью-Брансуик, Канада, – и посвятил все свободные от пагубных привычек часы исключительно производству документалок, арт-лент с техническими выкрутасами и смутно язвительных драматических картриджей с вкраплениями своих обсессий, оставив после себя значительное (учитывая поздний творческий расцвет) количество законченных лент и картриджей, часть из которых заслужила культовый статус в академической среде за свои техническую затейливость и пафос, одновременно сюрреалистически абстрактный и душе– (а то и ЦНС-) раздирающе мелодраматический.

Безвременная кончина в результате самоубийства профессора Джеймса О. Инканденцы-мл. в пятьдесят четыре года стала тяжелой утратой по меньшей мере для трех миров. Президент Дж. Джентл (С. К.) от имени ОНР МО США и посткольцевой КАЭ ОНАН посвятил ему панегирик и передал соболезнования семье по засекреченной электронной почте ARPANET. Похороны Инканденцы в квебекском округе Л'Иль дважды откладывались из-за кольцевых циклов гиперфлорации. «Корнелл Юниверсити Пресс» объявило о планах издания юбилейного сборника статей. Некоторые ведущие так называемые «апрегардные» и «антиконфлюэнциальные» молодые режиссеры в Год Шоколадного Батончика «Дав» применяли в корпусе своих работ некоторые косвенные визуальные отсылки, – в основном контрастное освещение и съемку заказными объективами, которыми отличалась фирменная глубина резкости Инканденцы, – в качестве своего рода внутрицехового элегического посвящения, которое бы не считал ни один зритель. Интервью с Инканденцой посмертно включили в труд о зарождении кольцевания. А те из игроков-юниоров ЭТА, на чьи гипертрофированные руки налезали черные напульсники, не снимали их на корте почти весь год.

Денвер, Колорадо, 1 Ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

– Ненавижу! – вопит Орин любому, кто пролетает рядом. Он не крутится и не вращается по спирали, как полагается; он скорее лавирует – парящий эквивалент снегоочистителя, незрелищный и нацеленный только на то, чтобы закончить срочно, целым и невредимым. Нейлон красных крыльев трепещет в восходящем потоке; плохо приклеенные перья линяют и воспаряют. Восходящий поток – оксиды от тысяч вопящих глоток «Майл-Хай». Это самый громкий стадион, факт. Он чувствует себя придурком. В клюве трудно дышать и смотреть. Два запасных энда делают что-то вроде совместной бочки. Самое худшее – момент перед тем, как они прыгали с края стадиона. Руки в верхних рядах тянутся и хватают за ноги. Все хохочут. Камеры «ИнтерЛейса» панорамируют и наезжают; Орин отлично знает, что огонек сбоку означает «зум». Как только они взмыли над полем, голоса растаяли и слились с оксидами и восходящим потоком. Левый гард воспаряет вместо того, чтобы опускаться. У кого-то отваливаются пара клювов и лапа, кружат вниз к полю. Орин угрюмо лавирует вперед-назад. Он из тех, кто твердо отказался свистеть или чирикать. Плевать на премию. Громкоговоритель стадиона – словно полощут стальное горло. Ничего не понятно, даже на земле.

Унылый старый экс-квотербек, который в эти дни только придерживает мяч для первого удара, парит недалеко от медленного зигзага Орина, в добрых ста метрах над 40-ярдовой отметкой. Он один из маскотовсамочек – его клюв тупее, а крылья – неброского красного.

– Ненавидь и презирай это всем гребучим сердцем, Клейт!

Квотербек пытается устало махнуть крылом в ответ и чуть не влетает в пенек пера Орина.

– Почти приехали! Наслаждайся полетом! Йо – зацени декольте на 22 G, прямо за… – и теряется в реве, когда первый игрок приземляется и сбрасывает промо-аппарат в красных перьях. Надо кричать, чтобы тебя хотя бы услышали. В какой-то момент начинает казаться, что толпа ревет из-за собственного рева – рев в квадрате, словно что-то сейчас взорвется. В зоне полузащиты один из «Бронко» в костюме маскота спотыкается и шлепается, так что кажется, будто у быка оторвался зад. Орин не рассказывал ни одному «Кардиналу», даже психологу или психотерапевту – специалисту по визуализации команды о своей смертельной боязни высоты и падений.

– Я пантер! Я бью по мячу! Мне платят, чтобы я бил далеко, высоко, хорошо и всегда! Личное интервью о своей личной жизни – это еще ладно! Но вот это переходит все границы! Хватит это терпеть! Я спортсмен! Я не актер фрик-шоу! На переговорах о переходе никто не предупреждал про полеты. В Новом Орлеане были только рясы и нимбы, и цитра раз в сезон. Но только раз в сезон. А это вообще кошмар!

– Могло быть и хуже!

Кружа к линии крестиков на земле и парням в бейсболках, которые помогают снять крылья, наглым пузатым добровольцам из головной администрации, которые умеют хмыкать над тобой так, что даже не выдвинешь потом обвинение.

– Мне платят за то, чтобы я бил!

– В Фили еще хуже!.. в Сиэтле три сезона водой полива…

– Господи Боже, только пощади Ногу, – шепчет Орин каждый раз перед самым приземлением.

– …а ведь мог быть «Нефтяником»! А то и «Коричневым» [21].

Органопсиходелический мусцимол, изоксазол-алкалоид, получаемый из Amanita muscaria, он же мухомор, – ни в коем случае, подчеркивает Майкл Пемулис, не путать с phalloid'ами, уегп'ой или некоторыми другими смертельными представителями североамериканского рода Amanita, пока детишки сидят по-турецки с застывшими глазами, подавляя зевки, на полу Комнаты отдыха, – известен под структурным именем 5-аминометил-3-изоксазол, употребляется орально в количестве где-то от 10 до 20 мг за прием, действует в два-три раза мощнее псилоцибина и зачастую приводит к следующим изменениям сознания (вообще не читая и не подсматривая в заметки): некий транс-полусон с видениями, экзальтация, ощущения физической легкости и возросшей силы, повышенное чувственное восприятие, синестезия и комплиментарные для человека искажения в образе тела. Это должна быть полдничная встреча со «Старшим товарищем», где детишки получают от умудренных старшеклассников братскую поддержку и совет. Пемулис же иногда относился к встрече как к какому-то коллоквиуму и делился там собственными находками и интересами. Экран стоит на «Чтении» с кабинетного ноутбука и на нем большими печатными буквами написано «Метоксилированные основания для фенилaлкиламиновых манипуляций», а под этим – текст, который для Младших товарищей с таким же успехом мог быть и на греческом. Двое детей сжимают теннисные мячи; двое по-хасидски раскачиваются, чтобы не уснуть; у одного – кепка с двумя антенками из сжатых пружин. Более-менее почитаемый аборигенными племенами нынешних южного Квебека и Великой Впадины, рассказывает им Пемулис, этот пластинчатый гриб любили и ненавидили за могучий, но не всегда приятный психодуховный эффект, особенно при неправильной дозе. Мальчик с живым интересом ковыряется в пупке. Другой делает вид, что упал.

Некоторые низовые игроки начинают – простите за такие новости – не раньше где-то двенадцати, особенно с дринами перед матчем и с энкефалином 26 после, что может привести к целому порочному кругу в нейрохимии человека; однако лично я, опрометчиво приняв кое-какие обеты по поводу отцов и яблок от яблони, впервые расслабился с Бобом Хоупом 27 только в пятнадцать, даже скорее шестнадцать, когда Бриджет Бун, в комнату которой перед отбоем всегда набивалась целая куча 16-летних и младше, предложила мне подумать насчет парочки бонгов на ночь в качестве некоего психодислептического Соминекса, который, возможно, мог помочь мне, наконец-то, проспать до самого конца один реально неприятный сон, – тот еженощно повторялся и будил меня in medias [22] долгие недели, уже начал давить и слегка влиять на игру и показатели. И хоть Боб был второсортный и синтетический, бонги сработали как по волшебству.

В том сне, который я порой вижу и по сей день, я стою у всех на глазах на задней линии гаргантюанского теннисного корта с заполненными трибунами. Очевидно, я на профессиональном матче; есть зрители, судейская бригада. Но корт размером где-то с футбольное поле, наверное, ну так кажется. Трудно сказать. Но главное – корт сложный. Линии, которые определяют игру, на этом корте сложные и скрученные, как скульптура из струн. Линии во всех направлениях, и они бегут бесцельно, или встречаются и образуют взаимоотношения и квадраты, реки и их притоки, и системы внутри систем: линии, углы, коридоры и отрезки расплываются у горизонта далекой сетки. Я стою неуверенно. Все это слишком трудно осмыслить сразу. Все такое огромное. И на людях. Вдоль, видимо, периметра корта располагается безмолвная толпа, одетая в летние цитрусовые цвета, недвижная и вся внимание. Стоит начеку батальон вежливых линейных судей в блейзерах и шляпах для сафари, сложив руки на ширинках слаксов. Высоко над головой, рядом с тем, что можно назвать стойкой сетки, – арбитр, в синем блейзере, на высоком стуле, подключенный к системе громкого вещания, шепчет: «Играйте». Толпа – живая картина, неподвижная и внимательная. Я кручу палку, стучу новеньким желтым мячиком и пытаюсь понять, в какую же сторону в этой путанице линий подавать. На трибунах слева я различаю белый солнечный зонтик Маман; из-за ее роста тот возвышается над соседними; она сидит в своем маленьком кругу тени, волосы белые, ноги скрещены, хрупкий кулачок поднят и сжат в знак полной и безоговорочной поддержки.

Арбитр шепчет: «Прошу, начинайте».

Мы как бы играем. Но это все как-то гипотетически. Даже «мы» – только теория: я так и не вижу далекого оппонента из-за сложного устройства игры.

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Врачи, как правило, входят на арену своего профессионального поприща с бодрой улыбкой, которую приходится немного приглушать, когда в роли этой арены выступает пятый этаж больницы – психиатрическое отделение, где бодрая улыбка приравнивается к какому-то злорадству. Вот почему врачи в психиатрическом отделении, если и когда встретишь их в коридорах пятого этажа, так часто носят смутно фальшивую нахмуренность озадаченной сосредоточенности. И вот почему больничный доктор медицины – обычно лоснящийся, розовощекий и без пор, от которого почти всегда необычно чисто и приятно пахнет, – обращается к психиатрическим пациентам под своим наблюдением в профессиональной манере, одновременно спокойной и проникновенной, с отстраненной, но искренним интересом, заботой, равно относящейся и к субъективному дискомфорту пациента, и к тяжелым особенностям его случая.

Ухоженный доктор, который только что осторожно заглянул в открытую дверь душной палаты и, пожалуй, даже слишком мягко постучал по металлическому косяку, обнаружил Кейт Гомперт на боку, та лежала на узкой жесткой койке в синих джинсах и блузке-безрукавке, поджав к животу колени и обвив их пальцами. Пафос позы был слишком красноречивым: точная копия меланхоличной картины эры Ватто с фронтисписа «Руководства по клиническим состояниям» Евтушенко. На Кейт Гомперт были темно-синие водонепроницаемые кроссы без носков и шнурков. Половина ее лица была утоплена в то ли зеленой, то ли желтой наволочке синтетической подушки, голову она так давно не мыла, что волосы распались на отдельные блестящие пряди, и черная челка на видимой половине лба напоминала глянцевые прутья решетки. В психиатрическом отделении стоял слабый запах дезинфицирующего средства и сигарет из комнаты отдыха, горький привкус медицинских отходов, ожидающих уборки, а также постоянная легкая аммиачная нотка мочи, а также слышались двойной бип лифта и вечно далекий голос интеркома, перечисляющий имена каких-то врачей, и громкая ругань маниакального пациента из розовой палаты для буйных в противоположном от комнаты отдыха конце отделения. Еще в палате Кейт Гомперт пахло паленой пылью из отопительной вентиляции, а также слащавым парфюмом юного медбрата психиатрического отделения, который сидел в кресле у изножья койки девушки, жевал синюю жвачку и смотрел беззвучный ROM-картридж на больничном ноутбуке. Кейт Гомперт была в Особом списке, то есть за ней следовало Присматривать Присмотр на случай суицида, то есть в какой-то момент девушка выдала и Мышление, и Намерение, то есть девушку двадцать четыре часа в сутки должен стеречь медбрат, пока ее не отзовет из Особого списка наблюдающий врач. Медбратья на таком дежурстве сменялись каждый час, якобы так каждый дежурный всегда был бодр и начеку, но на самом деле потому, что просто сидеть у постели и глядеть на того, кого так мучает психическая боль, что он хотел покончить с собой, невероятно удручающе, скучно и неприятно, так что они сокращали ненавистную обязанность как могли, эти медбратья. Формально им нельзя читать, писать, смотреть CD-ROM'bi, выполнять процедуры личной гигиены или в любой форме отвлекать внимание от пациента из Особого списка. Пациентка мисс Гомперт, казалось, одновременно и не могла вздохнуть, и дышала так часто, что могла спровоцировать гипокапнию; врач также не мог не отметить, что у нее довольно большая грудь, быстро вздымавшаяся и опадающая в круге рук, которыми она обхватила колени. Глаза девушки, тусклые, зафиксировали его появление в дверях, но как будто не следили за тем, как он подходил к койке. Медбрат точил ногти пилочкой. Врач сказал медбрату, что ему нужно побыть пару минут наедине с мисс Гомперт. Такое требование врачи, когда это возможно, адресуют подчиненному, читая или по крайней мере опустив глаза на карту, – так и сейчас врач внимательно изучал карту, показатели и записи о пациентке, собранные по медицинской Сети из травматологических и психиатрических отделений других городских больниц. Гомперт, Кэтрин Э., 21, Ньютон, Массачусетс. Оператор ввода данных в риелторской конторе в Уэллсли Хиллс. Четвертая госпитализация за три года, каждый раз – клиническая депрессия, униполярная. Курс электросудорожной терапии в госпитале Ньютон-Уэллсли два года назад. Некоторое время Прозак, затем Золофт, последнее – Парнат в комбинации с литием. Две предыдущих попытки суицида, последняя – буквально прошлым летом. Прием Би-Валиума прерван через два года применения, Ксанакса – через год: обнаружены случаи злоупотребления назначенными лекарствами. Униполярная депрессия, вполне классическая, характеризуется крайней дисфорией, тревогой с приступами паники, паттернами дневных вялости/возбуждения, суицидальным Мышлением с Намерением и без. Первая попытка – случай с угарным газом, но автомобиль в гараже заглох раньше, чем был достигнут летальный уровень гемотоксичности. Затем прошлогодняя попытка – сейчас шрамов не видно, сосудистые узлы на запястьях скрыты коленями, которые она обняла. Она продолжала таращиться в дверь, в которую вошел доктор. Последняя попытка – обычная передозировка лекарствами. Поступила в больницу после вызова бригады скорой помощи три дня назад. Два дня на искусственной вентиляции после промывки. Гипертонический криз на второй день от повторного отравления продуктами метаболизма – видимо, закинулась чертовой прорвой таблеток, – дежурная медсестра интенсивной терапии вызывала капеллана – видимо, повторное отравление оказалось совсем тяжелым. Уже два раза подряд побывала на грани жизни и смерти, эта Кэтрин Энн Гомперт. Третий день – во 2-м Западном корпусе для наблюдения, от совершенно безумного кровяного давления, скрепя сердце, выписали Либриум. Теперь она на пятом этаже, нынешней арене врача. Давление по последним четырем показаниям стабильно. Следующее снятие показаний в 13:00.

Попытка была серьезной, полновесной попыткой. Девчонка не шутит. Хрестоматийный клинический случай прямиком из Евтушенко или Дрецке. Больше половины суицидников в психиатрических отделениях – всякие чирлидерши после двух флаконов Мидола из-за несчастной школьной любви или серые асексуальные депрессивные одиночки, безутешные после смерти домашнего любимца. Катарсическая травма от того, что они действительно попали в официальное место для психов, пара понимающих кивков, пара слабых признаков, что кому-то на них не совсем наплевать, – и они снова в норме и готовы к возвращению в мир. Но три серьезных попытки и курс шоковой – совсем другой разговор. Внутреннее состояние врача колебалось между трепетом и возбуждением, что внешне проявлялось в виде спокойно-проникновенной недоуменной заботы.

Врач сказал «Привет» и захотел удостовериться наверняка, что она Кэтрин Гомперт, так как раньше они не встречались.

– Это я, – горьким почти напевом. Ее голос оказался странным образом светлым для человека, лежащего в позе зародыша, с мертвым взглядом и без выражения на лице.

Врач спросил, не могла бы она вкратце рассказать, как очутилась здесь, с ними? Помнит ли, что произошло?

Она вздохнула еще глубже. Этим хотела передать скуку или раздражение.

– Я приняла сто десять таблеток Парната, где-то тридцать капсул Литоната, еще просроченный Золофт. Приняла все, что у меня было на свете.

– Похоже, ты действительно хотела сделать себе больно.

– Внизу сказали, что от Парната я отключилась. Из-за него и фигня с давлением. Мама услышала шум наверху и нашла меня, как она сказала, на боку, я жевала ковер в комнате. У меня в комнате пушистый ковер. Сказала, я лежала на полу, покрасневшая и вся мокрая, будто новорожденная; сказала, сперва подумала, что у нее галлюцинация меня новорожденной. На боку, красная и мокрая.

– Так и бывает при гипертоническом кризе. Это значит, кровяное давление поднялось настолько, что ты могла умереть. От Сертралина в комбинации с ИМАО 28 в достаточном количестве можно умереть. Да еще с отравлением от такой дозы лития – я бы сказал, тебе повезло, что ты еще с нами.

– Маме иногда кажется, что у нее галлюцинации.

– Сертралин, кстати говоря, – это Золофт, который ты хранила вместо того, чтобы выкинуть, как предписывается при смене курса лекарств.

– Говорит, я большую дыру прожевала. Но кто знает.

Доктор выбрал вторую любимую ручку из ряда в нагрудном кармане белого халата и сделал какую-то пометку на новой карте Кейт Гомперт конкретно этого психиатрического отделения. Среди ручек в кармане торчала резиновая головка диагностического молоточка. Он спросил

Кейт, может ли она ему объяснить, почему хотела сделать себе больно. Злилась ли на себя. На кого-то другого. Или ей стало казаться, что в жизни больше нет смысла. Не слышала ли голосов, которые велели сделать себе больно.

Внятного ответа не последовало. Дыхание девушки замедлилось до просто частого. Доктор решил пораньше сделать высокую медицинскую ставку и спросил Кейт, не было бы проще, если бы она перевернулась и села, чтобы они говорили друг с другом более нормально, лицом к лицу.

– Я сижу.

Врач занес ручку. Его медленный кивок был задумчивым, вежливо озадаченным.

– Хочешь сказать, тебе сейчас кажется, будто твое тело уже находится в сидячем положении?

Она надолго закатила глаза, многозначительно вздохнула, затем перевернулась и села. Кэтрин Энн Гомперт, вероятно, решила, что перед ней очередной психиатр с нулевым чувством юмора. Видимо, она не понимала строгих методологических пределов, которые диктовали, насколько ему, врачу, нужно быть буквальным с поступившими в психиатрическое отделение. Или что шутки и сарказм здесь обычно чересчур содержательны и обладают клиническим подтекстом, чтобы не принимать их всерьез: сарказм и шутки часто были бутылкой, в которой пациенты с клинической депрессией отправляли самые безысходные крики о помощи и сочувствии. Врач – который, кстати, был еще не доктором медицины, а ординатором, на двенадцатинедельной практике в психиатрическом – поделился этим медицинским фактом, пока пациентка деланно сложно достала из-под себя тонкую подушку, положила к голой стене на короткую сторону и опала на нее, скрестив руки на груди. Врач решил, что ее открытая демонстрация раздражения могла либо нести позитивный посыл, либо вообще ничего не значить.

Кейт Гомперт уставилась в точку за левым плечом доктора.

– Я не хотела сделать себе больно. Я хотела себя убить. Большая разница.

Тот спросил, не могла бы она объяснить, в чем конкретно, по ее мнению, здесь разница.

Задержка, предшествовавшая ответу, была всего на миг дольше, чем пауза в среднестатистическом разговоре. Врач не представлял, на что указывает это наблюдение.

– А у вас тут много разных видов суицидников?

Ординатор не стал уточнять, что Кейт Гомперт имеет в виду. Она удалила одним пальцем какое-то вещество из уголка рта.

– По-моему, должны быть разные виды суицидников. Я не из тех, у которых ненависть к себе. Тип, который вроде такой «Я дерьмо, и миру будет лучше без несчастного меня», который так говорит, а сам представляет, что все скажут на его похоронах. Встречала я такой тип в отделениях. Несчастный-я-ненавижу-себя-накажите-меня-приходитеко-мне-на-похороны. А потом показывают фотки 20 х 25 своей дохлой кошки. Это все хрень, сплошная жалость к себе. Это хрень. У меня нет особых проблем. Меня не завалили на экзамене, не бросили. Эти типы. Вот они делают себе больно. – сочетание пустой маски лица и обыденно оживленного разговорного тона Кейт интриговало и сбивало с толку. Легкие кивки врача были задуманы не как ответы, но как поощрение продолжать: Дрецке называл их Моментумизерами.

– Мне не особенно хочется делать себе больно. Или, типа, наказывать. Я себя не ненавижу. Просто хочу, чтобы меня вытащили отсюда. Больше не хочу играть.

– Играть, – ободряюще кивая, черкая короткие пометки.

– Я хотела просто потерять самосознание. Я совсем другой тип. Я хотела перестать себя так чувствовать. Если бы я могла просто впасть в реально длинную кому, так бы и сделала. Или самой себе устроить шоковую, тоже так бы и сделала. Взамен.

Врач записывал с великим усердием.

– Последнее, чего я хочу, – это боль. Я просто больше не хотела так себя чувствовать. Я не верю… не верила, что это ощущение когда-нибудь уйдет. Не верю. До сих пор. Лучше ничего не чувствовать, чем это.

В глазах врача читался живой, но абстрактный интерес. Они казались многократно увеличенными за привлекательными, но толстыми линзами, оправа которых была стальной. Пациенты на других этажах во время его практики иногда жаловались, что им кажется, будто они в банке, а он пристально изучает их из-за толстого стекла. Он сказал:

– А ощущение желания прекратить чувствовать с помощью смерти, оно, таким образом?..

Кейт вдруг затрясла головой – неистово, раздраженно.

– Ощущение – это почему я хочу. Ощущение – причина, по которой мне хочется умереть. Я здесь потому, что хочу умереть. Вот почему я в палате без окон с решетками на лампочках и без замка на туалете. Вот почему у меня забрали шнурки и ремень. Но вот я заметила, что ощущение-то они не забрали, да.

– Ощущение, о котором ты говоришь, то же самое, что ты чувствовала и при других приступах депрессии, Кэтрин?

Пациент ответила не сразу. Она вытянула одну ногу из кроссовки и коснулась голой ноги носком другого кроссовка. Внимательно следила за каждым своим действием. Беседа, кажется, помогала ей сосредоточиться. Как и большинство пациентов с депрессией, она лучше функционировала во время сосредоточенной деятельности, чем в стазисе. При обычном парализованном стазисе пациентов пожирал их собственный разум. Но чтобы найти занятия, способные дать им сконцентрироваться, всегда требовались титанические усилия. Большинство ординаторов находили пятый этаж депрессивным местом для практики.

– Я, наверное, пытаюсь понять: то ощущение, о котором ты говоришь, ассоциируется у тебя с депрессией?

Ее взгляд переместился.

– Вы его так называете, да.

Врач несколько раз медленно щелкнул ручкой и объяснил, что ему сейчас интересней узнать, как она сама предпочитает его называть, ведь это все же ее ощущение.

Продолжилось изучение движений ног.

– Меня бесит, когда люди так его называют, потому что я всегда думала, что депрессия – это когда очень грустно, становишься тихий и меланхоличный и просто сидишь у окна и вздыхаешь, или лежишь, в потолок смотришь. Состояние, в котором на все наплевать. Такой унылый вариант состояния покоя, – теперь она казалась врачу решительно оживленней, хотя все еще, казалось, не могла ответить на его взгляд. Респирация снова участилась. Ординатор вспомнил, что классические случаи гипервентиляции характеризуются карпопедальными спазмами, и решил внимательно наблюдать за руками и ногами пациентки во время беседы на предмет признаков тонического сокращения, в случае которого следует назначить кальций внутривенно с процентным содержанием соли, которое нужно быстро уточнить по конспектам.

– Ну а это, – она указала на себя, – не состояние. Это ощущение. И я ощущаю его везде. В руках и ногах.

– Значит, оно включает карпопе… твои руки и ноги?

– Везде. Голова, горло, задница. В животе. Оно везде. Не знаю, как его назвать. Я как будто не могу из него выглянуть, не могу понять, что это такое. Это скорее ужас, а не печаль. Как будто вот-вот случится чтото ужасное, самое ужасное, что можно представить, – нет, даже хуже, чем можно представить, ведьо еще есть ощущение, что надо что-то немедленно сделать, чтобы остановить ужасное, но не знаешь, что, и вдруг оно случается, все время, вот-вот случится и уже случается, и все одновременно.

– То есть, ты говоришь, что важной чертой твоей депрессии является тревога.

Теперь было неясно, врачу она отвечает или нет.

– Все становится ужасным. Все, что видишь, – уродливое. Есть слово «аляповатое». Доктор Гартон как-то раз сказал «аляповатое». Подходит. И звуки все резкие, колючие и резкие, как будто у каждого звука вдруг выросли зубы. И пахнет гадко, даже если только из душа. И какой смысл мыться, если все равно несет так, будто опять надо в душ.

Врач, пока все это записывал, казался скорее заинтригованным, чем озабоченным. Он предпочитал рукописные записи ноутбуку, ему казалось, будто врачи, которые печатают во время беседы на клавиатуре, производят безучастное впечатление.

Пока ординатор писал, лицо Кейт Гомперт на миг исказилось.

– Блин, я боюсь этого ощущения больше всего на свете. Больше боли или больше смерти мамы, или загрязнения окружающей среды. Чего угодно.

– Важная черта тревоги – страх, – подтвердил врач.

Кэтрин Гомперт на миг как будто спустилась со своих мрачных небес на землю. На несколько секунд откровенно уставилась на врача, и врач, из которого выдрессировали весь дискомфорт из-за прямого взгляда пациентов еще во время дежурства в отделении паралича/-плегии этажом выше, сумел ответить на ее взгляд с вежливым сочувствием, выражением человека, который сочувствует, но, конечно же, не переживает того же, что переживает она, и который уважает ее субъективные чувства, даже не пытаясь притвориться, что переживает. То же, что она. Выражение молодой девушки, в свою очередь, показало, что она решила сделать ставку, на такой ранней стадии терапевтических отношений, и принять все, что ей уготовано. Отрешенная решимость на ее лице теперь дублировала то, что отразилось на лице врача, когда ранее он сделал ставку и попросил ее сесть прямо.

– Слушай, – сказала она, – тебя когда-нибудь тошнило? Я имею в виду – когда мутит и знаешь, что тебя вот-вот вырвет?

Врач сделал жест «ну естественно».

– Но это только в животе, – сказала Кейт Гомперт. – Это ужасное ощущение, но оно только в животе. Потому в таких случаях и говорят – «живот болит», – она снова пристально всматривалась в нижние карпопедалы. – Как я говорила доктору Гартону, ладно, а теперь представь, что ты это чувствуешь по всему телу, внутри. Везде. Как будто каждую клетку, и каждый атом, или серую клеточку, и вообще все мутит так, что им хочется стошнить, но они не могут, и так себя чувствуешь все время, и ты уверен, ты точно знаешь, что это ощущение никогда не пройдет, всю оставшуюся естественную жизнь ты проведешь с этим ощущением.

Врач что-то черкнул в блокноте, слишком быстро, чтобы записать все слова пациентки. Он кивал и когда писал, и когда поднял взгляд.

– И все же в прошлом это чувство тошноты приходило и уходило, и в конце концов исчезало после предыдущих депрессий, Кэтрин, разве нет?

– Но когда это ощущение приходит, ты о нем забываешь. Кажется, будто оно было всегда и будет всегда, и ты забываешь. Как будто на то, как ты в целом обо всем думаешь, опускается какой-то огромный фильтр, через пару недель после…

Они сидели и глядели друг на друга. Врач чувствовал некую комбинацию интенсивного клинического возбуждения и тревоги из-за того, что может сказать в этот критический момент не те слова и все испортить. Его фамилия была вышита желтой нитью слева на груди белого халата, который требовалось носить по больничным правилам.

– Прости? Пару недель после?..

Он выждал семь вдохов.

– Давайте шоковую, – сказала она наконец. – Разве ты, весь такой добрый и озабоченный, не должен спросить, чем можешь мне помочь? Потому что я это все уже проходила. Ты не спросил, чего я хочу. Да? Ну так как насчет снова прописать мне ЭСТ 29, или хотя бы верните ремень. Потому что я больше не могу терпеть это ощущение ни секунды, а секунды все идут и идут.

– Что ж, – медленно ответил врач и кивнул, давая знать, что услышал, какие чувства выражает девушка, – что ж, я с радостью обсужу с тобой варианты лечения, Кэтрин. Но должен сказать, меня заинтересовало, как то, что ты начала говорить, как мне показалось, начало обозначать, что же могло случиться две недели назад, из-за чего теперь у тебя эти ощущения. Тебе не сложно рассказать подробнее?

– Или ЭСТ, или пропиши успокоительных на месяц. Ты же можешь. Все, что мне, по-моему, нужно, – месяц вне ощущения. Типа контролируемая кома. Ты бы мог это устроить, если б правда хотел помочь.

Врач смотрел на нее с терпением, которое она должна была заметить.

И она ответила испуганной улыбкой, улыбкой без всякого смысла, как будто кто-то коснулся ее околоротовых мышц тигмотактическим электродом. Ее зубы свидетельствовали о классическом невнимании человека в депрессии к оральной гигиене.

– Кажется, я чуть не сказала, что ты решишь, будто я чокнутая, если я все расскажу, – сказала она. – А потом вспомнила, где я, – она издала звук, который должен был быть смешком; прозвучал он рвано, зазубрено. – Я собиралась сказать, что иногда мне кажется, будто это ощущение, наверное, связано с Хоупом.

– Хоуп.

Все это время ее руки были скрещены на груди, и, хотя в палате было слишком жарко, пациентка постоянно потирала ладонями предплечья – такое поведение ассоциируется с холодом. Позиция и движения закрывали внутренние стороны запястий от взгляда. Брови врача без его ведома стали синклинальными от озадаченности.

– Боб.

– Боб. – врачу было страшно, что он выдаст непонимание слов девушки и углубит чувства одиночества и психической боли. Классических униполяриков обычно терзало убеждение, что, когда они пытаются общаться, их никто не слышит или не понимает. Отсюда шутки, сарказм, психопатология бессознательного потирания рук.

Голова Кейт Гомперт закатилась, как у слепого.

– Боже, что я здесь делаю. Боб Хоуп. Дурь. Шмаль. План. Дуст. Стафф, – она быстро обозначила жестом дюбуа [23], поднеся большой и указательный пальцы к губам. – Дилеры там, где я закупаюсь, – некоторые говорят, надо звать это Бобом Хоупом, когда звонишь, на случай, если линию прослушивают. Надо спрашивать, не приехал ли Боб. И если у них есть товар, они отвечают: «Надежда умирает последней» [24],– обычно. Это как код. А один пацан заставляет уговаривать его «пожалуйста, соверши преступление». Дилеры, которые долго работают, становятся параноиками. Как будто код обманет тех, кто знает, как поставить прослушку, – она становилась решительно оживленней. – А один парень со змеями в аквариуме из Оллстона, он вообще…

– То есть, по твоим словам, фактором могут быть наркотики, – перебил врач.

Лицо девушки в депрессии снова опустело. Она ненадолго предалась тому, что медбратья с дежурства по Особому списку звали «Взглядом на тысячу метров».

– Не «наркотики», – произнесла она медленно. Врач почувствовал в палате стыд, горький и уремический. Теперь ее лицо стало отрешенно страдальческим. Девушка сказала: – Когда бросаешь.

Ординатор счел уместным еще раз повторить, что не уверен, правильно ли понимает, чем конкретно она хочет с ним поделиться.

Теперь ее лицо исказила серия выражений, из-за которых врачу стало клинически невозможно определить, целиком она искренна с ним или нет. То ли она испытывала боль, то ли старалась не расхохотаться в голос. Она сказала:

– Не знаю, поверишь ты мне или нет. Боюсь, подумаешь, что я чокнутая. Есть у меня такая тема со шмалью.

– То есть с марихуаной.

Врач был странным образом уверен, что Кейт Гомперт притворилась, что шмыгнула, вместо того, чтобы произвести настоящее шмыгание.

– С марихуаной. Большинство думает, марихуана – просто какойто незначительный наркотик, знаю, просто обычное растение – от крапивы чешешься, от марихуаны – кайфуешь, и если скажешь, что у тебя проблемы с Хоупом, – все только посмеются. Потому что ведь есть столько наркотиков куда хуже. Поверь, я знаю.

– Я не буду смеяться, Кэтрин, – сказал врач, и сказал серьезно.

– Но я так ее обожаю. Иногда она как центр моей жизни. Она делает со мной, знаю, что-то нехорошее, и мне уже прямо запрещали курить, когда выписали Парнат, о доктор Гартон говорил, что еще никто не знает, какие последствия бывают от конкретных комбинаций, это как рулетка. Но через какое-то время я всегда про себя думаю, что уже прошло какоето время, и теперь, если дуну, все будет по-другому, даже на Парнате, и я дую, начинаю по новой. Начинаю всего с пары затяжек дюбуа после работы, чтобы пережить ужин, потому что ужин с мамой у меня… в общем, но да, очень скоро я уже у себя в комнате с вентилятором, направленным в окно, всю ночь забиваю трубки и выдыхаю на вентилятор, чтобы убить вонь, и прошу ее говорить, что меня нет, если позвонят, и вру про то, что делаю всю ночь, даже если она не спрашивает – когда спрашивает, когда нет. А потом через какое-то время я дую косяки на работе, в перерывах, иду в туалет, встаю на унитаз и курю в окно – там есть такое маленькое окошко, высоко, с матовым стеклом, все в пыли и паутине, и к нему противно придвигаться лицом, но если его помыть, боюсь, миссис Диггс или еще кто догадается, что кто-то что-то делает у окошка, – и я стою на каблуках на краю унитаза, чищу зубы, и заливаюсь Коллириумом 30 флаконами, и переключаю консоль на аудиорежим, и всегда хочу пить перед тем, как ответить, потому что во рту сухо, особенно на Парнате, от Парната во рту и так сухо. И очень скоро я абсолютно параною, типа все знают, что я накуренная, на работе, прямо в офисе, под кайфом, от меня несет и я единственная, кто не чувствует, что от меня несет, я как бы так одержима этим «Они знают, они видят?», что через какое-то время прошу маму позвонить и сказать, будто я заболела, а потом сижу дома, когда она уходит на работу, и совсем одна и не волнуюсь про «Они знают», и курю на вентилятор, и обрызгиваю дом Лизолом, и рассыпаю везде из лотка Рыжика, чтобы весь дом пропах Рыжиком, и курю, и затягиваюсь, и смотрю ужасную дневную фигню по ТП, так как не хочу, чтобы мама видела заказы на картриджи в дни, когда я типа болею, и вот я уже становлюсь одержима «А она знает?» Становлюсь все никчемней и никчемней, и вот уже саму задолбало, сколько можно курить, – это всего через пару недель, – и вот я накуриваюсь, а сама не могу думать ни о чем, кроме того, что надо бросить Боба, надо вернуться на работу и начать отвечать, когда звонят люди, надо жить хоть какой-то жизнью, а не валяться в пижаме, прикидываться, что болею, как третьеклассница, и курить, и без конца смотреть ТП, и, в общем, после того, как я докуриваю все, что было, то всегда говорю – «Все, хватит», и выкидываю всю бумагу и трубку – наверное, уже пятьдесят трубок выкинула, это включая некоторые отличные деревянные и латунные, и включая парочку из Бразилии, мусорщики, небось, каждый день копаются в нашей районной помойке, чтобы найти еще годную трубку. Короче, бросаю. Прекращаю. Она меня задолбала, мне не нравится, что она со мной делает. И возвращаюсь на работу, и пашу как проклятая, чтобы возместить за пару последних недель и накопить энергию для нового начала, понимаешь?

Лицо и глаза девушки примеряли различные эмоциональные конфигурации, но все они на уровне чутья необъяснимо казались какими-то пустыми и, может, не до конца искренними.

– В общем, – сказала она, – короче, бросаю. А через пару недель после того, как я много курила и наконец бросила, и вернулась к настоящей жизни, через пару недель после начинает вползать это самое ощущение, сперва немножко, типа, первая мысль поутру, когда встаешь, или пока ждешь в подземке по дороге домой, после работы, на ужин. И я пытаюсь отрицать, это ощущение, игнорировать, потому что боюсь его больше всего на свете.

– Ощущения, которые ты описываешь, которое начинает вползать.

Кейт Гомперт наконец вздохнула по-настоящему.

– А потом – и неважно, что я делаю, – становится хуже и хуже, ощущение растет и растет, и опускается фильтр, и страх перед ощущением становится куда хуже, и через пару недель оно постоянное, ощущение, и я целиком внутри него, я в нем, и все вокруг искажается им, и я уже не хочу курить Боба, и не хочу работать, или гулять, или читать, или смотреть ТП, или гулять, или сидеть дома, или вообще хоть что-нибудь делать или не делать, я не хочу ничего, только чтоб ощущение ушло. А оно не уходит. А еще с ощущением приходит готовность пойти на все, чтобы оно ушло. Пойми. На все. Ты понимаешь? Я не хочу сделать себе больно – я хочу, чтобы мне не было больно.

Врач даже не притворялся, что делает заметки. Он все старался определить, действительно ли та отстраненная пустая неискренность, которую пациентка будто проецировала во время – с медицинской точки зрения – значительной ставки, движения к доверию и самораскрытию, проецировалась самой пациенткой или же каким-то образом передалась, а то и спроецировалась на пациентку от психики самого ординатора из-за неясной тревоги по поводу множества критических терапевтических возможностей, которые давало ее откровение о тревоге из-за злоупотребления наркотиками. Пауза, которую требовали эти размышления, выглядела со стороны как трезвое и продуманное взвешивание слов Кейт Гомперт. Она снова уставилась на взаимодействия своих ног с пустыми водонепроницаемыми кроссами, на ее лице отражались выражения, ассоциировавшиеся со скорбью и страданием. В медицинской литературе, которую читал врач для подготовки к практике в психиатрическом, не было никаких указаний на связь между униполярными эпизодами и отменой каннабиноидов.

– Значит, это все случалось и в прошлом, до других госпитализаций, Кэтрин.

Ее лицо, казавшееся уменьшенным из-за наклона вниз, охватили распространяющиеся, корчащиеся конфигурации плача, но слез не было.

– Просто давай шоковую. Вытащи меня. Я сделаю все, что попросишь.

– Ты обсуждала возможную связь между употреблением каннабиса и депрессиями со своим терапевтом, Кэтрин?

Она не ответила по существу. Врач считал, что по мере того, как на ее лице продолжались сухие корчи, раппорт между собеседниками ослабевал.

– Мне уже делали шоковую, мне помогло. Ремни. Медсестры в кроссовках в зеленых бахилах. Инъекции от слюны. Резиновая штука на язык. Общая. Только голова болит. Я совсем не против. Знаю, все думают, это ужасно. Тот старый картридж, про Николса и большого индейца. Преувеличивают. У вас же тут делают общую, да? Кладут. Не так уж плохо. Я готова на все.

Врач учел выбор пациентки в карте, так как это было ее право. Для врача у него был чрезвычайно разборчивый почерк. Он записал ее «вытащи меня» в кавычках. Когда добавлял свой пост-оценочный вопрос, «А дальше что?», Кейт Гомперт заплакала по-настоящему.

И ровно перед 01:45, 2 апреля ГВНБД, жена вернулась домой, обнажила волосы, вошла и увидела ближневосточного атташе по медицине и его лицо, и поднос, и глаза, и плачевное состояние особого кресла, и бросилась к нему, громко крича, звала по имени, трогала его голову, пытаясь добиться ответа, – тщетно, он все таращился перед собой; и, естественно, она – заметив, что выражение его ротового отверстия тем не менее казалось весьма позитивным, даже, можно сказать, восторженным, – она, естественно, повернулась и проследила за линией его взгляда, посмотрев на экран.

Герхардта Штитта, старшего тренера и спортивного директора Энфилдской теннисной академии, Энфилд, штат Массачусетс, когда только срезали вершину холма на территории академии и учреждение открыло свои двери, директор ЭТА доктор Джеймс Инканденца обхаживал яростно, заклинал взойти на борт едва ли не на коленях. Инканденца твердо решил, что тут или пан – Штитт будет в команде, – или пропал, – и это несмотря на то, что Штитта как раз попросили из тренерского состава лагеря имени Ника Боллетьери в Сарасоте из-за одного весьма прискорбного случая с хлыстом.

Но сейчас почти всем в ЭТА кажется, что истории о телесных наказаниях в исполнении Штитта раздуты за всеми пределами здравого смысла, хотя Штитт до сих пор привязан к своим высоким и блестящим черным сапогам, и да, эполетам, а теперь еще и к раздвижной указке синоптика – очевидному эрзацу запрещенного здесь старого доброго хлыста, – он, Штитт, в возрасте почти семидесяти лет оттаял до степени старого сенатора, когда в основном раздают абстрактные советы, нежели наказания, – стал философом, а не королем. Его присутствие ощущалось в основном вербально; за все девять лет Штитта в ЭТА указка синоптика ни разу не вошла в дисциплинарный контакт с попой спортс мена.

Но до сих пор, хотя теперь у него хватает Lebensgefahrtin'ов 31 и проректоров, чтобы назначать обязательные для укрепления характера перегибы, Штитт любит изредка поозорничать и до сих пор.

В общем, когда Штитт облачается в кожаный шлем и очки-консервы, поддает газку на старом мотоцикле BMW эпохи ФРГ и следует за потеющими отрядами ЭТА по холмам Содружки в Восточный Ньютон во время вечерних кондиционных пробежек, без злоупотребления подгоняя отстающих лентяев стрельбой из палочки с сушеным горохом, обычно рядом в коляске восседает восемнадцатилетний Марио Инканденца, безопасно закрепленный и прицепленный, – ветер играет тонкими волосами на огромной голове, пока он улыбается и машет своей клешней знакомым. Возможно, покажется странным, что лептосоматик Марио И., настолько обезображенный, что не может даже взять ракетку в руку, не говоря уже про отбить ею летящий мяч, – единственный мальчик в ЭТА, компании которого ищет Штитт, более того, единственный человек, с которым Штитт говорит откровенно, отставив менторский тон. Он не особенно близок со своими проректорами, Штитт, и общается с Обри Делинтом и Мэри Эстер Тод с почти пародийной формальностью. Но частенько теплым вечерком бывает, что Марио и тренер Штитт оказываются наедине у брезентового павильона Восточных кортов или возвышающегося лесного бука к западу от Админки, или у одного из расцарапанных инициалами столиков для пикника из красного дерева на обочине тропинки за Домом Ректора, где живут мама и дядя Марио: Штитт посасывает послеужинную трубочку, Марио наслаждается ароматами кореопсиса у квинкунксовых тропинок, сладковатых сосен и дрожжевым запахом шиповника со склонов холма. И ему нравится даже серный букет загадочной австрийской смеси Штитта. Как правило, Штитт говорит, Марио слушает. Марио, по сути, прирожденный слушатель. Одна из положительных сторон видимой инвалидности – люди порой забывают, что ты рядом, даже когда взаимодействуют с тобой. Ты практически вынужден подслушивать. Как будто они такие: «Если здесь на самом деле никого нет, то и стесняться нечего». Вот почему рядом со слушателями-инвалидами обычно отбрасывается все наносное, обнажаются глубочайшие убеждения, вслух разглашаются по-дневниковому личные откровения; и, слушая, улыбающийся и брадикинетический мальчик создает межличностную связь, которую, как он прекрасно знает, почувствовать по-настоящему дано лишь ему одному.

Штитт жутковато поджарый, как и все старики, которые не прекращают энергичные тренировки. У него вечно удивленные голубые глаза и ярко-белый ежик, который выглядит зрело и идет мужчинам, которые и так сильно полысели. И кожа такая снежнейше-белая, что чуть не светится; очевидный иммунитет к ультрафиолету солнца; в сумерках сосновой тени он чуть ли не сверкающе-белый, словно вырезанный из луны. Есть у него привычка сосредотачиваться на одной точке, пошире расставив ноги из-за варикоцеле, свернув одну руку поверх другой и как бы целиком собравшись у трубки, которую он вкушает. Марио умеет реально долго сидеть неподвижно. Когда Штитт выпускает дым в виде разных геометрических фигур, оба пристально их изучают; когда Штитт выпускает дым, он издает звучки, варьирующиеся по плозивности между «П» и «Б».

– Йа обдумывать миф эффективност и беззатратност, который пестуется на континент стран, где мы жить, – выпускает дым, – Знаешь мифы?

– Это как сказка?

– Акх. Придуманная сказка. Для некоторых киндер. Что только Евклид эффективен: плоско. Для плоских киндер. Прямо! Греби прямо! Вперед! Этот миф.

– На самом деле плоских детей не бывает.

– Этот миф соревновательност и лутшест, который мы здесь опровергать: этот миф: полагают, всегда есть эффективен способ грести прямо, вперед! Сказка, что между цвай точками кратчайше маршрут – всегда прямая линия, да?

– Да?

Штитт может ткнуть мундштуком трубки, подчеркнуть:

– Но что, когда что-то встает на пути между цвай точками, нет? Греби прямо: вперед: столкнись: бу-бум.

– Ой-ой-ой!

– И где теперь их кратчайше прямая, да? Где тогда эффективная быстрая евклидова прямая, а? А сколько вообще ест цвай точек без тшегонибудь на пути между, когда грести?

Порой увлекательно наблюдать, как комары с вечерних сосен планируют и глубоко впиваются в люминесцентного Штитта, который к ним слеп. Дым их не отпугивает.

– Когда я был мальтшик, и тренировался бороться за победу, на учебный центр иметься знак, отшень большими буквами: «Мы то, что проходим между».

– Божечки.

Это традиция, которой, возможно, положил начало тимпан раздевалки Всеанглийского Уимблдона: у каждой большой теннисной академии на стене в раздевалке есть собственный особый традиционный девиз, какой-то золотой афоризм, который должен описать и сообщить, в чем в целом заключается философия академии. После кончины отца Марио, доктора Инканденцы, новый директор, доктор Чарльз Тэвис – гражданин Канады, в зависимости от версии то ли сводный, то ли приемный брат миссис Инканденцы, – Ч. Т. снял девиз основателя Инканденцы – «Te occidere possunt sed te edere non possunt nefas est» 32 – и заменил более жизнеутверждающим «Кто знает свои пределы – не имеет пределов».

Марио – огромнейший фанат Герхардта Штитта, которого большинство других ребят ЭТА считают поехавшим и, без всяких сомнений, витиеватым до головной боли, и проявляют к ученому мужу хоть йоту уважения в основном только потому, что Штитт лично надзирает за ежедневным распорядком тренировок и в гневе может через Тод и Делинта более-менее из каприза чрезвычайно насолить на утренних занятиях.

Одна из причин, по которой покойный Джеймс Инканденца был такого ужасно высокого мнения о Штитте, заключалась в том, что Штитт, как и сам основатель (вернувшийся к теннису, а позже пришедший к кино, из лона точно-математической оптики), подходил к соревновательному теннису скорее как чистый математик, нежели техник. Большинство тренеров юниоров – в основном техники, приземленные практичные прямые последовательные зубрилы-статистики, может, с какой-никакой сноровкой в простенькой психологии и мотивационных спичах. А смысл в том, чтобы забыть о расчетах серьезной статистики, как Штитт просветил Инканденцу еще в 1989 году до э. с. 33 на конвенции ТАСШ по фотоэлектрическому судейству на линии; в том, что он, Штитт, знал: настоящий теннис – не смесь статистического порядка и экспансивного потенциала, которые так почитают техники от игры, но совершенно противоположное – беспорядок, предел, точки, где все ломается, фрагментируется в красоту. Настоящий теннис сводим к определенным факторам или кривым вероятностей не более, чем шахматы или бокс, две игры, гибридом которых он и является. Вкратце, Штитт и высокий оптик из КАЭ (т. е. Инканденца), свирепый плоский подход к игре которого в стиле подаешь-и-тащишь-задницу-к-сетке обеспечил ему учебу в МТИ с фулл райдом и стипендией, чей консультирующий доклад по высокоскоростному фотоэлектрическому отслеживанию дурни дурнями из ТАСШ нашли дремучим и за пределами всякого понимания, обнаружили полное единодушие в освобождении тенниса от регресса к статистике. Будь доктор Инканденца среди живых, он бы описывал теннис в парадоксальных терминах науки, которая сейчас зовется экстралинейной динамикой 34. А Штитт, чье знание формальной математики эквивалентно знаниям тайваньского детсадовца, тем не менее, казалось, знал то, чего не знали Хопман, ван дер Меер и Боллетьери: что поиск красоты, искусства, волшебства, совершенства и ключей к превосходству в сложносочиненном потоке матча – вопрос вовсе не сведения хаоса к паттерну. Как будто он на уровне интуиции чувствовал, что дело не в редукции, но, напротив, в экспансии, алеаторном трепете бесконтрольного, метастатического роста: каждый посланный мяч допускает n возможных реакций, 2n возможных реакций на эти реакции и далее, до того, что Инканденца представил бы любому с равным образованием как канторовский 35 континуум бесконечностей возможных действий и реакций, канторовский и прекрасный – такой наслаивающийся, но и такой локализованный, ди-агнатическая [25] бесконечность бесконечностей выбора и исполнения, математически бесконтрольная, но человечески локализованная, скованная талантом и воображением «Я» и оппонента, зацикленная на самое себя сдерживающими границами мастерства и воображения, которые всегда превозмогают одного из игроков, которые не дают выиграть обоим, которые, в конце концов, и делают игру игрой, – эти границы «Я».

– Границы – это как задние линии? – пытается спросить Марио.

– Lieber Gott, nein, – с плозивным согласным в отвращении.

Штитт из всех дымовых фигур больше всего любит выдувать кольца,

но не очень умеет, и впадает в дрянное настроение, когда выходят в основном вихляющие лавандовые хот-доги, которые зато обожает Марио.

Вот еще о Штитте: как и многие европейцы его поколения, кому с юности привили определенные вечные ценности, у которых может быть, признаться, – ну ладно, с оговорками, – душок протофашистского потенциала, но которые (ценности) тем не менее успешно помогают юстировать курс жизни – патриархальные фишки Старого Света вроде чести, дисциплины и преданности какому-либо крупному образованию, – Герхардт Штитт не столько не любит современные онанские Соединенные Штаты Америки, сколько находит их одновременно смешными и пугающими. Возможно, просто чуждыми. И, наверное, в данной экспозиции это не к месту, но у Марио Инканденцы крайне ограниченная дословная память. Штитт получил образование в доунификационной гимназии, где царила на редкость канто-гегельянская идея, что юниорская атлетика – по сути, воспитание гражданина, что юниорская атлетика заключается в научении человека жертвовать душными жмущими императивами «Я» – нуждами, страстями, страхами, мультиформенными жаждами индивидуальных воли и аппетита – во имя широких императивов команды (ну ладно, Государства) и совокупности разграничивающих правил (ну ладно, Закона). Звучит это почти пугающе примитивно – хоть и не для Марио, слушающего за столом для пикника. Усвоив в палестре добродетели, которые прямо окупаются в соревновательных играх, дисциплинированный юноша начинает усваивать и более абстрактные, не гарантирующие немедленного одобрения навыки, необходимые, чтобы стать «командным игроком» на большей арене – еще сложнее дифрагированном моральном хаосе полноценного гражданства в Государстве. Только Штитт замечает: «Акх, но разве можно представить, что такое воспитание сослужит службу в экспериалистской и экспортирующей отходы нации, что позабыла трудности, лишения и дисциплину, необходимости которой и учат лишения? В Соединенных Штатах современной Америки, где Государство – не команда и не кодекс, а какое-то неряшливое слияние страстей и страхов, где единственный общественный консенсус, которому обязан покориться юноша, – общепризнанный примат достижения по прямой линии этой плоской и близорукой идеи личного счастья:

– Удовольствий и счастий одного человек, да?»

– А только чего вы тогда разрешаете Делинту привязывать кроссовки Пемулиса и Шоу к линиям, если линии – не границы?

– Когда нет нешто большего извне. Ништо не сдерживать, не дарить смысл. Одиночество. Verstiegenheit 36.

– Будьте здоровы.

– Хоть што угодно. Само што: оно более неважно, чем то, што хоть што-то есть.

Однажды Штитт рассказывал Марио, пока они соответственно фланировали и ковыляли вниз по Содружке на восток в Оллстон, чтобы поискать где-нибудь по дороге первосортного мороженого, что, когда он был возраста Марио – а скорее, где-то возраста Хэла, да неважно, – он (Штитт) однажды влюбился в дерево, иву, которая с определенной туманной сумеречной точки зрения напоминала таинственную женщину, обвитую газом, одно дерево на общественной Плац какого-то западногерманского городка, название которого напоминало Марио звук, будто кого-то душат. Штитт сообщил, что был до глубины души сражен деревом:

– Кажднен день ходил туда, штобы побыйт с дерево.

Они соответственно фланировали и ковыляли, устремленные мыслями к мороженому, – Марио двигался так, будто из них двоих на самом деле стариком был он, но о походке не думал, так как изо всех сил пытался понять убеждения Штитта. Тяжелые размышления Марио отражались на лице выражением, которое любому бы напомнило комически скорченную рожицу, такими еще детей смешат. Он пытался понять, как артикулировать какую-то разумную форму вопроса типа: «Как же эта штука с подчинением – личных – индивидуальных – хотений – широкому – Государству – или – любимому-дереву-или-чему-там, в общем, как все это работает в подчеркнуто индивидуальном спорте, вроде юниорского тенниса, где есть только ты против еще одного парня?

И потом еще, опять же, ну все-таки что это за границы такие, если не задние линии, которые сдерживают и направляют бесконечную экспансию игры внутрь, которые превращают теннис в какие-то шахматы на бегу, прекрасные и бесконечно сложные?»

Соль слов Штитта и его великая неотразимо привлекательная черта в глазах покойного отца Марио: истинный оппонент, облегающая граница – сам игрок. Там, на корте, тебя всегда ждет только одно «Я», чтобы ты встретился с ним, сразился, закалил. Юноша-противник на другой стороне сетки: он не враг: он скорее партнер в танце. Он – как это правильно сказать – «повод» или «случай» для встречи с «Я». Как и ты – его повод. Бесконечные корни красоты тенниса – в самосоревновательности. Ты соревнуешься с собственными пределами, чтобы превзойти «Я» в воображении и исполнении. Исчезни в игре: проломи пределы: превзойди: совершенствуйся: победи. Вот почему теннис в сути своей трагическое предприятие для серьезного юниора с амбициями, который хочет совершенствоваться и расти. Ты всегда стремишься одолеть и превзойти ограниченное «Я», пределы которого, собственно, и делают эту игру возможной. Это трагично, печально, хаотично и прекрасно. Да и вся жизнь для нас как граждан человеческого Государства заключается именно в этом: живительные пределы – внутри, а их надо убить и оплакать, и снова, и снова.

Марио задумывается о стальном флагштоке, поднятом, чтобы удвоить свою задуманную высоту, и задевает плечом зеленый стальной край мусорного контейнера, делает пируэт к асфальту, но Штитт тут же бросается вперед, чтобы его поймать, и выглядит это почти как глубокая поддержка в танце, а Штитт не прекращает рассказывать, что эта игра, которой учатся игроки в ЭТА, эта бесконечная система решений, ракурсов и линий, которой кровью и потом старались овладеть братья Марио: юношеский спорт – лишь одна грань истинного алмаза: бесконечной войны жизни против «Я», без которой нельзя жить.

Затем Штитт замолкает, словно с наслаждением мысленно перематывает и проигрывает то, что сейчас говорил. Марио снова тяжело размышляет. Он пытается понять, как артикулировать что-то вроде: «Но значит, сражаться и преодолевать „Я" – то же самое, что уничтожать себя? Это как сказать, что жизнь по своим убеждениям – за смерть?» Три прохожих оллстонских подростка передразнивают лицо Марио за спинами парочки. Некоторые из выражений Марио во время размышлений едва ли не оргазмические: трепещущие и дряблые. «И тогда ну и в чем, получается, разница между теннисом и самоубийством, жизнью и смертью, игрой и ее окончанием?»

И в итоге, когда они добираются до места, экспериментирует с экзотическими вкусами мороженого всегда только Штитт. А Марио, как приходит момент решения у стойки, всегда трусит и выбирает старое доброе обычное шоколадное. Рассуждая в духе: «Самый лучший вкус – тот, который и так уже любишь».

– И в общем. Может, и нет разниц, – уступает Штитт, садясь навытяжку на алюминиевые перфорированные стулья с Марио на тротуаре под кривым зонтиком, из-за которого столик, в который тот вставлен, трясется и дребезжит от ветерка. – Может, и нет разниц, в общем, – вгрызаясь в трехцветный конус. Щупает сбоку белый подбородок, на котором, кажется, есть какая-то красная царапина. – Без разниц, – глядя на приподнятую среднюю линию авеню, где вниз по склону гремит поезд зеленой ветки, – не считая шанса сыграт. – он сияет и готовится захохотать своим страшным немецким ревом, повторяя: «Нет? Да? Шанс сыграт, да?» И Марио капает солидной порцией шоколада на подбородок, потому что по непроизвольной привычке всегда смеется, когда смеется кто-то еще, и тогда Штитт находит, что сказанное им и в самом деле чрезвычайно забавно.

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

В прозвище Крошки Юэлла нет никакой забавной иронии. Это крошечный американец размером с эльфа. Его ножки едва достают до пола такси. Его усадили и везут на восток в мрачные трехэтажные районы Восточного Уотертауна, к западу от Бостона. Подле Крошки Юэлла в белой форме под бомбером сидит медбрат из реабилитации, здоровые руки скрещены, взгляд, безмятежный, как у коровы, сосредоточен на морщинистой шее водителя такси. На окне рядом с Крошкой стикер, который заранее благодарит его за то, что он не курит. На Крошке Юэлле поверх пиджака и галстука, которые не очень идут друг к другу, нет зимней одежды. Он всматривается в окно на тот самый район, где вырос, с небезмятежной интенсивностью. Обычно он готов на любые крюки, лишь бы избежать Уотертауна. Его пиджак 42-го размера, слаксы – 26/24, рубашка – одна из тех, которые жена предусмотрительно уложила ему с собой в больничное отделение для детоксификации, чтобы повесить на такую вешалку, которую нельзя снять с перекладины. Как и у всех деловых рубашек Крошки Юэлла, у этой выглажены только перед и рукава. На нем кожаные туфли «Флоршейм» 23-го размера, они славно блестят, не считая одного большого неуместного протертобелого пятна на мыске из-за того, что Юэлл пнул по входной двери, когда вернулся домой ни свет ни заря после чрезвычайно важной встречи с потенциальными клиентами и обнаружил, что жена сменила все замки, получила на него запретительный приказ и будет общаться только посредством записок через почтовую щель под черным латунным (латунь окрашена в черный) дверным молотком. Когда Крошка наклоняется и трет пятно тонким большим пальчиком, оно только бледнеет и размазывается. Впервые со второго дня в клинике у Крошки на ногах не тапочки-лапочки. «Флоршеймы» забрали после 24 часов абстиненции, когда у него, пожалуй, немножко разыгралась белая горячка. Он все видел мышей, шныряющих по палате, мышей в смысле грызунов, вредителей, и когда подал жалобу и потребовал немедленно окурить палату, и затем начал сгорбленно носиться по кругу и колотить каблуком «Флоршейма» по мышам, которые без конца просачивались сквозь электрические розетки и омерзительно шныряли вокруг, в конце концов медсестра с добрым лицом при поддержке огромных мужчин в белой форме уговорила его обменять туфли на Либриум, предсказав, что легкое успокоительное окурит то, что действительно нужно окурить. Взамен ему выдали тапочки из зеленого поролона с вытисненными смайликами. Пациентам клиники предлагалось называть их тапочками-лапочками. Персонал между собой именовал обувь «мочепоглотители». Впервые за две недели Крошка Юэлл одет не в поролоновые тапочки, обнажающую зад пижаму и полосатый хлопковый халат. Ранний ноябрьский день, туманный и бесцветный. Небо и улица – одного цвета. Деревья выглядят схематично. У стыков улицы и тротуара – яркие влажные комки мусора. Дома – тощие трехэтажки, слепленные вместе, верфно-серые с солено-белой отделкой, мадонны во дворах, колченогие псы бросаются на заборы. На асфальтовом дворе проносящейся мимо школы в уличный хоккей играет кучка школьников в наколенниках и плоских кепках. Хотя кажется, что ни один из мальчиков не движется. Пока они едут, костлявые пальцы деревьев делают колдовские пассы на ветру. Восточный Уотертаун – на очевидном кратчайшем пути между клиникой для лечения алкоголизма Святого Мэла и Энфилдом «дома на полпути», и такси оплачено с медстраховки Юэлла. При маленькой круглой комплекции, клочке белой эспаньолки и ярком румянце, из-за которого он может сойти за пышущего здоровьем, Крошка Юэлл похож на миниатюрную копию Берла Айвса – покойного Берла Айвса в виде невообразимого бородатого ребенка. Крошка смотрит в окно на розовый витраж церкви рядом со школьной площадкой, где играют / не играют мальчишки. Розовый витраж не освещен ни с одной стороны.

Человек, который последние три дня был соседом Крошки Юэлла по палате в отделении детоксификации больницы Святого Мэла, сидит на синем пластиковом стуле с прямой спинкой напротив оконного кондиционера, не спуская с него глаз. Кондиционер гудит и взревывает, и человек напряженно и пристально рассматривает горизонтальные отверстия. Провод кондиционера толстый и белый, ведет в трехконтактную розетку с черными следами от ботинок вокруг. В ноябрьской палате около 12 °C. Человек поворачивает ручку кондиционера с настройки № 4 на настройку № 5. Шторы у окна над аппаратом трясутся и волнуются. На лице человека, наблюдающего за кондиционером, время от времени появляется увлеченный интерес. Он сидит на синем стуле с дрожащей одноразовой чашкой кофе и бумажной тарелкой с брауни, куда стряхивает пепел с сигарет, дым которых кондиционер сдувает у него над головой. Позади него начинает скапливаться дым сигарет и, остывая, сочится и стекает по стенке, образуя облако у плинтуса. Увлеченный профиль человека отражается в зеркале, висящего на стене у гардероба на двух пациентов. У человека, как и у Крошки Юэлла, вид нарумяненного трупа, который обычно сопровождает детокс от алкоголизма поздней стадии. Вдобавок под румянцем просвечивает обожжено-желтый оттенок хронического гепатита. Зеркало, в котором человек отражается, сделано с добавлением небьющихся люцитовых полимеров. Он осторожно наклоняется с тарелкой брауни на коленях и меняет настройку кондиционера с 5 на 3, потом на 7, потом 8, следя за обдувающими отверстиями. Наконец он выворачивает ручку до упора на 9. Кондиционер ревет и сдувает его волосы назад, бороду бросает через плечо, летит и кружится пепел с тарелки, плюс крошки, кончик сигареты пышет малиновым и искрит. Человек глубоко увлечен тем, что наблюдает при девятой позиции. Юэлл жаловался, что от соседа у него мурашки носятся табунами. На пациенте мочепоглотители, полосатый хлопковый халат Святого Мэла и очки без одной линзы. Он наблюдал за кондиционером весь день. На его лице сменяются улыбки и гримасы человека, получающего бескрайнее удовольствие от качественного развлечения.

Когда большой черный медбрат из реабилитации посадил Крошку Юэлла в такси, впихнулся сам и сказал таксисту, что им нужен блок № 6 в Энфилдском Военно-морском больничном комплексе Управления по делам ветеранов на авеню Содружества в Энфилде, таксист – фото которого на массачусетских водительских правах с разрешением на вождение лимузина было приклеено к бардачку, – таксист, оглянувшись и смерив взглядом ухоженную белую бородку, румяный цвет лица и дорогой прикид маленького Крошки Юэлла, почесал под плоской кепкой и спросил, он что, болеет, что ли.

– По-видимому, – ответил Крошка Юэлл.

К полудню 2 апреля ГВБВД: ближневосточный атташе по медицине; его преданная жена; личный ассистент личного врача саудовского принца К, которого послали проверить, почему атташе по медицине с утра не появился в «Бэк-Бэй Хилтон» и не отвечает на пейджер; сам личный врач, который приехал проверить, почему не вернулся его личный ассистент; два охранника с табельным оружием из посольства, которых отрядил кандидозный и откровенно взбешенный принц К; и два опрятных Адвентиста седьмого дня с памфлетами, которые заметили головы в окне гостиной и обнаружили, что передняя дверь не заперта, и вошли с благими духовными намерениями, – все они смотрели рекурсивную петлю на экране телепьютера, которую атташе по медицине установил прошлым вечером, смотрели сидя и стоя, глядя неподвижно и внимательно, не проявляя ни малейших признаков тревоги или недовольства, хотя в комнате, разумеется, очень дурно пахло.

30 апреля – Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Он сидел в одиночестве поверх пустыни, подсвеченный красным и обрамленный сланцем, глядя, как по проторенной грязи какой-то американовой стройплощадки в нескольких километрах к юго-востоку ползают очень желтые ковшовые машины. Высота выхода породы позволяла ему, Марату, увидеть большую часть почтового индекса 6026 США. Его тень еще не достигла окраин города Тусона; не вполне. Из звуков в засушливой тиши были лишь порывы жаркого ветра, иногда нечеткий стрекот крыльев насекомого, неуверенное журчание стронутых песка и камешков, которые струились по склону за спиной Марата.

Также за его спиной находился закат над предгорьями и горами: как же он разнился с водянистыми и отчего-то печальными весенними закатами региона Папино юго-западного Квебека, где требовало сложного лечения здоровье его жены. Он (закат) больше напоминал взрыв. Он находился поверх и позади Марата, и тот иногда оборачивал голову, чтобы оценить его: он (закат) был расплывшимся и идеально круглым, и огромным, и излучал кинжалы света, если прищуриться. Он висел и слабо дрожал, как вязкая капля перед падением. Висел позади него (Марата) ровно над пиками предгорий Тортолиты и медленно тонул.

Марат сидел одиноким, в пледу на своей специальной fauteuil de rollent 37, на каком-то выходе породы, или утесе, где-то на середине его высоты, ждал, развлекаясь со своей тенью. Чем острее становился угол заходящего света позади, тем больше известный гетевский феномен Brockengespenst 38 увеличивал и растягивал его сидячую тень поверх земли, так что спицы задних колес коляски покрывали сразу два округа гигантскими тенями-астерисками – он задавал движение их четким черным радиальным линиям, легко поигрывая прорезиненными ободами; а тень его головы опустила ранние сумерки на целый пригород Западного Тусона.

Казалось, он не отвлекся от своей игры огромных теней, даже когда с крутого склона позади спины донесся стук посыпавшегося гравия, а затем послышалось также дыхание, песок и грязные камешки посыпались каскадом на утес, хлынули мимо коляски и с края, а затем где-то позади раздался безошибочный вскрик от контакта человека с кактусом. Но Марат, он все время без оборота наблюдал за исполинской тенью неуклюжего скользящего спуска иного человека, которая пролегала на восток до самого Ринконского хребта вплотную к городу Тусону, и видел, как тень летит на запад, навстречу его собственной, – так спускался мсье Хью Стипли из Неопределенных служб, дважды упав и бранившись на американовом английском, – до того как наконец тень почти не столкнулась с чудовищной оной Марата. Имел место очередной вскрик, когда падение и скольжение на последних метрах вынесло полевого оперативника Неопределенных служб попой на утес, а затем почти вон с него, и Марату пришлось выпустить пистолет-пулемет под пледом, чтобы ухватить нагую руку Стипли и обречь это падение на остановку. Стипливская юбка нецензурно задралась, а чулки полнились затяжками и репьем. Оперативник сел подле ног Марата, светясь красноватым со спины, свесив ноги с края утеса, предавшись одышке.

Марат улыбнулся и выпустил руку оперативника.

– Одно из твоих имен – невидимость, – сказал он.

– Иди в шапо себе насри, – прохрипел Стипли, поднимая ноги, чтобы исследовать ущерб, причиненный чулкам.

На встречах, подобных этой, – тайных, в поле, – они общались по большей части на американовом английском. Хотя мсье Фортье 39 пожелал, чтобы Марат требовал переговоров всегда на квебекском французском, в знак малой символической уступки AFR со стороны Департамента неопределенных служб, коий левые квебекские сепаратисты перекрестили BSS – «Bureau des Services sans Specificite».

Марат наблюдал, как поверх пустынной земли на восток снова растелился столб тени, когда Стипли оперся о свою руку и возвысился с камня – дебелая и откормленная фигура на каблуках. Двое мужчин отбрасывали к городу Тусону странное тенеобразование Brockengespenst, круглое и радиальное у основания и зазубренное на вершине, по причине парика Стипли, что стал при спуске неприглаженным. Гигантские грудные протезы Стипли теперь указывали в различных направлениях, один – едва не в пустое небо. По Ринкону и пустыне Соноре к востоку от города Тусона медленно передвигался матовый занавес настоящей сумеречной тени заката, но он все еще находился во многих километрах от того, чтобы поглотить их собственную.

Но с тех пор, как Марат возымел намерение не просто притворяться, что он предал Assassins des Fauteuils Rollents во имя передового медицинского ухода за медицинскими потребностями его жены, но сделать это воистину – предать, вероломно: впредь притворяясь лишь перед мсье Фортье и руководителями AFR, что он только притворялся, что сливает предательскую информацию BSS 40,– с поры этого решения Марат стал бессилен, предстал перед Хью Стипли и стипливским BSS на правах птиц: и теперь они говорили в основном на американовом английском, следуя предпочтениям Стипли.

На самом деле квебекский Стипли был более беглым, нежели английский Марата, но, как говорится людьми, c'etait la guerre [26].

Марат чуть шмыгнул.

– Таким в итоге образом, мы теперь оба здесь, – он был облачен в ветровку и не потел.

Глаза Стипли имели аляповатую подводку. Задняя область его платья налипла грязью. Некоторая доля макияжа стала течь. Он сложил рукой салют, чтобы прикрыть глаза и поглядеть ввысь на остатки взрывного и дрожащего солнца позади них.

– Господи, ты-то как сюда влез?

Марат медленно пожал плечи. Как обычно, он казал себя Стипли полусонным. Пропустив вопрос мимо, он сказал только лишь, пожимая плечи:

– Мое время finite [27].

Стипли также имел на руках женскую сумочку, или же кошелек.

– А жена? – спросил он, не отпуская глаз от выси. – Как женушка поживает?

– Не подает жалоб, спасибо, – сказал Марат. Интонация его голоса ничего не выдала. – И, в итоге, таким образом, что твой Департамент полагает от меня узнать?

Стипли заскакал на одной из ног, разув одну из туфель и вытряхивая из нее песок.

– А ничего такого удивительного. Про некий вот сыр-бор на северовостоке от вашего так называемого штаба, да ты и сам наверняка слышал.

Марат шмыгнул. Пышный запах недорогого и спиртосодержащего парфюма нахлынул не от личности Стипли, но от его сумочки, не шедшей к его туфлям. Марат спросил:

– Сыр?..

– А именно один гражданский получил некий предмет. Только не говори, что для вас это новости. И вовсе не по сигналу «ИнтерЛейса», предмет-то этот. По обычной физической почте. Мы уверены, что ты знаешь, Реми. Копия-картридж некоего – давай между нами звать его «Развлечением». А именно по почте, без предупреждений или мотива. Как гром среди ясного неба.

– Из неба?..

Также оперативник BSS потел сквозь румяна, и макияж размазался до впечатления легкого поведения.

– Человек без всякой политической значимости – ни для кого, если не считать саудовского министра развлечений, который жутко развонялся.

– Медицинский атташе, специалист пищеварения, имеешь ты в своем виду, – Марат снова пожал плечами на раздражающий франкофонный манер, который может означать разные вещи одним временем. – Твое руководство желает осведомляться, не был ли картридж Развлечения распространен сквозь наши механизмы?

– Не трать-ка свое финитное время, ami старый друг, – сказал Стипли. – Все это случилось в метрополии Бостона. Мы проследили отправку по почтовым индексам до юго-запада пустыни, а нам известно, что ваш распределительный центр для операций по распространению расположен где-то между Фениксом и границей, – Стипли потратил немалый труд на феминизацию лицевых выражений и ручных жестикуляций. – Со стороны ДНС было бы легкомысленно не вспомнить о вашей выдающейся ячейке, не?

Под ветровкой Марата была рубашка, нагрудный карман которой обладал многими ручками. Он сказал:

– Мы, у нас нет информации даже о пострадавших. Из-за ясного сыра, о котором ты ведешь свою речь.

Стипли предпринимал попытки извлечь что-то упрямое из внутренней полости иной туфли.

– До двадцати человек, Реми. Вышли из строя к чертовой матери. Атташе и его жена, жена – гражданин Саудовской Аравии. Еще четыре чурки, все с документами посольства. Пара соседей, кажется. Остальные – в основном полицейские, пока до них не дошло отрубить энергию перед тем, как заходить.

– Местные полицейские силы. Жандармерия.

– Местные правоохранители.

– Констебли порядка сего края.

– Местные правоохранители, скажем так, оказались не готовы к такому Развлечению, – Стипли даже обувь снимал и надевал вновь на женственный манер американовых женщин «стоя-на-одной-ногеподворачивая-вторую-под-попу». Но как женщина он был дебелым и раздутым, не только лишь непривлекательным, но и ввергающим в некое сексуальное отчаяние. Он сказал:

– У атташе был дипломатический статус, Реми. Ближний Восток. Аравия. Говорят, он – друг второстепенных членов королевской семьи.

Марат с силами шмыгнул, словно преодолевая запор носа.

– Озадачивает, – сказал он.

– Но еще он ваш компатриот. Гражданство канадское. Родился в Оттаве, в семье арабских эмигрантов. В визе местом жительства указан Монреаль.

– И Службы Без Определенности желают, возможно, осведомляться, не имели ли место связи под ковром, которые бы сделали его личность не столь невинной гражданской. Осведомляться у нас, не желало ли AFR выставить его примером для иных.

Стипли удалял грязь с попы, хлопая себя по ней. Он более или менее высился над Маратом. Марат шмыгнул.

– В наших списках на устранение нет ни пищеварительных врачей, ни дипломатического антуража. Ты лично видел список членов AFR. Как нет и особых гражданских Монреаля. Мы, как говорится людьми, рыбачим на морепродукт побольше.

Стипли также смотрел по-над пустыней и городом, похлопывая себя. Кажется, он заметил gespenst-феномен своей тени. Марат по какой-то причине вновь притворился, что шмыгнул носом. Ветер был умеренный, постоянный и приблизительной температуры американовой сушилки, поставленной на «Низко». Он производил пронзительный посвист. А также звуки сдувания песка. Далеко внизу огромными комками шерсти поперек межштатного шоссе I-10 часто летели перекатись-по-полю. Их перспектива обзора, багровеющий свет на просторе коричневых скал и надвигающийся занавес сумерек, дальнейшее удлинение их чудовищных слившихся теней: все это почти сковало взгляд. Ни тот, ни иной были не в силах отрывать глаз от пейзажа. Марат умел сразу говорить на английском и думать на французском. Пустыня была бурого цвета шкуры льва. Они говорили, не взирая друг на друга, обращаясь в одном направлении, – это придавало беседе дух беспечной близости, словно у старых приятелей за просмотром картриджа или пары в долголетнем браке. Марат думал так, сжимая и разжимая поднятую руку, благодаря чему над городом Тусоном распускался и увядал большой и черный бутон.

Поднял нагие руки и Стипли, поднял и скрестил, как будто бы подавая сигнал далекой подмоге; от этого много города Тусона перечеркнули Х и пандативная V.

– И все же, Реми, но родился он в ненавистной тебе Оттаве, этот гражданский атташе, и связан с важным межсеточным байером развлекательных программ. А дополнительная информация из бостонского отделения говорит о возможных признаках предыдущей возможной связи с вдовой автора, который, как мы оба знаем, и несет ответственность за Развлечение. Samizdat.

– Предыдущей?..

Стипли извлек из сумочки бельгийские сигареты многих миллиметров и привычного женственного типа.

– Жена кинорежиссера преподавала в Брандейсе, где проходила медицинскую практику жертва. Муж тогда был с КАЭ, а проверка различных агентств показала, что жена трахалась почти со всем, у чего есть пульс, – после легкой паузы Стипли изощрился: – Особенно канадский пульс.

– Связь сексуальностью, вот что ты имеешь, значит, в своем виду, не политикой.

Стипли отвечал:

– А сама жена – квебечка, Реми, из округа Л‘Иль – директор Тан говорит, что она три года значилась в списке Оттавы «Personnes Qui On Doit». Бывает такая штука, как политический секс.

– Я говорил тебе все, что нами известно. Гражданские как индивидуальные предупреждения для ОНАН – не в наших желаниях. Это тобой известно, – глаза Марата едва не смыкались. – А твои сиськи – они стали косоглазыми, говорю тебе. Службы Без Определенности, они выдали тебе нелепые сиськи, которые теперь глядят в разные стороны.

Стипли окинул себя глазами. Одна из ненастоящих грудей (наверняка ненастоящая: наверняка они не решились бы на гормональную, подумал Марат) чуть не касалась стипливских подбородков, когда его голова произвела движением двойные подбородки.

– Меня только просили обеспечить личное подтверждение, вот и все, – сказал он. – В целом, кажется, боссы в Департаменте считают весь инцидент висяком. Уже пошли теории и контртеории. Есть даже антитеории, предполагающие ошибку, перепутанную цель, злой розыгрыш, – его пожатие плеч с руками на протезе не напоминало галльское. – И все же: двадцать три человека потеряны для мира навсегда: ничего себе розыгрыш, а?

Марат шмыгнул.

– Просил обеспечить наш взаимный мсье Тан? Как ты его именуешь: «Мой Бог Род»?

(Родни Тан-ст., директор Неопределенных служб, признанный архитектор ОНАН и континентальной Реконфигурации, к которому прислушивался Белый дом США и чья стенографистка долгое время служила также стенографисткой/jeune-fille-de-Vendredi [28] мсье Дюплесси, экспомощника координатора панканадского сопротивления, и страстная шитая белыми нитками привязанность которого (Тана) к этой двуличной секретарше – а именно мадемуазель Лурии Перек из Ламартена, округ

Л'Иль, Квебек, – породила сомнения в итоговой преданности Тана: не квебекский ли он «двойник» 41 из любви к Лурии, или же «тройник», который только притворяется, что разглашает гостайны, втайне сохраняя верность США, несмотря на непреодолимую любовь).

– Без «мой», Реми, – становилось ясно, что Стипли не в силах исправить направление грудей, не стянув декольте ниже, чего он смущался. Он извлек из сумочки темные очки и водрузил их. Они были приукрашены стразами и смотрелись абсурдно. – Бог Род.

Марат вынудил себя промолчать об их внешности. Стипли перевел несколько спичек, чтобы закурить сигарету на ветру. На хаотическую тень его парика начали наползать настоящие сумерки. В предгорьях Ринкона к востоку от города стали мерцать электрические огоньки. Стипли предпринял усилие как-то сгрудиться вокруг спички, чтобы послужить укрытием для пламени.

По желтым равнинам южных оконечностей Великой Впадины там, где раньше был Вермонт, поднимая облако пыли уремических оттенков с соматическими формами, которое можно разобрать от самых Бостона и Монреаля, несется стая, настоящий табун, диких хомяков. Стая произошла от двух домашних хомячков, которых в начале Экспериалистской миграции в спонсируемом Году Воппера выпустил на волю мальчик из Уотертауна, штат Нью-Йорк. Мальчик теперь учится в колледже Шампани, Иллинойс, и уже позабыл, что его хомячков звали Уорд и Джун.

Грохот стаи торнадный, локомотивный. Выражение на усатых мордочках деловитое и неумолимое – выражение неумолимой стаи. Они грохочут на восток по алюмо-железистой земле, сейчас невозделанной, обнаженной. На востоке – затуманенные рыже-бурой тучей, поднятой хомяками, ярко-зеленые очертания переудобренных из-за кольцевого синтеза буйных джунглей на том месте, где раньше находился центральный Мэн.

Все эти территории теперь находятся в собственности Канады.

Что касается стаи такого размера, прошу, напрягите здравый смысл, который, если вдуматься, так и так должен подсказывать неглупому человеку держаться от юго-запада Впадины подальше. Дикие хомяки – уже не домашние зверушки. Они шуток не шутят. Рекомендуется обходить стороной. Если окажетесь на пути дикой стаи, рекомендуется не иметь при себе ничего даже отдаленно овощного. Если все же оказались – двигайтесь быстро и спокойно в перпендикулярном направлении. Если вы американец – север не рекомендуется. Двигайтесь на юг, спокойно, но не мешкая, к какой-нибудь пограничной метрополии – скажем, к

Риму, штат Новая Новая Англия, или Гленс-Фоллс, Новая Новая Англия, или Беверли, Массачусетс, или к пограничным КПП между ними, где гигантские защитные вентиляторы ATHSCME на огромной выпуклой защитной стене из анодированного люцита сдерживают ползучий вал тератогенных облаков Впадины цвета мочи и отбрасывают его далеко назад, на север, прочь, рвано, над вашей предусмотрительно защищенной головой.

Акцентированный английский Стипли становился еще труднее для понятия, когда с сигаретой во рту. Он сказал:

– И ты, конечно, доложишь об этой нашей свиданке Фортье.

Марат пожал плечи.

– 'n sur.[29]*

Стипли наконец закурил. Он был дородный и мягкий человек, вида располневшего спортсмена какого-либо брутального американового контактного спорта. Марату он казался не столько женщиной, сколько извращенной пародией на женственность. Электролиз придал его толстым щекам и верхней губе пятна с красными пупырышками. Также он отставлял локоть руки со спичкой, а никто из женщин не закуривает так, будучи привыкши к грудям и прижимая зажигающий локоть. Также Стипли неграциозно пошатывался на каблуках на неровной поверхности камня. Стоя на краю выхода породы, он ни однажды не обернулся в полноте спины к Марату. А Марат накрепко зафиксировал запоры колес коляски и цепко держал рифленую рукоятку пистолета-пулемета. Сумочка Стипли была маленькой и глянцево-черной, а очки на его лице были с женственной оправой и фальшивыми драгоценностями у висков. Марат был убежден, что в какой-то части Стипли наслаждается собственным гротескным видом и жаждет унижения полевых маскировок, которые предписывало BSS.

Теперь Стипли, по вероятности, посмотрел на него из-за темных очков.

– И даже о том, как я спросил, доложишь ли ты, а ты в ответ сказал «bien sur»?

Смех Марата имел несчастье звучать фальшиво и слишком, вне зависимости от искренности. Он изобразил одним из пальцев усы, по какойто причине притворяясь, что подавляет чих.

– Ты уточняешь потому что из-за чего?

Стипли почесал под гранью светлого парика (глупо, опасно) большим пальцем руки с сигаретой.

– Ну, ты и так уже тройник, Реми, верно? Или это уже четверник. Мы знаем, что Фортье и AFR знают, что ты здесь, со мной.

– Но знают ли мои братья по колесам, что вы знаете, что меня прислали притвориться двойником?

Орудие Марата, девятимиллиметровый пистолет-пулемет «Стерлинг UL35» с глушителем Mag Na Port, не мог похвастать предохранителем. Его толстая рукоятка с рифленой текстурой стала жаркой в ладони Марата и, в свою очередь, вызывала пот на ладони под пледом. Стипливским ответом служило только лишь молчание.

Марат сказал:

– …вдруг я только лишь притворяюсь, что притворяюсь, что притворяюсь предателем 42.

И свет американовой пустыни погрустнел, когда больше чем половина круглого солнца скрылась за Тортолитами. Теперь только колеса коляски и толстые ноги Стипли бросали тень ниже границы сумерек, и тень та становилась коренастей и приближалась к обоим двум мужчинам.

Стипли исполнил краткий чарльстон, играя тенью ног.

– Ничего личного. Сам понимаешь. Одержимость осторожностью. Кто это был, кто однажды сказал, что нам платят за то, чтобы мы сводили себя с ума, про осторожность? Взять вас и Тана – ваш Дюплесси всегда подозревал, что Тан был не до конца откровенным, когда сексуально сливал Лурии инфу.

Марат с силами пожал плечи.

– И как внезапно мсье Дюплесси теперь без времени ушел из жизни. При обстоятельствах почти нелепой подозрительности, – снова с фальшивым на слух смехом. – Некомпетентное ограбление и грипп, ну конечно.

Оба двое мужчин молчали. Марат заметил, что на левой руке Стипли имелись скверные царапины от мескита.

Наконец Марат окинул глазами свои часы, циферблат которых иллюминировался в тени его тела. Тени обоих двух мужчин теперь карабкались по крутому склону, возвращаясь к ним.

– Что до я – мне кажется, что мы решаем свои аферы в более простой манере, чем ваш офис BSS. Если бы предательство мсье Тана было неполным, мы из Квебека знали бы.

– От Лурии.

Марат притворился, что хлопочет о пледе, оправляет.

– Но да. Осторожность. Лурия знала бы.

Стипли сторожко подступил к краю и вышвырнул быка сигареты. Ветер поймал быка, и он взлетел из руки слегка ввысь, на восток. Оба двое мужчины молчали, пока бык не упал внизу на гору, став оранжевым всплеском. Вслед их молчание стало созерцательным. Какая-то натянутость между ними ослабла. Марат больше не чувствовал солнца на черепе. Вокруг смерклось. Стипли обнаружил царапину на трицепсе и выворачивал мясо руки, чтобы изучить ее, округлив алые губки в знак озабоченности.

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Вторник, 3 ноября, Энфилдская теннисная академия: утренние тренировки, душ, еда, лекция, семинар, лекция, лекция, еда, экзамен по прескриптивной грамматике, семинар/лекция, кондиционная пробежка, дневные тренировки, матч, матч, упражнения на верхнюю часть тела в качалке, сауна, душ, рухнуть на пол раздевалки с другими игроками.

– …хотя бы понимают, что то, что они там себе чувствуют, – это несчастье? Или хотя бы, для начала, чувствуют ли они его вообще?

16:40. Мужская раздевалка в корп. Админки заполнена чистыми старшеклассниками в полотенцах после дневных матчей, волосы игроков мокрые, расчесанные и блестят от «Барбицида». Пемулис редким концом расчески делает широкие проборы, которые в фаворе у молодежи Оллстона. Волосы Хэла выглядят мокрыми, даже когда сухие.

– Ну, – говорит Джим Трельч, оглядываясь. – Ну, что думаете?

Пемулис опускается на пол у раковин, прислонившись к шкафчику

с дезинфицирующими средствами. У него есть привычка с опаской посмотреть в обе стороны перед тем, как заговорить.

– В том, что ты наговорил, был хоть какой-то смысл, а, Трельч?

– На экзамене в основном говорили о синтаксисе предложения Толстого, а не о самих несчастных семьях, – тихо замечает Хэл.

Джон Уэйн стоит у своего шкафчика и хочет надеть носки, но ждет, когда ноги просохнут; как и многие канадцы, он слегка поднимает одну ногу, чтобы перднуть, будто пердеж – ответственная задача.

Наступает молчание. С головок душа капает на плитку. Висит пар. Далекие жуткие звуки Т. Шахта в одной из кабинок у душевой. Все уставились перед собой, ошеломленные усталостью. Майкл Пемулис, который не выдерживает больше десяти секунд общественного молчания, могуче прочищает горло и харкает вверх и назад в раковину за спиной. Хэл замечает, что полет частично отражается в полированных зеркалах. Хэл закрывает глаза.

– Устал, – выдыхает кто-то.

Орто Стайс и Джон («Н. Р.») Уэйн кажутся не столько утомленными, сколько отрешенными; они умеют, как настоящие топовые игроки, вырубать на короткое время всю нейронную сеть, пялясь в пространство, окутавшись молчанием, на миг отключившись от связности мира.

– Ну ладно, – говорит Трельч, – тогда блиц-опрос. Блиц-тест. Самое критическое отличие – для Лита завтра – между историческим эфирным телевизором и картриджным ТП.

Дисней Р. Лит преподает в ЭТА «Историю интертейнмента» I и II, а также определенные темы из эзотерической оптики высшего уровня, но для этих курсов сперва нужно получить его допуск.

– Катодолюминесцентная панель. А не электронно-лучевая трубка. И не фосфенный экран. Вдвое больше диагональ в твл/см [30], всего.

– А ты про экран высокого разрешения в общем или экран с ТП-компонентой в частности?

– Не аналоговый, – говорит Сбит.

– Нет помех, не бывает слабых странных как бы двойников у УВЧизображений, кадры не прыгают вертикально, когда взлетают самолеты.

– Аналог против цифры.

– Ты спрашиваешь об эфирном телевидении в смысле телесети по сравнению с ТП или телесети-плюс-кабельное по сравнению с ТП?

– А кабельное ТВ было аналоговым? Что, как дооптоволоконные телефоны?

– Дело в цифре. У Лита есть какое-то слово, которым он называет переход от аналога к цифре. Слово, которое он употребляет по одиннадцать раз в час.

– А как, кстати, работали дооптоволоконные телефоны?

– Старый добрый принцип банок на нитке.

– «Прорыв». Он все время это твердит. «Прорыв, прорыв».

– Говорит, самое важное достижение в бытовых коммуникациях со времен телефона.

– В домашнем интертейнменте – со времен самого ТВ.

– Лит может сказать, что это перезаписываемый CD, в интертейнменте.

– А от него вообще трудно добиться конкретики, если прижать по интертейнменту как интертейнменту.

– Диз скажет – сами думайте, – говорит Пемулис. – Аксфорд сдавал в прошлом году. Дизу нужны рассуждения. Он будет валить, если отнесетесь к вопросу так, будто есть очевидный ответ.

– Плюс декодировщик «ИнтерЛейса» вместо антенны, у ТП, – говорит Джим Сбит, выдавливая что-то за ухом. Грэм («Отрава») Рэйдер смотрит, сколько под мышкой волос. Фрир и Шоу, кажется, спят.

Стайс чуть стянул полотенце и ковыряет глубокую красную полоску, оставшуюся на талии от ракушки.

– Ребзя, коли стану президентом – первым делом отменю резинки.

Трельч делает вид, что тасует карты.

– Следующий вопрос. Как билеты. Определение четкости. Кто?

– Мера разрешения, прямо пропорциональная обработанному соотношению цифрового кода данного сигнала, – говорит Хэл.

– И снова последнее слово за Инкстером, – говорит Сбит. Это приглашение хору:

– Хэлстер.

– Галорама.

– Галация.

– Галация, – говорит Рэйдер, – проявочный артефакт в форме гало вокруг источников света, видимый на химической пленке при низкой скорости.

– Самое ангельское из искажений.

– Завтра просто все будем бороться за места вокруг Инка, – говорит Сбит.

Хэл закрывает глаза: он видит страницу с текстом прямо перед собой, все нужное подчеркнуто, выделено желтым маркером.

– Он может просканировать страницу, повернуть ее, загнуть уголок и почистить им под ногтем, и все мысленно.

– Отстаньте вы от него, – говорит Пемулис.

Фрир открывает глаза:

– Зачитай-ка нам словарь, чувак, Инк.

Сбит говорит:

– Отвяжитесь.

Это все только в шутку. Хэл безмятежен, когда ему трахают мозг; как и любой из них. Он и сам не против докопаться. Рядом болтаются и слушают некоторые ребята помладше, принимающие душ после старшеклассников. Хэл сидит на полу, в покое, подбородок на груди, просто думает, как здорово наконец надышаться вволю.

Температура опустилась с солнцем. Марат слушал, как прохладный вечерний ветер скатывается по склону на дно пустыни. Марат чувствовал или ощущал, как начинают медленно открываться многие миллионы цветочных пор в надежде на росу. Американовый Стипли выпускал сквозь зубы чуть пара, исследуя царапину руки. Только один-два кончика пальчатых шипов радиальных кинжалов солнца отыскали расщелины меж пиками Тортолиты и ощупывали крышу неба. Вокруг царствовал легкий и сухой вездесущий шорох маленьких животных, что желают выходить во время ночи, пробудившись. Небо было фиолетовое.

У всех в раздевалке на талии килтом полотенце. У всех, кроме Стайса, – белое полотенце ЭТА; у Стайса собственные полотенца, черного цвета. После паузы Стайс выстреливает воздухом из носа. Джим Сбит вовсю ковыряет лицо и шею. Один или два вздоха. Питер Бик, Эван Ингерсол и Кент Блотт, двенадцать, одиннадцать, десять, сидят на светлых деревянных скамьях вдоль рядов шкафчиков – в полотенцах, локти на коленях, не принимая участия. Как и Золтан Чиксентмихайи, которому шестнадцать, но он плохо говорит по-английски. Идрис Арсланян, новенький этого года, этнически неопределенный, четырнадцать, сплошные ноги и зубы, – мрачно маячит за дверями раздевалки, изредка засовывает неевропеоидный шнобель и тут же удаляется, ужасно стесняясь.

У каждого теннисиста ЭТА из 18-и-младше есть где-то от четырех до шести ребят из 14-и-младше, якобы находящихсяся под его более опытным крылом, за которыми он приглядывает. Чем больше администрация ЭТА тебе доверяет, тем моложе и в целом беспомощней дети под твоим началом. Эту практику ввел Чарльз Тэвис, он зовет ее в литературе, которую рассылает родителям детей, системой «Старшего товарища». Чтобы родители знали, что их ребенок не потеряется в институционной суете. Бик, Блотт и Арсланян на ГВБВД – в группе Старшего товарища Хэла. Также в итоге он получил Ингерсолла, неформально обменяв его с Аксфордом на Тодда («Полтергейста») Потлергетса, так как Тревор Аксфорд обнаружил, что по каким-то не поддающимся анализу причинам так ненавидит этого самого Ингерсолла, что борется с ужасным непреодолимым желанием засунуть маленькие пальчики Ингерсолла в щель у петлей двери и затем очень медленно закрыть дверь, и пришел к Хэлу едва ли не в слезах, этот самый Аксфорд. Но технически Ингерсолл еще аксфордовский, а Потлергетс – все еще хэлов. У Потлергетса, мастера свечей, странное старо-молодое лицо и маленькие влажные губешки, которые при стрессе поддаются рефлексу сосания. В теории Старший товарищ – где-то между старостой в общежитии и проректором. Он отвечает на вопросы, подстилает соломку, обрисовывает картину, играет роль связного с Тони Нванги, Тексом Уотсоном и другими проректорами, которые специализируются на маленьких детях. Человек, к которому можно прийти неофициально. Жилетка, чтобы поплакаться, взобравшись на подставку. Если Старшим товарищем назначается 16-и-младше – это почетно; значит, считается, ты далеко пойдешь. Когда нет турнира или поездок и т. д., Старшие товарищи собираются со своими квар-/секстетами дважды в неделю на маленьких закрытых свечках, в интервале между дневными матчами и ужином, обычно после сауны, душа и пары минут бездыханного валяния в раздевалке. Иногда Хэл садится на ужине с Младшими товарищами и ест с ними. Но нечасто. Старшие товарищи похитрее не слишком сближаются с МТ-эфебами, чтобы те не забывали о непроходимой пропасти опыта, умений и общего статуса, которая разделяет эфебов и старшеклассников, тянущих лямку в ЭТА уже годами. Чтобы не теряли уважения. Старший похитрее не торопится и не давит: не суется в каждую бочку затычкой и дает просителям осознать, когда им действительно нужна его помощь. Надо знать, когда давить и участвовать активно, а когда отойти и дать мелким поучиться на собственном опыте, на котором неизбежно учиться надо, если они хотят дотянуть лямку живыми. Каждый год самый крупный отсев в академии, не считая выпуска 18-летних, идет среди 13-15-летних, которые не выдержали и просто не в силах тянуть лямку. Бывает; администрация понимает; учеба здесь – не для всех. Впрочем, Ч. Т. все же просит помощницу по административным вопросам Латеральную Алису Мур доводить проректоров требованиями выведывать инфу о психическом состоянии детей, чтобы предугадать возможные потери и дезертирский процент и заранее понять, сколько мест он с приемной комиссией сможет предложить поступающим в следующем семестре. Старшие товарищи в непростой позиции: с одной стороны, их просят держать проректоров в курсе, кто среди подшефных шаток в плане решимости, сопротивления страданиям и стрессу, физических мучений, ностальгии по дому, глубокой усталости, но, с другой стороны, хочется оставаться конфиденциальной жилеткой и надежным крылом для самых личных и деликатных проблем Младших товарищей.

Но – хотя Хэлу тоже приходится бороться со странным позывом к насилию при виде Ингерсолла, который напоминает ему кого-то, кого он сильно не любит, но не может вспомнить, кого, – в целом ему нравится быть Старшим. Нравится быть тем, к кому подходят мелкие, и нравится читать небольшие непретенциозные минилекции по теории тенниса, педагогике и традициям ЭТА, и быть добрым, но чтобы ему это ничего не стоило. Иногда он обнаруживает, что верит во что-то, во что даже сам не знал, что верит, пока не произносит это вслух перед пятью зашуганными безволосыми круглыми доверчивыми растерянными рожицами. Собрания с группой дважды в неделю (вернее, обычно выходит так, что раз в неделю) не доставляют удовольствия только после особенно неудачной дневной сессии на корте, когда он уставший, на взводе и лучше бы побыл один и занимался кое-чем тайным в подземном проветриваемом безлюдном помещении.

Джим Трельч щупает гланды. Джон Уэйн следует максимам философской школы «носок-ботинок на одну ногу, носок-ботинок на вторую».

– Устал, – снова вздыхает Орто Стайс. Из-за акцента получается «Уста». Все до единого старшеклассники теперь свалились на вытоптанный синий палас раздевалки, вытянув ноги, пальцы торчат под характерным для морга углом, спины прижаты к синей стали шкафчиков, все старательно избегают шести острых противоплесенных вентиляционных щелей у основания каждого шкафчика. Голыми все выглядят смешно из-за теннисного загара: ноги и руки – цвета глубокой сиены перчатки кэтчера, еще с лета, и загар начал блекнуть только сейчас, но при этом ступни и лодыжки – белого цвета лягушачьего брюшка, могильно-белого, а груди, плечи и предплечья – скорее белесого: на турнирах игрокам, когда они не играют, можно сидеть на трибунах без рубашек, чтобы поймать хоть немного солнца грудью. Лица, наверное, хуже всего – в основном красные и блестящие, некоторые еще шелушатся после трех недель кряду турниров на открытом воздухе в августе-сентябре. Не считая Хэла – который и так атавистически темной комплекции, – игроки с наименее пегой расцветкой – те, кто может вытерпеть и обрызгаться перед игрой полиролью «Лемон Пледж». Оказывается, полироль, если наложить ее в предыгровом стазисе и подождать, пока она высохнет до тонкой корочки, – феноменальная защита от солнца, с ультрафиолетовым рейтингом где-то под 40 +, и только она одна-единственная в мире выдерживает трехсетовый пот. Никто не знает, какой юниор и в какой академии в далеком прошлом впервые обнаружил это свойство полироли, или как: в воображении рисовались на редкость причудливые обстоятельства. Но некоторых ребят с тонкой конституцией от запаха влажной от пота полироли на корте тошнит. А кое-кому кажется, что любая защита от солнца подсознательно феминизируется другими игроками, как белые козырьки или темные очки на корте. Так что у большинства старшеклассников ЭТА яркий загар на руках и ногах, от чего они приобретают классический вид кадавров, наспех слепленных из разных кусков тел, особенно если добавить к этому перекачанные ноги, обычно впалые груди и руки разных размеров.

– Уста-уста-уста, – говорит Стайс.

Эмпатия группы выражается во вздохах, еще большем съезжании к полу, слабых судорожных жестах изнеможения, мягких стуках затылков по тонкой стали дверец.

– У меня кости звенят, как, бывает, уши звенят, вот как я устал.

– Я даже до последнего терплю перед вдохом. Не собираюсь расширять грудную клетку, пока не вынудит потребность в воздухе.

– Так устал, что слова «устал» не хватает, – говорит Пемулис, – «Устал» – не то слово.

– Выдохся, измучился, умаялся, – говорит Джим Сбит, потирая закрытый глаз основанием ладони. – Замумукался. Ухайдакался.

– Смотрите, – Пемулис тыкает пальцем в Сбита. – Оно пытается думать.

– Как это трогательно.

– Упарился. Задолбался.

– Скорее где-то «заебался».

– Выжат. Разбит. Вывернут наизнанку. Скорее мертв, чем жив.

– И все это даже не близко, слова.

– Инфляция слов, – говорит Стайс, приглаживая ежик так, что на лбу появляются и разглаживаются морщинки. – Больше и лучше. Хорошо – лучше – лучшей – ваще великолепно. Гипербольно и гиперболичней. Эт как инфляция оценок [31].

– Если бы, – говорит Сбит, который на академическом испытательном сроке где-то с пятнадцати.

Стайс из той части юго-западного Канзаса, что почти уже Оклахома. Он просит компании, которые обеспечивают его одеждой и экипировкой, обеспечивать только черными одеждой и экипировкой, отсюда его прозвище в ЭТА – «Тьма».

Хэл поднимает брови при словах Стайса и улыбается:

– Гиперболичней?

– Мой папка в детстве – ему бы и «вывернут наизнанку» хватило.

– Тогда как мы сидим тут с дефицитом новых слов и терминов.

– Фраз и оборотов, шаблонов и структур, – говорит Трельч, снова ссылаясь на экзамен по прескриптивной грамматике, о котором все, кроме Хэла, хотят уже забыть. – Нам нужна порождающая инфляцию грамматика.

Кейт Фрир изображает, как достает из-под полотенца свой Блок и протягивает Трельчу:

– Породи вот это.

– В такие дни нужен целый новый синтаксис для усталости, – говорит Сбит. – Над проблемой бьются лучшие умы ЭТА. Перевариваются и анализируются целые тезаурусы, – с широким саркастичным жестом. – Хэл?

Та частица тела, которая до сих пор работает нормально, позволяет поднять кулак и выкрутить второй рукой средний палец, как подъемный мост. Хотя, конечно, при этом Хэл прикалывается и над собой. Все согласны, что этот жест красноречивей тысячи слов. В парном тумане у двери снова мелькают кроссовки и резцы Идриса Арсланяна, затем быстро исчезают. Отражение в блестящем кафеле стены у всех какое-то кубистское. Фамилия Хэла происходит из Умбрии, ее носили пять поколений по отцовской линии, а теперь итальянская кровь так разбавлена новоанглийскими янки, юго-западной индейской примесью от прапрабабушки из племени пима и канадским кровосмешением, что Хэл – единственный живой Инканденца, который выглядит хоть как-то этнически. Его покойный отец в молодости был смугло-высоким, с приподнятыми плоскими скулами пима и очень черными волосами, зализанными назад «Брилкримом» так, что образовывался мыс вдовы. Сам тоже выглядел этнически, но он уже не живой. Хэл – лоснящийся, какой-то лучезарно темный, почти как выдра, ростом чуть выше среднего, глаза голубые, но темные, и несгораемый даже без защиты от солнца: его незагорелые ноги – цвета разбавленного чая, нос не шелушится, а только слегка блестит. Лоснится он не столько маслянисто, сколько влажно, молочно; Хэл втайне переживает, что выглядит женственно. Связь его родителей, наверное, оказалась полномасштабной хромосоматической войной: старший брат Хэла унаследовал мамин англо-нордо-канадский фенотип, глубоко посаженные и светло-голубые глаза, безупречную осанку и невероятную гибкость (в ЭТА никто больше не мог вспомнить другого мужчину, который мог бы так сесть на чирлидерский шпагат до упора), более округлая и более выдающаяся зигоматика.

Средний брат, Марио, не похож ни на кого, кого они знали.

Часто в невыездные дни, когда он не старшинствует над подшефными, Хэл дожидается, пока все уйдут в сауну и душ, укладывает ракетки в шкафчик и непринужденно прогуливается по цементным ступеням в систему туннелей и залов ЭТА. Он умеет непринужденно сплыть и долго не возвращаться, прежде чем кто-нибудь заметит его отсутствие. Часто он непринужденно возвращается в раздевалку со спортивной сумкой и в существенно измененном настроении как раз тогда, когда все валятся на пол в полотенцах, обсуждая изнеможение, и заходит, уже когда приходит черед мелких отдирать от конечностей полирольную шелуху и принимать душ, и сам принимает душ с шампунем мелких из бутылки в форме мультяшного персонажа, затем в свободной от Шахта кабинке закидывает голову и закапывает Визин, полощет рот, чистит зубы щеткой, потом нитью, и одевается, – обычно ему даже причесываться не надо. В кармане спортивной сумки «Данлоп» всегда лежат Визин AC, зубная нить со вкусом мяты и зубная щетка для путешествий. Тед Шахт, фанат оральной гигиены, всегда ставит нить и щетку из сумки Хэла всем в пример.

– Так устал, что почти под кайфом.

– Но под кайфом без кайфа, – говорит Трельч.

– Эт даж был бы кайфовый кайф, если б в 19:00 не надо было еще учиться, – говорит Стайс.

– Штитт мог бы и не напрягать нас так за неделю до сессии.

– Тренеры и учителя могли бы сами как-то напрячься и согласовать расписания.

– Это была бы кайфовая усталость, если б после ужина можно было пойти, залечь, поставить мозг на нейтралку и посмотреть что-нибудь несложное.

– Не волноваться насчет прескриптивных форм или четкости.

– Откинуться.

– Посмотреть что-нибудь с погонями и где все взрывается.

– Расслабиться, покурить бонг, откинуться, полистать каталоги чулок, пожевать гранолы большой деревянной ложкой, – мечтательно говорит Сбит.

– Переспать.

– Свалить на вечерок в самоволку.

– Натянуть старый скафандр и послушать атональный джаз.

– Заняться сексом. Переспать.

– Пежиться. Погрешить. Перепихнуться.

– Найти се официантку из-за стойки с бургерами в драйв-ине в северо-восточной Оклахоме с бальшущими сиськами.

– Такие огромные розово-белые сиськи, как с французских картин, которые сами вываливаются.

– Такой здоровой деревянной ложкой, что в рот не вломишь.

– Просто свободный вечерок, чтобы расслабиться вволю.

Пемулис отрыгивает два куплета из «Chances Are» Джонни Мэтиса,

недорыганных в душе, затем углубляется в изучение чего-то на левом бедре. Шоу надул пузырь из слюны, выросший до такого исключительного размера, что за ним наблюдает полкомнаты, пока он наконец не лопается в тот же момент, когда Пемулис поднимает взгляд.

Эван Ингерсолл говорит:

– В деканате сказали, что хотя бы в субботу на канун Дня Взаимозависимости у нас выходной.

Несколько голов старших поднимаются взглянуть на Ингерсолла. Пемулис надувает щеку языком и двигает им.

– Флабба-флабба, – трясет своими брылями Стайс.

– Отпустят только с уроков. А тренировки и матчи, как сказал Делинт, славно идут по плану, – поправляет Фрир.

– Но в воскресенье никаких тренировок, до банкета.

– Но все равно матчи.

Все юниоры, присутствующие в комнате, входят в континентальный топ-64, кроме Пемулиса, Ярдли и Блотта.

Всегда еще издалека понятно, сидит ли Шахт по-прежнему в туалетной кабинке у душевой, даже если Хэлу не видно носков шахтовых гигантских сиреневых вьетнамок под дверцей кабинки, как только в его поле зрения попадает широкий проход в душевую. Есть что-то смиренное, даже безмятежное в недвижных ногах под дверью. Ему приходит в голову мысль, что поза дефекации – поза покорности. Голова опущена, локти на коленях, пальцы сплетены между коленей. Какое-то скрюченное вечное тысячелетнее ожидание, почти религиозное. Башмаки Лютера на полу у ночного горшка, безмятежные, наверное, деревянные, лютеровские башмаки 16-го века, в ожидании откровения. Немые безропотные муки многих поколений коммивояжеров на привокзальных толчках – головы опущены, пальцы сплетены, начищенные штиблеты недвижны, в ожидании едкого потока. Женские тапочки, пыльные сандалии центурионов, подкованные сапоги портовых грузчиков, тапочки Папы Римского. Все в ожидании, носки смотрят вперед, слегка притопывают. Здоровые мужики с кустистыми бровями в шкурах, скрюченные у круга света костра со скомканными листьями в руке, в ожидании. У Шахта болезнь Крона 43 – наследие от отца с язвенным колитом, – и во время каждого приема пищи ему приходится принимать ветрогонные, и терпеть кучу подколок насчет проблем с пищеварением, и плюс ко всему он заработал подагрический артрит, каким-то образом, из-за болезни Крона, который засел в правом колене и вызывает на корте жуткие боли.

Ракетки Фрира и Шпалы Пола Шоу с грохотом падают со скамьи, Бик и Блотт бросаются поднять и сложить их обратно, Бик – одной рукой, потому что второй придерживает полотенце.

– Потому что что у нас было, так, посмотрим, – говорит Сбит.

Пемулис любит петь в акустике кафеля.

Сбит тычет пальцем в ладонь, то ли чтобы подчеркнуть важность, то ли для подсчета.

– Примерно, скажем, часовая пробежка у команд А, тренировка на час пятнадцать, два матча подряд.

– Я сыграл только один, – вставляет Трельч. – Утром была ощутимая температура, Делинт разрешил на сегодня сбавить обороты.

– У народа, который играл три сета, был тока один матч, вот у Сподек и Кента точно, – говорит Стайс.

– Забавно, как Трельч – как у него начинает скакать температура, стоит начаться утренним тренировкам, – говорит Фрир.

– …положим, с округлением два часа на матчи. С округлением. Затем полчаса на тренажерах под надзором гребаных бусинок Лоуча с его планшетиком. В общем, скажем, пять часов энергичных телодвижений.

– Поступательных и напряженных усилий.

– Штитт решительно настроен, шоб в этом году мы не пели в ПортВашингтоне глупых песенок.

Джон Уэйн за все время не произнес ни единого слова. Содержимое его шкафчика аккуратно и организованно. Он всегда застегивает рубашку снизу-вверх до последней пуговицы, словно собирается надеть галстук, которого у него даже нет. Ингерсолл тоже одевается у маленького квадратного шкафчика для старшеклассников.

– Вот тока, кажется, они забыли, что у нас еще пубертатный период, – говорит Стайс.

Ингерсолл, как кажется Хэлу, полностью лишен бровей.

– Говори за себя, Тьма.

– Я грю, что утомлять наш пубертирующий скелет – оченно недальновидно, – повышает голос Стайс. – От че делать, когда мне бует двадцать и попаду в Шоу, а я играю нон-стоп, скелетно переутомленный и весь в травмах?

– Темный прав.

Завитый клочок мутной полирольной шелухи и зеленая нитка спортивной ленты «ГозТекс» сложно переплелись с синими волокнами ковра у левой лодыжки Хэла, которая слегка раздута и синего оттенка. Он всегда напрягает лодыжку, когда вспоминает, что надо. Сбит и Трельч недолго спарингуются с открытыми ладонями, делая ложные выпады и дергая головами, не вставая с пола. Хэл, Стайс, Трельч, Сбит, Рэйдер и Бик согласно предписанию академии ритмически сжимают игровыми руками теннисные мячики. На плечах и шее Сбита яркие сиреневые воспаления; Хэл также заметил фурункул на внутренней стороне бедра Шахта, когда Тед садился. Отражение лица Хэла умещается ровно в одну из плиток на стене напротив, и, если он медленно двигает головой, лицо искажается и с оптическим звоном возвращается к норме в следующей плитке. Особое постдушевое ощущение общности развеивается. Даже Эван Ингерсолл бросает быстрый взгляд на наручные часы и откашливается. Уэйн и Шоу оделись и ушли; Фрир, главный приверженец полироли, ковыряется в волосах у зеркала, Пемулис теперь тоже встает, чтобы отодвинуться от ног Фрира. Глаза у того выпученные и широкие, из-за чего, как говорит Аксанутый, кажется, будто Фрира то ли бьют током, то ли душат.

А время в дневной раздевалке кажется безграничной глубины; все они были здесь раньше, точно так же, и снова будут завтра. Свет снаружи становится печальней, в костях отдается грусть, края удлиняющихся теней все четче.

– По-моему, это Тэвис, – говорит им всем в зеркало Фрир. – Всюду, где царят бесконечные труд и страдания, торчат уши долбаного Тэвиса.

– Не, это Штитт, – говорит Хэл.

– У Штитта не хватало калиток на крокетной площадке уже задолго до того, как ему попались мы, – говорит Пемулис.

– Пемстер и Хэл.

– Галация и Пемарама.

Фрир складывает крошечные губки и выдыхает, словно задувает спичку, сдувая со стекла большого зеркала какой-то крошечный остаток после откалупывания.

– Штитт только делает, что ему говорят, как славный послушный фашист.

– Че за хайль ты несешь? – спрашивает Стайс, – который хорошо известен тем, что спрашивает только «Как-высоко-сэр!», когда Штитт говорит «Прыгать», – щупая вокруг, чем бы кинуть во Фрира. Ингерсолл подбрасывает Стайсу взбученное полотенце, чтобы быть полезным, но Стайс не отрывает взгляд от глаз Фрира в зеркале, и полотенце падает ему на голову, и остается там висеть. Эмоции в комнате, кажется, меняют знак каждые пару секунд. Над Стайсом полуиздевательски смеются, пока Хэл вскарабкивается на ноги, аккуратно, поэтапно, перенося большую часть веса на здоровую лодыжку. Во время этой комбинации полотенце Хэла спадает. Сбит говорит что-то, но все тонет в реве смыва.

Феминизированный американец стоял поверх утеса под небольшим ракурсом к Марату. Он всматривался в тень сумерек, которая теперь накрыла их, и во все более сложное мерцание американового города Тусона, как завороженный, на манер того, как слишком большие для глаза виды завораживают людей до оцепеневшего очевидения.

Марат, казалось, был на волоске от сна.

Внутри тени даже у голоса Стипли имелся иной тембр.

– Говорят, это великая и, может, даже вечная любовь – у Рода Тана к вашей этой Лурии.

Марат хекнул, слегка повозившись в кресле.

Стипли сказал:

– Такая, о которой слагают песни, за которую люди умирают, а потом увековечиваются в стихах. Получаются баллады, оперы. Тристан и Изольда. Ланселот и как ее там. Агамемнон и Елена, Данте и Беатриче.

Дремотная улыбка Марата росла, пока не стала гримасой.

– Нарцисс и Эхо. Кьеркегор и Регина. Кафка и бедная девчушка, что боялась получить у ящика почту.

– Интересный выбор примера – почта, – притворно хихикнул Стипли.

Марат стал начеку.

– Сними свой парик и посри в него, Хью Стипли BSS. И меня устрашает твое невежество. Агамемнон не имел сношений с этой царицей. Муж был Менелай, что спартанский. А ты хотел говорить Парис. Елена и Парис. Что тройский.

Стипли словно придурошно веселился.

– Парис и Елена, лик, что тысячи судов гнал в путь. И конь: дар, который вовсе не дар. Анонимный подарок с доставкой на дом. Гибель Трои изнутри.

Марат слегка приподнялся в кресле на культях, проявляя эмоции по отношению к этому Стипли.

– Я усаженный здесь, ужаснутый naivete [32] истории твоей нации. Парис и Елена были лишь казус белли. Все греческие государства в дополнение к Спарте Менелая атаковали Трою потому, что Троя владела Дарданеллы и требовала разорительные дани за проплыв, которые греки, дорого желавшие простой морской проплыв к азиатскому востоку, гневно отвергали. Все из-за торговли, война. Цитирующий «любовь» не цитирует оную Париса к Елене, потому что они только лишь казус.

Стипли, гений допросов, иногда при Марате разыгрывал более чем обычную дурость, потому что знал, что она провоцировала Марата.

– Все-то у вас сплошная политика, ребят. Разве эта война существовала не только в песнях? Она вообще была на самом деле?

– Суть такова, что в путь тысячи судов погнали государство, общество и их интересы, – сказал Марат без горячки, утомленный. – Ты только желаешь притвориться себе, что любовь одной женщины способна погнать столько судов альянсом.

Стипли оглаживал периметры мескитовых царапин, отчего его пожатие плеч было неуклюжим.

– Я бы не был так уверен. Приближенные к Богу Роду говорят, что он готов хоть дважды умереть за Лурию. Говорят, даже не задумался бы. Не то что дал бы рухнуть всей ОНАН к чертовой матери, если до такого дойдет. Но и умер бы.

Марат шмыгнул.

– Дважды.

– Даже не взяв времени на размышления, – сказал Стипли, поглаживая электролитическую сыпь на губе на задумчивый манер. – Многие у нас считают, что именно поэтому он еще на своем месте, а президент Джентл к нему до сих пор прислушивается. Конфликт интересов – это одно. Но если он делает все это из любви – что ж, тогда есть трагический элемент, который даже затмевает политический, что скажешь? – Стипли широко улыбнулся на Марата.

Собственное предательство AFR Маратом: во имя медицинского ухода за состоянием его жены; во имя (наверное, думает себе Стипли) любви к человеку, женщине.

– «Трагично» – значит, что Родни Тан из Неопределенности не отвечал за свой выбор, как не отвечают сумасшедшие, – тихо сказал Марат.

Стипли улыбался на порядок шире:

– Трагическая черта, вечная, музыкальная, ну как тут Джентлу было не поплыть?

Интонация Марата теперь стала насмешлива, вопреки его легендарной стылой крови перед лицом технических собеседований:

– И это сантименты человека, который позволяет посылать его в поле в форме огромной девушки с сиськами под косоглазым углом, который теперь рассуждает о трагической любви.

Стипли, невозмутимый и завороженно задумчивый, взирая с утеса гор, поковырял помаду уголка губы рта самым маленьким пальчиком на руке, удалил какую-то гранулу песчинки.

– Ну конечно. Фанатично патриотичные Убийцы-колясочники из южного Квебека смеются над межличностными сантиментами между людьми, – теперь глядя на Марата. – Нет? Даже несмотря на то, что именно благодаря им Тан подался к вам, под каблук к Лурии, если уж говорить начистоту?

Марат осел на зад в кресле.

– Твое американовое слово для фанатичного – «фанатичный», – вас учат, что оно произошло из слова латыни «святыня»? Оно значит, буквально, «поклоняющийся святыне».

– Ох ты господи, понесло, – сказал Стипли.

– Как, если дашь мне позволение сказать, любовь, о которой ты говоришь, – великая любовь мсье Тана. Она значит именно привязанность. Тан привязан, фанатично. Наши привязанности – это наши святыни, чему мы поклоняемся, нет? Чему мы себя отдаем, во что вкладываем веру.

Стипли сделал жест усталой привычности.

– И понесло-о-о.

Марат проигнорировал это.

– Разве все мы из нас не фанатики? Я говорю только лишь то, что ты, из США, только лишь притворяешься, будто не знаешь. Привязанности имеют великую серьезность. Выбирай привязанность умно. Выбирай святыню фанатичизма с большим умом. То, что ты желаешь воспеть трагической любовью, есть привязанность, выбранная без ума. Умереть за одного человека? Это сумасшествие. Люди меняются, уходят, умирают, болеют. Они уходят, лгут, безумеют, заболевают, предают, умирают. А народ – переживет тебя. Дело – переживет тебя.

– Как там, кстати, твои жена и дети?

– Вы, американы, будто не верите, что каждый из вас может выбирать, за что умирать. Любовь женщины, сексуальная, она зацикливает себя на себя, делает тебя узким, может, сумасшедшим. Выбирай с умом. Любовь к нации, стране и народу – она ширит сердце. Что-то большее, чем «Я».

Стипли возложил ладонь среди разнонаправленных грудей:

– О… Канада…

Марат вновь приподнялся и прильнул вперед на культях.

– Фырчи в насмешке, сколько желаешь. Но выбирай с умом. Ты – то, что ты любишь. Нет? Ты, целиком и единственно, то, за что умрешь, как ты говоришь, не думая дважды. Ты, мсье Хью Стипли: ты умрешь, не думая, за что?

Пространное досье AFR на Стипли включало упоминание о его недавнем разводе. Марат уже информировал Стипли о существовании этого досье. Он не знал, насколько Стипли сомневался в рапортах его, Марата, или же просто принимал их как чистые деньги. Хотя легенда Стипли часто менялась, его машина во всех полевых заданиях оставалась прежним зеленым седаном, спонсированным болезненной рекламой для аспирина на крыле – досье было осведомлено этой глупостью, – Марат и сейчас был уверен, что седан с рекламой для аспирина стоит где-то внизу, незримый ими. Фанатично любимая машина мсье Хью Стипли. Стипли наблюдал или взирал в темноту пустынной земли. Он не отвечал. Его выражение скуки могло являться как настоящим, так и тактическим.

Марат сказал:

– Это – разве это не выбор самой первой из всех важностей? Кто учит ваших американовых детей выбирать святыню? Что им любить так, чтобы не думать два раза?

– И это говорит человек, который…

Марат предпринял усилия, чтобы его голос не приподнимался.

– Ибо этот выбор определяет все иное. Нет? Все из наших, как ты говоришь, свободных выборов исходят из одного: что есть наша святыня. Что есть святыня, таким в итоге образом, американов? Что это есть, если ты боишься, что должен защищать американов от самих себя, когда злые квебекуа замыслили кознями привнести Развлечение в их уютные дома с очагом?

Лицо Стипли приобрело выражение открытой усмешки, которое, знал он, квебекцы находили в американах отталкивающим.

– Но ты говоришь, что все начинается с выбора, осознания, решения. Это ли не наивняк, Реми? Ты что, садишься за гроссбух и трезво высчитываешь, что любить? Всегда?

– Альтернативой является…

– А если иногда нет выбора, что любить? А если святыня сама приходит к Магомету? А если просто берешь и любишь? без решений? Берешь и: вот видишь ее, и в тот же миг забываешь свой трезвый бухучет, и не можешь выбрать ничего, кроме любви?

Шмыг Марата выдавал презрение.

– Тогда в случае такого твоя святыня – «Я» и сантименты. Тогда в примере такого ты фанатик страсти, раб индивидуальных субъективных узких сантиментов «Я»; гражданин пустоты. Ты становишься гражданин пустоты. Ты сам по себе и одинокий, на коленях пред тобой.

Засим последовало молчание.

Марат повозился в кресле.

– В случае такого ты становишься раб, который верит, что он свободный. Самые жалкие оковы. Ни трагедий. Ни песен. Ты веришь, что умрешь дважды за иного, но в правде умрешь только за одно «Я», его сантименты.

Последовало еще молчание. Стипли, который рано поднялся на высоту в Неопределенных службах благодаря техническим собеседованиям 44, применял паузы молчания как неотъемлемую часть техники допроса. Сейчас пауза разрядила Марата. Марат почувствовал иронию своей позиции. Бретелька бра протеза Стипли выскользнула с плеча на обозрение, где глубоко врезалась в мясо верхней доли руки. Воздух слабо пах креозотом, но куда не так сильно, как шпалы железной дороги, которые Марат нюхал не понаслышке. Спина Стипли была дебелой и мягкой. Наконец Марат изрек:

– Ты, в случае такого, имеешь ничто. Опираешься на ничто. Ничто из камня или земли нет под твоими ногами. Ты падаешь; тебя носит туда и этак. Как принято сказать: «трагически, невольно, потерян».

Последовало еще молчание. Стипли мягко пукнул. Марат пожал плечи. Полевой оперативник BSS Стипли мог усмехаться не взаправду. Люм города Тусона в невлажном воздухе казался выбеленным и призрачнобелым. Сумеречные звери шуршали и, вероятно, шмыгали туда и этак. Под утесом и другими выходами породы склона висели густые и непрекрасные паутины ядовитого вида американового паука черная вдова. И когда ветер бил по горе под определенным углом, гора стонала. Марат подумал о своей победе над поездом, который отнял его ноги 45. Он предпринял попытку англоговоряще спеть:

– О скажи, страна свободных.

И они оба двое почувствовали особую, странную, сухую пустынноночную прохладу, спустившуюся с горбатым подъемом луны, – мучнистый ветер внизу кружил пылью и свистел иголками кактусов, звезды в небе настроились на цвет слабого пламени, – но им еще не было прохладно, даже Стипли в его платье без рукавов: они с Маратом стояли в облегающем астральном скафандре тепла их тел. Вот как бывает в сухих краях по ночам, узнавал Марат. Его умирающая жена ни разу не покидала юго-восточный Квебек. Отдаленная зачаточная база распространения Les Assassins des Fauteuils Roulents здесь, на юго-западе США казалась ему поселением на поверхности луны: четыре рифленых куонсетских ангара, запеченная до корочки земля, воздух, который плыл и волнился, как под реактивными двигателями. Пустые комнаты о грязных окнах, обжигающие дверные ручки и адская вонь в этих пустых комнатах.

Стипли продолжал не говорить, выстучав себе иную из длинных бельгийских сигарет. Марат продолжал мычать песню американов так, словно ему по уху ступал медведь.

3 ноября ГВБВД

– Потому что они на самом деле несерьезно, – говорит Хэл Кенту Блотту. – Ненависть-в-конце-рабочего-дня – это просто часть процесса. Думаешь, Штитт и Делинт не знают, что мы будем сидеть там вместе после душа и ныть? Все продумано. Ворчуны и нытики всего лишь делают то, что от них ждут.

– Но я смотрю на парней, которые здесь уже шесть, семь лет, восемь лет, а они до сих пор страдают, мучаются, выматываются, такие уставшие, так же как я устаю и страдаю, и я чувствую этот, как его, ужас, этот ужас, я вижу семь, восемь лет несчастья каждый день, и день за днем вижу впереди только усталость, стресс и нескончаемое страдание, и ради чего, ради, типа, шанса стать профессионалом, а у меня уже ужасные предчувствия, что карьера в Шоу значит только еще больше страданий, и если я туда доберусь, то уже буду скелетно переутомлен.

Блотт лежит на паласе – как лежат все пятеро, вытянувшись на спине, раскинув ноги и руки, положив головы на широкие велюровые диванные подушки, на полу в КО6 – одной из трех маленьких Комнат отдыха на втором этаже Админки, на два этажа выше раздевалок и на три – входа в главный туннель. Новый экран в комнате огромен, с таким высоким разрешением, что глазам больно; он висит на северной стене, как большая картина; работает на охлажденных микросхемах; в комнате нет ни ТП, ни телефонной консоли; это специализированное помещение – только экран, плеер и фильмы; плеер для картриджей расположен на второй полке маленькой тумбочки под экраном; другие полки и несколько шкафов полны картриджей с записями матчей, картриджей мотивационных и для визуализации – «ИнтерЛейс», «Тацуока», «Юситю», «СайберВижн». Трехсотдорожечный кабель, идущий от плеера к нижнему правому углу висящего на стене экрана, настолько тонкий, что похож на трещину в белой краске на стене. В Комнатах отдыха нет окон, а воздух из вентиляции несвежий. Хотя, когда экран включен, кажется, что окно в комнате есть.

Как обычно для собрания со Старшим товарищем, когда все устали, Хэл вставляет в проигрыватель негрузящий картридж для психологической визуализации. Он убрал звук, так что мантры для уверенности в себе не слышно, но картинка яркая и чистая, как колокольный звон. Так и бросается на тебя с экрана. Седеющий и какой-то потрепанный Стэн Смит [33] в анахронически белом стоит на задней линии корта и делает образцовые форхенды, снова и снова, один и тот же удар, его спина как-то остеопорозно сгорблена, но он в безукоризненной форме, работа ног правильная и естественная – гладкий поворот и возвращение назад, анахроническая деревянная палка «Уилсон» заносится в замахе и указывает прямо на забор за его спиной, текучий перенос веса на переднюю ногу при входе в удар, контакт на уровне талии прямо перед собой, мускулы передней ноги вздуваются, а задней – расслабляются, глаза прикованы к желтому мячу в центре напыленной по трафарету на струнах W – учеников из ЭТА учат следить не только за мячом, но и его крутящимися швами, читать его вращение, – переднее колено слегка опускается под вздувшимися квадрицепсами, когда вес тела переносится дальше вперед, задняя нога поднимается на нерасцарапанном носке блестящей кроссовки, как на пуанте, деловая проводка без выкрутасов, после которой ракетка замирает прямо перед исхудавшим лицом игрока – щеки Смита с возрастом впали, его лицо словно ввалилось по бокам, глаза будто выпучиваются над скулами, которые выдаются при каждом вдохе после удара, он выглядит иссушенным, состарившимся на жарком свете, где отрабатывает одно и то же движение снова и снова, десятилетиями, вторая рука плавно поднимается и хватает шейку палки перед лицом, и после заключительной фазы удара он снова возвращается в исходную стойку. Ни одного лишнего движения, безличные удары, никаких загогулин, тиков или перенапряжений запястья. Снова и снова, каждый удар вливается в следующий, замкнутый круг, и это гипнотизирует, но так и должно быть. Саундтреком, если его включить, звучит мантра «Не надо думать – надо видеть; не надо знать – надо быть», снова и снова. Надо представлять, что это ты на ярком экране исполняешь текучие и безличные удары. Надо раствориться в замкнутом круге и затем перенести это растворение с собой, в игру. Ребята раскинулись в самых разных позах, рты полуоткрыты, взгляд потускневший, глаза широкие и тусклые, лежат в расслабленном, томном тепле – пол под паласом с легким подогревом. Питер Бик спит с открытыми глазами – странный талант, который ЭТА прививает молодым. Орин тоже умел спать с открытыми глазами за обеденным столом, дома.

Пальцы Хэла, длинные, светло-коричневые и до сих пор слегка липкие от бензоина 46, сплетены за головой на подушке, поддерживают череп, – он смотрит на Стэна Смита из-под тяжелых век.

– Тебе кажется, что в семнадцать ты будешь страдать так же, как здесь и сейчас, да, Кент?

У Кента Блотта в кроссовках цветные шнурки с игрушками-насадками от передачи «Мистер Попрыгайчик», что кажется Хэлу крайне простодушным и инфантильным.

Питер Бик тихо храпит, на губах поднимается и опускается пузырек слюны.

– Но, Блотт, ты же наверняка думал вот о чем: почему они до сих пор здесь, если их жизнь – ежедневный кошмар?

– Не ежедневный, – говорит Блотт. – Но довольно стабильный.

– Они здесь, потому что хотят в Шоу после выпуска, – говорит Ингерсолл и шмыгает носом. «Шоу» – это тур ATP [34], путешествия и денежные призы, контракты и плата за участие, лучшие моменты матчей в видеожурналах, фотографии – в глянцевых печатных журналах.

– Но и они, и мы знаем, что только один самый лучший юниор из двадцати доберется до Шоу. А там выживают куда меньше. Остальные влачат жалкое существование в сателлитных турах, или региональных турах, или тухнут тренерами в клубах. Или становятся юристами, или идут в науку, как все нормальные люди, – говорит Хэл.

– Значит, они терпят и страдают ради стипендии. Райды университетов. Белый кардиган с буквой. Студенткам нравятся парни с буквой.

– Кент, кроме Уэйна и Пемулиса, никому здесь не нужна никакая стипендия. Пемулис и так получит фулл райд везде, где захочет, за одни только оценки. Тетушки Стайса и так отправят его куда угодно, даже если он не захочет играть. А Уэйн обречен на Шоу, больше года в ОНАНАССе он не проторчит, – отец Блотта, гениальный лор-онколог, удалял опухоли с богатеньких слизистых оболочек по всему миру; у Блотта есть трастовый фонд. – Все это неважно, и вы сами это знаете.

– Сейчас скажешь, они любят саму игру.

Стэн Смит теперь отрабатывает бэкхенды.

– Что-то они да любят, Ингерсолл, но давайте пока вернемся к тому, что говорил Кент. Кент говорил о страдании в данной комнате, прямо сейчас. Кей Би, я сотни раз принимал участие в точно таких же сеансах обиженного нытья с одними и теми же ребятами после тяжелых дней, в душе, в сауне, в столовой.

– Многое нытье также иметься в уборных, – говорит Арсланян.

Хэл отлепляет волосы от пальцев. От Арсланяна всегда как-то странно

и неуловимо пахнет хот-догами.

– Вся штука в том, что в этом есть что-то от ритуала. Бесильня и нытье. Даже если допустить, что все чувствуют себя именно так, как говорят, когда собираются вместе, вся штука в том, чтобы подчеркнуть, что мы переживаем одни и те же чувства вместе.

– То есть дело в единстве?

– Сейчас должны вступить альты, Хэл, чтоб подчеркнуть важность единства, не?

– Ингерсолл, я…

Бика периодически будят аденоиды, – из-за холодной погоды у него обострение, – и он булькает, его глаза закатываются, потом возвращаются в норму и он снова замирает, как будто уставившись в пространство.

Хэл творчески визуализирует, что бархатный бэкхенд Смита на экране – это он в слоу-мо ударом отправляет Эвана Ингерсолла в стену. Родители Ингерсолла основали на Род-Айленде сервис, по которому можно заказывать продукты через ТП, а не ходить за ними в супермаркет, и потом их развозит эскадра подростков на «универсалах».

– Вся штука в том, что мы только что три часа играли друг против друга на яйцаподжимающем холоде, лезли по головам друг друга, чтобы вытеснить других с места в команде. И защищали свое место от вытеснений других. В этой системе неравенство – аксиома. Мы все знаем, что из себя представляем, только по отношению друг к другу. Джон Уэйн надо мной, я – над Сбитом и Шоу, которые два года назад были надо мной, но под Трельчем и Шахтом, а теперь над Трельчем, который сегодня над Фриром, а тот просто-таки высится над Шахтом, который не может победить никого, кроме разве что Пемулиса, с тех пор как усугубились колено и болезнь Крона, и едва держится в рейтинге, и уже одним этим демонстрирует невероятное мужество. Фрир два лета назад победил меня со счетом 4 и 2 в четвертьфинале Чемпионата США на грунте, а теперь он в команде Б и на пять позиций ниже меня – на шесть, если его победит Трельч, когда они наконец сыграют еще раз после технического поражения Трельча по болезни.

– Я возвышаться над Блотт. И над Ингерсолл, – кивает Идрис Арсланян.

– Ну, Блотту всего десять, Идрис. И ты под Чу, который сейчас с нечетным возрастом и под Потлергетсом. А Блотт под Биком и Ингерсоллом просто в силу возрастной категории.

– Я лишь знаю, что из себя представляю, – нараспев изрекает Ингерсолл.

«СайберВижн» монтирует картриджи для визуализации, применяя фильтр с эффектом «подтаивания», поэтому кажется, что проводка Стэна Смита бесшовно переходит в замах одного и того же удара; переходы прозрачные и призрачные. Хэл с трудом приподнимается на локтях:

– Мы все в пищевых цепочках друг друга. Все. Это спорт одиночек. Добро пожаловать в значение слова «одиночка». Мы все здесь беспредельно одиноки. И это то, что нас объединяет, – одиночество.

– E Unibus Pluram [35],– нараспев изрекает Ингерсолл.

Хэл переводит взгляд с одного лица на другое. Лицо Ингерсолла лишено бровей, оно круглое и словно обсыпано веснушками, похоже на блины миссис Кларк.

– Так как же мы при этом можем быть вместе? Как мы можем оставаться друзьями? Как Ингерсолл может болеть за Арсланяна в матче одиночек в Порт-Вашингтоне при том, что если Идрис проиграет, то Ингерсолл снова получит возможность занять его место?

– Я не требую, чтобы он переживать болезнь за меня, ибо я есть готовый, – Арсланян обнажает клыки.

– Ну, в этом и вся штука. Как мы можем быть друзьями? Даже если мы все живем, едим, моемся и играем вместе, как нам не стать 136 одиночками в одной банке?

– Ты говоришь о чувстве общности. Спич в пользу чувства общности.

– Я думать – отчуждение, – говорит Арсланян и поворачивает голову, подчеркивая, что обращается к Ингерсоллу. – Экзистенциальная индивидуальность, которая часто упоминается на Западе. Солипсизм, – его верхняя губа обнажает и прячет зубы.

– Если кратко, мы говорим об одиночестве, – говорит Хэл.

Блотт чуть не плачет. Судя по бегающим зрачкам и небольшим мышечным спазмам, Бик видит неприятный сон. Он яростно трет нос основанием ладони.

– Я скучаю по своей собаке, – признается Ингерсолл.

– А! – Хэл перекатывается на локоть, чтобы поднять палец в воздух. – А! Но тогда, значит, прошу обратить внимание на мгновенную групповую сплоченность, которая формируется сама по себе вокруг тех, кто скулит и бесится. Блотт. И ты, Кент. Это ты спрашивал. То, что кажется садизмом, скелетное переутомление, усталость. Страдание объединяет нас. Они хотят, чтобы мы сидели и ныли. Вместе. После тяжелого дня у всех, пусть и ненадолго, появляется ощущение, что у нас есть общий враг. Это их подарок нам. Их лекарство. Ничто не сплачивает лучше, чем общий враг.

– Мистер Делинт.

– Доктор Тэвис. Штитт.

– Делинт. Уотсон. Нванги. Тод. Все прихвостни и прихвостницы Штитта.

– Я их ненавижу! – восклицает Блотт.

– И ты столько здесь проучился и до сих пор думаешь, что твоя ненависть – случайна?

– Вари котелок, Кент Блотт! – говорит Арсланян.

– Раскочегарь до кипения, – мычит Ингерсолл.

Бик вскакивает и говорит: «Господи, нет, только не плоскогубцами!» – и снова валится назад, снова с пузырем слюней на губах.

Хэл изображает удивление.

– Вы, ребят, до сих пор не заметили, что чем ближе недели важных соревнований, тем более злобным и склонным к садизму становится персонал Штитта?

Ингерсолл приподнимается на одном локте, чтобы взглянуть на Блотта.

– Встреча с Порт-Вашингтоном. День Взаимозависимости. Еще через неделю – тусонский «Вотабургер». Они хотят, чтобы мы были в идеальной форме, Блотт.

Хэл откидывается и расслабляет лицевые мышцы, глядя на ballet de se [36] Смита.

– Блин, Ингерсолл, да мы и так в идеальной форме. Не в этом дело. Точнее – это не главное. Мы и так в плане формы олимпийские боги.

Ингерсолл:

– Если верить Нванги, среднестатистический североамериканский пацан не сможет подтянуться даже один раз.

Арсланян тычет себе в грудь.

– Двадцать восемь.

– Вся штука, – мягко говорит Хэл, – в том, что речь уже давно идет не о физических кондициях, народ. Физика – только проформа. Они работают с нашими головами, парни. День за днем, год за годом. Целая программа. Теперь вам будет проще находить доказательства высшего замысла. Стоит наметиться серьезной теме, как нам подкидывают что ненавидеть, ненавидеть всей душой и всей компанией. Ужасные майские тренировки во время экзаменов перед летним туром. Послерождественские репрессии – перед Австралией. Ноябрьский морозофон, фестиваль соплей, задержка перед тем, как поставить для нас Легкое. Общий враг. Может, я и презираю Кей Би Фрира, или, – (не мог удержаться), – Эвана Ингерсолла, или Дженни Бэш. Но мы все вместе презираем людей Штитта, парные матчи после пробежек, их безразличие к экзаменам, постоянные повторы, стресс. Одиночество. Но мы собираемся вместе и ноем, и внезапно у нас появляется ощущение, что мы команда. Общий голос. Чувство общности, Эван. О, как они коварны. Они подставляются под нашу неприязнь, выявляют наши слабые места и бьют именно по ним, а потом отсылают в раздевалку на нераспланированные сорок пять минут перед свечками со Старшими товарищами. Совпадение? Случайное стечение обстоятельств? Вы, ребят, хоть раз видели здесь хоть что-то, что не было бы хладнокровно просчитано и распланировано?

– Планирование – вот что я ненавижу больше всего, – говорит Ингерсолл.

– Они все знают, – говорит Блотт, даже подпрыгивая на копчике. – Они специально задумали, чтобы мы собирались вместе и жаловались!

– О, как они коварны, – говорит Ингерсолл.

Хэл изгибается на локте, чтобы сунуть под губу щепотку «Кадьяка». Он не понимает, передразнивает Ингерсолл или нет. Он разваливается на полу, визуализируя, как Смит бьет смэши Ингерсоллу прямо в лобешник. Неделю назад Хэл неохотно согласился с диагнозом Лайла, что находит Ингерсолла – этого наглого изнеженного ехидного паренька, с большим изнеженным безбровым лицом и гладкими суставами на больших пальцах, с тепличным избалованным видом маменькиного сыночка, который тратит все остроумие на ненасытную потребность произвести впечатление, – что этот парень вызывал у Хэла такую неприязнь потому, что Хэл видел в нем те черты, которые не хотел или не мог принять в себе. Если он находился с Ингерсоллом в одной комнате, то об этом всем даже не вспоминал. Только желал ему зла.

Блотт и Арсланян смотрят на Хэла.

– Ты в порядке?

– Он устать, – говорит Арсланян.

Ингерсолл рассеянно барабанит пальцами по грудной клетке.

В последнее время Хэл накуривается тайком так часто, что, если к ужину еще не курил, его рот начинает наполняться слюной – какой-то феномен отдачи от осушающего эффекта Б. Хоупа, – а глаза – слезами, будто он зевнул. Жевательный табак начался почти как оправдание, чтобы сплюнуть, иногда. Хэл сам удивлен, что по большей части действительно верит в свои слова об одиночестве и распланированной необходимости в «Мы»; и из-за этого, вкупе с неприязнью к Ингерсоллу и слюной во рту, ему снова неуютно, он на миг возвращается к мыслям о том, почему секретность пристрастия к травке возбуждает его гораздо больше, чем травка per se, если это действительно так. У него всегда ощущение, что ответ вертится на языке, где-то в немой и недоступной зоне коры головного мозга, но стоит об этом задуматься, как отчего-то мутит. Еще одна проблема, если не покурить перед ужином, в том, что его слегка мутит, и за ужином он не наедается, а потом, когда все же добирается до травки, его пробивает на хавчик, и он идет за конфетами в магазин «Отец & Сын», или заливает глаза Мурином и направляется в Дом ректора на очередной поздний ужин с Ч. Т. и Маман, и ест как дикий зверь – довольная Маман даже признается, что такой аппетит задевает некие инстинктивные струны ее материнства, – но потом просыпается на рассвете с жутким несварением.

– Так что страдание становится не таким одиноким, – подсказывает ему Блотт.

В двух изгибах дальше по коридору, в КО5, где экран – на южной стене и не включен, канадец Джон Уэйн сидит с Ламонтом Чу, «Соней ТиПи» Питерсоном, Кираном Маккеной и Брайаном ван Влеком.

– Он говорит о развитии в понимании концепта теннисного мастерства, – объясняет Чу остальным трем. Они сидят на полу по-турецки, Уэйн стоит, прислонившись спиной к двери, вращает головой, чтобы размять шею. – Он хочет сказать, что путь к подлинному мастерству, нужного Шоу, – медленный, разочаровывающий. Требует скромности. Это вопрос скорее темперамента, чем таланта.

– Вы правда это говорите, мистер Уэйн?

Чу отвечает:

–. это потому, что путь к мастерству пролегает через серию плат, так что сперва как бы идет радикальный прогресс, пока не доберешься до определенного плато, а потом вроде как застреваешь, на плато, и единственный способ слезть с него и подняться к следующему – годы разочаровывающей бездумной повторяющейся тренировки, терпения и выдержки.

– Плато, – поправляет Уэйн, глядя в потолок и для упражнения прижимаясь затылком к двери. – Во множественном числе тоже плато. Не изменяется.

Цвет неактивного экрана напоминает цвет неба над Атлантическим океаном в пасмурный день. Чу образцово скрестил ноги.

– Джон говорит, что типов, которые не выдерживают и не вкалывают на терпеливом пути к мастерству, по сути, три. Типа. Есть, как он говорит, «Отчаянный» тип, у которого все отлично, но только на стадии быстрого прогресса перед плато, а когда он достигает плато, обнаруживает, что застрял, уже не становится лучше, а то и наоборот, становится немного хуже, и этот тип поддается отчаянию и разочарованию, потому что ему не хватает скромности и терпения, чтобы держаться и вкалывать дальше, и каждая лишняя секунда на этих плато для него пытка, и что же происходит дальше?

– Джеронимо! – кричат мальчишки, не совсем в унисон.

– Верно, он сливается, – говорит Чу. Он подсматривает в карточках. Дверь чуть дребезжит, когда Уэйн водит по ней головой. Чу продолжает:

– Следующий тип, как говорит Джей У, «Одержимый», он так стремится скакать по плато, что, кажется, слово «терпение» ему неведомо, куда уж там слова «скромность» или «вкалывать», и когда он застревает на плато, тут же старается вырваться на чистой работоспособности и тренировках, воле и усилиях, пашет как одержимый и тренируется все больше и больше, практически панически, и у него случается передозировка, и он получает травму, и очень скоро он уже весь в хронических травмах, но все ковыляет по корту с той же одержимостью, до тех пор пока уже руку для замаха поднять не может, и его рейтинг рушится, пока однажды не раздается вкрадчивый стук в дверь, и это Делинт, пришел поболтать немного о твоем будущем в ЭТА.

– Банзай! Эль Слив! Покедова!

– И последний тип, худший по мнению Джона, потому что ловко умеет изображать терпение и скромное разочарование. «Удовлетворенный» тип, который разительно прогрессирует до тех пор, пока не попадает на плато, и этот достигнутый разительный прогресс его вполне удовлетворяет, и он не против задержаться на плато, потому что ему там комфортно, и он совсем не беспокоится по поводу того, куда двигаться дальше, и очень скоро глядь – а он весь стиль игры построил на компенсации тех слабостей и брешей в броне, которые олицетворяет данное плато, – вся его игра теперь основана на этом плато. И мало-помалу ребята, которых он раньше легко побеждал, начинают побеждать его, замечая бреши его плато, и рейтинг начинает скатываться, но он говорит, что пофиг, говорит, что он здесь ради самой игры, и всегда улыбается, но улыбка уже какая-то натянутая и пристыженная, и он всегда улыбается и очень мил к окружающим, и рубаха-парень, но при этом он не прогрессирует, пока остальные прыгают на следующие плато, и терпит все больше и больше поражений, но по-прежнему доволен. Пока в один прекрасный день в его комнате не раздастся вкрадчивый стук.

– Это Делинт!

– На пару слов!

– Джеронзай!

Ван Влек смотрит на Уэйна, который теперь отвернулся, уперся руками в косяки, одну ногу выставил назад, тянет правую икру.

– Это действительно ваш совет, мистер Уэйн, сэр? Или это Чу опять пытается что-то нам впарить под вашим именем?

Им всем хочется знать, как у Уэйна получилось, что он 2-й на континенте среди 18-летних уже в семнадцать, и, весьма вероятно, 1-й после «Вотабургера», и что ему уже звонят агенты из «ПроСерв» [37], которым Тэвис велел Латеральной Алисе Мур давать от ворот поворот. Уэйн – самый востребованный Старший товарищ в ЭТА. Чтобы попасть к Уэйну, надо тянуть жребий.

Ламонт Чу и ТиПи Петерсон мечут в Ван Влека оптические молнии, пока Уэйн разворачивается, чтобы потянуть флексор бедра, и говорит, что сказал все, что хотел.

– Меня восхищает твоя смекалка, Тоддер, меня восхищает умудренный скептицизм этого пацана, хоть он здесь и не к месту. Короче, хоть у меня и стопудов без шансов, так что мне уже со штанами по-любому отсюда не уйти, – говорит М. Пемулис в КО2, общежитие В, сидя на самом краю дивана над бежевым паласом, на котором на подушках, скрестив ноги, уселись его четыре мальчика; он продолжает: – В этот раз я могу вознаградить твой умудренный скептицизм, попробуем всего с двумя – смотри, короче, у меня только две карты, вот я их держу, по одной в каждой руке. – он осекается, хлопает себя по виску рукой с валетом. – Ой, о чем я думаю. Сначала же мы скинемся по пятюне.

Отис П. Господ прочищает горло:

– Анте.

– Или еще это называется «банк», – говорит Тодд Потлергетс, выкладывая свою пятерку на маленькую кучку.

– Хосподи-боже, хосподи-боже-мой, во что я тут влез с детьми, которые ботают, как крупье-ветераны из Джерси. Головой я, наверно, ушибся. А вообще че бы и нет, точняк? Ну че, Тодд, чувак, выбери одну из карт – у нас тут крестовый валет и дамочка пик, – и выбери. и вот я положу их рубашками вверх, кручу – верчу – запутать хочу, не тасую, а только верчу, так что они все время на виду, и ты с-л-е-е-е-е-е-е-е-д-ии-и-и-и-шь за своей картой, кручу-верчу, и, типа, с тремя картами у меня был бы хоть какой-то шанс, что ты запутаешься, но с двумя-то? Всего лишь с двумя?

В КО3 Тед Шахт со своим гигантским пластиценовым оральным демонстратором – огромным макетом челюстей, белые пластины зубов и неприлично розовые десны, – и с зубной нитью, натянутой между запястьями:

– Самое важное здесь, господа, это не сила или частота ротаций, с которыми вы удаляете микрочастицы зубной нитью, но сами движения, видите, мягкие пилящие движения, нежно вверх и вниз, по обоим бугоркам эмали, – демонстрируя на переднем коренном зубе размером с головы собравшихся детей – пластиценовая хрень для десен продавливается с мерзким сосущим звуком, глаза пятерых ребят Шахта либо стеклянные, либо приклеены к длинной стрелке их часов, – и вот самое главное, вот что немногие понимают: прямо до так называемой линии десен в базальных спадах с каждой стороны десенных холмов между зубами, вниз, где прячутся и размножаются самые пагубные частицы.

Трельч устроил прием в своей, Пемулиса и Шахта комнате в общежитии В, откинувшись сидя на свою и одну из подушек Шахта, – увлажнитель воздуха урчит, один из мальчишек держит наготове «Клинекс».

– Пацаны, я вам говорю про повторение. В начале, в конце, всегда. То есть слышать одни и те же мотивационные речи снова и снова до тех пор, пока повтор не наберет вес и не осядет в вашей подкорке. Делать одни и те же развороты, выпады и удары снова и снова и снова, в вашем возрасте, пацаны, это повторы ради повторов, забудьте о результатах, вот почему здесь никого не выгоняют до четырнадцати лет за медленный прогресс, это постоянно повторяющиеся движения ради этих самых движений, снова и снова, пока кумулятивный вес повторов не продавит их вглубь, в подсознание, до упора, через повторения они пропитают вашу прошивку, вашу киберфизическую систему. Станут вашим языком программирования. Автономичной системой, благодаря которой вы дышите и потеете. Когда вам говорят, что здесь вы Едите, Спите и Дышите теннисом, – это не фигура речи. Автономная система. «Кумулятивный» значит накапливающийся, через чистые, бездумные, повторяющиеся движения. Язык программирования мышц. Пока не сможете играть не думая. Примерно в четырнадцать, плюс-минус, как им тут кажется. Просто делайте. Не думайте о том, есть ли в этом смысл, – конечно же нет. Смысл повторений в том, что в них нет смысла. Дайте срок, они пропитают вашу прошивку и вы сами увидите, как это очистит голову. Полбашки освободится от механик, которые будут уже не нужны, потому что пропитают вас. Теперь механика – ваша прошивка. И это очистит голову самым удивительнейшим образом. Вы только дайте срок. Теперь, играя, вы будете думать по-другому. Корт будет не только снаружи, но и внутри вас. Мяч перестанет быть мячом. Мяч станет тем, о чем вы просто знаете, что он должен быть в полете и вращаться. Вот тогда вас начнут натаскивать по концентрации. Сейчас, конечно же, вам приходится концентрироваться, у вас нет выбора, ведь концентрация еще не прошита в ваш язык программирования, вот вам и приходится думать о концентрации каждый раз. Но подождите до четырнадцати или пятнадцати. Тогда они решат, что вы достигли одного из как бы критических плато. В пятнадцать максимум. И вот тогда начинается хрень с концентрацией и характером. Тогда вас реально начинают гонять. Это критическое плато, где важен характер. Фокус, самосознание, беспокойная башка, кудахтающие голоса, проблемы с дыханием, страх против нестраха, самопрезентация, сомнения, заминки, маленькие вредные нервные человечки в голове, которые кудахтают про страхи и сомнения, бреши в ментальной броне. Все это начинает быть важным. Самое раннее – в тринадцать. Тренеры следят в диапазоне тринадцати-пятнадцати лет. Это также возраст инициации в некоторых культурах. Задумайтесь. Но до тех пор – повторения. До тех пор в их глазах вы – машины. Вы просто доводите игру до автоматизма. Задумайтесь над этой фразой: «доводите до автоматизма». Прошивая движения в свою материнскую плату. Вы, парни, даже не представляете, как вам пока легко.

Джеймс Албрехт Локли Сбит-младший из Оринды, Калифорния, предпочитает длинную встречу в формате вопрос-ответ под эмбиент на экране в КО8: расслабляющие виды прибоя, рябь на прудах, поля кивающей пшеницы.

– Давайте еще два и закругляемся, droogi мои.

– Вот, скажем, конец уже близко, а оппонент начинает тебя обламывать. Мячи верные, а он говорит, что нет. И ты просто не можешь поверить в такое безобразие.

– Подразумевается, что играем без линейного судьи, да, Трауб?

Вступает жутко голубоглазый Одерн Таллат-Кялпша:

– Это начальные раунды. Где дают только два мяча. Играете на доверии. И ни с того ни с сего он начинает обламывать. Такое бывает.

– Я знаю, что бывает, – говорит Трауб. – Так вот, неважно, обламывает он для того, чтоб победить, или просто чтоб нервы потрепать. Надо обламывать его в ответ? Око за око? Что делать?

– Играем на людях?

– Начальный раунд. Удаленный корт. Без свидетелей. Вы сами по себе. Можно обламывать в ответ?

– Нет, не обламываем в ответ. Веришь ему, не говоришь ни слова, улыбаешься. Если выиграешь, то вырастешь как человек.

– А если проиграешь?

– Если проиграешь, то перед следующим раундом втихаря сделаешь какую-нибудь гадость с его флягой для воды.

Некоторые ребята старательно кивают, записывают в блокноты. Сбит признанный тактик, очень формальный на свечках С. Т., и подопечные часто преклоняются перед его академичностью и отстраненностью.

– Гадости, которые можно провернуть с флягой соперника, мы обсудим в пятницу, – говорит Сбит, глядя на часы.

Руку поднимает Карл Кит, тринадцатилетний мальчишка с жесточайшим косоглазием. Кивок Сбита.

– А что, если надо перднуть?

– Серьезно, Моби?

– Джим, сэр, например, играешь там, и внезапно хочется перднуть. Причем чувствуешь, что это будет горячий мерзкий пердеж. Пердеж под давлением.

– Я представил.

Мальчишки обмениваются понимающим бормотанием и взглядами. Очень энергично кивает Джош Гопник. Сбит стоит навытяжку справа от экрана, руки за спиной – похож на оксфордского знатока.

– В смысле, приперло, аж глаза на лоб лезут, – Кит быстро озирается. – Но вполне возможно, что это так хочется в туалет, а маскируется оно под пердеж.

Теперь в комнате кивают пять голов, страдальчески, умоляюще: явно наболевший вопрос для до-14. Сбит изучает кутикулы.

– То, о чем ты говоришь, Моби, называется дефекация. Просто сходи в туалет.

Гопник поднимает голову.

– Карл имеет в виду такой вид пердежа, когда не знаешь, что делать. Вот если кажется, что хочется просто перднуть, а на самом деле хочется посрать?

– Когда в спортивной обстановке, а не в обстановке, когда можно терпеть и надеяться на лучшее.

– Поэтому из соображений предосторожности этого не делаешь, – говорит Гопник.

– не пердишь, – говорит Филип Трауб.

– Но тогда, получается, сдерживаешь срочный пердеж, и бегаешь, и играешь с соперником, пока внутри тебя гуляет горячий вонючий неприятный пердеж.

Двумя этажами ниже – Орто Стайс и его выводок: в библиотечном кружке мягких кресел и ламп в теплом холле перед главным входом в общежитие В:

– И грит он, он грит, что для него эт не прост теннис, майн киндер. «Майн киндер, ну, эт для меня как семья». И смотрит мне прям в глаза и грит, что, дескать, дело в том, чтоб найти в се то, об чем ты и не подозревал, и просто-таки там поселиться. И единственный способ пробраться вглубь ся – эт жертва. Страдания. Аскеза. То, че ты готов отдать. Сами эт будете слухать, если заслужите честь с ним поговорить. Вызвать могут в любую минуту: пришло время поговорить как мущина с мущиной. Сами услышите, как он эт повторяет опеть и опеть. Чем ты должон пожертвовать. С чем готов расстаца. Вижу, ты малец струхнул, Вагенкнехт. Страшно? – да вы смогете уголь в бриллианты своими розовенькими задами сжимать, во как страшно. Дело великая. Прям в лицо все выскажет. Дисциплина, и жертвы, и преданность чему-то большему, чем ваше личное. Он скажет про Америку. Он скажет про патриотизм, даж не удивляйтесь. Он скажет, что патриотическая игра – дорога к эт самому. Он сам не американец, но скажу вам напрямик – из-за него я горжусь, что я американец. Майн киндер. Он скажет, как научиться быть хорошим американцем во времена, ребзя, когда Америка сама на ся не похожа. – Долгая пауза. Входная дверь новее, чем ее облицовка. – Да я за старика стеклопластик жрать буду.

Единственная причина, почему Младшие товарищи в КО8 слышат короткую овацию из холла, – Сбит не стесняется пауз и молча размышляет столько, сколько нужно. Для детей паузы означают чувство собственного достоинства, благородство духа и бездонную глубину человека, который провел девять лет в трех разных академиях, и который бреется ежедневно. Он медленно выдыхает, сложив губы трубочкой, глядя на гильошированный край потолка.

– Знаешь, Моби, если б такое случилось со мной, я бы все снес.

– В смысле, перднул бы несмотря ни на что?

– A la contraire.[38] Я бы снес все неудобства и держал бы пердеж в себе весь день, если надо. У меня есть железное правило: во время игры моя задница – скала. Из нее не сбежит ни ворчун, ни шептун. Если придется играть согнувшись пополам – буду играть согнувшись пополам. Иду на неудобство во имя достойной осторожности, и когда дело становится совсем плохо, я смотрю в небо между розыгрышами и говорю: «Спасибо, Сэр, можно еще немного? Спасибо, Сэр, можно еще?»

Гопник и Таллат-Кялпша записывают за Сбитом. Он заканчивает:

– Это если я хочу продержаться здесь дольше.

– Одна сторона десенного холма, затем через вершину и вниз, на другую сторону десенного холма – нужно выработать определенную сноровку в обращении с зубной нитью.

– Теперь серьезное испытание характера: махнем ли мы гейскими ручонками и бесхарактерно заползем в свои норы зализывать скулящие раны из-за какого-то жалкого случайного пробела во внимании, одного на сотню, или же закусим удила, расправим плечи, сощуримся и скажем: «Пемулис, – скажем мы, – Пемулис, удваиваем – ведь сегодня буквально все шансы почти безумно складываются в нашу пользу!»

– То есть они это специально? – спрашивает Бик. – Заставляют нас их ненавидеть?

Пределы и ритуалы. Почти настало время ужина. Иногда миссис Кларк на кухне разрешает Марио позвенеть в треугольник стальным черпаком, пока сама откатывает двери в столовую. Обслуживающий персонал по правилам носит сеточки для волос и узкие перчатки типа акушерских. Хэл мог бы сплюнуть табак и сбегать в туннели, может, даже не слишком глубоко, не до самой насосной. И опоздать на ужин всего на двадцать минут. Абстрактно, отвлеченно он размышляет о пределах и ритуалах, слушает, как Блотт дает Бику apergu [39]. Как будто существует четкая линия, поддающаяся измерению разница между потребностью и просто сильным желанием. Чтобы сплюнуть в корзину, нужно сесть. У него ноет зуб с левой стороны.

Первый и пока что единственный хотя бы отдаленно романтический опыт Марио Инканденцы

В середине октября ГВБВД Хэл пригласил Марио на прогулку после ужина, и они гуляли по территории ЭТА между Западными кортами и лесополосой у склона, Хэл – со своей сумкой с экипировкой. Марио чувствовал, что Хэлу хочется побыть одному, поэтому он (Марио) задумал сделать вид, что засмотрелся на какой-то узор из веток и листьев под ногами, и пропустить Хэла чуть дальше по тропе. Вся территория вдоль лесополосы и зарослей каких-то колючих кустарников, ерника и бог знает чего еще была засыпана опавшими листьями, уже высохшими, но еще не совсем потерявшими цвет. Листья под ногами. Марио как бы ковылял от дерева к дереву, останавливаясь у каждого ствола, чтобы передохнуть. Было около 19:00, еще не настоящие сумерки, но от заката осталась только кромка солнца над Ньютоном, и земля под длинными тенями остыла, и с угасающим светом по ЭТА разливалась какая-то меланхолическая грусть. Стоящие в шахматном порядке фонари вдоль дороги, впрочем, еще не зажглись.

Со стороны Восточного Ньютона ветер приносил чудесный запах незаконно сжигаемых листьев, смешанный с ароматами еды из турбин вентиляторов на задней стене столовой. В воздухе над мусорными баками у парковки зависли две чайки. Листья под ногами шуршали. По листьям Марио шел вот так: шурш, шурш, шурш, тишина; шурш, шурш, шурш, тишина.

Над головой просвистел снаряд «Эмпайр Вейст Дисплейсмент» [40], взмывая ввысь, мерцая синим сигнальным огоньком.

Марио находился там, где лесополоса грыжей выдавалась к забору Западных кортов. Из чащи на краю холма вдруг донесся жуткий хруст, стон ломаемых кустов и сгибаемых веток ивы, и перед взором ничего не ожидавшего Марио возникла никто иная, как Крейсер Миллисента Кент, шестнадцатилетняя девушка из Монклера, штат Нью-Джерси, № 1 в команде А одиночного разряда среди девушек 16 лет. В ней что-то было, в основном – лишние килограммы. Левша с одноручным бэкхендом, подачу которой Донни Стотт любит замерять радаром-детектором и заносить в график. Марио несколько раз снимал Крейсер Миллисенту Кент для анализа тренерским составом. Они обмениваются сердечными «Привет». Миллисента – одна из немногих девушек в ЭТА, у которых видно вены на предплечьях, она же – причина соревнования на жим штанги лежа с бешеными ставками против Шахта, Фрира и Петрополиса Кана, которое организовал прошлой весной М. Пемулис: тогда она уделала Кана, Фрир даже отказался прийти, а Шахт все-таки победил, но снял перед ней шляпу. Сейчас Кент была на обязательной прогулке после ужина, предписанной тренерским составом для коррекции веса, сжимая теннисные мячи «Пенн 5» обеими руками, в трениках ЭТА и с огромным фиолетовым бантом, то ли примотанным скотчем, то ли приклеенным к пучку волос на макушке. Она сказала Марио, что увидела в чаще зарослей у края холма чертовски странную вещь. Прическа у нее была высокая и закругленная, словно в форме капсулы, похожая на папскую митру или шлем британского констебля. Марио сказал, что ее бант выглядит потрясающе, и какой сюрприз – столкнуться вот так, лицом к лицу, когда смеркается. Бриджет Бун говорила, что волосы Крейсера Миллисенты Кент выглядят, как ракета, поднимающаяся из шахты для запуска. Лучи от кромки закатного солнца прятались за вершиной прически Крейсера Миллисенты, которая (прическа, не Миллисента) казалась остеоидно твердой и словно состояла из клубка плетенных гнезд, сетчатых волокон, напоминающих сухую губку из люффы, что она объяснила неудачной попыткой летнего домашнего перманента, из-за которого волосы и превратились в клубок сетчатых гнезд, который только сейчас начал хоть как-то распутываться, чтобы можно было прикрепить хотя бы бант. Марио ответил, что, ну, бант ей очень идет, что тут еще скажешь. (Перед этим он не сказал буквально «когда смеркается»). К. М. К. сказала, что развлекалась, проторяя тропы сквозь колючие заросли миссис Инканденцы, которые та – когда еще выходила на улицу, – высадила, чтобы отвадить поденщиков срезать дорогу к ЭТА по склону, и наткнулась на телескопическую треногу «Хаски VI», новенькую, тускло поблескивающую серебром и торчащую на своих трех ногах посреди чащобы как ни в чем ни бывало. Без всяких видимых причин и без каких бы то ни было следов на земле или видимых доказательств того, что ктото проторял здесь дорогу до Крейсера Миллисенты. Крейсер Миллисента рассовала теннисные мячи по карманам, взяла Марио за клешню и сказала идти за ней, вот сюда, и она быстренько покажет, потому что интересно услышать его мнение и плюс заручиться свидетелем на момент, когда они вернутся и расскажут всем. Марио сказал, что у телескопического треножника «Хаски VI» есть цилиндрическая головка и спусковой тросик. Вслед за девушкой, поддерживающей его за руку одной рукой и прокладывающей путь сквозь кусты другой, он пробивался глубже в чащу, к краю холма. Свет сумерек теперь приобрел такой же оттенок, что и бант К. М. К. Она сказала, что готова поклясться, тренога была гдето здесь. Марио сказал, что его покойный папа брал не такой шикарный «Хаски IV», когда только начинал снимать артхаусные фильмы и все еще пользовался самодельными тележками, мешками с песком и галогеновыми лампами вместо дуговых прожекторов. Чирикали несколько разных видов и типов птиц.

Крейсер Миллисента Кент открыла Марио по секрету, что ей всегда казалось, у него самые длинные, мягкие и симпатичные ресницы из всех

мальчиков на двух континентах – трех, если считать Австралию. Марио галантно поблагодарил, назвав ее «мэм» и стараясь сымитировать южный акцент.

Крейсер Миллисента Кент сказала, что не может отличить старые следы от первой встречи с треногой в зарослях от их более поздних следов в поисках старых следов, и что она начинает беспокоиться, ведь уже темнеет и они, наверное, ничего не найдут, и значит, Марио не поверит, что она видела что-то настолько долбанутое, как поблескивающую серебром треногу, установленную без всякой причины хрен знает где.

Марио сказал, что Австралия – это континент, в этом он уверен. Ростом он доходил до подреберья Крейсера Миллисенты.

Марио слышал в зарослях поблизости хруст, но был уверен, что это не Хэл, потому что Хэл, как правило, передвигался бесшумно, будь то в помещении или нет.

Крейсер Миллисента Кент сказала Марио, что, хоть она и общепризнанно отличный игрок с могучим стилем «срываться-к-сетке-инависать-над-ней-как-титан» в традиции силовой игры Бетти Стоув / Винус Уильямс и ее ждет почти безграничное будущее в Шоу, здесь, наедине с ним, ей хочется признаться, что она никогда особенно не любила теннис, что ее настоящая любовь и страсть – это современные ритмопластические танцы, к которым у нее, общепризнанно, не было естественной предрасположенности и талантов, но которые она любила, и в детстве проводила почти что все внетеннисное время, практикуясь в трико перед двойным зеркалом у себя дома в пригородном Монклере, Нью-Джерси, но что именно к теннису у нее был безграничный талант, эмоциональный стиль игры, и что именно благодаря теннису она получала предложения от элитных школ-интернатов, а ей отчаянно хотелось попасть в школу-интернат. Марио попросил ее вспомнить, какую именно треногу она видела: «Хаски VI» модели TL с рифлеными резиновыми наконечниками на ножках и цилиндрической головкой с возможностью поворота на 360° или же модели SL без рифленых резиновых наконечников и с возможностью поворота лишь на 180°, полукруг вместо полного круга. Миллисента призналась, что приняла стипендию ЭТА в возрасте девяти лет с одной лишь целью – сбежать от отца. Отца она называла Старик, и по тому, как звучало это слово, было ясно, что она произносит его с большой буквы. Ее мать ушла из дома, когда Миллисенте было всего пять, внезапно сбежала с мужчиной, присланным какой-то компанией «Кон-Эдисон», чтобы бесплатно оценить энергоэффективность дома. Прошло уже шесть лет с тех пор, как она в последний раз видела Старика, но в ее памяти он остался трехметровым жирдяем – из-за его габаритов все зеркала и ванна в их доме были двойных размеров. Одна из старших сестер Миллисенты, которая всерьез увлекалась синхронным плаванием, забеременела и вышла замуж еще в школе, вскоре после ухода матери.

Все это время хруст и треск в зарослях выше по склону нарастал. Марио приходится нелегко на любой наклонной поверхности. На самой верхней ветке деревца сидит какая-то птица и молча смотрит на них. Внезапно Марио вспоминает анекдот, который однажды слышал от Майкла Пемулиса:

– Если двое людей поженятся в Западной Вирджинии, потом подкопят и переедут в Массачусетс, а потом решат развестись, какая самая большая проблема будет из-за развода?

К. М. К. говорит, что другая ее старшая сестра уже в пятнадцать ни с того ни с сего присоединилась к ледовому шоу «Айс Капады» и стала кем-то вроде подтанцовки, где главной творческой задачей было не врезаться в остальных, чтобы никто не упал, и не упасть самой.

– Развестись с сестрой, потому что в Западной Вирджинии, говорил Пемулис, много людей женятся на братьях и сестрах.

– Возьми меня за руку.

– Хотя он только шутил, конечно.

Свет к тому моменту был уже цвета пепла и клинкеров в гриле «Уэбер». Крейсер Миллисента Кент водила их сужающимися кругами. Потом, сказала она, где-то лет в восемь она пораньше пришла домой после тренировки в зале юниоров ТАСШ в Пассаике, Нью-Джерси, с нетерпением мечтая влезть в старое трико и заняться у себя в комнате всякими ритмопластическими танцами, но из-за неожиданного возвращения застала в своем трико отца. Которое, надо ли говорить, было ему не очень в пору. А его огромные голые ступни втиснулись в босоножки, которые оставила миссис Кент, когда в спешке покидала дом. Он сдвинул всю мебель в столовой к стене и дурачился перед огромным зеркалом в гротескно-маленьком, натянувшемся лиловом трико. Марио говорит, что лиловый очень к лицу Крейсера Миллисенты. Она говорит, что «дурачился» – самое верное и жуткое слово. Выделывал антраша и выкидывал коленца. И жеманничал. Промежность купальника выглядела как рогатка, так она натянулась. Он не слышал, как она вошла. Крейсер Миллисента спросила Марио, видел ли он когда-нибудь женский «иньянь». Непристойная пестрая лохматая плоть вздувалась и выплескивалась поверх каждого сантиметра периметра трико, вспоминала она. Уже в свои восемь она была пышной девочкой, говорила она Марио, но Старик был в другой галактике измерений. Марио не знал, что сказать, и лишь повторял «Ешкин кот!» Пока Старик дурачился, его плоть колыхалась и сотрясалась. Отвратительно, сказала она. В подлеске и дебрях не было ни единого намека на «Хаски VI» или треногу любой другой модели. Миллисента буквально сказала «инь-янь». Но ее Старик был не просто трансвеститом-кроссдрессером, сказала она; оказалось, женская одежда обязательно должна принадлежать его родственнице. Ее всегда удивляло, сказала она, что купальники и пачки для фигурного катания ее сестер всегда выглядели такими криво мешковатыми и растянутыми, учитывая, что сестры сами носили далеко не анорексичные размеры. Старик не слышал, как она вошла, и продолжал дурачиться и скакать в жете еще несколько минут прежде, чем она не поймала его жеманный взгляд в зеркале. Вот когда она поняла, что пора оттуда бежать, сказала Миллисента. И именно в этот вечер ни с того ни с сего ей позвонила женщина из приемной комиссии старика Марио, сказала она. Словно это была судьба. Планида. Кисмет.

– Инь-янь, – подсказал Марио, кивая. Рука Крейсера Миллисенты была большой, горячей и по уровню сырости напоминала коврик в ванной, который использовали несколько раз подряд.

Средняя сестра много лет спустя сообщила К. М. К., что впервые подозрения насчет Старика возникли, когда их старшая сестра была еще совсем маленькой, и миссис Кент сшила ей специальный костюм из золотистого ламе с реквизитом в виде лука и стрелы, чтобы изображать Купидона на школьном праздновании Дня святого Валентина, и однажды детей отпустили пораньше с уроков на время срочного удаления асбеста и она неожиданно вернулась домой и застала Старика в подвальной игровой комнате в крылышках и безобразно раздутом подгузнике в позе с известной картины Тициана из крыла Высокого Возрождения музея Метрополитен, и миссис Кент долго не могла поверить увиденному и жила в отрицании до тех пор, пока из-за истерического припадка во время репетиции номера «Айс Капад» для выступления на День святого Валентина воспоминания не встали живо перед глазами и не разрушили отрицание, и психологи из отдела по оказанию помощи работникам «Айс Капад» не помогли ей с ними справиться.

В этот момент Крейсер Миллисента остановилась в неколючих зарослях, как выяснилось позже, токсикодендрона, и повернулась к Марио со странным блеском в том глазу, который не скрывала тень сосны, и ткнула большую голову Марио носом в область чуть ниже своих грудей, и сказала, что, должна признаться, ресницы Марио и его жилет с полицейским замком, на который он опирается, когда долго стоит на одном месте, давно уже сводят ее с ума от накатывающих чувств. Заметное и резкое падение температуры, которое почувствовал Марио, на самом деле произошло из-за того, что сексуальная стимуляция Крейсера Миллисенты Кент высасывала огромное количество энергии из окружающего их воздуха. Лицо Марио так вдавилось в торс Миллисенты, что ему пришлось перекосить рот влево, чтобы не задохнуться. Бант К. М. К. отцепился и спорхнул перед глазами Марио на землю, как спятивший гигантский лиловый мотылек. К. М. К. попыталась расстегнуть его вельветовые штаны, но ее остановила сложная система защелок и карабинов внизу жилета с липучкой и полицейским замком, который частично закрывал липучки штанов, и Марио попытался как-то так передвинуть рот, чтобы не только дышать, но и предупредить К. М. К., что он невероятно боится щекотки в области пупка и ниже. Где-то наверху и на востоке раздался голос Хэла, который звал Марио на средней громкости. Крейсер Миллисента сказала, что ее все происходящее между ними волнует еще сильнее, чем его. Действительно, звуки, с которыми Марио втягивал воздух перекошенным налево ртом, можно было спутать с тяжелым дыханием, вызванным сексуальной стимуляцией. Когда Крейсер Миллисента одной рукой обхватила его за плечо для упора, а вторую сунула под тугой жилет и дальше, в штаны и трусы, в поисках пениса, Марио стало так щекотно, что он не мог устоять на ногах, освободил лицо и засмеялся так громко и в таком высоком регистре, что Хэлу не составило никаких проблем выйти прямо на них, хотя его навигационные системы и барахлили после пятнадцати тайных минут в пахучем сосновом бору.

Позже Марио говорил, что все произошло так, как когда слово вертится на языке, но ты никак не можешь его вспомнить, а стоит тебе перестать пытаться, как оно само возникает в голове: когда они втроем поднимались вверх по склону к лесополосе на краю холма с единственной целью – вернуться в Админку самым прямым путем в темноте, они и наткнулись на кинематографическую треногу, тускло поблескивающий «Хаски» модели TL с рифлеными резиновыми наконечниками на ножках, окруженный, если честно, не такими уж высокими и густыми зарослями.

30 апреля – Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Стипли сказал:

– И сам выбор Бостона в качестве штаба, в конце концов, – который для нас в первую очередь значит место предположительного появления Развлечения.

Марат сделал жест человека, готового потратить время на глупые игры, если таково желание Стипли.

– Но также город Бостон США имеет логику. Ваш близлежащий город Выпуклости. Следует, близлежащий Квебека. На дистанции, как говорится вами, плевка, – когда бы он ни двигался, его кресло испускало скрип. Где-то между городом и ими самими продолжительно протрубил автомобильный клаксон. На дне пустыни становилось холоднее с течением минут; они это чувствовали. Марат возрадовался своей ветровке.

Стипли стряхнул с сигареты несколько пепла грубым жестом большого пальца, который еще не казался женственным.

– Но мы уже как-то не так уверены, что на просторе гуляют другие копии. А еще про это так называемое «анти»-Развлечение, которое режиссер фильма будто бы сделал, чтобы противодействовать смертельному эффекту: существует оно на самом деле оно или нет; вдруг это на самом деле какая-то ваша с FLQ 47 подстава – держите в рукаве козырь с анти-Развлечением, чтобы отыграть себе уступки. В качестве какого-то лекарства или антидота.

– Об антифильме, который антидот искусу Развлечения, мы не имеем доказательств, кроме безумности слухов.

Стипли прибег к приему технических собеседований, в котором притворяешься, будто занят малыми физическими делами личного ухода и гигиены, чтобы молчанием вынудить Марата распространиться подробностями. Огни города Тусон своими движениями и мерцанием образовывали шар света, подобный оным на потолке les salles de danser [41] в Валь-д'Ор, Квебек. Жена Марата неторопливо умирала от рестеноза коронарного стента 48. Он подумал: «Умирать дважды».

Марат сказал:

– И также почему тебя никогда не посылают в поле собой, Стипли? Это говоря о внешности. В прошедший раз ты был – какое слово я надеюсь сказать? – негром, почти целый год, нет?

Пожимание плеч американовых людей – всегда как будто подъятие тяжести.

– Гаитянцем, – сказал Стипли. – Я был гаитянцем. Наверное, какието там негроидные тенденции во внешности, – Марат слушал, как Стипли молчит. Американовый койот воет, скорее, как нервная собака. Клаксон автомобиля длился, казавшись в темноте внизу каким-то покинутым и отчего-то океанским. Женственная манера исследовать ногти – не мужественно загибать пальцы, сложенные поверх ладони, но поднимать весь тыл руки; Марат припомнил, что знал это с самого раннего возраста. Стипли поковыривал уголки уст, затем чередовал это с исследованием ногтей. Его паузы всегда были ловкими и взвешенными. Он был компетентный оперативник. Нашло еще холодного воздуха – странные волны сквозняков на утес со дна пустыни, порывы внезапного воздуха, как от переворота страниц фолианта. Его голые руки под безрукавным гротескным платьем обладали видом очищенной куры из-за озябшей и голой кожи. Марат не имел понятия, когда в ходе наступления ночи Стипли снял абсурдные очки, но решил, что конкретный момент этого не обладал значением для доклада каждого слова и жеста мсье Фортье. И вновь койот, и также иной в отдалении – возможно, в отклик. Вой был как домашняя собака под воздействием тока низкого напряжения. Мсье Фортье и мсье Брюйим, а также некоторые другие братья по колесам из Les Assassins верили, что Реми Марат – эйдетик, почти идеальный в воспоминании и подробности. Марат, которому были памятны случаи важнейших наблюдений, те, что он позже забыл вспомнить, знал, это неправда.

30 апреля – Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Не единожды также Марат называл в разговоре со Стипли США «Твоей застенной страной» или «Твоей замурованной страной»

Намасленный гуру в спандексе и топике сидит в позе лотоса. Ему где-то сорок. Он в полной позе лотоса на диспенсере для полотенец над блочным тренажером в качалке Энфилдской теннисной академии, Энфилд, Массачусетс. Его мускулы выпирают и лежат внахлест так, что он выглядит почти как ракообразное. Его голова блестит, волосы черны как смоль и уложены в экстравагантную каскадную стрижку. Его улыбка может продать что угодно. Никто не знает, откуда он взялся или почему ему позволили остаться, но он всегда там, в позе йога примерно в метре от резинового пола качалки. На его топе принт-шелкография «Трансцендентность»; сзади – надпись «Deus providebit» [42] оранжевым сигнальным светом. Он всегда в одном и том же топе. Иногда меняется цвет леггинсов из спандекса.

Этот гуру живет за счет пота других. Буквально. На телесных выделениях, солях и жирных кислотах. Он всеми любимый блаженный. Один из неотъемлемых атрибутов ЭТА. Делаешь, например, несколько отжиманий, приседаний, наклонов, покрываешься качественным жарким шеллаком пота; затем, если разрешишь ему облизать руки и лоб, он поделится с тобой своей фитнес-гуру-мудростью. Долгое время его хитом было: «И сказал Господь: да не будет вес, что ты тянешь к себе, превышать твоего собственного веса». Этот его совет по поддержанию формы и предотвращению травм очень толковый, в этом солидарны все. Язык у него маленький и шершавый, но приятный, как у котенка. В этом нет ничего такого гейского и сексуального. Некоторые девочки тоже разрешают себя лизнуть. Он и мухи не обидит. Предположительно, он давний друг доктора Инканденцы, основателя академии.

Некоторые из новеньких считают его психом и хотят, чтобы его выгнали. «Что это за гуру такой – носит спандекс и живет за счет чьих-то выделений?» – жалуются они. «Бог знает, что он там делает, когда качалку закрывают на ночь», – говорят они.

Иногда новички, которых передергивает от одной мысли, что он будет их облизывать, приходят к блочному тренажеру и устанавливают на нем вес больше своего собственного. Гуру на диспенсере для полотенец только сидит и молча улыбается. Они садятся на корточки, корчатся и пытаются опустить планку вниз, но, типа, чу: перегруженная планка становится турником. И поднимаются они, их тела, навстречу той планке, которую пытались опустить. Каждый должен хоть раз в жизни заглянуть в глаза человеку, который чувствует, как его тянет к тому, что он сам хотел притянуть к себе. И мне нравится, что гуру в такие моменты не смеется над ними и даже не качает с мудрым видом головой на толстой коричневой шее. Он просто улыбается, помалкивает. Он как ребенок. Все, что он видит, тонет в нем без всплеска. Просто сидит там. Я хочу быть таким же. Тоже хочу молча сидеть и притягивать к себе жизнь, лоб за лбом. Вроде бы его зовут Лайл.

В тот день затусили и все такое ваш покойный слуга, Си и Бедный Тони. Утро аж глаза резало и нас чутка полоскало ну и в общем мы надыбали кэша разговеться с утра – спиздили с лотков уличной распродажи на Гарвардке кой какое барахло, там было тепло снег таял сыпался с новесов, – и потом Бедный Тони типа такой увидел какого-то пожилого гражданина педрильного типа которого знавал еще с Кейпа, и значит Бедный Тони такой подкатил к нему и прикинулся, что по типу предлагает взять за щеку за счет заведения, и мы кароч сели в тачилу этого гражданина и кароч нормуль так отмудохали и отжали у педрильного типа столько кэша, что с дурью будет на весь день нормуль, и кароч значит серьезно так отмудохали и Си хотел растереть карту педрилу прям там, чтоб надежно и все такое, и тачилу отогнать к одному понимающему пиздоглазому из Чайнатауна, с которым он корешился, но Бедный Тони весь такой белеет как говно и грит типа нихера, и начинает возникать, и мы просто бросили пидора в тачке у Мемориалки, ток челюсть поломали чутка чтоб сыра не зажевал, а Си заявил, что полюбэ отрежет ему одно ухо, а с Си хер поспоришь, и кароч отрезал кровищи было капец, и выкинул ухо в мусорку, и ваш покойный такой типа, ну и нахера, какая тут окончатая цель. Мусорка была где мусорки у «Пончиков Стива» на Эндфилдке. Мы метнулись назад в Брайтон Проджектс на точку и Рой Тони всегда сидел на своей лавочке на детской площадке до полудня, но теперь проснулись все нигеры на раене и тоже вышли на площадку, и стремно было, но нам уже надо было позарез и все такое, и всетки мы затарились полпачкой [43] у Роя Тони и потопали в библатеку на Копли, где у нас баяны хранятся кароч, и зашли в мужской сортир, где уже с утра поюзанные баяны на полу валяются, и кароч засели в кабинку, и Си и ваш покойный начали бычить друг на друга кому три дозы, а кому две – у Бедного Тони мы пакет отжали, – и но теперь надо было надыбать на ночь, и на завтра, завтра ж Рождесво и надо надыбать заранее – это вечный бой, покой нам ток снится, упарываться это тяжкая работа без отпусков на Рождесво. Это ебучая сука наркоманская жизнь и шлите нахер, если вам скажут че другое. И мы кароч метнулись обратно на Гарвардку, однакож по прибытии Бедный Тони решил зависнуть на обед со своими гомиками в красной коже в «Луке & Стреле», и чесн признаться, я еще могу стерпеть педиков по одному, но в куче прям их сука ненавижу, уж блахдарю покойно, и мы с Си сказали нахуй это говно и отчалили на Централку, где уже дубак вдарил, и новесы опять замерзли и все такое, и снегом мело, и спиздили Найквил в аптеке «СиВиЭс Драг», где там пошли мыть проход с шваброй, сдвинули ею зеркало над проходом с Найквилом наперебекрень и напиздил полную куртку Си Найквила, и упоролось Найквилом, и отжали рюкзак у пиздоглазого поцыка студента на платформе на красной ветке, но там были ток книги да диски, а футляр для дисков из ебучего дешевого пластика, и все это кароч пакапака в мусорку, но там же мы наткнулись на Кели Виной, которая работала на углу у мусорки рядом с видеосалоном «Чип-О Рекордс» на площади рядом с телепутерным центром, и она на трясах и тип базарит с Эквосом и еще чуваком, и Эквос такой, он такой, мол Стокли Темная Звезда ток что опять сдал анализы в Фенуэй и у него кароч СПИД нашли, и Лиловый такой, он такой, мол Темная Звезда сказал что если ему подыхать, то и пох, и ему пох если кто заразится от него через ширялово, и кароч фишка в том, чтоб не юзать баяны после Стокли Темной Звезды, не стрелять баяны у Стокли Темной Звезды, как тя ни штырит, даже если подыхаешь – ищи другой баян. А Си сказал, если тя штырит и ты надыбал но сидишь без баянов то те ваще до жопы каким баяном ширяться, Темной Звезды или не Темной Звезды. У всей нашей банды есть и мозги, и свои личные баяны ток для нас, это ток у гашеных шлюх тип Кели и Лилового свой Босс, который отбирает у них кэш и выдает дозняк, и кроме него никто не может выдать им дозняк, и кароч он держит Кели на сухом пайке, чтоб ее ломало покруглосуточному, и симулирует ее вкалывать за двоих и все такое – нет ничо хуже сутера, и бостонские сутеры самые худшие, в 10 сука раз хуже чем сутер из Нью-Йорка, хотя в Ньюорке они ваще бисердечевые бля, ваш покойный во времена молодости торговал там жопой на площади Колумба как Темная Звизда Стокли, прежде чем отчалил в поисках луччей доли, и мы кароч постояли попиздели, но тип темнело уже и снег пошел рождесенский, и если б мы не зашибли бабла до 22:00, то нигеры Роя Тони были б уже бухие и начали б наезжать и рога нам пообломали б и все такое, если мы пойдем за дозой после 22:00, а кому такое надо, такшто мы двинули по красной ветке до Гарвардки где студики иносранцы в барах, а Бедный Тони курил гаш с пидорами в «О Бон Пэн» и мы ему тип давай защемим студика в баре под Рождесво и надыбаем до 22:00, и мы кароч по льду от замершиго расстаяшиго снега поскользили в «Лук & Стрелу» на площади, с Бедным Тони и Сеструхой Лолой и Сьюзан Т. Крысой, которую я терпеть блять ненавижу, и там заставили Сьюзан Т. Крысу купить нам пивка и засели, но никто из студиков не уходил один чтоб защемить, зато был индивид престарелого типа, который полюбэ не студик, но кароч на бровях уже ваще от одних шотов, весь чуть не дрыхнул на стойке, собирался отчалить в поисках луччей доли, и Бедный Тони грит такой Сеструхе Лоле чтоб шла себе – она иногда тусит с Бедным Тони, но когда без мокрухи, а когда в деле Си, без мокрухи никуда, – и Ваш покойный, я инфирмирую Сьюзан Т. Крысу, что ей лучче бы тоже вдарить по съебам, и пожилой индивид отбывает из бара на бровях, аж по стеночке, при этом в годном и многовещающем пальто – видно, что при кэше, и тыкается как сраный крот сюда туда и все такое за окном «Лука & стрелы», с которого Си стер пар, и базарит с Сантаклаусом, который звенит колокольчиком и собирает пожертвания, а мы такие: Боже, это вечный бой – ждать и добывать, но потом в общем он потрещал с Сантаклаусом и, глядим, потом наконец намастырился по Массачушке на Центральную площадь на своих двоих, и Бедный Тони кароч обегает квартал по льду на своих шпильках и с этим его питоном из перьев на шее вокруг квартала, чтоб выйти ему навстречу, – Бедный Тони откуда-то всегда знает короткий путь через переулок с мусорками за «Бэй-Банком» на Шермана, а ваш покойный и Си догоняют пожилого индивида и мудохают, и Си раскроил ему карточку по высшему разряду, и мы бросаем его в мусорном сугробе под мусоркой не в состоянии, чтоб сыр жрать, и Си опять хочет слить бензика из тачки на Массачушке, облить и поджечь старика, но у него на кармане было 400 с хуем баксов и тип пальто с меховым воротником и часы – ваще хороший улов, и Си даже не побрезгал снять с него ботинки, хоть он и не студик, но они не подошли и пака-пака в мусорку. И но в общем мы кароч отчалили в Брайтон Проджектс, но уже за 22:00, слишком позно и Рой Тони уже забрал свою шпану и прикрыл бизнис, и при этом все равно на площадке как нигерская конвентиляция, с там стеклянными бонгами и вискарем «Краун Ройял» в лиловых мешках, и все такое на площадке, и если б они учуяли запах кэша, они б нас кучей отмудохали, они же сука как ночные зверюги со своими лиловыми мешками, разбодяженным герычем и крэком реди-роком [44] – одного огромного нигера в кепке «Патриотов» тип прихватило, он херак на освальт у качелей прямо перед нами, и никто из его такскать братков даже усом не пошевелил, так он и лежал, они как зверюги в ночи, и мы кароч дали оттуда по съебам побырому, и затеяли базар че дальше делать. И Бедный Тони хочет прост перейти рельсы до Энфилдки и прост затариться бодяжным герычем у Дельфины, где рогатки «Эмпайра» торчат, или еще, а че еще, а пойти к пидорам в «Пончиках Стива» и разведать, кто тут еще может подогреть братишек в Энфилде или Оллстоне и все такое, но у Дельфины не хмурый, а фуфло беспонтовое, слушок ходит, что это тупо манитол пополам с хинином, тогда уж можно сразу пургена с «Швепсом» купить, и Си въебал Бедному Тони леща – Си грит по красной докатить до Чайнатауна, но Бедный Тони сразу побелел как говно и грит мол в Чайнатауне в копеечку влетит и все такое, даже если типа оптом, доктор Ву берет 200 бачей, хотя канеш продукт чистейший, но у нас ток 400 с хуем, и Си аугментирует мол можем мы сука хоть раз на Рождесво покутить с выскоклассной шнягой от Ву или нет, и Бедный Тони петушит, мол у нас бабла хватит и на нас, и на Сеструху Лолу, причем на все Рождесво, и можно будет залечь и забыть про вечный бой за дозу на Рождесво и еще два дня и больше после, если не просрем бабки в Сочейник в Чайнатауне, а потерпим, и план у него годный, но кто ваще помнит чтоб Си терпел, его всегда начинает ломать быстрее всех и все такое, и Си уже намастырился к Ву, у него уже трясы и сопли ручьом и все такое, и с Си хер поспоришь, и мы грим, что отчаливаем в Чайнатаун, и если Бедный Тони не хочет с нами, пусть кароч вдохнет на Гарвардке и не выдыхает, пока мы не вернемся, а мы уж ему подгоним, а Бедный Тони отвечает, что он мож и пидор хуесос, но не лох и не ебанько.

И кароч мы вместе отчаливаем и все такое с 400 бачами на кармане по рыжей ветке, и в общем в поезде какаято ебота началась и ваш покойный и Си чуть не трахнули там медсестру престарелого типа в белом халате и пальто, но не трахнули, а Бедный Тони сидит весь белый и на очке, задроченный, в поезде, играется со своей змеей в перьях и такой, он такой, мол он смутно припинает, что, мож быть, когда-то участвовал в какой-то сделке с доктором Ву, и мог чуть чуть перегнуть, и как бы наебать его, и мож быть в Чайнатауне нам лучче затихариться и поискать у кого б еще затариться кроме как у доктора Ву. Вот ток кроме Ву мы никого не знаем. Си знавал Ву еще со времен, когда с пиздоглазыми ходил под Бледным Соркиным еще на Северном побережье, помолодому. С Си хер поспоришь. И в общем кароч мы выходим на рыжей ветке и берем такси с жирным таксистом, и в паре кварталов от «Игрушек Хунга» выскакиваем на светофоре, а самое чумовое в жирных таксистах то, что они за тобой не побегут, а уж смотреть как Бедный Тони летит на всех порах на шпильках и со своим пирнатым шарфом на шее – это ваще нештяк. Бедный Тони пробегает прямо мимо «Игрушек Хунга» – мы уже забились, что он будет ждать нас потихому дальше по улице – и ваш покойный и Си заходим в «Игрушки Хунга», где не открывают до 23:00 и продают чай такскать – типа сорокаградусный чай всю ночь и все такое, – и инспекция к ним не приезжает, потомушта доктор Ву дал на лапу чайнатаунским Органам. В Чайнатауне не празднуют Рождесво. Доктор Ву – что в этом Ву хорошо, так это что он в «Игрушках Хунга» всегда на месте. Здесь и там разношерстяные типы пиздоглазых женщин сидят в кабинках, едят лапшу и пьют такскать чай из белых чашек размером с рюмку и все такое. И еще маленькие пиздоглазые дети носятся на всех порах под ногами, и мужики в типа жидских шапочках и с жидкими бороденками прям из подбородков, но доктор Ву только средних лет и носит железные очки и галстук и по типу такой скорее как банкир у пиздоглазых, но он 100-процентный хладнокровный бизнисмен в плане пиздоглазого бизниса, плюс у него связи и с ним лучче не выебываться и не наебывать, если мозги есть, и ваш покойный просто поверить не может, что Бедный Тони когдато даже подумать мог, чтобы наебать Ву, которого он знает через Си, даже если по херне, и если он все же наебал Ву, Си грит что лично он ни сном не духом за такую тему. Канкретно с Ву знаком ток Си. С Бедным Тони мы забились, что он затихарится и ждет нас снаруже. Холод ниже 0, снег и он в своей кожаной весенней куртке с пирнатой херней на шее и в каштановом парике, который за шляпу не прокатит, отморозит себе все затихаренные яйца, а Си тут нацепил улыбку и сказал доктору Ву, что нам нужно три пачки, и доктор Ву улыбнулся в своей пиздоглазой манере и сказал, что жизнь торчка должно быть как никогда прикрасна, и Си заржал и сказал, что ваще великолепна, – Си с пиздоглазыми вот так ходит, он и базар держит, и все такое, – и он грит мы хотим затихариться на рождесенские праздники, и типа не отсвечивать, потомушта мол у нас тут был инцидент, я изнасиловал медсестру престарелого типа в метро, и нас чуть Органы в метро не повязали, и добрый доктор Ву кивает в своей обычной услуживой манере подчиненного, как всегда с непиздоглазыми, с намито он вежливый, а со своими пиздоглазыми, мы видели, тот еще диктатер, со своими услуживыми пиздоглазыми, но с нами он типа весь «здрасьте-извольте-пожалте» и все такое, и это приятно, но у него дорого, но всетки и приятно, но вот кароч Ву допивает свой такскать чай и уходит за шторы в задней части «Игрушек Хунга» – огромные яркакрасные шторы с лиловыми горами или холмами и облаками, и летающими змеями с кожаными крыльями, – ваш покойный не прочь притырить себе одну такую шторку для личного пользования, – за которые, если ты не пиздоглазый и не кореш Ву, заходить нельзя, но когда Ву ее открывает нараспашонку и заходит, видно, что там прост еще больше пиздоглазых женщин, сидят на коробках с ерогрифами на пиздоглазом языке, жрут опять свою лапшу из мисок прям в миллиметре от желтых карт и все такое. Пиздоглазые ток и делают, что лапшу жрут. Темная Звизда Стокли зовет их червееды, и пиздоглазые подчиненные шныряют туда сюда через штору, а Ву чето не видать дольше обыденного, и Си уже на трясах, психует, весь с причусвиями, и грит вашему покойному, мол блять а че если Бедный Тони реал наебал Ву и че если какойнить пиздоглазый засек Бедного Тони снаружи и как раз зашел за шторку доложить Ву, стучит на Бедного Тони и грит что мы с ним знаваемся, и я тоже сажусь на измену изза БТ и где ж там этот Ву за шторкой и все такое, пытаюсь улыбаться базарим так словно все норм, пьем этот их такскать чай, который как шнапс ток херовей и зеленый. И вот мы на измене, и наконец нарисовается доктор Ву с услуживой улыбочкой и с восхитительными тремя пачками завернутыми в газету, которую хер прочтешь, но там фотки пиздоглазых випов в костюмах, и Ву садится – а Ву никогда не садится в кабинке с товаром, деловые люди так не делают, – и Ву ложит руки на наши пачки в газете, и улыбается и такой спрашивает Си, не видел ли он старого доброго Бедного Тони или Сьюзан Т. Крысу, ведь мы обычно с ними выходим надыбать, нитакли. Си грит что БТ ебаный голубой пидор хуесос и ваще сыроед, и мы с ним посрались и разбили карту в мясо и карты Сеструхи Лолы и Крысы тоже, и не тусуем с пидорами приблизитно с осеннего периуда. Си истекает соплями ручьом и такой не принуждено улыбается, а доктор Ву смеется на сирдечевый манер и грит прикрасно, и наклоняется над нашим товаром и грит, если мы вдруг по случайному счечению обстановки увидим Бедного Тони или их обеих, то пожалста передать Бедному Тони привет и пожелать ему просцветания и тысчу благословолений. И все такое. И мы забираем газету с товаром, а Ву – наш кэш, и мы очень вежливо выходим и, чесн признаюсь, ваш покойный хотел уже кинуть Бедного Тони и съебать из Чайнатауна побырому, но всетки мы пошли в сторону «Жемчужины Китая», и Бедный Тони там под фонарем, как бы нахохлился, стучит серыми зубами, жмется в тонком платье и куртке, типа затихарился, такой незаметный в красной куртке и на шпильках в окружении миллиона с хуем пиздоглазых услуживых Ву. И когда мы отчалили оттуда, так и не сказали ему, что Ву присаживался и спрашивал про него с Крысой и желал всяческого счастья, и мы отчаливаем по рыжей ветке к нашей вытяжке с горячим воздухом, где ховаемся по ночам, за библатекой за площадью Копли, и достаем баяны изза кирпичной кладки за кустом рядом с вытяжкой горячего воздуха в земле, где нычем баяны, и с интузиазмом вскрываем первую пачку, и варим, и замечаем, что Бедный Тони даже не ноет, когда ваш покойный и Си первые в очереди перетянули руки, потому как дурь надыбали мы, а Бедному Тони как обычно ждать, ток вот я замечаю, что он ваще не ноет, – обычно Бедный Тони чуток позарывается, и ваш покойный уж приучился его не замечать, но вот он не ноет, когда все на измене, а дозняк на руках, и замечаю, что он не принуждено глядит куда угодно, ток не на дозняк, и это необычайно, а Си уже ломает и на трясах, следит только, чтоб зажигалка не стухла на горячем воздухе и на ночном снегу, и, чесн вам признаться, ваш покойный прям похолодел изнутри, даж несмотря на горячий воздух из вытяжки, который дул изпод ног и трепал волосы и выздымал пирнатую змею Тони, ваш покойный прям весь похолодел изнутри от плохого причусвия, потомушта это вечный бой, и рано или позно устаешь думать и слушаешь уже ток вечную привычку да причусвия, и все такое, но, в общем, я ниче не сказал, но у меня было холодное причусвие изза Бедного Тони, который не ноет, а ток както не принуждено грит что надо поссать, и идет ссать, и от струи идет пар, пока он ссыт на куст спиной к нам, даже не оглядываясь с ынтересом или тип того, – никто не повернется спиной к дозе, особенно если там и на твою долю есть, тоже это все охренеть необычайно, но Си так ломало, что он ниче не видел дальше зажигалки. И в общем, чесн признаться, ваш покойный, чесн признаться, спецом пустил Си ширнуться первым пока сам еще варил, я варил необычайно медленно, чтоб растаявший снег кипятился в ложке подольше и все такое, давал зажигалке потухнуть и долго возился с ватой, а у Си трясы сильнее всех, он и варит быстрее всех, и все равно бы первым ширнулся. Потом, когда Си уже усоп, Бедный Тони потом признался как над душой, что еще осенью со Сьюзен Т. Крысой помог одному вустерскому гомику наебать Ву с подставным товаром. Вот почему все три наших дозы от Ву оказались фуфлом. Бодягой. Все началось насущно, как ток Си развязал ремень на руке и загрузился, и мы тутже все поняли – ваш покойный и БТ теорезировали, что это был «Драно» [45], из которого синие блестки ебучие и все такое подоставали пиздоглазые услуживые, потомушта ифект у Си был как от «Драно» и все такое, – кароч, фуфло с ядом, и Си, как ток снял ремень с руки и загрузился начал орать дурным голосом на страшный манер и упал на землю и зассучил пятками по железной решетке вытяжки и схватился за горло, рвал самого себя руками на пиздецовый манер, и Бедный Тони побежал на шпильках побырому к Си, застегнул ширинку, затолкал в рот Си перьевого питона с шеи, чтобы заглушить дурные вопли на пожарный случай если бостонские Органы чухнут, а из носа и рота Си лезла кровь и кровавая жижа и залила все перья, – полюбэ «Драно» раз кровьто, – и глаза у Си зверски выпуклись и он заплакал кровью на перья во рту и хотел схватиться за мою руку, но грабли Си ток дрыгались во все стороны и один глаз вдруг как выскочит из глазницы на карте Си, такой «хлоп», как когда пальцем щелкаешь об щеку, и с кровищей, жижей и синей ниткой на заде глаза выпадает на щеку и так и повис глядя на пидора Бедного Тони. И Си вдруг ярко посинел, прокусил охапку перьев и подох, и обосрался говном, да так, что горячий воздух изпод решетки задул прям в наши с Бедным Тони карты еще и вонь и капли говна и крови, и Бедный Тони отскочил назад обратно от Си и закрыл накрашенную карточку ладонями и смотрит на Си сквозь растыпыренные пальцы. А ваш покойный – пака-пака ремень с руки, это очивидно, и даже не думаю и не мечтаю, чтобы рискнуть другую дозу, потомушта откуда Ву знать, какую пачку мы сварим первой из трех, такшо он траванул наверняка все три, такшо я даже и не мечтаю, хотя ваш покойный уже на трясах и сопли ручьом, а у Ву теперь остался весь наш кэш на Рождесво. Это мож низмено, но мы бросили усохшее тело Си в мусорку у библатеки, потомушта Органы с площади Копли знают, что вытяжка – это наше место, и если б мы оставили Си там, нас полюбэ закрыли бы, потому что мы с ним знавались, а потом абстяга в камере, но мусорка была пустая от мусора и голова Си ударилась о пустое донье с ебанутым стуком, и Бедный Тони плакал и ныл и такой, он такой, мол он не знал, что эта зверюга Ву такая залупамятная, и ой бедный усохший Си, и мол все, с него хватит, теперь он на герыч даже не усом не глянет и найдет норм работу, будет танцевать в клубе для педрильных типов в Фенуэе и все такое, слезы-сопли. А я ниче не сказал. В метро по дороге на площадь ваш покойный должен был решить, не растереть ли карту Бедного Тони из мсти за то, как он нарочито подставил Си ширнуться первым и готов был подставить вашего покойного ширнуться хотя все сука знал, или пойти на запах сыра и вернуться по рыжей к Ву и выклинчить с Ву настоящие дозы в обмен на то, на какой хате вписались Бедный Тони, Сьюзан Т. Крыса и Сеструха Лола и Эквос. Или хуле? Ваш покойный чуть не плакал. И ток когда Бедный Тони снял шпильки и попросил вашего покойного подсадить его в мусорку к туше Си, чтоб достать остатки пирнатого шарфа изо рта Си, ваш покойный пришел к окончатому выводу. Но рождесенским утром пиздоглазого Ву даже не было на месте перед шторой в «Игрушках Хунга», а потом Бедный Тони отчалил в поисках луччей доли и нажрался сыра на всех, а вашего покойного два дня ломало в коридоре под дверью квартиры моей мамашки, потомушта она из мсти не пускала, и ток потом, прежде чем ваш покойный отправился через три площади на лечение в Детокс чтоб надыбать хотя бы метродон и чтоб ваш покойный смог начать теоризировать о том, хуле делать дальше когда снова смогу стоять и ходить прямо.

3 ноября ГВБВД

Хэл услышал, как звонит телефонная консоль, когда бросил сумку на пол и снимал с шеи ключ от комнаты. Сам телефон когда-то принадлежал Орину, и сквозь его футляр из прозрачного пластика было видно все телефонные внутренности.

– М-мяулло.

– Почему у меня всегда такое чувство, что я своим звонком отрываю тебя от процесса самоудовлетворения? – это был голос Орина. – Всегда так много гудков. К тому же ты всегда после этого какой-то запыхавшийся.

– После чего.

– В твоем голосе есть какая-то потная торопливость. Ты что же, один из 99 % подростков мужского пола, Хэлли?

Хэл не любил разговаривать по телефону после того, как тайком накурится в насосной. Даже если под рукой была вода или другая жидкость, чтобы смочить горло. Он не знал, почему. Просто ему было не по себе.

– Что-то ты больно бодрый, О.

– Мне ты можешь признаться. В этом нет стыда. Позволь сказать тебе, мальчик, я сам многие годы качал руку на этом холме.

Хэл подсчитал: более 60 % того, что он говорил Орину по телефону с тех пор, как брат с этой весны внезапно снова начал звонить, было ложью. Он не знал, почему ему так нравилось врать Орину по телефону. Он посмотрел на часы.

– Ты где?

– Дома. Прожаренный до хрустящей корочки. За окном +90.

– Речь идет о Фаренгейте, я полагаю.

– Этот город сделан из стекла и света. Окна – всегда как фары дальнего света, которые летят на тебя. В воздухе марево, словно бензин разлили.

– Итак, чем обязан?

– Иногда я ношу темные очки даже в помещении. Иногда на стадионе поднимаю руку, смотрю на нее, и, клянусь тебе, сквозь нее просвечивает. Как этот прикол, знаешь, когда светишь фонариком в ладонь.

– Руки, как я посмотрю, сквозная тема нашего сегодняшнего разговора.

– По дороге с парковки на улице я видел, как пешеход в пробковом шлеме споткнулся, как бы схватился за воздух, а потом рухнул ничком. Еще одного финикийца срубила жара, подумал я.

Хэлу вдруг пришло в голову, что, хотя он врал о незначительных деталях в телефонных разговорах с Орином, ему никогда не приходило в голову, что брат мог поступать так же. Это спровоцировало припадок зацикленного мариахуанового мышления, который – опять – быстро привел Хэла к сомнению в том, действительно ли он такой уж умный.

– До SAT [46] осталось шесть недель, и Пемулис как репетитор по математике все сильнее меня разочаровывает. Это к вопросу о том, чем я тут занимаюсь целыми днями.

– Когда он упал на тротуар, лицо у него зашипело. Как бекон на сковородке. Он там так и лежит, я из окна вижу. Он больше не двигается. Все его избегают, обходят. Кажется, даже если к нему прикоснуться – обожжешься. Мальчишка-латинос удрал с его шлемом. У вас там снег еще не пошел? Умоляю, опиши еще разок снег, Хэлли, для меня.

– Значит, ты проводишь дни, представляя, как я весь день мастурбирую. Ты это хочешь сказать?

– Вообще-то я даже подумываю открыть в ЭТА целый ларек с «Клинексами».

– Это, конечно же, значит, что тебе придется общаться с Ч. Т. и Маман.

– Я и еще один дальновидный запасной квотербек наводили справки. Прощупывали почву. Оптовые скидки, статус предпочтительного поставщика. Можно заодно создать линию лубрикантов без запаха. Что думаешь?

– О.?

– Я сижу и даже скучаю по Новому Орлеану, малой. Скоро рождественский пост, там в это время лучше всего. Французский квартал в пост такой старомодный и мирный. И еще в пост там почему-то почти никогда не идет дождь. И все обязательно это прокомментируют, этот феномен.

– У тебя какой-то странный голос, О.

– Жара сводит с ума. Может, еще и обезвоживание. Я правильно сказал? И все вокруг бежевое и пыльное. В помойках раздуваются и спонтанно взрываются мешки с мусором. Такие внезапные дожди из кофейного и апельсинового жмыха. Мусорщикам на баржах приходится носить асбестовые перчатки. Еще я кое с кем познакомился. Возможно, с кем-то очень особенным, Хэлли.

– Ой-ой. Ужин. В Западном крыле звонит треугольник.

– Эй, но Хэлли? Погоди. Повиси еще. Шутки в сторону. Что вы все знаете о сепаратизме?

Хэл на секунду замер.

– В смысле, в Канаде?

– А есть еще какой-то?

Реабилитационный пансионат пансионатного типа 49 для алкоголиков и наркоманов «Эннет-Хаус» был основан в Год Воппера суровым – настоящим материалом для гвоздей – хроническим наркоманом и алкоголиком, который провел большую часть сознательной жизни под надзором Массачусетского департамента исправительных учреждений, пока не открыл для себя общество Анонимных Алкоголиков в ИУМ-Уолпол и не пережил в тюремном душе на четвертый месяц трезвости неожиданный опыт полного смирения и духовного пробуждения. Этот реабилитировавшийся наркоман/алкоголик – в своей новообретенной скромности так дорожившей традицией анонимности АА, что отказывался пользоваться даже именем и был известен среди бостонских АА просто как Мужик, Который Не Пользуется Даже Именем, – в первый же год условно-досрочного открыл Эннет-Хаус, преисполнившись решимости передать другим хроническим наркоманам и алкоголикам то, что сам так легко обрел в общем душе.

Эннет-Хаус арендует бывшее врачебное общежитие в Энфилдском военно-морском больничном комплексе Управления по делам ветеранов Соединенных Штатов. В Эннет-Хаусе могут разместиться на девятимесячный период проживания и лечения 22 пациента мужского и женского пола.

Эннет-Хаус не только был основан, но и отремонтирован, обставлен и декорирован все тем же безымянным местным экс-мошенником из АА, который – т. к. трезвость автоматически не влечет немедленную святость – возглавлял отборные команды из торчков на ранней стадии реабилитации в полуночных налетах на местные склады мебели и товаров для дома.

Легендарный анонимный основатель был чрезвычайно суровым старым хрычом из бостонских АА, который страстно верил, что любой человек – и неважно, насколько широкий след слизи он за собой оставляет, – заслуживает того же шанса на трезвость через полное смирение, что выпал ему. Эта излишне суровая любовь [47] почти эксклюзивно присуща суровым старым бостонским хрычам 50. Иногда он – основатель – в годы становления Хауса даже требовал от новоприбывших жильцов есть камни – т. е. буквально камни с земли, – чтобы продемонстрировать готовность пойти на что угодно ради дара трезвости. В конце концов Управление службы лечения наркотической зависимости Массачусетского департамента общественного здравоохранения потребовало искоренить эту практику.

«Эннет», кстати говоря, не было именем или какой-то его частью безымянного основателя Эннет-Хауса.

Каменная диета – ныне мрачная байка из местного мифотворчества, долженствующая иллюстрировать, как легко все достается нынешним жильцам Эннета, – возможно, была не такой уж долбанутой, как посчитали в Управлении СЛНЗ, т. к. многое из того, что деды из АА требуют от новичков терпеть и во что верить, кажется не менее долбанутым, чем лопать полевой шпат. Например, мучиться в трезвости так, что чувствуешь в глазных яблоках пульс; терпеть ломки такие, что пишешь на обоях шедевры в технике разбрызгивания каждый раз, когда берешь в руки чашку кофе; привыкнуть к тому, что отныне только формы жизни в уголках глаз будут отвлекать от голосов в голове, лопочущих со скоростью бензопилы; сидеть молча, пока какая-нибудь старушка в чулках, облепленных кошачьей шерстью, обрушивается на тебя с объятиями и велит составить список вещей, за которые ты сегодня благодарен: тут уж и гальку попросишь, что уж там.

Смерть безымянного основателя от кровоизлияния в мозг в возрасте шестидесяти восьми лет в год Простого-для-установки-Апгрейда для материнской-карты-с-миметичным-качеством-изображения-ТП-систем-«Инфернатрон»/«ИнтерЛейс» для дома, офиса, или мобильного варианта от ЮСИТЮ2007 51 осталась незамеченной за пределами сообщества бостонских АА.

Из внутреннего имейл-меморандума CAH-ННА22-3575634-22 через систему Интерлейс, штаб оценщиков ущерба, «Страховые компании «Стейт Фарм Инк.»,

26 июня Года Молочных Продуктов из Сердца Америки

ОТ: мюррейф@с1 т$Идппе22.626]ЖС0М КОМУ: пауэллдж/санчесм/пэррик @ clmhqnne.626INTC0M СООБЩЕНИЕ: чуваки, зацените. вот это я понимаю неудачный день ок. бостонский регион 22, эта весна, заявка на компенсацию. свидетели от нашего бостонского отдела заявляют, что заявитель был в состоянии алкогольного, а по отчету больнички промиллей в крови на 0.3+, так что выдохните – по 357-5 у нас все норм. но свидетели и представители CYD подтверждают основные факты ниже. вот только первая страница, зацените:

мюррейф@clmshqnne22.626INTC0M 626ГМПСА0112317/стр. 1

Дуэйн Р. Глинн 176N б-р Фанел Стоунхем, Масс. 021808754/4 21 июня ГМПИCА

Отдел регистрации несчастных случаев на рабочем месте State Farm Insurance 1 Стейт-фарм плаза Нормал, Илл., 617062262/6

Добрый день,

Отвечаю на ваш запрос о дополнительной информации. В графе № 3 формы как причину несчастного случая я указал «пытался работать в одиночку». Вы в своем письме написали, чтобы я более подробно изложил происшедшее, и я полагаю, что нижеследующие детали будут исчерпывающими.

Я по профессии каменщик. В день несчастного случая, 27 марта, я работал в одиночку на крыше нового шестиэтажного здания. По завершению работы мною было обнаружено, что у меня осталось порядка 900 кг кирпича. Вместо того чтобы с трудом нести кирпич вниз вручную, я решил спустить его в бочке с помощью блока, который как нельзя кстати был приделан к стене здания на шестом этаже. Закрепив веревку на уровне земли, я поднялся на крышу и загрузил в бочку кирпич. Затем спустился и развязал веревку, держа ее крепко, чтобы обеспечить медленный спуск 900 кг кирпича. В графе № 11 формы отчета о несчастном случае указано, что сам я вешу 75 кг.

Из-за резкого рывка, заставшего меня врасплох и внезапно взнесшего меня в воздух, на меня нашло затмение и я забыл отпустить веревку. Само собой разумеется, меня на большой скорости понесло наверх. Поблизости от третьего этажа я встретился с опускающейся бочкой. Отсюда трещина в черепе и сломанная ключица.

Только слегка замедлившись, я продолжил быстрое вознесение, не останавливаясь, пока пальцы правой руки не попали по вторую фалангу в шкив. К счастью, к этому времени я избавился от затмения и сумел удержаться за веревку, несмотря на нестерпимую боль. Однако приблизительно в это же время бочка с кирпичом ударилась о землю, и от силы удара о землю у нее вылетело дно.

Лишившись веса кирпича, теперь бочка весила приблизительно 30 кг. Я еще раз ссылаюсь на графу № 11, где указан мой вес в 75 кг. Как вы можете себе представить, не выпуская веревки, я начал довольно быстрый спуск вниз. Поблизости от третьего этажа я встретился с поднимающейся бочкой. Так объясняются переломы лодыжек, порезы ног и нижней части тела.

Встреча с бочкой достаточно заметно замедлила мое падение, чтобы смягчить столкновение с землей, усеянной кирпичом. Однако, как ни жаль сообщать, когда я лежал на кирпиче в нестерпимой боли, не в силах подняться или пошевелиться и глядя на пустую бочку в шести этажах надо мной, на меня снова нашло затмение и я, к сожалению, выпустил веревку, вследствие чего бочка

конецпередINTCOM626

Самый ранний сохранившийся письменный комментарий Хэла Инканденцы на какую-либо хотя бы отдаленно кинематографическую тему, написанный в седьмом классе на курсе мистера Огилви «Введение в исследования интертейнмента» (2 семестра, обязательный), Энфилдская теннисная академия,

21 февраля Года Чудесной Курочки «Пердю», четыре года спустя после заката эфирного телевещания, год спустя после ухода из жизни д-ра Джеймса О. Инканденцы, полученная оценка – всего лишь 4/4+, несмотря на в целом положительный отзыв, – в основном в силу того, что заключительный Ц сочинения, как указал Огилви, не согласовывался с предваряющим его текстом и не подкреплялся ничем, кроме субъективной интуиции и риторических приукрашиваний

Инспектор Стив Макгаррет из «Гавайи Пять-0» и капитан Фрэнк Фурилло из «Блюза Хилл-стрит» демонстрируют, как изменилось наше североамериканское представление о герое с «Гавайи Пять-0» 1970-х до э. с. до «Блюза Хилл-стрит» 1980-х до э. с.

Инспектор Стив Макгаррет – классический модернистский герой действия. Он действует. Такой он персонаж. Камера всегда следует за ним. Он редко оказывается вне кадра. У него одно дело в неделю. Зрители знают, в чем состоит дело, а также к концу первого акта – кто виновен. Поскольку зрители знают истину раньше Стива Макгаррета, в сериале нет интриги, есть только Стив Макгаррет. Драма «Гавайи Пять0» – видеть героя в действии, видеть, как Стив Макгаррет расхаживает и расследует, уверенно приближаясь к истине. Уверенное приближение – суть того, что делает модернистский герой современного экшена.

Стива Макгаррета не тяготят административные хлопоты инспектора полиции штата, или женщины, или друзья, или эмоции, или любого рода конфликтующие задачи. На его арене деятельности нет отвлекающего мусора. Таким образом, инспектор Стив Макгаррет целеустремленно действует, чтобы сделать истину, которую зрители уже знают, предметом закона, правосудия, современного героизма.

В отличие от него капитан Фрэнк Фурилло – герой, которого было принято называть «пост»-модернистским. Другими словами, героем, чьи ценности отвечают более сложной и корпоративной эре Америки. Иначе говоря, герой реакции. Капитан Фрэнк Фурилло не расследует дела и не приближается целеустремленно к истине. Он управляет участком. Он бюрократ, и его героизм – бюрократический, с гениальным умением лавировать на замусоренных аренах. В каждой серии «Блюза Хилл-стрит» на капитана Фрэнка Фурилло с самого начала первого акта со всех сторон наваливаются мелкие неурядицы. Не одно, а целых одиннадцать сложных дел, каждое с подозреваемыми, стукачами, следователями, разъяренными лидерами общественных групп и семьями жертв, и все требуют удовлетворения их требований. Нужно поручить сотни задач, умаслить сотни эго, дать сотни обещаний, сдержать сотни обещаний из прошлых серий. Бытовые проблемы двух-трех офицеров. Выплата заработной платы. Журналы дежурств. Коррупция, которая искушает и терзает. Начальник полиции – политическая пародия, гиперактивный сын, бывшая жена, которая осаждает кабинку за матовым стеклом, где находится кабинет Фрэнка Фурилло (тогда как кабинет Стива Макгаррета из 1970-х до э. с. больше напоминает библиотеки поместного дворянства, за двумя тяжелыми дверями и отделанные роскошным тропическим дубом), плюс холодно привлекательная государственная защитница, которая хочет поговорить, зачитали ли Миранду такому-то задержанному на испанском и может ли Фрэнк не кончать так быстро, вчера ночью он опять кончил быстро, может, ему стоит обратиться к специалисту по стрессам. Плюс все еженедельные моральные дилеммы и выборы, которые ставит перед капитаном Фрэнком Фурилло его беспристрастный бюрократический героизм.

Капитан Фрэнк Фурилло из «Блюза Хилл-стрит» – «пост»-модернистский герой, виртуоз приоритезации, компромисса и управления. Фрэнк Фурилло сохраняет здравомыслие, самообладание и превосходный внешний вид перед лицом отвлекающих, негероических задач, от которых бы инспектор Стив Макгаррет обмяк, спал с лица и жевал бы кулак в административном смятении.

Еще более от инспектора Стива Макгаррета капитан Фрэнк Фурилло отличается тем, что его редко снимают в центре мизансцены или с передних ракурсов. Обычно он только часть исступленного панорамирования камеры сериала. Напротив, операторы «Гавайи Пять-0» даже не пользовались тележкой, предпочитая твердые крупные планы лица Макгаррета со штатива, которые в наши дни больше напоминают романтический портрет, чем кинодраму.

Какой герой приходит на смену ирландизированному современному ковбою Макгаррету, одиночке действия, ведущему одинокое стадо в закат? Фурилло представляет совсем другой вид одиночества. «Пост» модернистский герой был героическим членом стада, ответственным за все, в чем участвует, ответственным перед всеми, и его одинокое лицо безмятежно вопреки давлению, как коровья морда. Герой действия с прищуром («Гавайи Пять-0») становится героем реакции с кротким взглядом («Блюз Хилл-стрит», спустя десятилетие).

И, как мы до сих пор наблюдали на уроках, мы как североамериканский зритель с тех пор отдавали предпочтение стоическому, корпоративному герою реакционной честности – как некоторые утверждают, «запутавшемуся» в реакционной моральной неоднозначности «пост-» и «пост-пост»-модернистской культуры.

Но что нас ждет дальше? Какой североамериканский герой может надеяться превзойти безмятежного Фрэнка? Нас ждет, предсказываю я, герой не-действия, кататонический герой, более чем спокойный, далекий от любых раздражителей, которого таскает туда-сюда мускулистая массовка, чья кровь которой звенит от аминов ретроградства.

Единственная мнимая статья гигантской «журналистки» «Елены» Стипли с сыпью после электролиза, опубликованная до начала мягкого профилирования пантера «Кардиналов» Феникса Орина Дж. Инканденцы, и ее единственная мнимая статья, имеющая хоть какое-то отношение к старой доброй метрополии Бостона, 10 августа Года Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд», четыре года спустя после того, как теоретик от оптики, предприниматель, академик тенниса и авангардный режиссер Джеймс О. Инканденца покончил с собой, засунув голову в микроволновую печь

Журналу «Момент» стало известно, что, увы, от взора североамериканской публики скрывали трагическую кончину второго североамериканского гражданина, ставшего обладателем внешнего искусственного сердца «Джарвик IX». Замена дефектного сердца на внешнее искусственное сердце «Джарвик IX» стала столь чудесным спасением для 46-летней бухгалтерши из Бостона с необратимым рестенозом сердца, что спустя уже несколько недель она была в состоянии вернуться к активному образу жизни, который вела до болезни, и следовать столь активному распорядку дня благодаря удивительному переносному протезу, установленному в стильную сумочку «Этьен Энье». Желудочковые вены вели к шунтам на ее руках и несли воды драгоценной крови между живым и активным телом и удивительным сердцем в сумочке.

Однако ее трагическая, безвременная и, как скажут некоторые, столь насмешливо-жестокая кончина стала жертвой столь знакомого нам заговора молчания, который замалчивает ненужные трагедии, если те проливают страшный свет общественного мнения на толстокожее равнодушие представителей власти. Лишь неустанный поиск и бесстрашное журналистское упорство, за которые читатели уважают «Момент», и вывели трагические страшные обстоятельства ее кончины на чистую воду.

46-летняя реципиентка внешнего искусственного сердца «Джарвик IX» активно занималась шоппингом в Кембридже на фешенебельной Гарвардской площади Массачусетса, когда вор-трансвестит, наркоман с криминальным прошлым, столь хорошо известным представителям власти, причудливо облаченный в коктейльное платье без бретелек, шпильки, драненькое боа из перьев и рыжий парик, варварски вырвал жизненно необходимую сумочку из рук ничего не подозревающей женщины.

Активная умная женщина, не растерявшись, пустилась в погоню за «женщиной»-похитительницей, слезно умоляя прохожих словами: «Остановите ее! Она украла мое сердце!» – по фешенебельному тротуару, переполненному прохожими, по сообщениям свидетелей, без остановки крича: «Она украла мое сердце, остановите ее!» В ответ на ее слезные мольбы, как это ни трагично, столь неверно истолковавшие ситуацию прохожие отвечали лишь тем, что качали друг другу головой с понимающими улыбками, решив по неведению, что стали свидетелями краха очередных «альтернативных» отношений. Двое патрульных из Кембриджа, Массачусетс, имена которых скрыли от упорных поисков редакции «Момента», как сообщают свидетели, лишь пассивно отшутились: «Обычное дело», – когда жертва, спотыкаясь, бежала за ускользающим трансвеститом с украденным сердцем, тщетно взывая о помощи.

«Жертва преступления без протеза четыре квартала бежала за вором, пока не упала на пустую грудь, – это ли не доказательство тех уникальных возможностей, которые дарует процедура „Джарвик IX“», – прокомментировал анонимный источник в государственной медицинской сфере, к которому обратился за комментарием «Момент».

Даже черствая совесть одурманенного наркотиком похитителя сумочек, пассивно рассуждали осведомленные представители власти, не может не почувствовать укол совести, когда он обнаружит в сумочке «Энье» больной женщины жизнеспасительный протез, который работает на тех же перезаряжаемых батарейках, что и мужская электрическая бритва, и наверняка продолжал биться и истекать кровью еще немалое время после грубого срывания сумочки с шунтов. Однако ответом похитителя сумочек на угрызения совести стало варварское уничтожение внешнего искусственного сердца «Джарвик IX» камнем или тупым предметом вроде молотка, когда его останки были обнаружены спустя несколько часов за исторической Бостонской общественной библиотекой на фешенебельной площади Копли.

Неужели поразительные открытия медицинской науки всегда обречены сопровождаться подобными трагическим инцидентами невежества и толстокожей реакции? Похоже, именно так судят североамериканские представители власти по своему образу и подобию. Если так и есть, кончина жертв будет часто скрываться от света публичного знания.

А чем же окончилось дело? Некогда активный, умный мозг 46-летней скончавшейся женщины был извлечен и вскрыт спустя шесть недель студентом-медиком Женской городской бостонской больницы Бригхэма, которого, по сообщениям, так тронуло сухое сообщение о бессердечной кончине на ярлычке, висящем на пальце ноги жертвы, что он признался «Моменту» во временной потере способности физически работать пилой в ходе операции.

Алфавитный перечень организаций separatisteur'ского/антионановского толка, чья деятельность против Взаимозависимости/Реконфигурации классифицирована КККП и ДНССША как террористическая/вымогательская по своему характеру

(К = квебекская, Э = экологическая, С = сепаратистская, Ж = жестокая, ЖЖ = крайне жестокая)

• Les Assassins des Fauteuils Rollents (К, С, ЖЖ)

• Le Bloc Quebecois (К, С, Э)

• Калгарийская проканадская фаланга (Э, Ж)

• Les Fils de Montcalm (К, Э)

• Les Fils de Papineau (К, С, Ж)

• Le Front de la Liberation de la Quebec (К, С, ЖЖ)

• Le Parti Quebecois (К, С, Э)

Почему – несмотря на то, что в первые годы существования подключенных к единой сети «ИнтерЛейс» телепьютеров, работавших на той же волоконно-цифровой системе, что и телефонные компании, нововведение видеозвонков (или «видеофонии») пользовалось высокой популярностью – пользователи были в восторге от идеи общаться при помощи и аудио,

и видео (маленькие видеофонные камеры первого поколения были слишком примитивные и с узкой апертурой, чтобы годиться для чего-то, кроме крупных планов лица) по телепьютерам первого поколения, которые в то время были практически обычными телевизорами, хотя, разумеется, с этой обязательной иконкой крошечного человечка «Искусственного интеллекта»,

который появлялся в нижнем правом углу во время эфирной/кабельной передачи и сообщал время и температуру на улице, или напоминал, что пора принять таблетки от давления, или предупреждал, что на каком-нибудь там канале, типа 491-го, скоро начнется исключительно интересное развлечение, или, понятно, сообщал о входящем видеозвонке, а затем плясал чечетку с символическими канотье и тросточкой под меню вариантов, – как же пользователи обожали эти иконки человечков, – но так да, почему в течение где-то 16 месяцев, или пяти финкварталов, взлетевший спрос на видеофонию внезапно рухнул, как карточный домик, да так, что к Году Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд» какие-либо видеоволоконные передатчики данных или сопутствующие продукты и услуги использовались при менее 10 % всех частных телефонных коммуникаций, и среднестатистический американский пользователь телефона все-таки предпочел ретроградный старый нетехнологичный голосовой телефонный разговор, как в эпоху Белла, – смена предпочтений, которая стоила немалому числу видеотелефонных предпринимателей последней рубашки, плюс дестабилизировала два крайне уважаемых паевых фонда, опиравшихся на видеофонную технологию, а также едва не стерла с лица земли пенсионный фонд «Фредди Мак» бюджетников Мэриленда – фонд, брат любовницы управляющего которого был предпринимателем, чуть ли не маниакально одержимым видеофонной технологией… И но, в общем, почему же потребители так резко оттекли к старой доброй голосовой телефонии?

Ответ, трехвалетно говоря, таков:

1. эмоциональный стресс,

2. переживания из-за внешнего вида,

3. некая странная саморазрушительная логика микроэкономики бытового хай-тека.

аудиотелефоны оставляли место для предположений, что человек на другом конце провода слушает тебя с безраздельным вниманием, при этом позволяя не обращать вообще никакого, и тем более предельного, внимания на него. Традиционное акустическое общение – через трубку телефона, в наушнике которой было только 6 маленьких дырочек, а вот в микрофоне (неспроста, как выяснилось позднее) – 6^2, или 36 маленьких дырочек, – позволяет войти в некую автострадно-гипнотическую фугу полувнимания: во время беседы можно оглядывать комнату, рисовать, прихорашиваться, ковырять заусенцы, сочинять хокку в телефонной книжке, помешивать в кастрюлях на плите; можно даже отдельно общаться с присутствующими в комнате на языке жестов и гримас и при этом якобы внимательно слушать голос в трубке. И все же – и это, ретроспективно, самый чудесный нюанс – хотя сам ты уделял внимание и телефонному звонку, и всяческим праздным фуговым пустякам, тебя никогда не угнетало подозрение, что собеседник на другом конце провода точно так же не уделяет все внимание только тебе. Например, во время традиционного звонка, пока, скажем, ты выполняешь близкий тактильный осмотр кожи подбородка на предмет дефектов, тебя ни разу не посещает мысль, что собеседник, возможно, также уделяет немалый процент внимания тактильному осмотру кожи на подбородке на предмет дефектов. Это была иллюзия, и иллюзия акустическая, и поддерживалась она акустически: голос с другого конца провода был компактным, сжатым и направленным прямо тебе в ухо, и оставлял место для заблуждения, что и внимание владельца голоса схожим образом сжато и сфокусировано… хотя твое-то внимание – нет, вот в чем дело. Эта двусторонняя иллюзия одностороннего внимания с эмоциональной точки зрения вызывала почти детскую радость: человек верил, что завладел чьим-то безраздельным вниманием без необходимости отвечать на него взаимностью. Если взглянуть в прошлое объективно, иллюзия кажется арациональной, почти буквально фантастической: это же как одновременно врать и доверять другим.

Видеотелефония рушила подобную фантазию. Теперь звонящие обнаружили, что им приходится изображать то же искреннее, слегка наигранное выражение внимания к слушателю, что и в личном общении. Те абоненты, кто поддавался бессознательной привычке фугоподобно рисовать или разглаживать складки на штанах, теперь выглядели невежливыми, рассеянными или по-детски зацикленными на себе. Абоненты же, в еще большей бессознательности осматривавшие кожу на подбородке на предмет дефектов или исследовавшие носовые полости, видели ужас на видеолицах на другом конце провода. Все это и приводило к видеофонному стрессу.

Еще хуже, понятно, была травма сродни изгнанию из рая, когда очерчиваешь большой палец на странице в ежедневнике или лезешь рукой в штаны, поправляя положение своего старого доброго Блока, а потом поднимаешь взгляд и видишь, как твой видеофонный собеседник с интересом выковыривает шнурок из эглета, и вдруг осознаешь, что вся инфантильная фантазия, будто ты владеешь вниманием партнера, пока сам в состоянии фуги рисуешь и вносишь исправления в положения гениталий, была необоснованной иллюзией, и что ты владеешь чужим вниманием не больше, чем сам его обращаешь. В общем, все эти проблемы со вниманием – сплошной стресс, решили пользователи.

2) И видеофонный стресс был даже сильнее, если речь шла о хоть сколько-нибудь тщеславных людях. Т. е. о тех, кого волнует, как они выглядят. В глазах других. А если серьезно, то кого не волнует? Старые добрые акустические телефонные звонки можно было совершать без всякого макияжа, парика, хирургических протезов и т. д. Да даже вообще без одежды, если уж у вас такие тараканы. Но те, кто заботится о внешнем виде, понятно, могли забыть о неформальном «отвечай-в-чем-есть» в случае визуальных видеовызовов, которые стали казаться абонентам похожими уже не на старый добрый телефонный звонок, а на звонок в дверь, когда, прежде чем открыть, приходится что-то набросить на себя, нацепить протезы и пригладить волосы перед зеркалом в прихожей.

Но последним гвоздем в гроб видеофонии стало то, как выглядели лица звонящих на ТП-экране во время звонков. Не лица звонящих им, а их собственные, стоило увидеть их на видео. В конце концов, включить функцию видеозаписи ТП, записать оба сигнала в двустороннем видеозвонке, проиграть звонок еще раз и посмотреть, как на самом деле выглядело твое лицо в глазах собеседника – дело трех кнопок. А удержаться от подобной проверки так же трудно, как от того, чтобы заглянуть в случайное зеркало. Но результат был практически универсально ужасающим. Людей ужасало, как выглядят их лица на ТП-экране. И дело не в одном только «ожирении диктора» – известном эффекте лишнего веса у лица на видео. Нет, еще хуже. Даже в передовых экранах ТП высокой четкости абоненты видели свои телефонные лица какими-то размытыми и влажными, видели какую-то блестяще-бледную неопределенность, которая казалась им не просто неприглядной, но и вороватой, коварной, ненадежной, неприятной. В раннем и зловещем опросе фокус-группы от «ИнтерЛейс»/С. T. E., на результаты которого в припадке предпринимательского НФ-технического ажиотажа все закрыли глаза, почти 60 % респондентов, получивших визуальный доступ к собственным лицам во время видеофонных звонков, особенно часто для описания своей внешности использовали слова «ненадежный», «неприятный» или «на любителя», а феноменально зловещие 71 % пожилых граждан конкретно сравнивали свои видеолица с лицом Ричарда Никсона во время дебатов Никсона и Кеннеди в 1960-м до э. с.

Вариантом решения проблемы, которую психологические консультанты телекоммуникационной индустрии нарекли видеофизиогномической дисфорией (или ВФД), стал, понятно, расцвет Масок высокого разрешения; и, что интересно, именно те предприниматели, которые тяготели к видеофонной обработке изображения в HD, а потом откровенно перешли к производству масок, вышли из кратковременной видеофонной эры и с рубашками, и вдобавок с солидной дополнительной прибылью.

Если говорить о масках, первоначальную опцию Фотографической Обработки Изображения в HD – т. е. взять наиболее льстящие элементы из множества льстящих фотографий данного телефонного абонента с разных ракурсов и – благодаря существовавшим в те времена программам работы с изображениями, уже опробованным первооткрывателями из косметической и правоохранительной областей, – совместить их в крайне привлекательный вещабельный лицевой коллаж высокой четкости c искренним, чуть наигранным выражением безраздельного внимания, – быстро вытеснила менее дорогая и экономящая байты опция (на основе все того же косметического и фбровского ПО) отливать улучшенное изображение лица на облегающей полибутиленовой маске, и скоро потребители обнаружили, что высокая цена перманентной маски для ношения благодаря чудодейственному эффекту на стресс и ВФД окупалась более чем, ну а удобные липучки для того, чтобы закреплять маску на затылке, и вовсе стоили копейки; и пару фискальных кварталов телефонные/кабельные компании укрепляли подточенную ВФД уверенность клиентов в себе, договорившись на сделку в формате горизонтальной интеграции, благодаря которой бесплатные услуги коллажа и маски шли в одном пакете с видеофонией. HD-маски обычно висели на маленьком крючке сбоку на телефонной консоли ТП, по общему признанию, с некоторым сюрреалистическим и нервирующим видом: отделенные от тела, пустые и сморщенные, – а в местах коллективного доступа, то есть в больших семьях или компаниях, имели место и потенциально неловкие конфузы из-за путаницы личностей при поспешном выборе не той пустой висящей маски из длинного ряда, – в целом маски поначалу казались жизнеспособным ответом индустрии на проблему внешнего вида, стресса и никсоновского эффекта.

(2 и, наверное, еще 3) Но теперь сложите естественный предпринимательский инстинкт всецело удовлетворять завышенные требования клиента с одной стороны с почти равно естественным искажением, с которым обычно себя видят люди, и тогда объяснится скорость полного выхода из-под контроля бума видеофонных HD-масок. Дело не только в том, что необычно трудно самостоятельно оценить, как ты выглядишь, хорошо или не ахти, – например, посмотри в зеркало и попробуй определить, где находишься в иерархии привлекательности, хотя бы приблизительно с той же объективной легкостью, с какой распределяешь практически всех остальных, хорошо они выглядят или не ахти, – но вдобавок оказалось, что инстинктивно искаженное самовосприятие потребителей плюс связанный с внешним видом стресс привели к тому, что потребители начали предпочитать, а затем уже открыто требовать видеофонные маски, которые реально выглядели куда лучше, чем они сами лично. Производители HD-масок, с радостью готовые предоставить не только правдоподобие, но и эстетические улучшения – волевые подбородки, мешки под глазами поменьше, замазанные шрамы и морщины, – скоро выбили из ниши рынка производителей изначальных миметичных масок. Во все более откровенной прогрессии всего за пару финкварталов большинство потребителей теперь пользовалось с видеофоном масками, настолько эстетически превосходящими их реальные лица в физическом разговоре, транслировали друг другу настолько ужасающе искаженные и улучшенные изображения себя, что наконец начал сказываться гигантский психосоциальный стресс и огромное количество абонентов вдруг вообще перестали покидать дома и общаться лично с людьми, ведь те, как они боялись, уже привыкли видеть по телефону их куда более красивые версии и при личной встрече испытают (как диктовала их фобия) то же эстетическое разочарование и крушение иллюзий, какое, например, могут вызвать женщины, которые всегда носят макияж, у людей, которые вдруг увидят их без макияжа.

Социальные страхи, сопровождающие феномен, нареченный психоконсультантами оптимистически нерепрезентативной маскировкой (или ОНМ), верно прогрессировали на фоне того, как крошечные грубые видеофон-камеры первого поколения усовершенствовались и обзавелись апертурой пошире, и теперь крошечные передовые камеры могли отразить и транслировать изображения более-менее в полный рост. Некоторые психологически неразборчивые предприниматели вывели на рынок ростовые полибутиленовые и полиуритановые 2D-тантамарески – примерно как безголовые «силач» или «красотка в душе» для дешевых фоток на пляже, за которыми встаешь и кладешь подбородок на картонную подставку, только эти ростовые видеофонные маски были гораздо более продвинутые и достоверные. А стоило добавить различные 2D-гардеробы, опции для глаз и волос, различные эстетические добавки, сокращения и т. д., как цены уперлись в потолок рыночных возможностей, хотя именно тогда социальное давление вынуждало покупать лучшие из возможных 2Э-ростовых образов, чтобы не чувствовать себя по телефону сравнительно уродливым. Тут уж любой скажет, как мало времени пройдет до того, как неугомонный предпринимательский драйв к идеальной мышеловке воплотится в виде Транслируемой Заставки (она же ТЗ), которая, ретроспективно, кажется уже реально острым концом гвоздя в гроб видеофонии. С ТЗ в лицевых и ростовых масках отпала необходимость – их заменило видеотранслируемое изображение, по сути, отретушированной до упора фотографии, с невероятно подтянутым, привлекательным, со вкусом одетым человеком, напоминавшим звонящего только в таких ограниченных отношениях, как, например, раса или количество конечностей, а лицо на фотографии было со вниманием сосредоточено на видеофонной камере из глубины пышно – но не нарочито – обставленной комнаты, которая лучше всего отражавший образ, который тебе хотелось транслировать, и т. д.

Заставки представляли из себя просто готовые к трансляции фотографии с высоким разрешением примерно диарамных пропорций, расположенные на пластмассовом кронштейне над зрачком видеофонной камеры, примерно как крышка для объектива. Чрезвычайно красивые, но не страшно успешные знаменитости из интертейнмента – те, которые в былые годы пополнили бы каст-листы на социальную рекламу – нашли себя на поприще моделирования для различных передовых Заставок видеофонов.

Поскольку Заставки были обычной и всегда готовой к трансляции фотографией вместо компьютерных обработок и улучшений, их можно было массово производить и назначать соразмерную цену, и, хотя недолго, Заставки помогали снизить напряжение между высокой стоимостью улучшенной ростовой маски и чудовищным эстетическим давлением видеофонии на абонентов, не говоря уже о создании множества рабочих мест для дизайнеров интерьеров, фотографов, ретушеров и знаменитостей уровня социалок, напуганных упадком эфирной телерекламы.

3) Но из графика более чем краткосрочной жизнеспособности инноваций в бытовых технологиях можно извлечь какой-то урок. Путь видеофонии идеально вписывается в классическую кольцевую форму этого графика: сперва в бытовых технологиях возникает великолепная, научно-фантастическая инновация – вроде перехода звонков из аудио в видео, – которая всегда, к сожалению, влечет для потребителя непредвиденные недостатки; и но потом ниши рынка, созданные этими недостатками, – вроде стрессового отторжения людей, переживающих из-за внешнего вида, из-за собственного видеофонного изображения, – гениально заполняют предприниматели с живым воображением; и все же именно преимущества этих гениальных компенсаций недостатков, кажется, слишком часто и подрывают изначальную высокотехнологическую инновацию, чем приводят к оттоку потребителей, замыканию графика и массовой потере рубашек опрометчивых инвесторов. В данном случае эволюция компенсаций стресса и проблем с внешним видом вызвала сперва отказ видеозвонящих от собственных лиц, затем от замаскированных и улучшенных до упора физических подобий, а в итоге вообще закрытие видеокамер и передачу с одного ТП на другое привлекательно стилизованной статической Заставки. А за этими диорамными крышками объектива и транслируемыми Заставками абоненты, понятно, обнаружили, что они вновь бесстрессово невидимы, беспроблемно ненакрашены, без париков и с мешками под глазами, за своими диорамами со знаменитостями как за каменной стеной, и снова свободны – т. к. снова незримы – рисовать, осматриваться на предмет дефектов кожи, делать маникюр, разглаживать штаны – пока привлекательное, наигранно внимательное лицо подходящей знаменитости с Заставки на другом конце провода убеждало с экрана, что они объекты концентрированного внимания, которое, в свою очередь, от них самих не требуется.

И но, понятно, все эти преимущества – не что иное, как некогда утраченные и вновь обретенные преимущества старой доброй слепой акустической телефонии эпохи Белла, с ее 6 и 6^2 дырочками. Разница была лишь в том, что еще по дорогим видеоволоконным линиям между ТП передавалась дурацкая нереальная стилизованная Заставка, влетающая в копеечку. После того как это осознание просочилось в умы потребителей и распространилось повсеместно (самое интересное, что в основном через телефон), тут уж любой микроэнометрист сказал бы, как мало времени пройдет до неминуемого забвения передовой визуальной видеофонии, после чего возвращение к старой доброй телефонии последовало не только по указке здравого потребительского смысла, но и даже культурного одобрения в виде какой-то модной принципиальности: не луддизм, а некая ретроградная победа над НФ-хай-теком ради чистоты души, победа над рабством перед внешним видом и перед модой на хай-тек – рабством, которое люди находят друг в друге таким непривлекательным. Другими словами, возвращение к акустической телефонии стало в конце замкнувшейся кривой графика неким статусным символом антитщеславия, так что только абоненты с недостатком самоосознания продолжали пользоваться видеофонией и Заставками, не говоря уже о масках, и эти безвкусные любители факсимиле стали ироническими символами безвкусного тщеславного рабства перед пиаром корпораций и передовыми новинками – стали для эры спонсирования безвкусными эквивалентами людей в ярких костюмах, с картинами на черном бархате, свитерками для пуделей, электрическими циркониевыми браслетами, ЛингваСкребками «НоуКоут» и проч. Большинство же абонентов коммуникаций закинули Заставки-диорамы на антресоли и закрыли камеры стандартными черными крышечками для объектива, а на вешалки для масок на телефонных консолях вешали новые модные адресные и телефонные блокнотики со специальными колечками на переплетах для удобного вешания на бывших вешалках для масок. Но даже тогда, разумеется, масса американских потребителей неохотно покидала дом и телепьютер, чтобы общаться лично, – впрочем, стойкость этого феномена нельзя приписывать видеофонному бзику per se, да и все равно эта панагорафобия раскрыла предпринимателям новые огромные телепьютерные рынки для домашнего шоппинга и доставки, так что сильно индустрию не озаботила.

В наши химически смутные времена ведомство юниорского спорта Теннисной Ассоциации Организации Независимых Американских Наций четыре раза в год отправляет молодого токсиколога с пшеничными волосами, носом картошкой и синим блейзером ОНАНТА собирать образцы мочи у всех студентов всех аккредитованных теннисных академий с континентальным рейтингом выше 64 в его или ее возрастной категории. Юниорский теннис – это безобидное и безопасное развлечение, а не что-нибудь. Стоит октябрь Года Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд». Впечатляющий процент ребят из ЭТА – в топ-64 своих категорий. В день сдачи образца мочи юниоры выстраиваются в две длинные очереди, мужскую и женскую, что тянутся из раздевалки вверх по лестнице и раскидываются в вестибюле Админки ЭТА с пушистым ковром королевского синего цвета, деревянными панелями и рядами стеклянных витрин с призами и почетными табличками. Путь из середины очереди до туалета раздевалки нужного пола занимает где-то с час, а там молодой блондин-токсиколог или – на женской территории – медсестра, у которой квадратное лицо с каким-то раздвоенным лбом венчает резкий мысок челки, раздают пластиковые стаканчики с салатовой крышечкой и наклеенной полоской белой медицинской ленты с именем, месячным рейтингом, «15.10.ГВБВД» и «Энф. ТА», аккуратно напечатанными шрифтом в шесть пунктов.

В Энфилдской теннисной академии примерно четверть рейтинговых игроков старше, скажем, пятнадцати не могут пройти стандартное североамериканское сканирование мочи GC/MS 52. Они, ночные клиенты семнадцатилетнего Майкла Пемулиса, четыре раза в год также становятся клиентами дневными. Чистая моча – десять долларов за куб. см с учетом инфляции, возможен торг.

– Покупайте мочу только у нас! – Пемулис и Тревор Аксфорд ежеквартально становятся монопольными поставщиками мочи; цепляют бумажные овальные пилотки, в каких ходят разносчики еды на стадионах; за три месяца до приезда токсиколога собирают и складируют мочу игроков младше десяти лет – бледную теплую мочу невинных детишек, которая производится тонкими струечками и может завалить сканирование G/M только там на какое-нибудь шоколадное молоко «Овалтин»; затем каждый третий месяц Пемулис и Аксфорд обрабатывают мужскую безнадзорную очередь, которая змеится по синему ковру вестибюля, продавая визиновые пузырьки мочи из старинного лотка для стадионных сосисок, купленного за бесценок у сосисочника из Фенуэй Парка, как-то раз вне сезона оказавшегося на мели: это старая коробка из мятой жести с ремнем цветов «Сокс», который накидывается на шею, чтобы руки продавца оставались свободны для мелочи.

– Моча!

– Клинически стерильная моча!

– С пылу с жару!

– Нашу мочу нестыдно познакомить с родителями!

Тревор Аксфор отвечает за денежный поток. Пемулис раздает пузырьки детской мочи из-под «Визина» с коническим наконечником, которые легко спрятать под мышкой, в носке или трусах.

– Проблемы с мочой? Вам повезло!

Квартальные анализы продаж показывают небольшой перевес мужчин на рынке мочи. Завтра утром уборщики ЭТА – Кенкль и Брандт, или Дэйв («Как Низко») Пал, всеми обожаемый старик-уборщик, уволенный из Бостонского колледжа из-за приступов нарколепсии, – или ирландки с толстыми лодыжками из полуспальных районов у подножия холма за Содружкой, или еще угрюмые вороватые жильцы Эннет-Хауса, «дома-на-полпути», в старом больничном комплексе Управления по делам ветеранов у подножия другой стороны холма, суровые и обычно угрюмые типы, отрабатывающие девять месяцев 32 часа в неделю разнорабочими по требованию их контракта на лечение, – вытряхнут несметные количества пустых пластмассовых визиновых пузырьков из мусорок общежитий в контейнеры за парковкой для сотрудников ЭТА, откуда Пемулис пошлет Марио Инканденцу или самых наивных из изначальных эфебов – доноров мочи их достать, стерилизовать и перепаковать под прикрытием веселой игры «Кто-сможет-найтипрокипятить-и-запаковать-больше-всего-пузырьков-из-под-Визина-затри-часа-чтобы-ни-один-старший-не-узнал» – игры, которую Марио, когда Пемулис впервые объяснил правила три года назад, нашел положительно странной, но с тех пор подсел, т. к. обнаружил, что у него настоящее мистическое чутье на визиновые пузырьки в осадочных слоях забитых контейнеров и что он всегда опережает противников на несколько корпусов, а если ты бедный старый Марио Инканденца, то достижениям в зубы не смотришь. Т. Аксфорд затем нычет пузырьки, так что расходы на упаковку – нулевые. Сосисочный лоток они с Пемулисом прячут под старым парусом Ярмутского яхт-клуба в кузове подержанного тягача, на который скинулись с Хэлом, Джимом Сбитом и еще одним парнем, (тот уже выпустился из ЭТА и теперь играет за Пеппердайнский университет), оплатили ремонт и замену ржавой цепи с крюком, свисавших с наклонного крана, на новенькие блестящую цепь и толстый крюк – которыми на самом деле пользуются всего два раза в год, весной и под конец осени, для буксировки на короткие дистанции во время сборки и разборки всепогодного Легкого, плюс изредка чтобы подвезти во время действительно страшных буранов студенческую или преподавательскую машину с парализованным задним приводом вверх или вниз по долгой 70-градусной дороге, идущей по склону холма ЭТА, – и в целом отчистили от ржавчины и разукрасили в гордые красно-серые школьные цвета ЭТА, не забыв и про сложную геральдическую эмблему ОНАН – оскалившегося орла с метлой и банкой дезинфицирующего средства в одной лапе и кленовым листом в другой, с сомбреро на голове и как будто не доевшего усеянный звездами лоскут, – иронически нанеся ее на дверцу со стороны водителя, а старый добрый традиционный дотэвисовский девиз ЭТА «Te occidere possunt…» неиронически нанеся на пассажирскую, и в общем, тягач находится в их общем пользовании, хотя у Пемулиса и Аксфорда имеется небольшой приоритет, потому что регистрация и базовая автогражданка оплачивались из ежеквартальных прибылей с уринобизнеса.

Старший брат Хэла – который по распоряжению заведующего отделом студентов живет в комнате на двоих с Хэлом в общежитии А на третьем этаже Админки несмотря на то, что из-за физических ограничений не может играть даже в рекреационный теннис низкого уровня, зато чрезвычайно интересуется производством видеои кинокартриджей и вносит посильный вклад в процветание ЭТА, записывал указанные моменты матчей, тренировки и сеансы последовательной отработки ударов для дальнейшего пересмотра и анализа Штиттом и тренерским составом, – в день сдачи мочи снимает собравшуюся в вестибюле очередь, социальные взаимодействия и торговые операции при помощи закрепленной ремнями на голове камеры, грудного полицейского замка и ножной педали – видимо, набирает материал для одного из своих странных короткометражных концептуальных картриджей с влиянием Самого, которыми администрация разрешает ему заниматься и развлекаться в помещениях для монтажа и спецэффектов покойного основателя в главном туннеле под Админкой; а Пемулис и Аксфорд не против съемок, и даже не прикрываются, поднося ладонь к виску, когда он поводит наголовным «Болексом» в их сторону, потому как знают, что материал не увидит никто и никогда, кроме самого Марио, и что по их просьбе он замажет или спрячет лица продавцов и покупателей под пестрящей системой квадратиков телесного цвета с помощью реконфигурирующей каше-панели в монтажной его покойного отца, т. к. замазка лиц все равно только усилит какой бы то ни было концептуальный эффект, которого обычно добивается Марио, хотя еще и потому, что Марио, как известно, обожает пестрящие квадраты кожного цвета и хватается за любую возможность примонтировать их на чьи-нибудь лица.

Между тем бизнесмены времени не теряют.

Майкл Пемулис, жилистый, весь острый, феноменально талантливый у сетки, но в игре против игрока со скоростью высокого уровня на два шага не успевающий до нее добежать, – зато в качестве компенсации настоящий мастер атакующих свечей, – стипендиат из Оллстона, что прямо неподалеку, мрачного края типовой застройки и пустых парковок, малоэтажных греческих и ирландских жилых комплексов, бессистемных гравийных сточных вод и нулевого коммунального хозяйства, разоряющейся легкой нефтехимической промышленности вдоль Отшиба, удаленной территории, районированной под расширение; как гласит старая энфилдско-брайтонская шутка: «Она сказала: „Поцелуй меня там, где пахнет", вот я и повез ее в Оллстон», – где у него обнаружился талант к теннису во время игр в Клубе для мальчиков – в обрезанных шортах, без рубашки и с дешевой палкой с натянутыми в магазине струнами, на запущенных асфальтовых кортах, обдирающих желтые мячи, и с сетками из рабицы, оставшейся после ограждения Фини-парка, от которых мячи пружинили до самого шоссе. Теннисное юное дарование Внутренней городской программы развития в десять лет, принят на холм в одиннадцать, проживал с родителями, которые прежде всего желали знать, сколько ЭТА готова заплатить вперед за права на весь будущий потенциальный доход. Зубр в тренировках, но тугой клубок нервов на турнирах: о Пемулисе говорят, что он куда ниже в рейтинге, чем мог бы подняться, если б хоть чуточку постарался, ведь он не только лучший свечной снайпер в Эсхатоне 53 ЭТА, но и, по словам Штитта, «тот юнош, что действителен имеет бийт с лет». Пемулис, от домашней доэташной жизни которого кровь стынет в жилах, также торгует по мелочи наркотиками выдающегося действия по разумным ритейл-ценам, занимая большую часть общего рынка юниорского тура. Марио Инканденца – один из тех, кто не видел бы смысла в рекреационных наркотиках, даже если бы знал, что с ними делать. Просто не его это. Улыбка Марио под камерой «Болекс», притороченной к большой, но как будто какой-то усохшей голове, неизменно широка, пока он снимает змеистое движение очереди на фоне стеклянных витрин, полных трофеев.

У М. М. Пемулиса, второе имя которого Мэтью (sic), самый высокий показатель по Стенфорду-Бине из всех детей на академическом испытательном сроке за всю историю академии. Только самые доблестные усилия Хэла Инканденцы едва протолкнули Пемулиса через триаду обязательных грамматик 54 миссис И. и заумную «Литературу о дисциплине» Сомы Р.-Л.-О. Чаваф, и все потому, что у Пемулиса – сам он заявляет, что каждое третье слово видит вверх ногами, – обычная конгенитальная неусидчивость прирожденного технаря с сопутствующими загрязненностью и неэлегантностью вербальных систем. Его ранний теннисный дар перегорел и оказался довольно дилетантским, а настоящее призвание Пемулиса – математика и точные науки, и его стипендия – завидный грант по геометрической оптике Джеймса О. Инканденцы, который существует в единственном числе и который Пемулис умудряется каждый семестр каким-то кортексным по степени своей невероятности чудом не потерять, а потому имеет санкционированный доступ ко всем объективам и оборудованию покойного ректора, кое-что из них оказалось весьма полезным в его предприятиях. Единственный, кто делит с ним оптико-монтажные лаборатории в главном туннеле, – Марио, и между ними наладилась та особая межличностная связь, какую могут вдохновить только общие интересы и взаимная выгода: если не Марио помогает Пемулису фабриковать плоды независимых оптических исследований, к которым М. П. не очень-то тянет, – вы бы видели мальчика с выпуклыми линзами, любит говаривать Аврил в присутствии Марио; он с ними как рыба в воде, – то Пемулис протягивает Марио – тот синефил, но не великий технический ум, – руку помощи в кинемотографически-оптических экзерсисах, физике фокусного расстояния и отражающих соединениях – вы бы видели Пемулиса с кривой эмульсии, пресыщенно позевывающего в фуражке задом наперед и почесывающего подмышку, жонглирующего дифференциалами так, что ему бы впору пришлись протектор для кармана, укороченные вельветовые штаны-«потопы» и изоляция на дужках очков в роговой оправе, при этом успевающего походя спрашивать Марио, знает ли он, как назвать трех канадцев, которые сношаются на снегоходе. Марио и его брат Хэл считают Пемулиса добрым другом, хотя дружба в ЭТА не ходовая валюта.

Долгое время Хэл Инканденца позиционировал себя как лексическое дарование, а также – хотя Аврил устала объяснять всем трем детям, что ее нелицеприятные любовь и гордость нисколько не зависят от их достижений, поступков или потенциального таланта, – гордостью матери, плюс реально неплохим теннисистом. Теперь Хэлу Инканденце предлагается позиционировать себя как поздно раскрывшееся дарование и, возможно, гения тенниса, который на грани того, чтобы стать гордостью всех авторитетных фигур этого и прочих миров. На корте или в ежемесячной передовице ОНАНТА он великолепен как никогда. Кипуч. Он совершил, как говорит Штитт, «экспонентен скачок» в постпубертатном возрасте – когда радикальные, платосменные улучшения калибра Дж. Уэйна-и-Шоу в теннисе необычайно редки. Свой стерильный образец мочи он получает безвозмездно, хотя легко может позволить себе заплатить: Пемулис полагается на него в вербально-академической плоскости и не любит долги, даже перед друзьями.

На 10.ГВБВД спортивно-организационные институты, облеченные властью распределять рейтинги, ex cathedra [48] считают Хэла, в семнадцать лет, четвертым лучшим игроком младше восемнадцати в Соединенных Штатах Америки и шестым на континенте. Голова Хэла под неусыпным наблюдением Делинта и тренерского состава считается попрежнему холодной, сосредоточенной и не ослепленной/вскруженной внезапными шумихой и взлетом общих ожиданий. Если его спросить, как он все это выдерживает, Хэл ответит: «Нормально, спасибо, что интересуетесь».

Если Хэл оправдает эти неожиданно возникшие ожидания и попадет в Шоу, Марио останется единственным из детей Инканденц, кто не добился бешеного успеха на спортивном поприще. Никто из знакомых Марио не представляет, замечает он это вообще или нет.

Покойного отца Орина, Марио и Хэла почитали за гения в его изначальной профессии, при этом никто не подозревал, в чем он на самом деле оказался гением, даже он сам, по крайней мере при жизни, что, наверное, поистине трагично, но в то же время, как сказал бы Марио, абсолютно нормально – как сложилось, так сложилось.

Некоторые находят таких, как Марио Инканденца, раздражающими, а иногда откровенно считают психами, в каком-то важном смысле мертвыми внутри.

Отношения с людьми Майкл Пемулис строил на постулате, который гласил: миссис Пемулис простофиль не растила. На корте он носит малярское кепи, а иногда фуражку, развернутую на 180°, из-за недостаточно высокого рейтинга Пемулис не заслужил бесплатных предложений от производителей одежды, а потому играет в футболках с надписями типа «ПАУКИ-ВОЛКИ ОЛСТОНСКАЯ ШК.», «ЗАБОТЛИВЫЕ МАМЫ ВЫБИРАЮТ», «ДЬЯВОЛЫ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ОБЛИЧЬЕ ТУР ГВБВД» или даже древней «ПРЕДСТАВЬТЕ СЕБЕ: ВЕРХОВНЫЙ СУД НАДРУГАЛСЯ НАД НАШИМ ФЛАГОМ!» Его лицо – такое колючее фенийское, с преобладающими бровями, какое встречается в ирландских Оллстоне и Брайтоне: подбородок и нос острые, а кожа – натального коричневого цвета зрелого ореха.

Майкл Пемулис – парень не дурак, и потому боится дилерского Брута – потенциального любителя сыра, крысы, прослушки, агента из Органов пубертатного вида, засланного выставить его дураком. Так что когда ему звонят на комнатный телефон, даже по видео, и хотят купить какое-либо вещество, от них требуется сразу выпалить: «Пожалуйста, соверши преступление», а Майкл Пемулис ответит с видом оскорбленной невинности: «Батюшки-светы и – святы, преступление?!», и покупателю надо уговаривать, прямо по телефону, и обещать, что он заплатит Майклу Пемулису, лишь бы тот совершил преступление, или, типа, что он каким-либо образом причинит вред Майклу Пемулису, если тот откажется совершить преступление, и Майкл Пемулис отчетливым, легко идентифицируемым голосом назначит встречу, чтобы встретиться со звонящим лицом к лицу и «вступиться за свою честь и личное благополучие», так что если кто потом вкусит сыру или втайне получит доступ к частоте телефона – Пемулиса, чур, заманили в ловушку 55.

Если в очереди спрятать пузырек из-под «Визина» с мочой под мышку, то это также повышает его температуру до достоверной. У входа в мужской туалет токсиколог ОНАНТА эфебного вида редко даже отрывается от своего планшета, но вот квадратноликая медсестра с женской стороны может представлять проблему, потому что время от времени просит во время процедуры оставлять дверь кабинки открытой. Благодаря Джиму Сбиту, разобравшемуся с плагиатом из открытых источников, сжатым пересказом и ксерографией, Пемулис также предлагает – по разумной цене – вадемекумообразный памфлет, расписывающий некоторые методы борьбы с подобными непредвиденными обстоятельствами.

Зима 1960 г. до э. с. – Тусон, Аризона

Джим – не так, Джим. Нельзя так обращаться с дверью в гараж, так неуклюже сгибаться в талии и рвать за ручку, что дверь аж дергается, так дергано и сильно, и бить по своим лодыжкам и моим больным коленям, сынок. Попробуй поработать от своих здоровых коленей. Попробуй взяться мягкой рукой за ручку легонько, почувствуй ее слабую шершавость, потяни на себя настолько нежно, чтобы она раскрылась тебе навстречу. Поэкспериментируй, Джим. Попробуй, сколько силы тебе нужно, чтобы открывать дверь без усилий, чтобы она сама выкатывалась на невидимых намасленных роликах и блоках в паутинных балках потолка. Представь, что двери в гараж – смазанная дверца духовки с жареным мясом, представь, как изнутри пышет жар, горячий. Незачем, да и опасно дергать, рвать, толкать, давить. Вот твоя мама, сынок, – она рвет и давит. К телам вне своего она относится без должных уважения или заботы. Так и не поняла, что использовать предметы в ласковой, самой расслабленной манере – значит, использовать и их, и собственное тело с наибольшей эффективностью. Во всем виноват Марлон Брандо, Джим. В Калифорнии твоя мама, еще задолго до твоего рождения, задолго до того, как стала любящей матерью, многострадальной женой и кормилицей, сынок, твоя мама снималась в фильме с Марлоном Брандо. Ее звездный час. Надо было стоять в туфельках с цветными союзками, коротеньких носочках и с косичкой и зажимать уши, пока мимо вовсю ревут грохочущие мотоциклы. Пик актерской карьеры, уж поверь. Она была втайне влюблена в Марлона Брандо, сынок. Кто? Кто. Джим, Марлон Брандо – архетипический актер нового типа, который подкосил, похоже, отношения целых двух поколений с собственными телами, повседневными предметами и телами вокруг. Нет? Ну, вот именно из-за Брандо ты открываешь дверь именно так, Джимбо. Неуважение прививается и передается далее. По наследству. Ты узнаешь, кто такой Брандо, когда посмотришь, и научишься его бояться. Брандо, Джим, господи, Б-р-а-н-д-о. Брандо – новый архетипический тип крутого бунтаря и раздолбая, качается на задних ножках стула, задевает косяки, облокачивается на все подряд, доминирует над предметами, не проявляет ни искусного уважения, ни заботы, рвет все на себя, как капризное дитя, использует и грубо отшвыривает, промахивается мимо мусорного ведра, где оно так и валяется, не раскрыв потенциал. Чрезмерно неуклюжие порывистые движения и позы капризного ребенка. Твоя мама – из этого нового поколения, что движется против шерсти жизни, поперек кочек и барьеров. Может, она и любила Марлона Брандо, Джим, но совершенно не понимала, это-то и подкосило ее способности к каждодневным искусствам вроде духовок, дверей в гараж и даже простенького тенниса низкого уровня в парке. Видел когда-нибудь маму за духовкой? Это мясорубка, Джим, без слез не взглянешь, а несчастная дурочка думает, будто это дань расхлябанному раздолбаю, которого она любила, пока он ревел себе мимо. Джим, она так и не постигла в так называемом жестком, небрежном, непринужденном подходе этого человека к предметам ласковой и ловкой экономии. Как он – о, так очевидно – раз за разом репетировал качание на задних ногах стула. Как он изучал предметы наметанным взглядом плотника в поисках сильнейших и главнейших швов, что выдержат даже наираздолбайшее облокачивание. Она так и не… так и не заметила, что Марлон Брандо так ясно чувствовал свое тело, что ему не нужны были манеры. Ни разу не заметила, что в своем так называемом беспечном подходе он вообще-то на самом деле обращался с предметами так, будто они – часть его. Часть его тела. Мир, которым он как будто так просто швырялся, для него был разумным, чувствующим. И никто… и она так этого и не поняла. Вот вроде бы близок локоток, но да. Как ему можно завидовать? Может, уважать. Может, ревнивое уважение, но только слегка. Она так и не заметила, что Брандо на съемочных площадках обоих побережий играл в эквивалент качественного тенниса высокого уровня, Джим, вот в чем правда. Джим, он двигался как беспечный пескарик, один сплошной мускул, мускульно наивный, но всегда – заметь – пескарик в центре чистого течения. Такая животная грация. Засранец не тратил зря ни единого движения, вот настоящее искусство – его брутальная беззаботность. Он как будто знал максиму теннисиста: касайся предметов с разумением, и они станут твоими; будут подчиняться тебе; для тебя они подвинутся, или встанут на месте, или подвинутся; откинутся, и раздвинут ножки, и раскроют самые сокровенные шовчики. Научат всем своим хитростям. Он знал то, что знали битники и что знают великие теннисисты, сынок: научись ничего не делать, и головой, и телом, и тогда за тебя будет работать все вокруг. Знаю, ты не понимаешь. Это пока. Узнаю этот выпученный взгляд. Отлично знаю, что это значит, сынок. Неважно. Поймешь. Джим, я свое знаю.

Джим, даю руку на отсечение, молодой человек. Ты станешь великим теннисистом. Я был почти великим. Ты будешь поистине великим. Будешь настоящей звездой. Знаю, я еще не учил тебя играть, знаю, что это твой первый раз, Джим, господи, расслабься, я все знаю. И все равно это не сбивает с толку мой провидческий дар. Ты затмишь и превзойдешь меня. Сегодня ты начнешь, но спустя совсем немного лет, отлично знаю, ты уже сумеешь меня одолеть, и в день, когда ты меня одолеешь впервые, я наверняка разрыдаюсь. Из бескорыстной гордости, ужасной радости отца, которого превзошел сын. Я чувствую это, Джим, даже сейчас, стоя на горячем гравии и глядя на тебя: в твоих глазах я вижу понимание угла, предвидение спина, в том, как ты удобнее устраиваешь свое крупное и на вид неуклюжее детское тело на стуле, чтобы оказаться на линии наилучшего приложения силы по отношению к тарелке, ложке, оптическому прибору, твердому переплету большой книги. У тебя это подсознательное. Ты сам не понимаешь. Но я наблюдаю, и пристально. Не думай, что не наблюдаю, сынок.

Ты станешь поэзией в движении, Джим, – размер, осанка, все. Пусть проблема с осанкой не скрывает от тебя твой истинный потенциал. Поверь мне на слово для разнообразия. Мастерство пересилит твою огромную голову, сынок. Ты научишься двигаться так же, как уже научился неподвижно сидеть. Жить в своем теле.

Это общественный гараж, сынок. А это наша дверь в гараж. Я знаю, что ты знаешь. Знаю, что ты видел ее уже много раз. А теперь… теперь увидь ее, Джим. Разгляди в ней тело. Тусклая ручка, защелка с косым ригелем, трупики жучков, прилипших, когда краска еще засыхала, и теперь торчащих бугорками. Вот трещины от нашего безжалостного солнца. Первоначальный цвет – тайна, покрытая мраком, мальчик мой. Углубления-квадраты – сколько, как сильно скошены по краям, – что считаются здесь украшением. Посчитай квадраты, что ли… попробуй обращаться с дверью ласково, как с женщиной, сынок. Поверни нажимную ручку по часовой стрелке одной рукой, вот так, и… Видимо, надо тянуть посильнее, Джим. Значит, еще сильнее. Дай-ка… вот как она этого хочет, Джим. Посмотри. Джим, тут мы держим «Меркьюри Монклер» 1956-го, ты его отлично знаешь. Этот «Монклер» весит 3900 фунтов, плюс-минус. У него восемь цилиндров, наклонное ветровое стекло и аэродинамические плавники, Джим, а максимальная скорость по хорошей дороге – 95 миль в час. Когда я впервые увидел этот «Монклер», то назвал его цвет дилеру красным цветом закушенной губы. Джим, это машина. Она исполнит то, для чего создана, и исполнит великолепно, но только когда ее стимулирует тот, кто посвятил себя ее шовчикам и хитростям, познал ее как тело. Стимулятор данного автомобиля обязан знать автомобиль, Джим, чувствовать его, быть внутри не одного только… салона. Это предмет, Джим, тело, но пусть тебя не обманывает то, как оно просто стоит себе, немое. Оно ответит. Если отдать ему должное. С искусной заботой. Это тело, и оно ответит смазанным мурлыканьем, стоит мне залить приличное масло, и размеркьюрится на целых 95 миль в час только для того водителя, что относится к ее телу как к своему, кто чувствует большое стальное тело, внутри которого он находится, кто, меняя передачу, тихо и неосознанно чувствует шишковатый пластик рукоятки передач у баранки, как чувствует кожу и плоть, мышцы, мускулы и кость, оплетенные серыми паутинами нервов, в своей накачанной кровью руке, как чувствует пластик и металл, диски и зубья, поршни, резину и шатун напоенного янтарным топливом «Монклера», меняя передачу. Телесно-красный цвет закушенной губы, мурчащий на 80 с чем-то, как по шелку. Джим – за наше знание тел. За теннис высокого уровня на дороге жизни. Ах. Ох.

Сынок, тебе десять, и такие новости тяжело слышать в десять лет, даже если ты ростом почти пять футов одиннадцать дюймов [49], возможный гипофизный фрик. Сынок, ты тело, сынок. Этот быстрый научно одаренный разум, которым она так гордится и о котором не перестает щебетать: сынок, это просто нейронные спазмы, эти мысли в твоем разуме – лишь рев мотора в голове, а голова – это все то же тело, Джим. Зафиксируй это в памяти. Голова – это тело. Джим, держись-ка за мои плечи, чтобы тебя не ошеломили тяжелые для десяти лет новости: ты машина-тело-предмет, Джим, не меньше чем этот алый «Монклер», эта бухта шланга или вон те грабли для гравия на дворе, или, о господи боже, тот мерзкий жирный паук, висящий над рукояткой граблей, видишь? Видишь его? Latrodectus mactans, Джим. Вдова. Хватайте-ка ракетку, подойдите туда грациозной и прочувствованной походкой и прихлопните эту вдову, молодой человек. Вперед. Хрясь и все. Дай сдачи. Вот и молодец. За общественный гараж без пауков. Ах. Тела, тела повсюду. А теннисный мяч – предельное тело, паренек. Мы подходим к сути того, что я пытаюсь тебе передать, прежде чем мы выйдем и начнем воплощать твой ужасающий потенциал. Джим, теннисный мяч – предельное тело. Идеально круглый. Даже распределение массы. Но внутри – пустой, в высшей степени, вакуум. Восприимчивый к капризу, вращению, к силе – его можно использовать хорошо или худо. Он отражает твой характер. Сам он – бесхарактерный. Чистый потенциал. Присмотрись к мячику. Достань его из дешевой зеленой пластмассовой бельевой корзинки для старых мячиков, которые я храню рядом с пропановыми горелками и использую для тренировки подачи, Джимбо. Молодчина. Теперь посмотри на мячик. Взвесь его. Почувствуй вес. Вот, я… разорву мячик… напополам. Ух. Видишь? Ничего, кроме откачанного воздуха, пахнет как резиновый ад. Пустой. Чистый потенциал. Обрати внимание, как я рвал по шву. Это тело. Научишься обращаться с ним с разумением, сынок, – можно даже сказать, с какой-то любовью, – и он раскроется для тебя, исполнит все как велено, будет в твоем распоряжении, словно ласковая любовница. Вот что есть у великих игроков со здоровыми телами, которые затмевают других, – они умеют – и не забывай о двери в гараж и духовке, – правильно касаться. Коснись мяча. Вот оно… вот оно, сразу видно, прикосновение игрока. И как было с мячиком, так будет и с вашим нескладным тощим сутулым телом, юный Джимбо. Даю руку на отсечение. Я еще посмотрю, как ты применишь сегодняшние уроки к себе как к физическому телу. Довольно ходить с головой, опущенной до груди под круглыми сутулыми плечами. Довольно спотыкаться. Довольно промахов мимо предметов, разбитых тарелок, снесенных абажуров, сутулых плеч и впалой груди, простейших предметов, что ускользают и сопротивляются твоим длинным тощим ручкам, мальчик. Представь, каково быть этим мячиком, Джим. Предельная телесность. Никакой ревущей головы. Полное присутствие. Абсолютный потенциал, потенциальным абсолютом засевший в твоей большой бледной стройной девичьей ручке, такой юной, что на суставах больших пальцев еще нет морщин. Мои суставы морщинистые, Джим, можно даже сказать, заскорузлые. Приглядись-ка к моему большому пальцу. Но я по-прежнему отношусь к нему как к родному. Отдаю должное. Не хочешь глотнуть, сынок? Помоему, ты уже достаточно подрос, чтобы попробовать. Нет? Nein? Урок номер один на сегодня: ты становишься – к лучшему или худшему, Джим, – мужчиной. Игроком. Телом в отношениях с другими телами. Кормчим за рулем твоего собственного судна. Машиной в призраке, как говорится. Ах. Десятилетний, ненормально высокий, в бабочке и очках с толстыми стеклами, гражданин ми… Я выпиваю, иногда, когда ничем не занят, чтобы было легче смириться с теми же болезненными фактами, которые пришло время передать тебе, сынок. Ты готов? Я рассказываю это, потому что тебе нужно знать все, что я хочу рассказать, если когданибудь ты собираешься стать больше чем почти великим теннисистом высокого уровня, каким, я знаю, рано или поздно ты очень скоро станешь. Крепись. Сынок, приготовься. Это вели… великая печаль. Может, все-таки попробуешь, вот. Эта фляжка из серебра. Обращайся с должным уважением. Прочувствуй ее форму. Почти мягкое ощущение теплого серебра и опойкового чехла, покрывающего только половину ее округлой серебряной длины. Предмет, вознаграждающий обдуманное прикосновение. Чувствуешь скользкое тепло? Это кожное сало с моих пальцев. Моих, Джим, с моего тела. Не мою руку, сынок, ты почувствуй фляжку. Взвесь. Познай. Это предмет. Сосуд. Литровая фляжка, полная янтарной жидкости. Хотя, кажется, скорее наполовину полная. Правильно кажется. С фляжкой обращались с должной заботой. Ни разу не уронили, не били, не запихивали. Ни разу не проливали ни капли – ни единой – зря. Я обращаюсь с ней так, будто у нее есть чувства. Отдаю ей должное как телу. Отверни крышечку. Держи опойковый чехол в правой руке, а своей славной левой рукой почувствуй форму крышечки и, не спеша, ослабь. Сынок… сынок, отложи пока, что это, отложи свое «Руководство Колумбийского университета по коэффициентам преломления, 2-е изд.», сынок. Все равно на вид оно такое тяжеленное. Бумажная гиря. Не успеешь начать, а уже растянешь себе pronator teres и прочие сухожилия. Придется вам отложить книгу, для разнообразия, молодой человек Джимбо, даже не пытайся обращаться сразу с двумя предметами без заботы, без чуть ли не эпохи прилежных тренировок, с брандоподобным неува… и, так, нет, нельзя просто швырнуть книгу, сынок, нельзя просто, просто взять и швырнуть старое доброе «Руководство по коэффициентам» на пыльный пол гаража, чтобы поднялась квадратная туча пыли и перепачкала наши чистенькие белые спортивные носки еще до того, как мы вышли на корт, мальчик, господи, я же пять минут объяснял, что ключ к тому, чтобы стать хотя бы потенциальным игроком – обращаться с вещами так, чтобы… так, дай-ка сюда… нельзя швыряться книжками, как бутылками в мусорку, их располагают, руководят, с ощущениями на максимуме, чувствуя края, давление на подушечки пальцев обеих рук, когда сгибаешь колени, легкий шипящий сдвиг воздуха на пыльном полу… когда воздух с пола перемещается мягким квадратом, не поднимая пыли. Во-о-от так. А не так. Понял меня? Понял? Ну, тогда больше так не делай. Сынок, больше, теперь, так не делай. Только не надо принимать это близко к сердцу, сынок, я же только хочу тебе помочь. Сынок, Джим, я ненавижу, когда ты так делаешь. Когда у тебя так дрожит старая добрая выпяченная нижняя губа, твой подбородок чуть ли не исчезает у бабочки. Ты как будто вовсе без подбородка, сынок, и толстогубый. А уж эта влажная пленка на верхней губе, как она блестит – не надо, просто не надо, это противно, сынок, ты же не хочешь, чтобы все думали, какой ты противный, надо научиться держать себя в руках перед лицом тяжкой правды, в такие моменты, а ну возьми себя, черт возьми, в руки, я же ради этого и трачу все утро, вместо того, чтобы репетировать, – хотя у меня не одно, а целых два жизненно важных прослушивания на носу, – чтобы показать тебе – планировал разрешить тебе отодвинуть сиденье поудобней и сесть за руль, потрогать рычаг передач и, может, даже… может, даже прокатиться на «Монклере», и уж знает бог, ноги у тебя достают, верно, Джимбо? Джим, эй, а давай покатаемся на «Монклере»? Может, будешь нас возить, начиная с сегодняшнего дня, на корты, где ты сегодня… вот, смотри, видишь, как я откручиваю? крышечку? мягкими, самыми краешками кончиков заскорузлых пальцев, которые могли бы и не трястись, но я держу в руках свой гнев из-за этих подбородка, губы, пленки соплей и как твои глаза стекленеют и выпучиваются, как у какого-то умственно отсталого, когда ты грозишь расплакаться, но только самыми что ни на есть кончиками пальцев, вот так, самыми чувствительными кончиками, омытыми в теплом сале, узорчатыми подушечками, я чувствую, как они поют нервами и кровью, когда я страгиваю ими… с места самую верхушку крышечки теплой серебряной фляжки, чуть ниже ее широкого конуса, туда, где, где скрываются ложбинки вокруг приподнятого кругового отверстия, пока вторая теплая поющая рука – я ласково поддерживаю кожаный футляр, чтобы чувствовать, как себя чувствует вся фляжка, когда я веду… веду крышечку по ее серебряным ложбинкам, слышишь? прекрати и послушай, слышишь? звук скольжения по смазанной масляной машиной резьбе, смазанной с великой заботой, мягкая филигранная спираль, и всей рукой через подушечки пальцев не столько… не столько откручиваю, вот так, сколько веду, убеждаю, напоминаю телу серебряной крышечки, для чего оно создано, намаслено, и серебряная крышечка знает, Джим, я знаю, ты знаешь, мы это уже проходили, положи книжку, мальчик, никуда она не денется, и вот серебряная крышечка покидает теплые резные губы отверстия фляжки с одним только звяком, слышал? этот неслышный звяк? не скрежет, не лязг или жесткий – не жесткий брутальный брандообразный скрежет попытки доминирования, но звяк, но… нюанс, вот, ах, ох, как «понк» хорошо отбитого мяча, который стоит раз услышать, как ни с чем не перепутаешь, Джим, ну давай, бери, что, пыли испугался, Джим, бери свою книжку, если опять собираешься выпучить глаза и спрятать подбородок, Господи Иисусе, в самом деле, и зачем я стараюсь, все стараюсь и стараюсь, только хотел продемонстрировать тебе духовку гаража и дать, может, поводить, почувствовать тело «Монклера», трачу время, чтобы ты отвез нас на корт на «Монклере» на нейтральной передаче, и чтобы слушались гуденье и звяк цилиндров, как здоровое сердце, и колеса идеально ложились на дорогу, и достать свою старую добрую верную корзину… корзину для белья с мячиками, ракетками, полотенцами и фляжкой, и сын мой, плоть моей плоти, бледная сутулая плоть моей плоти, который хотел начать взлет к – руку даю на отсечение – великой теннисной карьере, чтобы показать своему побитому забытому папаше на его место в углу, который хотел, может, хотя бы раз побыть настоящим мальчиком и научиться играть, и развлекаться, и резвиться, и играть на жарящем без устали солнце, которым этот гребаный город так славится, наслаждаться сколько может, потому что мама тебе уже сказала, что мы переезжаем? Что мы наконец возвращаемся этой весной в Калифорнию? Мы переезжаем, сынок, я даю последний шанс этому зову пленочной сирены, последняя попытка мужчины, которую заслуживают остатки его угасающего таланта, Джим, мы снова в деле, наконец-то, впервые с тех пор, как она объявила, что ждет тебя, Джим, мы отправляемся в путь-дорогу навстречу кинопленке, так что прощайся с этой школой и своим трепетным мотыльком – учителем физики, и своими сутулыми друзьями без подбородков и с логарифмическими, нет, погоди, так, я не в этом смысле, в смысле, я хотел сказать сейчас, загодя, мы с твоей мамой, чтобы дать тебе фору, чтобы на этот раз ты обвыкся, потому что в прошлый раз – о, как ты немногосмысленно дал понять, как тебя расстроил наш последний переезд в этот трейлерный парк, да, в дом на колесах с биотуалетом, запорными болтами, чтобы не укатился, и паутиной черных вдов повсюду, куда ни глянь, и всюду лезущим песком, как пыль, вместо коттеджа обслуживающего персонала Клуба, из которого мы из-за меня переехали, или дома, который мы больше – очевидно, по моей вине – не могли себе позволить. Все я виноват. А кто же еще виноват? Верно? Что мы якобы без предупреждения загодя перевезли твое большое нежное тело от той школы на восточной стороне, из-за которой ты плакал, и той ученой негритянки-библиотекарши с волосами досюда, которая… той дамочки, которая все время ходила с задранным носом как на цыпочках, как есть тебе скажу, такая целиком и полностью по восточно-тусоновски и показушно не от мира сего, все твердила нам лелеять твой так называемый оптический дар в физике, задрав нос, в который можно было практически заглянуть, и на цыпочках, будто какой рыбак зацепил сверху крючком ее широкие пескарьи ноздри и тянул ввысь, в эфир, понемножку, готов спорить, что теперь ее туфли вовсе не касаются пола, сынок, что скажешь, сынок, что думаешь… нет, давай, плачь, не стесняйся, я слова не скажу, только меня это с каждым разом трогает все меньше, просто предупреждаю, на мой взгляд, ты переигрываешь со слезами и… менее эффек… эффективно с каждым разом, хотя мы знаем, оба знаем, да, только между нами – мы с тобой знаем, как это всегда действует на твою маму, да, никогда не подводит, всякий раз она кладет твою большую голову себе на плечо так, что это едва ли не неприлично, ты бы только видел со стороны, хлоп-хлоп по спинке, будто помогает отрыгнуть какому-то сутулому высоченному неприличному дитятке в бабочке с книжкой, растягивающей pronator teres, в слезах, ты так и взрослым делать будешь? Тоже будут подобные приступы, когда станешь мужчиной за собственным рулем? Гражданином мира, которому не нужны хлоп-хлоп-ну-ну? Твое лицо точно так же перекосится и скукожится, даже когда ты уже будешь больше шести с половиной футов жуткого роста, шесть и шесть с чем-то, весь в деда, гореть ему в резиновом вакууме ада, когда наконец откинется на десятой лунке, и с таким же плоским лицом и без подбородка, прямо как он тогда на хрупком мокром от соплей многострадальном плече той несчастной ангельской долготерпеливой женщины, я тебе рассказывал, что он наделал? Рассказывал, что он наделал? Я был твоего возраста, Джим, вот, возьми фляжку, нет, дай сюда, ох. Ох. Мне было тринадцать, и я начал хорошо играть, серьезно, мне было двенадцать или тринадцать, и я уже играл много лет, но он ни разу не пришел посмотреть, ни разу не заглядывал, когда я играл, посмотреть, и даже ни разу не изменял свое плоское выражение, когда я приносил домой награду, – а я получал награды, – или замечал заметки в газете «Тусонец проходит в нацчемпионат юниоров», он ни разу не признавал, что я даже существую, не то что я с тобой, Джим, не то что я, когда закидываю голову далеко назад, выгибаю и надрываю старую больную спину, даю знать, что я тебя вижу, признаю, помню о тебе как о теле, переживаю о том, что творится за широким плоским лицом, склонившимся над самодельной призмой. Он играет в гольф. Твой дедушка. Твой дедуля. Гольф. Гольфист. Мой тон передает все презрение? Бильярд на гигантском столе, Джим. Бестельная игра размашистых судорог и разлетающегося дерна. Спорт, в кавычках. Ярость анальной стадии и клетчатые береты. Все, почти пусто. Ну вот и все, сынок. Что скажешь, отложим поездку? Что скажешь, если я избавлю фляжку от последних янтарных мучений и мы вернемся, и скажем ей, что тебе опять нехорошо, и мы откладываем твое первое знакомство с Игрой до выходных, а уж в выходные отправимся и будем играть два дня подряд, оба дня, и устроим тебе настоящее экстенсивное интенсивное введение в, по всем признакам, беспредельное будущее? Интенсивная нежность плюс забота о теле равно великий теннис, Джим. На два дня подряд ты окунешься и хорошенько взмокнешь. Всего пять долларов. Плата за корт. За один паршивый час. Каждый день. Пять долларов каждый день. Но не волнуйся. Всего десять долларов за интенсивные выходные, когда мы живем в великолепном трейлере и вынуждены делить гараж с двумя «десото» и едва ли не «фордом» модели А на кирпичах, а мой «Монклер» не может позволить масло, какого заслуживает. Не смотри так. Что такое деньги или мои репетиции для пленочных прослушиваний, ради которых мы переезжаем на 700 миль, прослушиваний, которые, вполне вероятно, окажутся последним шансом твоего старика в жизни, по сравнению с моим сыном? Правильно? Я прав? Иди сюда, мальчик. Иди-иди-иди. Молодчина. Дай обниму своего Дж. О. И., свою радость, своего героя. Мой мальчик, в своем теле. Он ни разу не пришел, Джим. Ни разу. Посмотреть. Мама, конечно, не пропустила ни одного матча. Мама приходила так часто, что это перестало что-то значить. Она слилась с окружением. Мамы всегда такие, как ты, уверен, и сам отлично знаешь, я прав? Прав? Ни разу, сынишка. Ни разу не приковылял, сутулый и вальяжный, и не омрачил корт, где играл я, своей длинной даже в полдень тенью. Пока однажды не пришел, вдруг. Вдруг, неожиданно, без прецедентов или предупреждений, он… пришел. Ах. Ох. Я заслышал его задолго до того, как он вплыл в поле зрения. Он отбрасывал длинную тень, Джим. Шла какая-то местная малозначимая игра. Какая-то местная ерунда начальных раундов с очень малыми последствиями в общей картине. Я играл с каким-то местным денди, из тех, что с дорогим снаряжением, отутюженной белой формой и уроками в загородном клубе, но понастоящему играть все равно не умеют, несмотря на всю свою поддержку. Сам увидишь, такой тип соперника часто приходится терпеть в первой паре раундов. Лоснящийся незадачливый олух царя небесного оказался каким-то клиентом сына царя моего отца… сыном одного из его клиентов. Так что пришел он ради клиента, разыграть отцовскую заботу. На нем в 95 с чем-то градусов жары были шляпа, пальто и галстук. На клиенте. Не помню имя. Помню, было в его лице что-то собачье, что унаследовал и его паренек за сеткой. Мой отец даже не потел. Я вырос с ним в этом городе и ни разу не видел, чтобы он вспотел, Джим. Помню, на нем были канотье и какая-то мельтешаще клетчатая шотландка, какие тогда носили по выходным профессиональные гольфисты. Они сидели в колеблющейся тени сухопарой пальмы, такой пальмы, что просто кишит черными вдовами, на листьях, что сыплются без предупреждения, что прячутся в теньке в жаркий полдень. Они сидели на покрывале, которое всегда приносила моя мама, – мама, ныне покойная, и клиент. Отец стоял в стороне, то в полощущейся тени, то нет, курил длинный фильтрмундштук. Длинный фильтр-мундштук тогда только вошел в моду. Он никогда не сидел на земле. Только не на юго-западе Америки. То был человек со здоровым уважением к паукам. И уж тем более – никогда в тени под пальмой. Он знал, что был слишком гротескно долговязым и нескладным, чтобы спешно вскакивать или откатываться с криками от упавших пауков. Они славились тем, что любили сыпаться прямо с деревьев, на которых прятались, днем, ну знаешь. Сыпались прямо на тебя, если сидишь на земле в их тени. А он был не дурак, старая сволочь. Гольфист. Все смотрели. Я был прямо там, на первом корте. Уж нет того парка, Джим. Там, где раньше лежали жесткие зеленые асфальтовые корты в мареве на жаре, теперь паркуют машины. Они были прямо там, смотрели, головы мотались туда-сюда, как автомобильные дворники, типично для зрителей профессионального тенниса. И нервничал ли я, молодой человек Дж. О. И? На глазах у единственного и неповторимого Самого во всей своей деревянной красе, то на свету, то в тени, без выражения на лице? Нисколько. Я был в своем теле. Мы с телом были едины. Мой деревянный «Уилсон» из стопки деревянных «Уилсонов» в трапециевидных прессах стал разумным выражением моей руки, и я чувствовал, как он поет, и руку, и они были живые, – моя вооруженная рука стала секретарем моего разума, гибкой, послушной и senza errori, ведь я знал себя как тело и был целиком внутри своего детского тела, Джим, я был в правой руке и ногах без шрамов, удобно устроившись, перебегал туда и сюда, голова стучала как сердце, по каждой конечности струился пот, я играл, как зверь из вельда, скакал, резвился, бил с максимальной экономией и минимальным усилием, одновременно видел и мяч, и оба угла, я был на два, три, пару ударов впереди и себя, и незадачливого паренька собачьего клиента, которому я устроил натуральную порку по изнеженной заднице. Мясорубка. Сцена прямиком из природы в ее самом жестоком проявлении, Джим. Это надо было видеть. Паренек сгибался, не мог продышаться. Моя плавная и экономная резвость резко контрастировала с тяжелой, дерганой манерой, с которой он топотал и метался по корту. Его белая вязаная рубашка и брендовые шорты вымокли до нитки и было видно, как резинки его ракушки впиваются в мягкую задницу, которую я нещадно порол. Он нацепил легонький беленький козырек, как у пятидесятидвухлетних дам в загородных клубах и на элитных югозападных курортах. Я был, одним словом, проворен, расчетлив, прозорлив. Он у меня топотал, запинался и метался. Я хотел его унизить. Длинное острое лицо клиента вытягивалось. У отца вовсе не было лица – оно то резко затенялось, то освещалось в полощущейся тени пальмовых листьев, в которой он наполовину стоял, но вдобавок было объято дымом от длинного мундштука, как он любил, – длинные пластмассовые мундштуки с фильтрами, желтоватые, имитация президента, как свита когдато обезьянничала за королем… то в тени, то в светлом дыму. Клиент не умел держать рот закрытым. Будто на футболе. Голос клиента далеко разносился. Наш первый корт был прямо у пальмы, где они сидели. Ноги клиента торчали перед всеми и выдавались из острой звезды лиственной тени. Из-за узора заграждения, за которым играли мы с его сыном, его брюки накрывала темная сетка. Он попивал лимонад, который мама принесла мне. Она сама его давила. Он сказал, что я хорош. Клиент моего отца. В своей театральной манере, из-за которой его голос так разносился. Понимаешь, сынок? Чтоб меня перевернуло Инканденца старый дьявол а твой малой хорош. Это я цитирую. Я слышал, как он это сказал, пока я бегал, лупил и резвился. И слышал ответ высоченного сукина сына, после долгой паузы, во время которой весь воздух мира завис, будто его подбросили перед подачей. Клиента я услышал, стоя у задней линии, или отходя к задней линии, чтобы подать или отбить, первый из двух розыгрышей. Его голос разносился. А потом я услышал ответ моего отца, чтоб ему гнить в зеленом и пустом аду. Я услышал, что… что он сказал в ответ, сынок. Но только когда упал. Я настаиваю на этом, Джим. Только когда я начал падать. Джим, я как раз несся, пытался отбить мяч вне досягаемости смертных, редкий мяч слепой удачи с укороченного удара перехоленного олуха из-за сетки. Очко, которое более чем допускалось уступить. Но ведь не так я… не так играет настоящий игрок. С уважением и должными усилием и заботой к каждому очку. Хочешь стать великим, почти великим – отдаешь мячу все. И потом еще чутьчуть. Ничего не уступай. Даже в игре с олухами. Играешь на пределе, а потом переступаешь предел, и оглядываешься на бывший предел, и машешь ему платочком, с уходящего борта. Входишь в транс. Чувствуешь швы и углы всего вокруг. Корт становится… крайне уникальным местом. Он сделает для тебя все. Ничему не позволит избежать твоего тела. Предметы двигаются, как предназначено, по одному легчайшему простейшему прикосновению. Попадаешь в ясное течение движений тудаобратно, вырисовываешь деликатные «Х» и «L» по жесткой грубой яркозеленой асфальтовой поверхности, пот той же температуры, что и кожа, играешь с такой легкостью и полным бездумным ненапряженным напряжением и и и концентрацией транса, что даже не останавливаешься задуматься, надо ли отбивать каждый мяч. Сам едва ли понимаешь, что делаешь. За тебя все делает твое тело, а за твое тело все делает корт, и Игра. Сам ты едва ли участвуешь. Это волшебство, мальчик. Когда все правильно, не чувствуешь ничего. Даю руку на отсечение. Факты и цифры и разные линзы и эти растягивающие руки книги твоих этих беспросветных страниц в сравнении покажутся плоскими. Статичными. Мертвыми и белыми и плоскими. Даже в подметки не. Это как танец, Джим. Главное тут, что меня слишком переполняло уважение к телам, чтобы я поскользнулся и упал по своей вине, тогда, там. И еще главное – я начал падать прежде, чем начал слышать ответ отца, стоящего там: «Да, но ему никогда не стать великим». Я упал вовсе не из-за его слов. Невзрачный оппонент провел мяч едва-едва над слишком низкой сеткой общественного парка – дурацкая неудача, случайный укороченный удар, и кто другой на каком другом корте в каком другом незначительном шапито пропустил бы, уступил допустимое очко, не старался бы помахать платочком с судна своего предела. Не понесся бы на всех восьми здоровых цилиндрах без шрамов отчаянно вперед, к сетке, чтобы поймать чертова гада на первом касании. Джим, но любой может поскользнуться. Не знаю, на чем я поскользнулся, сынок. Хорошо известно, что на пальмовых листьях вдоль заграждений кортов кишели пауки. Ночью они спускались на нитках, каплеобразные, качались. Мне кажется, я наступил и поскользнулся на каплеобразной, полной слизи вдове, Джим, пауке, ненормальном пауке-отщепенце, который свесился на нитке в тень, дряблый и ползучий, или самоубийственно скакнул прямо с нависающего листа на корт, еще и наверняка издав легкий дряблый мерзкий шлеп, когда приземлился, и пополз на своих ползалках, жутко моргая на горячем свету, который он ненавидел, наступил, бросившись вперед, и раздавил, и поскользнулся на мокром месте, которое осталось от большого отвратительного паука. Видишь шрамы? Узловатые и шершавые, будто что-то рвануло кожу с коленей моего тела, как сутулый Брандо рвал зубами письмо и пускал конверт спланировать на пол, влажный, драный и рваный? Все пальмы вдоль корта были больны, их поразила пальмовая гниль, это был год 1933 н. э., год Великой бисбиевской эпидемии пальмовой гнили, по всему штату, и они роняли листья, и листья были больны и цвета совсем старых оливок в таких старых тощих банках в самом дальнем углу холодильника, и сочились какими-то больными гнойными скользкими выделениями, и иногда резко срывались с деревьев, изгибаясь в воздухе, как бумажные мечи пленочных пиратов. Боже, как я ненавижу листья, Джим. Мне кажется, это был либо дневной latrodectus, либо какой-нибудь гной с листьев. Ветер сдул застывший гной с опутанных паутиной листьев на корт, наверное, к самой сетке. Так или так. Что-то ядовитое и больное, так или иначе, неожиданное и скользкое. Все занимает не больше секунды, думаешь ты, Джим: тело предает тебя, и вот ты летишь, на колени, и скользишь по наждаку корта. Так, да не так, сынок. У меня раньше была другая фляжка, как эта, но меньше, серебряная фляжка куда незаметней, в бардачке «Монклера». Твоя любящая мамочка куда-то ее дела. Мы никогда не поднимаем эту тему. Да не так. Тело, или его материя, стало чужим, не моим, и если ктото в тот день и совершил предательство, то, говорю тебе как есть, малой сынок мальчик, это я, Джимок, это, скорее всего, я предал то славное юное гибкое загорелое несутулое тело, это я, скорее всего, застыл, забывшись, не позаботившись о нем, прислушиваясь, что мой отец, которого я уважал, – а я его уважал, Джим, вот что ужасно, я знал, что он там, я помнил о его плоском лице и длинной тени мундштука, я знал его, Джим. Когда я рос, Джим, все было по-другому. Ненавижу… господи, ненавижу так говорить, все эти дебильные клише «вот-в-дни-моеймолодости-все-было-по-другому», клише, которыми тогда разбрасывались отцы, если он вообще раскрывал рот. Но это правда. По-другому. Наши дети, дети нашего поколения, они… теперь вы, послебрандовский народ, вы, молодежь, не можете нас любить, или не любить, или уважать, или нет, как людей, Джим. Своих родителей. Нет, стой, не надо притворяться, будто ты не согласен, не надо, не надо ничего говорить, Джим. Я просто знаю. Мог бы тогда предвидеть, руку дать на отсечение, когда видел Брандо, Дина и прочих, и я все знаю, так что не обезьянничай. Я не виню никого твоего возраста, мальчик мой. Вы смотрите на родителей, добрых или недобрых, счастливых или убогих, пьяных или трезвых, великих или почти великих, или вовсе неудачников, как смотрите на квадратный стол или «Монклер» цвета закушенной губы. Молодежь нынче… вы, нынешняя молодежь, почему-то не умеете чувствовать, не говоря уж о любви, – об уважении вообще промолчу. Мы для вас просто тела. Мы для вас просто тела и плечи, и колени со шрамами, и большие животы, и пустые кошельки, и фляжки. Я не повторяю те клише, что вы принимаете нас как должное, а скорее говорю, что вы не умеете… представить наше отсутствие. Мы настолько с вами, что перестали что-то значить. Мы окружение. Мебель мира. Джим, я мог представить отсутствие того человека. Джим, говорю тебе как есть, ты не можешь представить мое отсутствие. Это я виноват, Джим, все время дома, хромаю, больные колени, толстый, в Состоянии, отрыгивающий, нестройный, пропотевший до нитки в этом трейлере-духовке, отрыгиваю, пукаю, разочарованный, убогий, сношу торшеры, промахиваясь мимо вещей. Боюсь дать моему последнему таланту тот единственный шанс, что он заслуживает. Талант сам по себе ожидание, Джим: либо оправдываешь его, либо он машет платочком, исчезая навсегда. Применяй или потеряй, говорил он из-за газеты. Я… я просто боюсь лечь под надгробием, на котором сказано: «Здесь лежит многообещающий старик». Это… с потенциалом бывает куда хуже, чем без него, Джим. Чем без таланта, который растрачивается, пока я лежу, налакавшись, потому что не хватает духу… Боже, я, мне так жаль. Джим. Ты не заслужил видеть меня таким. Мне так страшно, Джим. Мне так страшно умереть, когда никто так и не увидел меня настоящего. Понимаешь? Ты уже большой, тощий, не по годам согбенный молодой очкастый человек, хоть перед тобой и лежит еще вся жизнь, чтобы такое понимать? Ты видишь, что я отдавал все? Что я был там, там, на жаре, слушал, опутанный паутиной нервов? Помню, как она говорила: «самость, что касается всех своих пределов» [50]. Я чувствовал так, как, боюсь, ты и твое поколение уже не сможете, сынок. Это было не падение, а как будто мной выстрелили, вот что я помню. И не в замедленном – не в замедленном движении. Минута – я самоотверженно и прекрасно бегу навстречу мячу, другая – руки позади, а под ногами ничего, будто столкнули с лестницы. Грубый хлещущий толчок прямо в спину, и мое многообещающее тело со всей паутиной пульсирующих и пылающих нервов зависло в воздухе, и пало на колени, фляжка уже пустая, прямо на колени, со всеми весом и инерцией на шершавую горячую наждачную поверхность, точная пародия на имитацию созерцательной молитвы, и проскользило дальше. Кожа, а затем мышцы и кость оставили двойной след буро-красно-серо-белого, как двойной след заноса из телесной мякоти, от линии подачи до сетки. Я скользил на горящих коленях, промчался мимо скачущего мяча к сетке, которая и остановила мое скольжение. Наше скольжение. Ракетка закружилась дальше, Джим, и безракетные руки вытянулись передо мной, Джим, как во всепоглощающей молитве грешного монаха. Мне дано было услышать, как мой отец называет мое телесное существование даже потенциально не великим, в миг, когда я навсегда травмировал колени, Джим, так что даже годы спустя в USC [51] я так и не помахал платочком ничему свыше «почти-» и «чутьчуть-великий», и «стал-бы-великим-если-бы-не», а позже не мог даже надеяться на прослушивания для тех пляжных фильмов про плавки и бриолин, на которых загребает этот гад Авалон [52]. Я не заявляю, что вердикт и жестокое падение как-то… были как-то связаны, Джим. Любой может поскользнуться. Достаточно всего на секунду позабыть, что именно нужно уважать. Сынок, разносился не только голос моего отца. Воскликнула моя мать. Религиозный момент. Я познал, что значит быть телом, Джим, просто мясом, завернутым в какие-то хлипкие нейлоновые чулки, сынок, когда упал на колени и проскользил к растянутой сетке, сам увиденный собой, кадр за кадром, разорванный как конверт. Я, пожалуй, отрыгну, громко, сынок, сынок, пока рассказываю, чему я научился, сынок, мой… «прощай навек, любовь моя», когда я оставил мясо коленей далеко позади, проскользив, оказавшись в позе мольбы на открытых костях коленей с пальцами рук, безракетно вцепившимися в паутину сетки, за которой, за сеткой, тюфяк-денди уронил свой дорогущий «Дэвис» со струнами из кишок и бежал ко мне с перекошенным козырьком и руками у лица. Отец и клиент, для которого он пришел разыгрывать заботу, перетащили меня в кишащую тень пальмы, где она стояла на коленях на клетчатом пляжном покрывале, с костяшками в зубах, Джим, и в тот день на меня снизошло понимание религии физического, в возрасте не сильно больше твоего, Джим, пока ботинки наполнялись кровью, я висел на руках двух тел, высоких, как твое, пока меня тащили с общественного корта с двумя дополнительными линиями. Это переломный, это поворотный, религиозный день – когда в один и тот же миг доводится услышать и почувствовать свою судьбу, Джим. Я понял то, что ты наверняка понял уже давно, знаю, знаю, ты видел, как меня время от времени приводили домой, затаскивали в дверь, пока я в так называемом Состоянии, сынок, таксисты по ночам, я видел твою жутко подсвеченную долговязую тень на верху лестницы в доме, за который я платил, мальчик: что и пьяницу, и калеку волокут с арены, как Христа с переломанными костями, два человека под руки, ноги скребут по земле, глаза устремлены в эфир.

4 ноября Год Впитывающего Нижнего Белья «Депенд»

С латиноамериканской кембриджской площади Инмана Майкл Пемулис, парень не дурак, едет на нужном автобусе до Центральной площади, а потом на ненужном до площади Дэвиса и поездом обратно до Центральной. Это чтобы сбросить даже малейший намек на хвост. От Центральной он по красной ветке добирается до станции «Парк-стрит», где на подземной парковке, которую он может себе более чем позволить, заранее припарковал тягач. День осенний и погожий, восточный ветер несет запахи городской торговли и слабый замшевый аромат свежевыпавших листьев. Небо синее, как газ на конфорке; солнце сложно отражается от матово-стеклянных стен высоких центров торговли вокруг района Парк-стрит. На Пемулисе чиносы с ширинкой на пуговицах и рубашка ЭТА под броским синим пиджаком от Бриони, плюс ярко-белая морская фуражка, которую Марио Инканденца зовет «шляпой мистера Хауэла» [53]. Фуражка ухарская, даже когда повернута задом наперед, и у нее есть съемная подкладка. В подкладке можно держать портативные количества ну практически чего угодно. Пемулис угостился 150 мг очень легких дринов, после транзакции. Также на нем серо-синие оксфорды без носков – такой уж погожий осенний день. На улицах буквально столпотворение. Торговцы с тележками вместо лотков продают горячие крендельки, газировку и такие недоваренные сосиски, которые Пемулис очень любит со всякими соусами. Видно Капитолий, парк Коммон, Суд и Городской сад, а за ними всеми – прохладные гладкие фасады кирпичных особняков Бэк-Бэй. Эхо в подземном гараже Парк-плейс – «Парк!» – радует слух сложностью. Трафик на запад по авеню Содружества легкий (то есть машины двигаются) до самой площади Кенмор, мимо Бостонского универа и дальше по долгому пологому склону до Оллстона и Энфилда. Когда Тэвис, Штитт, игроки, работники территории академии и команды «ТесТар» и ATHSCME надувают над кортами 16–32 всепогодное Легкое на зиму, его куполообразный обтекатель виднеется на горизонте с самого пересечения Брайтон-ав. – ав. Содр. в нижнем Оллстоне.

Невероятно сильнодействующий ДМЗ, оказывается, классифицируется как пара-метоксилированный амфетамин, но Пемулису после медленных и мучительных экскурсов в монографии MED.COM он кажется скорее схожим с антихолинергическо-делириумным классом, куда мощнее, чем мескалин, или МДА, или ДМА, или TMA, или МДМА, или ДОМ, или СТП, или употребляемый внутривенно ДМТ (или турбина, или скополамин из дурмана, или флюотан, или буфотенин (он же «Джеки-О»), или анаденантера, или псилоцибин, или Сайлерт 56; химически ДМЗ напоминает какой-то смешанный брак между лизергиновыми и мусцимолоидными, но значительно отличается от ЛСД-25 тем, что его воздействие менее визуальное и пространственно-церебральное, но более темпорально-церебральное и почти онтологическое, с некой примесью ускорения в стиле экспериментов с фенилкиламинами, благодаря чему потребитель воспринимает свои отношения с обычным потоком времени как радикально (и эйфорически, вот где голову поднимает схожесть с мусцимолами) измененные 57. Невероятно сильнодействующий ДМЗ впервые был синтезирован из дериватива фитвиави – малоизвестной плесени, растущей только на других плесенях, – тем же неоднозначно везучим химиком из «Сандоз Фарм.», который впервые набрел на ЛСД, будучи еще относительно эфебным и зеленым органическим химиком, когда возился с эрготическим грибком с пшеницы. Открытие ДМЗ состоялось под занавес 1960-х до э. с., примерно когда Алан Уоттс раздумывал над приглашением Т. Лири стать «Резонансным Писателем» в утопичной ЛСД-25-колонии Лири в Миллбруке, Нью-Йорк, на ныне канадской земле. Вещество, даже случайный синтез которого отправил химика из «Сандоза» на раннюю пенсию и просмотр ковра не моргая, невероятно сильнодействующий ДМЗ приобрел широкую известность в узких химических кругах как самая жуткая хрень, когда-либо рождавшаяся в пробирке. Также теперь это труднейшее для поисков рекреационное соединение во всей Северной Америке после сырого вьетнамского опиума, с которым вообще безнадега.

ДМЗ в химическом андерграунде Бостона иногда называют «Мадам Психоз», в честь популярной культовой очень раннеутренней радиоличности со студенческой радиостанции МТИ WYYY-109 – «Самое Большое Целое Число на всем диапазоне FM», которую Марио Инканденца и знаток статистики и гейм-мастер Эсхатона Отис П. Господ из ЭТА слушают почти с религиозным фанатизмом.

Пару раз в октябре Пемулису возможную транзакцию предлагал эннет-хаусовец с дневной смены из будки у ворот, который поднимает решетку в академию. У Пемулиса жесткая политика не производить транзакций с работниками ЭТА, которые попали на холм из «дома на полпути», т. к. он знает, что некоторые из них там по распоряжению суда, и точно знает, что там то и дело устраивают случайные анализы мочи, а типы вроде типов из Эннет-Хауса – как раз те люди, от которых теннисные таланты Пемулиса позволяли держаться подальше в плане социальной среды, общения и транзакций; так что его основная позиция по отношению к этим низкооплачиваемым чернорабочим – не быть дураком и типа зачем искушать судьбу.

Когда Пемулис подъезжает к Восточным кортам, они пусты и усеяны мячиками; большинство ребят еще на ланче. Общая комната Пемулиса, Трельча и Шахта – в общежитии Б в северной части второго этажа Западного корпуса, и из нижележащей столовой Пемулис слышит голоса и звон посуды, точно чувствует, что подают. Первым делом он садится за телефон и звонит в комнату Инка и Марио в Админке, где Хэл сидит около окна с риверсайдской версией «Гамлета», которую обещал Марио прочесть, чтобы помочь брату с частично основанным на ней концептуальным кинопроектом, сидит на крутящемся капитанском стуле без подушки под старой репродукцией детали с малоизвестной софткорной александрийской мозаики «Консумация левирата», закусывает энергетическим батончиком «АминоПэл®» в чрезвычайно расслабленном ожидании, на подлокотнике лежит телефон с уже выдвинутой антенной, на линдисфарнском ковре у ног Хэла – два тома фолио Барона по подготовке к SAT, «Тилден о спине» 1937-го года до э. с. издания переплетом вверх и ключи на шейной цепочке, – ждет в чрезвычайно расслабленной позе. Хэл специально берет трубку только после третьего звонка, как девчонка в субботу вечером.

– М-м-мяулло.

– Орел в гнезде, пакет при нем, при нем, – на линии ясный и конденсированный голос Пемулиса: – Повторяю. Орел в гнезде, пакет при нем.

– Пожалуйста, соверши преступление, – немедленный ответ Хэла Инканденцы.

– Батюшки-светы, – говорит Пемулис в телефон, подоткнутый под подбородок, аккуратно отклеивая подкладку «шляпы мистера Хауэла».

«Теннис и дикое дарование», текст читает Хэл Инканденца;

11,5-минутный цифровой развлекательный картридж, постановка, запись, монтаж и – согласно заявке – автор – Марио Инканденца; почетное упоминание среди участников из новоновоанглийского региона в ежегодном конкурсе «Новые глаза, новые голоса» «ИнтерЛейс ТелИнтертенмент», апрель Года Простого-для-установки-Апгрейда

для материнской-карты-с-миметичным-качеством-изображенияТП-систем– «Инфернатрон»/«ИнтерЛейс» для дома, офиса, или мобильного варианта от ЮСИТЮ2007 (sic), почти ровно три года спустя после скоропостижной кончины доктора Джеймса О. Инканденцы

Вот как надевать большую, как плащпалатка, рубашку с серым лого ЭТА на груди.

Пожалуйста, аккуратно надень суспензорий и поправь эластичные резинки так, чтобы резинки не впивались в попу и не комкались в ней, а то все увидят, когда ты пропотеешь насквозь.

Вот как забинтовать больную лодыжку бинтами «Эйс» цвета кожи так плотно, что левая нога по ощущениям как полено.

Вот как выигрывать, после всего.

Это желтая железная сетчатая теннисная корзина «Болл-хоппер», полная грязно-зеленых старых тухлых мячей. Неси ее на Восточные корты, пока рассвет еще бледен и вокруг ни души, не считая траурных голубей, что кишат на заре в соснах, и воздух такой насыщенный, что видно собственное летнее дыхание. Подавай мяч в никуда. Навали из мячей кучу вдоль основания ограждения напротив, пока солнце взбирается над Бостонской бухтой, выступает легкий пот, а подачи начинают делать бум. Отключи голову, пусть оно само летит и бум, бум. Дрожь мяча об ограждение напротив. Сделай тысячу подач в никуда, пока Сам с фляжкой сидит и дает советы. Ноги старика белые и безволосые от десятилетий в штанах. Вот связка ключей на корте в шаге перед тобой, пока ты посылаешь тухлые мячи в никуда. После каждой подачи чуть не падай вперед и быстро хватай с земли ключи левой рукой. Вот как тренироваться выходить к сетке после подачи. До сих пор, даже годы спустя после смерти отца, ты оставляешь ключи только на полу.

Вот как держать палку.

Приучись звать ракетку палкой. Здесь все так делают. Это традиция: Палка. Продолжение твоей руки заслуживает прозвища.

Пожалуйста, не отвлекайся. Тебе покажут, как ее держать, только один раз. Вот как ее держать. Вот так. Забудь всю эту ерундистику про почти-восточный-бэкхэнд-для-слайса. Просто поздоровайся с ней. Пожми опойковую рукоятку палки. Вот как ее держать. Палка – твой друг. Вы станете очень близки.

Всегда крепко держись за друга. Твердая хватка критически важна и для контроля, и для силы. Вот как ходить с теннисным мячом в бьющей руке, сжимая его снова и снова в течение долгих периодов времени – в классе, за телефоном, в лаборатории, перед ТП, мокрый мяч для душа, в идеале – сжимать его всегда, не считая приемов пищи. Вот столовая академии, где у каждой тарелки лежит теннисный мяч. Ритмично сжимай теннисный мяч месяц за годом, пока не будешь обращать на него внимания не больше, чем на сердце, качающее кровь, а правое предплечье не увеличится в три раза больше левого, и пока с противоположного конца корта рука не будет похожа на лапу гориллы или стивидора, прилепленную к телу ребенка.

Вот как выполнять дополнительные индивидуальные тренировки перед утренними тренировками академии, до завтрака, чтобы после тысячного мяча, который сам Сам со своим великанским размахом и жуткими икрами забивает за горизонт, одной только улыбкой призывая к большим и великим демонстрациям усилий, чтобы после того, как у тебя открылось уже третье и последнее дыхание и тошнит, тошнить было нечем, и спазмы быстро прошли, и прохладно обдувал восточный ветерок, и ты чувствовал себя свежо и мог дышать.

Вот как влезть в красно-серые свитера ЭТА и выйти всей командой на пробежку 40 км вверх и вниз по авеню Содружества, даже если ты бы лучше сам себе волосы поджег, чем бежать в общей куче. Пробежка мучительная и бессмысленная, но решать не тебе. Твой брат едет на пассажирском месте, пока впадающий в маразм немец стреляет пульками тебе по ногам, и оба они смеются и кричат «Шнель». Энфилд находится к востоку от Холмов Разбитых Сердец [54] Бостонского марафона, которые прямо по Содружке за водохранилищем в Ньютоне. Пробежка по городу потной кучей утомляет. Пусть Сам положит длинную бледную руку тебе на плечо и скажет то, что ему говорил его отец: что талант – довольно страшный дар, что талант – сам по себе ожидание: он с тобой с самого начала, и ты либо его оправдываешь, либо нет.

У тебя отец, чей родитель не оправдал. У тебя отец, который оправдал, а потом обнаружил новые ожидания, и превзошел их все, вот только чтото не стал намного счастливее или нормальнее, чем его отец-неудачник, отчего ты сам в диком и подвешенном состоянии по отношению к таланту.

Вот как не думать обо всем этом, забывшись в упражнениях и играх, пока не будешь жить на автопилоте и подсознательные тренировки таланта не станут способом сбежать от себя – долгим сном наяву, в котором видишь чистую игру.

Ирония в том, что теперь ты становишься очень хорошим игроком, и к тебе начинают относиться как к дарованию с талантом, который нужно оправдать.

Вот как сжиться с тем, что ты дикое дарование. Вот как переживать посев на турнирах, – посев означает, что комитеты по посеву, состоящие из большеруких стариков, публично выражают ожидание, что ты достигнешь определенного раунда. Добраться хотя бы до этого раунда на турнирах называется «оправдать свой посев». Повторяя этот термин раз за разом, – может, в том же ритме, с каким сжимаешь мяч, – ты сведешь его до пустого набора фонем, одних формант и фрикативов, с хореическим ударением, означающих ровным счетом ничего.

Вот как побеждать непосеянных, перепуганных оппонентов из Айовы или Род-Айленда в ранних раундах турниров, не затрачивая энергии, но и без высокомерия.

Вот как добросовестно играть в ранних раундах турнира, где нет арбитра. Если видишь, что мяч на твоей стороне попал: зови его верным. Вот как не обращать внимания на жульничество. Не расширять апертуру внимания. Вот как учиться, когда оппонент, возможно, жульничает с объявлением мяча, напоминать себе, что всем зачтется. Что плохой спортсмен сам себя наказывает.

Старайся усвоить, что на несправедливости надо учиться.

Вот как спрыснуться лимонной полиролью, лучшим кремом от солнца, ровно раз, а потом узнать, что если в ней пропотеть, то от тебя воняет, как от настоящего скунса.

Вот как принимать ненаркотические мышечные релаксанты от спазмов в спине, которые начинаются после тысячи подач в никуда.

Вот как плакать в постели, пытаясь вспомнить время, когда порванная синяя лодыжка не болела каждую минуту.

Вот вихревая ванна, твой друг.

Вот как на рассвете настраивать электрическую машину для подачи мячей в те дни, пока Сам где-то у себя оправдывает свой последний талант.

Вот как повязать бабочку. Вот как просидеть маленькие премьеры первых артхаусных фильмов твоего отца в угрюмом дыму иностранных сигарет и разговорах таких претенциозных, что ты буквально поверить не можешь, что их слышишь, наверняка просто что-то не понял. Притворись, что тебя увлекают резкие ракурсы и мультиэкспозиция, не притворяясь, что ты хоть чуточку представляешь, в чем смысл происходящего. Перейми выражение своего брата.

Вот как потеть.

Вот как отдавать награду Латеральной Алисе Мур, чтобы она поставила его в витрину в холле ЭТА под сложной системой ламп и надписей.

Несправедливость может быть суровым, но бесценным учителем.

Вот как заворачивать с собой карбогидраты в салфетки на четыре одиночных и два парных матча в июньской Флориде.

Пожалуйста, научись спать с вечным солнечным ожогом.

Готовься к непростым снам. Они идут в комплекте. Постарайся с ними смириться. Пусть они тебя учат.

Держи фонарик рядом с кроватью. Он помогает от снов.

Пожалуйста, не заводи внешкольных друзей. Не поощряй знакомства вне обычного круга общения. Отказывайся от свиданий.

Если будешь точно следовать восстановительному курсу упражнений, который тебе прописали Они, несмотря на то, что он дурацкий и утомительный, лодыжке полегчает быстрее.

Вот такая зарядка помогает не потянуть пах.

Относись к коленям и локтю с разумной заботой: они у тебя одни и надолго.

Вот как отказаться от внешкольного свидания так, чтобы больше не приглашали. Скажи что-нибудь вроде «мне очень жаль, я не могу пойти на „8У2" на экране размером со стену на Кембриджском Пленочном фестивале в пятницу, Кимберли, или Дафна, но зато если я поскачу на скакалке два часа, а потом пробегусь через Ньютон задом наперед, пока не стошнит, то Они дадут мне посмотреть картриджи с матчами, а потом мама до отбоя в 22:00 почитает мне вслух Оксфордский словарь», и проч.; так ты будешь уверен, что Дафна/Кимберли/Дженнифер заберет свои ритуалы-социализации-по-типу-подростковых-брачных-танцев куда подальше. Будь настороже. Дорога расширяется, многие объезды соблазнительны. Всегда будь в боевой готовности и начеку: дикий талант – сам по себе набор ожиданий, и в любой момент может покинуть тебя на любом из объездов так называемой нормальной американской жизни, так что будь настороже.

Вот как делать «Шнель».

Вот как пережить нормальную подростковую акселерацию, когда каждая конечность ноет, как от мигрени, потому что отдельные группы мускулов от тренировок после тренировок стали твердыми и напряженными и сопротивляются, когда их растягивает внезапный рост костей, и постоянно ноют. Для такого состояния есть лекарство.

Если ты подросток, вот лайфхак, как быть ни задротом, ни качком: будь никем.

Это легче, чем кажется.

Вот как читать ежемесячные рейтинги ЭТА, ТАСШ и ОНАНТА так, как Сам читает научные рецензии на свои мелодрамы с мультиэкспозициями. Научись переживать и не переживать. Рейтинги задуманы, чтобы помочь определить, где ты, а не кто ты. Зазубри свой ежемесячный рейтинг и забудь. Вот как: никогда никому не говори, где ты.

Это также способ не бояться сна или кошмаров. Никогда никому не говори, где ты. Пожалуйста, заучи прагматику выражения ужаса: иногда слова, которые должны выражать, могут и вызывать.

Это непросто.

Вот как получать бесплатные палки, струны, одежду и снаряжение от «Данлоп Инк.», пока разрешаешь им напылять логотип «Данлоп» на струнах палок и нашивать логотип на плечо и левый карман шорт, и ходить с сумкой «Данлоп», и становишься ходячей бьющей потной рекламой «Данлоп Инк.»; только пока ты оправдываешь ожидания и сохраняешь рейтинг; новоновоанглийский региональный спортивный представитель компании будет звать тебя «наш серый лебедь»; он носит дизайнерские слаксы, душится вонючим одеколоном и гдето дважды в год лезет помочь тебе одеться, чтобы ты его в итоге шлепнул, как гнуса.

Учись у самой Игры. Как и большинство спортивных клише, это клише глубокое. Тебя либо вылепят, либо сломают. Чего-то третьего не дано. Старайся учиться. Будь послушен. Старайся учиться у всех, особенно у тех, у кого ничего не вышло. Это тяжело. Сверстники перегорают, или надрываются, или срываются, сбегают, исчезают из ежемесячных рейтингов, выпадают из круга общения. Сверстники из ЭТА, которые ждут, когда Делинт тихо постучит в дверь и предложит поговорить. Оппоненты. Все это – образование. То, насколько ты многообещающий как ученик Игры, – производная от того, сколько ты можешь наблюдать, не сломавшись. Сетки и ограждения могут стать зеркалами. А между сеткой и ограждением – оппоненты, тоже зеркала. Вот почему все это так страшно. Вот почему оппоненты страшные, а слабые оппоненты еще страшнее.

Разгляди себя в своих оппонентах. Они помогут тебе понять Игру. Принять, что Игра – это управление страхом. Что ее цель – отправить от себя в далекий полет то, что, как ты надеешься, больше не вернется.

Вот твое тело. Они хотят, чтобы ты не забывал. Оно с тобой до конца.

По этому вопросу помощников нет; придется жить, как умеешь. Лично я даже уже оставил надежды что-то понять.

Но в перерыве – если выпадает перерыв: вот Мотрин для суставов, Нокзема от ожога, лимонная полироль, если предпочитаешь тошноту ожогу, Контракол для спины, бензоин для рук, соль Эпсома и противовоспалительные для лодыжки и факультативы для родителей, которые просто не хотели, чтобы ты хоть что-то упустил.

Избранные расшифровки общения с жильцами в отведенные часы посещения миссис Патриции Монтесян, магистра психологии, СКН 58, исполнительного директора «Эннет-Хауса», реабилитационного пансионата пансионатного типа (sic) для алкоголиков и наркоманов, Энфилд, штат Массачусетс,

13:00–15:00, среда, 4 ноября – Год впитывающего белья для взрослых «Депенд»

– Но вот как он всегда барабанит пальцами по столу. Даже не то что барабанит. Скорее что-то среднее между барабанит и как бы царапает, ковыряет, как вот, знаете, царапину ковыряют. И без всякого ритма, понимаете, постоянно и без конца, но без всякого ритма, который можно уловить, держать в уме и следить. Совершенно как бы долбанутый, безумный стук. Как такой, как слышит девочка в голове перед тем, как убить всю семью, потому что кто-то доел все арахисовое масло. Нет, вы меня понимаете? Стук, с которым крыша на хер уезжает. Нет, вы меня понимаете? Так что ну да, да, ладно, короче говоря, – когда он не прекратил барабанить на ужине, я как бы уколола его вилкой. Как бы. Могу понять, с чего кто-то, наверное, решил, что я как бы воткнула в него вилку. Но я же предложила ее выдернуть. Давайте сойдемся на том, что я в любой момент готова загладить вину. За свою роль. Я сыграла в этом событии важную роль, вот что я хочу сказать. Можно меня за это хотя бы в Ограниченный? А то у меня завтра Ночевка, которую Эухенио уже одобрил в Журнале Ночевок. Если хотите, проверьте. Но я не собираюсь уклоняться от своей роли в, как бы, происшествии. Если Высшая сила, которую я предпочитаю называть Богом, решит через вас предписать мне какоето заслуженное наказание – я не буду уклоняться от наказания. Если правда заслужила. Просто хотела спросить. Я, кстати, уже говорила, как благодарна, что меня сюда приняли?

– Я вовсе не отрицаю. Просто прошу определить слово «алкоголик». Как вы можете просить меня применить к себе данный термин, если отказываетесь дать его определение? Вот уже шестнадцать лет я вполне успешный адвокат по травмам, и, не считая одного нелепого так называемого припадка на ужине Ассоциации юристов этой весной и этого никчемного судьишки, не допускающего меня до зала суда, – и позвольте уж добавить, что я могу подкрепить свое обвинение тем, что он мастурбирует под мантией за кафедрой, что подтвердят подробнейшие показания и коллег, и персонала прачечной федерального окружного суда, – за исключением менее чем пригоршни случаев я свою меру знал, и держал голову повыше многих адвокатов повыше моего. Уж поверьте. Сколько вам лет, юная леди? Я не в «отрицании», так сказать, если речь идет об эмпирическом и объективном. Есть ли у меня проблемы с панкреатитом? Да. Трудно ли мне вспомнить некоторые периоды при администрациях Кемпа и Лимбо [55]? Не оспариваю. Сопровождает ли мое употребление семейный раздор? Что ж, и здесь да. Испытывал ли я, да, формикацию во время реабилитации? Испытывал. Мне не сложно прямо признать то, что я понимаю. Формикация, через «м», да. Но что вы сейчас требуете от меня признать? Разве это отрицание – откладывать подписание, пока лексикон контракта не станет предельно ясен обеим заинтересованным сторонам? Да, да, вы не понимаете, о чем я, именно! И потому отказываетесь продолжать без прояснений. Что и требовалось доказать. Я не могу отрицать того, чего не понимаю. Вот моя позиция.

– В общем, сижу, жду такой, пока мясной рулет остынет, и вдруг просто кирпичевысирательный вопль такой, и Нелл в воздухе с вилкой для стейка, без шуток левитирует, над столом, в полете, горизонтально, в смысле, Пэт, ее тело – буквально параллельно поверхности стола, летит на меня, с вилкой наголо, вопя что-то про звук арахисового масла. В смысле – боже ты мой. Гейтли и Дилю пришлось выдергивать вилку и из меня, и из стола. Чтоб вы представляли. Дикость. Даже не спрашивайте, как больно. Давайте об этом даже не будем, я вас уверяю. Мне в травмпункте предложили перкоцет 59 – вот все, что вам надо знать об уровне боли. Я их там предупредил, что я в реабилитации и уязвим к любым наркотикам. Прошу, даже не спрашивайте, как их тронула моя смелость, а то расплачусь. Весь этот опыт довел меня почти до полной истерики. Но в общем да, виновен, я вполне мог барабанить по столу.

Прошу прощения, что занимаю место в мире. А потом она мне так великодушно говорит, что, мол, простит меня, если я прощу ее. Ну, я такой, извините? Извините? В смысле – боже ты мой. Сижу, прибитый к столу зубцами. Я знаю, что такое унижение, Пэт, и это было нижайшее унижение в самом фашистском виде. Я со всем уважением прошу, чтобы ей дали отсюда пенделя под ее внушительный зад. Пусть возвращается в свой район, где поножовщина вилками – это нормально, и пакует свои тряпки в «Хефти». Серьезно. Я знаю, важная часть этого процесса – научиться жить в обществе. Брать и давать, забыть о личном, перевернуть страницу. И тэ дэ. Но разве тут еще не должно быть – и тут я цитирую проспект – здорового и безопасного окружения? Я мало где чувствовал себя так же небезопасно, как прибитый вилкой к столу, должен вам сказать. Жалкие наезды Минти и Макдэйда – это ладно. Я могу стерпеть унижение в Фенуэе. Но сюда я пришел не для того, чтобы меня унижали под предлогом какого-то стука по столу. Я опасно близок к тому, чтобы сказать… либо это существо, либо я.

– Ужасно извиняюсь за беспокойство. Я могу заглянуть попозже. Просто хотел спросить, может, в Программе есть какая-нибудь особая молитва на случай, когда хочется повеситься.

– Я хотеть, чтобы вы понять, что я не в отрицании, что я наркозависимый. Я – я знаю, что зависимый, уже после времени перед Майами. Мне нет трудность вставать в собрание и говорить: «Я Альфонсо, наркозависимый, бессильный». Я знакомый с бессилие со времени Кастро. Но я не могу прекратить, хотя и знать. Потому я бояться. Я бояться, что не прекратить, когда признаться «Я Альфонсо, бессильный». Как признание «Я бессильный» прекратить то, что я бессильный прекратить? Мой голова сходить с ума от боязни после бессилия. Я есть надеяться на силу, миссис Пэт. Я хотеть совет. Надеяться на силу – плохо для наркозависимый Альфонсо?

– Простите, что врываюсь, тут опять из санэпидема звонили насчет проблемы с вредителями. Теперь говорят что-то про ультиматум.

– Простите, что беспокою насчет того, что не связано с собеседованием для лечения. Я там наверху работаю по своему Дежурству. Мне достался мужской туалет наверху. Там что-то… Пэт, там что-то в туалете. Не смывается. Это что-то. Никак. Все всплывает. Смыв за смывом. Я только за указаниями. Возможно – за защитным снаряжением. Я даже не могу описать, что это в туалете. Могу только сказать, что если это произвел на свет человек, то, должен сказать, мне страшно. Даже не просите описать. Если хотите, поднимитесь сами и взгляните, на 100 % уверен, что оно еще там. Оно вполне ясно заявило, что никуда не торопится.

– Кароч, я положил ст-т-таканчик с пудингом «Хант» в холодильник жильцов в 13:00, как и полагается, и в 14:30 спускаюсь весь настроенный на пудинг, за который сам платил, и его там нет, и выходит Макдэйд, весь тоже озаботился, и предлагает поискать, вот т-т-только я смотрю, да, смотрю, и у этого сукина сына вся рожа в пудинге.

– Ага, но только вот, в общем, как, собственно, просто сказать «да» или «нет» коксу? Уверен ли я, что хочу сказать, – абсолютно уверен, что хочу. У меня не осталось носовой перегородки. Перегородку на хер растворило коксом. Видите? Видите хоть какую-нибудь перегородку, когда я вот так поднимаю?.. Я абсолютно, всем сердцем был уверен, что хочу бросить и все такое. Вот как только перегородка, так и сразу. Но, в общем, но раз я все это время хотел бросить, почему не бросил? Улавливаете? Разве все дело не в хотении и так далее? И все такое? Как жизнь здесь, ваши собрания и все такое прочее помогут мне, кроме того, что я захочу бросить? Но я-то уверен, что уже хочу. Как бы я вообще здесь оказался, если бы не хотел бросить? Разве это уже не доказательство, что я хочу бросить? Но главное, в общем, почему это я не могу бросить, если хочу, вот в чем вопрос.

– У этого чувака была заячья губа. Когда, ну знаете, губы фот фак. Но его была еще больше. Выше. Он продавал плохие спиды, но хорошую травку. Говорил, будет платить квартплату за нас, если мы будем кормить его змей мышами. Мы скуривали весь свой налик, так что какие варианты. Они ели мышей. Пришлось ходить в зоомагазины и притворяться, что мы обожаем мышей. Змеи. Он держал змей. Дуси. От них воняло. Он ни разу не чистил аквариумы. Его губа закрывала нос. Заячья губа. Мне кажется, он и не чуял, как от них воняет. А то что-то бы сделал. Ему нравилась Милдред. Моя девушка. Не знаю. Наверное, у нее тоже такая проблема. Не знаю. Она ему нравилась. Все что-то говорил, ну, через «ф», говорил: «Хочеф фо мной трахнуться, Милдред, или фто? Мы фе друг друга не ненавидим, ниче». Говорил прямо при мне, пока я бросал мышей в аквариумы, заткнув нос. Мыши должны были быть живыми. И все этим ужасным голосом, будто кто-то зажал нос и не выговаривает некоторые буквы. Он не мыл голову два года. У нас была своя шутка, сколько он не моет голову, и каждую неделю мы ставили крестик на календаре. У нас вообще было много таких своих шуток, чтобы не сломаться. Мы были упоротые, наверное, 90 % времени. Девять и ноль. Но за все время, что мы там жили, он ни разу. Не мылся, в смысле. Она объявила, что нам надо уезжать, иначе она сбежит и заберет Харриет, когда, сказала она, я был на работе, а он начал ей рассказывать, как заниматься сексом с курицей. Он сказал, что занимался сексом с курицами. Мы жили в трейлере за свалкой на Отшибе, и он держал под трейлером пару цыплят. Неудивительно, что они так разбегались от людей. Он, как бы, совершал сексуальное надругательство над пернатыми. Он все говорил и говорил ей об этом, через «ф», типа: «Их надо как бы навинчивать, но когда кончаеф, они так ф тебя фами и флетают». Она сказала, это последняя капля. Мы уехали и поселились в ночлежке на Пайн-стрит, там и жили, пока тот мужик в шляпе не сказал, что у него ранчо в НьюДжерси, и раз – ее уже нет, причем вместе с Харриет. Харриет – наша дочь. Ей будет три. Но она говорит «фри». Сомневаюсь, что девочка теперь за всю жизнь научится выговаривать буквы. И я даже не знаю, где в Нью-Джерси. В Нью-Джерси вообще бывают ранчо? Я с ней учился с начальной школы. С Милдред. У нас как бы любовь с детства. А потом – тот мужик, которому досталась ее старая койка в ночлежке, от которого у меня завелись вши. Он переехал на ее койку, а потом у меня начались вши. Я тогда еще развозил лед для автоматов на заправках. Как тут вообще выживать без кайфа?

– Итак, это, предположительно, болезнь, алкоголизм? Болезнь вроде простуды? Или рака? Должен заметить, ни разу не слышал, чтобы комуто велели молиться ради спасения от рака. Исключая, возможно, самые глухие районы американского Юга. Так что это значит? Вы велите мне молиться? Потому что у меня якобы болезнь? Я отказался от жизни и карьеры и пришел на девять месяцев лечения, должен работать за низкую оплату, а мне выписывают молитву? Вам что-нибудь говорит слово «ретроградство»? Я оказался в социоисторической эпохе, о которой что-то не знаю? Как это все понимать?

– Хорошо, хорошо. Хорошо. Просто-таки зашибись как хорошо. Никаких проблем. Жизнь здесь сплошная радость. Лучше себя чувствую. Сплю лучше. Здешнюю жрачку обожаю. Одним словом – лучше быть не может. Скриплю? Зубами скриплю? Тик. Качаю челюсть. Выражаю хорошесть со всех сторон. Аналогично и эта тема с веком.

– Но я же старался. Весь месяц стараюсь. Ходил на четыре собеседования. И они там, ни одно не начиналось до 11, и я такой – смысл рано вставать и высиживать, если там все равно нечего ловить до 11? Я кажный день пишу заявки. Куда мне деваться-то? Вы же меня не выгоните только из-за еб… да они мне не перезванивают. Я тут причем? Давайте, спросите Кленетт. Спросите ту девчонку Трейл, кого там, стараюсь я или нет. Вы же не можете так просто. Охренеть не встать.

Я вас спрашиваю, куда мне деваться-то?

– Месяц Полного домашнего ареста только за жидкость для полоскания рта? Ого, интересный факт, из мира интересных фактов: жидкость для рта надо выплевывать! В ней, типа, 2 процента спирта!

– Насчет пердежа одного человека, я вот к вам зачем.

– Я с радостью идентифицирую себя, если вы сперва просто объясните, как кого я себя идентифицирую. Вот моя позиция. Вы требуете от меня засвидетельствовать то, чего я не знаю. К вашему сведению, это называется «давление».

– Ну так меня обвиняют в чем, в полоскании со злым умыслом?

– Я зайду, когда вы освободитесь.

– Оно вернулось. Какую-то долю секунды я еще надеялся. Проблеск надежды. И тут оно опять.

– Сперва дайте сказать только одно.

Конец октября Год Впитывающего Нижнего Белья «Депенд»

«Всквой-ка, сына, еще попивасу, и я тебе васскажу пво гвоздь пвогваммы маиво абонемента: ето как мне довелось вживую повидать, как етот невевоятный сукин сын ставит вековд. Эт было на походе скаутского отъяда твово бватца, на котовый ты не пошел, пушта, помню, боялси, что лишний часок певед ТП не посидишь. Помнишь? Ну, я-то етот день никада не забуду, сына. Игъали пвотив Сивакуз, че там, восемь сезонов назад. Мевзавец в тот день выбил семьсят тви, а съедний у нево был в шиссят, ек-макарек, девять. Семьсят тви, ну ты пъикинь. Всквойка, сына, еще попивасу, не засиживайси. Помню, было пасмувно. Когда он бил, мы до-олго на небо засматъивались. Мячи пъямо зависали. В тот день он выбил въемя зависания в восемь точка тви секунды. Вот ето, я те скаву, мячи зависали так зависали, сына. Я-то в свои дни и до пяти не добивал. Хосподя. Весь отъяд гововил, шта в жизни не слыхали ничего вводе семьсити твех этого мевзавца. Вон Вичавдсон – помнишь Вонни, вожатого или хто он там, пводавец вазелина из Бвуклайна, Вонни – пилот в отставке, с бомбавдивовщика, – Вонни – мы тем вечевком завалились в паб, а Вонни такой, такой: ети семьсят тви гвемели, как гвебаные бомбы, с таким васкатным ВУ-УМ, как когда мужички из бомбавдивовщика их сбвасывали».

Радиопередача сразу перед полуночной передачей Мадам Психоз на полуподпольной WYYY МТИ называется «Вот в наше время было время», один из издевательских форматов технарских колледжей, где любой желающий американский студент может сбежать из лаборатории суперколлайдера или факультатива по преобразованиям Фурье минут на пятнадцать и почитать в прямом эфире пародийный текстик, где прикидывается собственным батей, обожествляющим какую-либо толстошеюю спортивную персоналию, которую батя уважал и с горькой жалостью сравнивал с тонкошеим головастым астматичным ребенком, не отрывающим своих бутылочных линз от цифровой клавиатуры. Единственное правило передачи – читать текстик надо голосом какой-нибудь дурацкой мультяшки. В отдельные вечера выходных есть и другие патрицидальные форматы, поэкзотичнее, для азиатов, латиноамериканцев, арабов и европейцев. По общему мнению, самые дурацкие голоса у азиатских мультяшек.

Хотя это и буквально детский лепет, «Вот в наше время…» все же полезное катарсическое вскрытие в стиле драматерапии – как правило, нет студента МТИ без своего особенного психологического абсцесса: ботан, задрот, зубрила, педик, дистрофик, четырехглазый, очкарик, чмошник, заморыш, чепушило, шибзденыш; разбитые толстошеими хулиганами во дворе о большую голову скрипка, ТП-лаптоп или энтомологическая морилка, – и передача может похвастаться солидными FM-рейтингами, хотя и во многом благодаря обратной инерции – отдачи в духе второго закона Ньютона от бешено популярного «Часа Мадам Психоз», пн-пт 00:00–01:00, которому она предшествует.

Студент-инженер с ночной смены на WYYY в ГВБВД, не самый большой фанат лифтов, которые двигаются по змеевидной или сосудистой траектории, избегает лифта Студенческого союза МТИ. У него свой маршрут прибытия: в обход главного входа через южный наружный слуховой проход, прихватить «Миллениал Физзи®» из автомата в клиновидной пазухе, затем от читальни в Межталамической спайке спуститься по скрипучей деревянной черной лестнице где-то до Углубления воронки, мимо этажа издательства студенческой CD-газеты «Тех-Ток» и химической вони станка для печати картриджей «только для чтения», ниже надгортанниковой темной штаб-квартиры клуба «Гилель» со звездой на дверях, минуя тяжелую дверь в кафельную сетку коридоров к кортам для сквоша и бадминтона, одному полю для волейбола и просторному Мозолистому телу с 24 высокими залами для тенниса, когда-то преподнесенными в дар выпускниками МТИ и теперь так редко используемыми, что мало кто помнит, где хранятся сетки, еще на три этажа вниз в залитые литиевыми лампами призрачно-чистые студии FM 109 – WYYY FM, транслирующие сообществу МТИ и в избранные точки вовне. Стены студии розовые и покрыты ларингиальными складками. Здесь его астме полегче: воздух разреженный и чистый, прямо под полом – трахеальные воздушные фильтры, а воздух от вентиляторов свежайший во всем Союзе.

Инженер, аспирант-практикант с больными легкими и закупоренными порами, усаживается в одиночестве за свою панель в будке звукача, настраивает пару игл и проводит саундчек единственного оплачиваемого ведущего в ночном реестре – мрачно почитаемой Мадам Психоз, чья слабая тень, а также ряд студийных эфирных телефонов едва виднеются за ширмой снаружи толстого стекла будки, – проверяя аппаратуру и передачу для четвергового выпуска. Она скрыта от чужих глаз ширмойтриптихом из кремового шифона, который подсвечен красноватыми и зеленоватыми диодами ряда телефонов, шкалами панели радиоведущей и обрамляет ее силуэт. Силуэт четко очерчен на ширме – она сидит потурецки в своем насекомом головном микрофоне, курит. Инженеру вечно приходится поправлять микрофонную мантоньерку после великанской теменной шири инженера «Вот в наше время…». Он активирует интерком и предлагает проверить громкость микрофона Мадам Психоз. Просит звук. Любой. Он еще не открыл свою банку шипучки. Долгая пауза, в течение которой силуэт Мадам Психоз не отрывается от чего-то, что она как будто складывает в стопку на своем столике.

Через некоторое время она издает парочку взрывных звуков для настройки, чтобы при выдохе не било по ушам, – вечная проблема малобюджетного FM.

Она издает долгий «с».

Студент-инженер вдыхает из ингалятора.

– Ему нравилась некая сонная музыка снов с ритмом длинных качающихся маятников, – говорит она.

Инженер за шкалами панели напоминает человека, который одновременно настраивает обогреватель и магнитолу в машине на ходу.

– Доу, который можно предсказать, не вечный Доу, – говорит она.

Инженеру двадцать три и у него крайне проблемная кожа.

– Привлекательная женщина-параплегик ищет такого же; цель отношений:

В безоконной ларингеальной студии ужасно ярко. Ничто не отбрасывает тени. Это флуоресцент в нишах на потолке с литиезированным коронным свечением двойного спектра, изобретенный в двух корпусах отсюда и стоящий в очереди на патент ОНАН. Холодный бестеневой свет анатомических театров, продуктовых в 04:00. Розовые сморщенные стены более всего наводят на мысли о гинекологии.

– Как и большинство браков, их брак строился на соглашениях и компромиссах.

Инженера из-за прохлады пробивает дрожь, он закуривает свою сигарету и говорит Мадам Психоз по интеркому, что весь диапазон громкости в порядке. Мадам Психоз – единственный ведущий на WYYY, который приходит с собственным микрофоном и джеками, а также ширмой-триптихом. Над левой секцией ширмы – четыре циферблата, которые показывают время из разных зон, плюс диск без цифр, повешенный кем-то шутки ради, чтобы обозначить Невремя кольцезированной Великой Впадины. Стрелка часов с североамериканским восточным временем отсекает последние секунды от пяти минут молчания в эфире, которое по контракту Мадам Психоз должно предшествовать передаче. Видно, как ее силуэт очень методично тушит сигарету. Она включает сегодняшнюю синтезированную заставку и музыкальную тему; инженер поднимает переключатель и увеличивает громкость в коаксиальной сердцевине и через усилки, спрятанные над высоким навесным потолком простаивающих теннисных кортов Мозолистого тела, в антенне, торчащей на серой бороздчатой поверхности крыши Союза. Дизайн здания в чем-то почерпнут у Бэй Юймина. Почти новенький Студенческий союз МТИ, у угла Амес и Мемориалдр.,60 Восточный Кембридж, – это гигантский головной мозг из железобетона и полимерных соединений. Мадам Психоз опять курит, слушает, склонив голову. Ее высокая ширма будет сочиться дымом весь час передачи. Студент-инженер отсчитывает пять на вытянутой руке, не зная наверняка, видит ли она его. Стоит мизинцу прильнуть к ладони, как она говорит то, что говорила каждую полночь последние три года, – открывающую реплику, которую Марио Инканденца, наименее циничный человек в истории Энфилда, Массачусетс, за рекой, преданно вслушиваясь, находит, несмотря на весь ее черный цинизм, до ужаса чарующей:

Ее силуэт склоняется и молвит:

Чу: земля была безвидна и пуста.

И Тьма была над Бездною.

И сказали Мы:

«Гляньте, как Пляшет эта срань».

Затем включается невыразительный мужской голос, объявляющий «Более-менее шестьдесят минут с Мадам Психоз на YYY-109, самом большом целом числе в FM-диапазоне». Звуки кодируются и прокачиваются студентом-инженером через корпус здания и в антенну на крыше. Эту антенну, низковаттную, техзадроты со станции настроили наклоняться и крутиться, примерно как карусель-центрифугу из парка аттракционов, разбрызгивая сигнал во всех направлениях. С Акта Хунда 1966 года до э. с. низковаттные края диапазона FM – единственный участок беспроводного спектра, лицензированный для общественного вещания. Глубоководно-зеленый цвет FM-приемников по всем лабораториям и общагам кампуса и облепившим его ульям аспирантских квартир медленно тянется к центру гейзера сигнала, движется на шкалах настройки направо, – жутковато, как растения к свету, который даже не видят. Рейтинги передачи – детский лепет по сравнению с былыми вещательными стандартами доинтерлейсовской эпохи, но солидно постоянные. Спрос аудитории на Мадам Психоз был с самого начала неэластичным. Антенна, наклоненная под углом трехкилометровой пушки, вращается в размытом эллипсе – ее поворотное основание эллиптическое, потому что только такую форму смогли надыбать техзадроты. Но из-за того, что со всех сторон стеной стоят высокие здания Восточного Кембриджа, Коммершл-драйв и серьезного Центра, из долины МТИ просачивается только пара тонких ломтиков сигнала, например сквозь спортфаковый провал заброшенных полей лакросса и футбола между комплексами филологии и физики низких температур на Мемориалке, потом через румяно-фиолетовый просвет ночного неба над рекой Чарльз и далее через загруженный трафик на Сторроу-др. с другого берега Чак, так что к моменту, когда сигнал захлестывает верхний Брайтон и Энфилд, нужна антеннация едва ли не разведуровня, чтобы отфильтровать электромагнитные миазмы сотовых и межконсольных телефонных передач и электромагнитные ауры ТП, что теснят кромки FM со всех сторон. Если только, понятно, тебе не повезло иметь приемник на пике более-менее обнаженного холма в Энфилде – в данном случае ты окажешься ровнехонько на линии радиоогня YYY.

Мадам Психоз избегает многословных начал и контекстуальных филлеров. Ее час – компактный и без фигни.

Когда музыка стихает, тень поднимает сложенные листы и слегка ими шуршит, чтобы шорох бумаги отдался в эфире.

– Ожирение, – произносит она. – Ожирение с гипогонадизмом. А также патологическое ожирение. Лепроматозная лепра с львиным лицом, – инженер видит, как ее силуэт поднимает чашку, когда она делает паузу, и вспоминает о «Миллениал Физзи» в рюкзаке.

– Акромегалики и гиперкератозики. Энуретики – с этого года. Спастические кривошеики, – говорит она.

Студент-инженер, идущий на докторскую трансурановый металлург, отрабатывающий огромный гарантированный кредит на обучение, фиксирует громкость, заполняет левую сторону своего табеля учета отработанных часов и поднимается с рюкзаком на плече через трельяжную решетку межнейронных пролетов с семитскими идеограммами и вонью станка, мимо буфета, зала с бильярдом, рядов модемов и множества кабинетов по консультации студентов вокруг ростральной стороны концевой пластинки, по многоступенчатому полузаброшенному нейропути до артериально-красной пожарной двери на крыше Союза, оставив Мадам Психоз, как и предписывает стандартная рабочая процедура, наедине с ее передачей и ширмой в бестеневом холоде. Когда она в эфире, то в студии сидит в основном одна. Время от времени бывает гость, но гость обычно представляется, а потом молчит. Монологи кажутся ассоциативной импровизацией, но при этом со сложной структурой, – похоже на кошмары. Невозможно предугадать, о чем пойдет речь в конкретную ночь. Если и есть хоть какая-то отдаленно постоянная тема – это, наверное, кино и кинокартриджи. Раннее, (в основном итальянское) неореалистическое и (в основном немецкое) экспрессионистское кино пленочных времен. Новая волна – ни разу. Ура Питерсону/Брютону и Дали/Бунюэлю, но ату Дерен/Хаммида. Со страстью о самых медленных вещах Антониони и каком-то русском парне по фамилии Тарковский. Иногда Озу и Брессон. Странная привязанность к замшелой драматургии сэра Герберта Три. Эксцентричное кейловское восхищение живописцами жестокости Пекинпой, Де Пальмой, Тарантино. Решительно ядовито на тему «8У2» Феллини. Исключительно сведуще на тему авангардных пленок и аван– и апрегардных цифровых картриджей, антиконфлюэнциальном кино 61, брутализме, Найденной драме и т. д. Также весьма эрудированно об американском спорте, в частности футболе, что студенту-инженеру кажется диссонансом. Мадам принимает по одному телефонному звонку в передачу, случайно. В основном – солирует. Передача так и пролетает. Она могла бы вести и во сне, за ширмой. Иногда она кажется очень грустной. Инженеру нравится мониторить эфир на высоте, на крыше Союза, под летним солнцем и зимним ветром. Более корректное название для астматического ингалятора астматиков – «небулайзер». Специальность инженера в аспирантуре – карбонизированные транслитиевые частицы, в ядре кольца холодного синтеза они рождаются и гибнут по несколько миллиардов в секунду. Большинство литиоидов невозможно столкнуть или изучить, и существуют они, только чтобы объяснить пробелы и несообразности в уравнениях кольцевания. Однажды в прошлом году Мадам Психоз попросила студента-инженера расписать процесс преобразования порошка оксида урана в старый добрый распадающийся U-235 в домашних условиях. Затем зачитала в эфире между стихами Бараки и критикой защиты Стилера на линии секондари по схеме дабл-слот. По такой формуле мог бы сварить любой школьник, и заняла она в эфире не больше трех минут, и не включала ни одной засекреченной процедуры или прибора, который не нашелся бы в любом приличном магазине с химикатами в Бостоне, но администрацию МТИ это все равно более чем не обрадовало, т. к. хорошо известно, что МТИ с Минобороны одним миром мазаны. Ядерный рецептик стал единственным примером вербального общения студента и Мадам Психоз, не затрагивавшим настройку громкости да отмашки.

Мягкая латексно-полимерная крыша Союза церебрально вспученная и облачно-розовая, как сосудистая оболочка, не считая мест, где ее разъело до бледно-серого, и повсюду украшена – вздымающаяся крыша – бороздами и шишкообразными наростами. С высоты птичьего полета она выглядит сморщенной; от пожарной же двери – это почти тошнотворная система змеящихся траншей, как водные горки в аду. Сам Союз – summum opus покойного А. И. («В. П.») Рикки – огромная полая оправа для мозга, дар-мемориал североамериканскому царству Полного Хай-Тека, и вовсе не такой уж жуткий, как предполагают иногородцы, хотя к витреально надутым шарам-глазам, что висят на витых синих тросах со зрительных нервов второго этажа перед глазницами, обрамляя главный вход с пандусом для инвалидов, надо еще притерпеться, и некоторые, как инженер, так и не привыкают и пользуются менее маркими слуховыми боковыми дверями; и из-за обильных трещин-извилин и окопов-борозд на скользкой латексной крыше дренаж дождевой воды очень сложный, а шансы устоять стремятся к нулю, так что мало кто занимается наверху рекреационными прогулками, здесь напоминающими скорее спортивное ориентирование на сильно пересеченной местности, хотя балкон безопасности из полибутиленовой смолы цвета черепной коробки, обвивающий средний мозг от нижней лобной извилины до теменно-затылочной борозды, – такое нимбовое кольцо на уровне примерно свесов крыши, установленное по требованию пождепа Кембриджа вопреки горячим про-миметичным протестам топологических риккиитов в архдепе (и по решению администрации МТИ в попытке умиротворить и риккиитов, и начальника КПД в затвердевшую смолу которого ввели краски, чтобы придать особенно гадкий коричневато-недобелый цвет настоящего черепа, так что балкон одновременно напоминает и телесную кость, и нуминозную ауру), – наличие этого балкона означает, что если кто и поскользнется на латексе, рухнув с крутого церебрального края, то упадет только на пару метров на широкую бутиленовую платформу, с которой можно спустить мимо верхней височной извилины, варолиева моста и отводящего нерва венозно-синюю аварийную лестницу, зацепить ее о полиуретановую базилярно-стволовую артерию и весело скатиться на старый добрый продолговатый мозг прямо у прорезиненного слухового прохода на первом этаже.

Наверху, на промозглом речном ветру, в парке цвета хаки с капюшоном из искусственного меха студент-инженер бредет до первой теменной борозды, на которую падает его взор, сооружает в мягкой траншее что-то вроде гнездышка, – извилистый латекс заполнен такими маленькими фторуглеводородонесодержащими орешками пенопласта, которым забито все промышленно-мягкое, так что в оболочке мозга можно устроиться не хуже, чем на тех старых креслах-мешках из более невинных времен, – усаживается и возвращается к «Миллениал Физзи», ингалятору, сигарете и карманному цифровому FM-приемнику «Хиткит» под богатым монооксидом углерода ночным небом, на котором лучи звезд кажутся особенно острыми. Температура в Бостоне 10 °C. Зацентральная борозда, в которой примостился студент, лежит прямо у окружности скоростного вращения антенны YYY, так что в 5 м над головой сигнальный огонь на ее конце описывает размытый овал сосудистого оттенка. Батарейки FM-приемника, ежедневно проверяемые на ртутных резисторах лаборатории низких температур, заряжены до краев, звук приемника из динамиков без НЧ звенящий и четкий, так что Мадам говорит как верная оригиналу, но кардинально уменьшенная копия студийной себя.

– Вы, с седловидными носами. Вы, с атрофированными конечностями. И да, химики и чистые математики, – вы, с атрофированными шеями. Склередема Бушке. Те, что сочатся, – склеродермики. Придите же, придите все, говорит циркуляр. Гидроцефалы. Дистрофики, кахектики и анорексики. Вы, с болезнью Брэга, в тяжелых красных складках кожи. С дермальными винными пятнами, или карбункулами, или стеатоцистомами, или, не дай бог, всем сразу. Говорите, синдром Марин-Амата? Приидите. Псориатики. Затворники с экземами. И скролуфодермики. Грушевидные стеатопигики, в своих специальных слаксах. Жертвы розового лишая. Тут сказано – приидите все, о ненавистные, и мал и велик. Блаженны нищие телом. Ибо.

Пульсирующий свет антенны для воздушных судов – пурпур, резкая и такая близкая звезда, теперь, когда он сплел пальцы за затылком, откинулся и блуждает взглядом по небу, слушает, а огонек с наконечника истекает хвостом цвета из-за скорости вихря центрифуги. Овал света – кровавым гало над самой непокрытой из всех возможных голов. Мадам Психоз уже читала про УРОТ, раз или два. Он слушает, как она читает четырьмя этажами ниже, под Углублением воронки, которое переходит в хребет отопительной шахты, импровизирует по одному из PR-циркуляров Унии Радикально Обезображенных и Травмированных – агностической группы поддержки 12 шагов для тех, кого там называют «эстетически неполноценными» 62. Иногда она читает циркуляры, каталоги и прочие PR-штуки, но не регулярно. Для некоторых вещей требуется несколько передач подряд. Рейтинги всегда солидны, как скала; слушатели держатся. Сам инженер почти уверен, что слушал бы, даже если бы ему не платили. Нравится ему приютиться в извилине, неспешно курить и пускать дым в размазанный красный эллипс антенны, мониторить эфир. Темы Мадам одновременно и непредсказуемы, и в чем-то ритмичны – больше всего напоминают волны вероятности для субадронов 63. Студент-инженер ни разу не видел, как Мадам Психоз входит или покидает WYYY; наверное, пользуется лифтом. Сейчас 22 октября онанского года Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд».

Как и большинство браков, брак Аврил и покойного Джеймса Инканденцы строился на эволюции соглашений и компромиссов, а учебный план в ЭТА – на переговорах и компромиссах между академическим упертым рогом Аврил и острым чувством спортивной прагматики Джеймса и Штитта. Именно стараниями Аврил – которая в первый год существования академии бросила МТИ, перешла на полставки в Брандейс и даже отказалась от крайне завидной и высокооплачиваемой должности научного сотрудника в Институте Бантинга Рэдклифского университета, чтобы создать и взять на себя управление учебной программой ЭТА, – Энфилдская теннисная академия – единственное спортивное учебное заведение в Северной Америке, что еще придерживается тривиума и квадривиума твердолобой классической традиции гуманитарных и естественных наук 64, и, т. о., одна из очень немногих вымирающих спортивных академий, что претендует на звание настоящей доколледжной школы, а не просто фабрики качков за железным занавесом. Но Штитт никогда не позволял Инканденце забыть, зачем на самом деле создано это место, так что твердокаменная педагогика mens sana Аврил была не столько разбавлена, сколько подвергнута ад валорему [56], прагматично сфокусирована на corpore potis [57] – чему дети, собственно, и приезжали на холм посвятить свое детство. Некоторые из эташных примесей, которые, среди прочего, Аврил допустила в классический путь гуманитарных и естественных наук, – например, что семь предметов Т-и-К смешаны, а не разделены в Квадриумную вышку и Тривиумную подготовишку; что уроки геометрии в ЭТА практически игнорируют изучение замкнутых фигур (кроме прямоугольников), чтобы сконцентрироваться (а еще кроме «Кубической тригонометрии» Торпа – курс факультативный и по большей части для красоты) в формате двух экспоненциально брутальных семестров на инволюции и расширении одних только углов; что обязательная по Квадривиуму астрономия в ЭТА стала годичным исследованием элементарной оптики, т. к. вопросы видимости имеют к Игре куда большее отношение и т. к. все оборудование, необходимое для любой работы с линзами, от афотических до апохроматических, было и остается доступным прямо в лаборатории, расположенной в туннеле Админки. Вот музыку просто выкинули. Плюс тривиумоидный фетиш на классическое ораторское мастерство к настоящему моменту преобразовался в ЭТА в широкий диапазон исторических лекций и студийных семинаров о различных типах развлечения, в основном кино, – опять же, слишком много роскошной аппаратуры Инканденцы простаивало без дела, плюс играло свою роль законно завещанное и гарантированное на неограниченный срок наличие в академической платежной ведомости миссис Прикет, мистера Огилви, мистера Диснея Р. Лита и мисс Сомы Ричардсон-Леви-О'Бирн-Чаваф – верного звукорежиссера, помощника гаффера, помощника продюсера и третьей любимой актрисы покойного основателя/режиссера соответственно.

Плюс также шесть семестров «Требований индустрии развлечений», поскольку студенты, которые надеются на карьеры профессиональных спортсменов, должны также усердно готовиться быть шоуменами, хотя и узкого и специфического вида, как говорил Инканденца, – один из немногих философских нюансов, которые ему пришлось едва ли не вбивать в головы и Аврил, и Штитта, усиленно ратовавшего за какую-то смесь теологии и очень мрачной кантовской этики.

Марио Инканденца сидел на галерке каждой лекции факультета интертейнмента ЭТА с тех пор, как три года назад, в декабре, наконец был исключен из спецшколы Уинтер-Хилл в Кембриджпорте за веселый отказ даже хотя бы попытаться поучиться по-настоящему читать, который Марио аргументировал тем, что лучше он будет слушать и смотреть. И он фанатичный слушатель/зритель. Он относится к мощному FM-приемнику «Тацуока» в гостиной дома ректора с пиететом детей на три поколения старше, слушая так же, как другие дети смотрят ТП, предпочитая моно и сидя вплотную к одному из динамиков, по-собачьи склонив голову, слушая, таращась в особое близко-среднее место, существующее только для серьезных слушателей. Близко к динамику нужно сидеть особенно тогда, когда он в ДР 65 с Ч. Т. и иногда Хэлом на позднем ужине мамы, потому что у Аврил какая-то аудиоаллергия на радиовещание и ее бьет нервный озноб от любого голоса, не исходящего из живой человеческой головы, и, хотя Аврил дала понять, что Марио может включать и настраивать призрачно-зеленую шкалу «Тацуока» когда и на что захочет, он выкручивает звук так низко, что приходится ложиться на низкий кофейный столик, чуть ли не прижиматься ухом к трепету вуфера и концентрироваться, чтобы расслышать сигнал YYY поверх разговора в столовой, который имеет тенденцию к концу трапезы становиться маниакально пронзительным. Аврил никогда не просила Марио сделать потише; он делает потише из негласного уважения к ее аудиоаллергии. Другая ее негласная, но стрессовая проблема касается замкнутых пространств, и в ДР между комнатами нет внутренних дверей, да и стен особо тоже, гостиная и столовая разделены только многоэтажной путаницей домашних растений в горшках и на тощих стульчиках разной высоты, расставленных под висящими ультрафиолетовыми лампами такой мощности, что трапезничающие приобретают небольшой загар, разнящийся в зависимости от того, где кто обычно сидит за столом. Хэл иногда украдкой жалуется Марио, что, мол, благодарю покорно, но мне так-то и днем хватает ультрафиолета более чем. Растения невероятно зеленые и буйные, и порою грозят перекрыть весь переход из столовой в гостиную, и бразильское мачете с намоткой из пеньки на рукоятке, которое Ч. Т. повесил на стену у дрожащего китайского сервиза, уже не похоже на шутку. Маман зовет растения своими «Зелеными детками», и у нее на редкость выдающийся садоводческий талант, для канадки.

– Лейкодерматики. Ксантодерматики. Вы, с челюстным вздутием. Вы, с разнообразными поражениями глазниц. Сказано, выходите из-под отраженного солнечного освещения. Выходите из-под спектрального дождя, – вещательный диалект Мадам Психоз – не бостонский. Прежде всего, слышны «р» и нет выпестованного кембриджского заикания. Это акцент человека, который либо долго избавлялся от южной напевности, либо долго ей учился. Он не глухой и звенящий, как у Стайса, но и не говор врастяжку, как у выпускников Гейнсвильской академии. Ее голос свободно модулированный и странно гулкий, будто она говорит из маленькой коробочки. Он не скучающий, не лаконичный, не ироничный, не с фигой в кармане. – Вы, с дыханием василиска, и пиореики. – Задумчивый, но и какой-то неосуждающий. Ее голос кажется Марио глубоко знакомым, как, бывает, кажутся знакомыми и отчего-то печальными некоторые запахи детства. – И стар, и млад, и пейроники, и тератомики. Френологически искаженные. Гноеточиво пораженные. Эндокринологически зловонные всех видов и сортов. Мчитесь, а не приидите, к нам. Псаммомно-носые. Радикально эктомированные. Патологически потливые с платочком в каждом кармане. Хронически гранулематозные. Вы, кого, как тут сказано, жестоко зовут Двухпакетниками – один пакет на вашу голову, второй – на голову наблюдателя на случай, если первый пакет спадет. Нелюбимые и нецелованные и нелюдимые, кто кроется в тенях. Вы, кто раздевается только в присутствии домашних питомцев. Вы, так называемые эстетически неполноценные. Оставьте свои лазареты и ублиеты, читаю я, свои шкафы, чуланы и ТП-Заставки, обретите Заботу, Поддержку и Внутренние Ресурсы, дабы примириться со своим холодящим кровь видом, гласит этот текст, пожалуй, немного хватая через край. Но нам ли судить. Тут сказано: «Объятья, а не Проклятья». Тут сказано: «Приидите и накиньте вуаль знака и характера». Пришедшие научатся любить то, что скрыто внутри. Холить и лелеять. Вы, с почти невероятно раздутыми лодыжками. Кифотики и лордотики. Неизлечимые целлюлитики. Тут сказано: «Прогресс, а не Идеал». Тут сказано: «Идеальных Не Бывает». Смертельно благовидные: добро пожаловать. Актеонизирующие, бок о бок с Медузоидами. Папулики, макулярики, альбиники. Как медузы, так и одалиски: приидите и обретите общий язык. Все залы для встреч – без окон. Это курсивом: все залы для встреч без окон», – плюс музыка, которую она выбрала для аккомпанемента этой бесстрастной читке, странно завораживает. Никогда не угадаешь, что прозвучит дальше, но через некоторое время возникает какой-то паттерн – мотив или ритм. Сегодняшний фон каким-то образом согласуется с тем, как она читает. Не чувствуется движения. Не чувствуется, что музыка к чему-то рвется. А что представляешь, когда она читает, – как что-то очень тяжелое раскачивается на конце длинной веревки. Достаточно минорно, чтобы казаться жутковатым на фоне гулкого напева голоса и позвякивания зубцов и фарфора, с которым родные Марио ужинают салатом с индейкой, пареными крозье и запивают лагером, молоком и vin blanc [58] из «Халла» за растениями, омытыми фиолетовым светом. Марио видит затылок Маман высоко над столом, за ним левее – большую правую руку Хэла, дальше профиль Хэла, когда он наклоняется укусить. У его тарелки лежит мяч. Игрокам ЭТА, кажется, приходится есть шесть-семь раз в день. Хэл и Марио пришли на ужин в ДР в 21:00 после того, как Хэл что-то учил для пары мистера Лита, а потом куда-то пропал на полчаса, пока Марио ждал, опершись на свой полицейский замок. Марио трет нос основанием ладони. У Мадам Психоз неироничное, но в целом мрачное мировоззрение. Одна из причин, почему Марио так одержим ее передачей, – он отчего-то уверен, что Мадам Психоз сама не чувствует завораживающие красоту и свет, которые излучает в эфир. Он представляет, как встречается с ней и говорит, что ей самой стало бы лучше, если бы она послушала собственную передачу, правда-правда. Мадам Психоз – одна из всего двух людей, с которыми Марио хотел бы поговорить, но побоялся бы. В его голове всплывает слово «периодический».

– Эй, Хэл? – зовет он из-за растений.

Например, где-то несколько месяцев в весенний семестр ГМПСА она звала свою программу «Час унылой литры Мадам» и читала одну за другой депрессивные книжки: «Доброе утро, полночь» и «Мэгги, девушка у улицы», «Комнату Джованни» и «У подножия вулкана», плюс во время поста тот действительно жуткий период Брета Эллиса, – монотонно, очень медленно, ночь за ночью. Марио сидит на низкой кофейной подделке под ван дер Роэ с выгнутыми ножками (выгнутые ножки – у столика), склонив голову вправо к динамику и со своими клешнями на коленях. Когда он сидит, носки обычно смотрят внутрь. Фоновая музыка одновременно предсказуемая и в пределах этой предсказуемости неожиданная: она периодическая. Она предполагает разрастание, но не разрастается. Она ведет к той самой неизбежности, которой не разрешалась. Она цифровая, но с чем-то от хорового букета. Но нечеловеческая. Марио вспоминает слово «призрачный», как, например, «призрачное эхо того-то и сего-то». Музыка Мадам Психоз – которую выбирает не студент-инженер, даже ни разу не видевший, чтобы она ее приносила, – всегда ужасно малоизвестная 66, но часто столь же необычно мощная и завораживающая, как ее голос и сама передача, считает сообщество МТИ. Слушаешь с ощущением, будто есть какая-то шутка, которую понимаешь только ты и она. Мало кто из преданных слушателей WYYY высыпается в пн-пт. У Марио иногда бывают проблемы с дыханием в горизонтальном положении, но, не считая этого, спит он как младенец. Аврил Инканденца до сих пор не отказалась от старой л'ильской привычки в американское время ужина только попить чаю и легко перекусить, а серьезно ужинать прямо перед сном. Коренные канадцы полагают, что вертикальное пищеварение вредно для ума. Некоторые из первых воспоминаний Орина, Марио и Хэла – как они задремывали за столом, и их мягко переносил в кровать очень высокий человек. То было в другом доме. Треки Мадам Психоз ворошат самые первые воспоминания Марио об отце. Аврил сама первая по-доброму посмеется над своей неспособностью есть до где-то 22:30. У Хэла музыка за едой не вызывает интереса или ассоциаций – он, как большинство детей с двойными ежедневными тренировками, хватает столовые приборы в кулаки и набрасывается на еду как волк.

– Не забыты ни крайне безносые, ни расходящиеся и сходящиеся косоглазые, ни эрготики святого Антония, прокаженные, рябые от ветрянки, ни даже больные саркомой Капоши.

Хэл и Марио едят/слушают поздно вечером в ДР где-то дважды в неделю. Аврил нравится общаться с ними вне сковывающих формальностей ее должности в ЭТА. Ч. Т. одинаковый что дома, что в кабинете. Спальни Аврил и Тэвиса на втором этаже, более того – соседствуют друг с другом. Последняя комната наверху – личная студия Аврил, с большой цветной распечаткой М. Гамильтон в роли Западной ведьмы из «Волшебника страны Оз» и заказным волоконным кабелем для ТП-консоли с triмодемом. Из ее студии в дальней части ДР, на севере, вниз идет лестница, в туннель, вливающийся в главный туннель к Админке, так что Аврил может передвигаться по ЭТА под землей. Туннель ДР сходится с главным между насосной и Админкой, т. е. Аврил не приходится пробираться на карачках мимо насосной, что Хэл, очевидно, не может не одобрять. Лимит на ужин в ДР по два раза в неделю максимум поставил для Хэла Делинт, потому что из-за этого он пропускает утренние тренировки, вдобавок возможны ночные хулиганства. Иногда они приводят с собой Джона («Не родственник») Уэйна из Канады, который нравится миссис И. и с которым она ведет оживленные беседы, хотя тот редко отвечает и тоже накидывается на еду, как волк, иногда вовсе игнорируя столовые приборы. Еще Аврил нравится, когда приходит Аксфорд; по некоторым причинам Аксфорду трудно есть, и ест он мало, а ей нравится его улещивать. И теперь Хэл очень редко зовет Пемулиса или Джима Сбита, с которыми Аврил так безукоризненно, высокопарно учтива, что от заряда напряжения в помещении волосы встают дыбом.

Когда бы Аврил не раздвигала листья фикуса, Марио по-прежнему сидит на своем насесте в позе собачки с логотипа «RCA-Виктор», с горизонтальной морщинкой на лбу, обозначающей, что он изо всех сил либо слушает, либо думает.

– Множественные ампутанты. Протезически негармонирующие. Кривозубые, дряблокожие, зобошеие и моржещекие. Вольчьепастные. Действительно большепорые. Чрезмерные, хотя и не только ликантропичные гирсутики. Микрокефалы. Туреттики с конвульсиями. Паркинсоновцы с треморами. Низкорослые и шишковатые. Всем обликом патологические. Заскорузлые, горбатые, кистастые и галитотичные. Всех видов асимметричные. С крысиными, змеиными и лошадиными лицами.

– Эй, Хэл?

– Троеноздрые. С заворотами уст и очей. Вы, с темными мешками под глазами, что свисают на пол-лица. Вы, с болезнью Кушинга. Вы, с видом, будто у вас синдром Дауна, хотя у вас нет синдрома Дауна. Решайте. Судите сами. Тут сказано: вас ждут, несмотря на степень. Степень – в глазах страждущего, сказано тут. Боль есть боль. Гусиные лапки. Родимые пятна. Неприжившаяся ринопластика. Невус. Прикус. Жизнь в черной полосе Мебиуса.

Студент-инженер WYYY в своей извилине созерцает луну, которая отчего-то выглядит, будто кто-то взял полную луну и слегка треснул по ней молотком. Мадам Психоз риторически спрашивает, не пропустил ли кого циркуляр. Инженер допивает «Физзи» и готовится снова спуститься к завершению часа, его тело покрывается гусиной кожей со стороны ужасной церебральной прохлады Чарльз – неспокойной и синей. Иногда в начале «60 +/–» Мадам Психоз принимает случайный звонок. Сегодня позвонивший, на котором она заканчивает, с выпестованным заиканием предлагает М. П. и YYY-сообществу принять к рассмотрению факт, что луна, которая, конечно, как известно любому дураку, вращается вокруг Земли, не вращается сама по себе. Правда? Он говорит, что да. Просто висит себе, прячась в ритмах нашей круглой тени, но никогда не вращается. Никогда не отворачивает лика.

Маленький «Хиткит» не ловит сигнал в субдуральных лестничных колодцах Головной коры во время спуска, но студент-инженер уверен, что она не ответит прямо. Ее концовка – снова молчание в эфире. Инженеру она почти напоминает некоторых типов из средней школы, которых все обожают, так как чувствуют, что им все равно, обожают их или нет. Хотя инженеру, которого ни разу не приглашали на вечеринки по случаю выпускных, с его-то ингалятором и проблемной кожей, вовсе не было все равно.

Десерт, который подает Аврил, когда в гостях Хэл, – печально известные протеиновые желатиновые кубики от миссис Кларк, ярко-красные или ярко-зеленые в ассортименте, – почти как «Джелл-О» на стероидах. Марио готов только ими и питаться. Ч. Т. убирает со стола и загружает посуду в посудомойку, потому что готовил не он, и Хэл собирается на выход где-то в 01:01. Марио все еще слушает ночное завершение эфира WYYY, что требует времени, ведь там не только перечисляют киловаттные характеристики станции, но и приводят доказательства формул, по которым эти характеристики вычисляются. Ч. Т. на кухне всегда роняет минимум одну тарелку и потом рычит. Аврил всегда приносит парочку адских желеинок Марио и с шутливо сухим тоном говорит Хэлу, что была умеренно рада видеть его вне les batiments sanctifies [59]. Хэлу это все иногда кажется ритуальной и почти галлюцинаторной прощальной пляской. Хэл стоит под большим постером «Метрополиса» в рамке, небрежно хлопает перчатками друг о друга и говорит Марио, что ему уходить необязательно; Хэл еще собирается ненадолго сбежать с холма. Аврил и Марио всегда улыбаются, и Аврил небрежно интересуется его планами.

Хэл всегда хлопает перчатками, улыбается ей и говорит: «Делать глупости».

А Аврил всегда с шутливо строгим лицом отвечает: «Ни за что, ни при каких обстоятельствах не веселись», – что Марио по-прежнему находит смешным до надрыва животика, каждый раз, неделя за неделей.

Реабилитационный пансионат пансионатного типа для алкоголиков и наркоманов «Эннет-Хаус» – шестой из семи блоков на территории комплекса Энфилдского военно-морского госпиталя, которые с высоты промышленного вентилятора ATHSCME 2100 или вершины Энфилдской теннисной академии напоминают семь лун на орбите мертвой планеты. Само здание госпиталя – учреждение Управления по делам ветеранов из кирпича цвета железа и с крутыми шиферными крышами – закрыто и оцеплено, все возможные входы и отверстия забиты яркими сосновыми досками с очень строгим правительственными воспрещениями. Энфилдский военно-морской построили то ли во время Второй мировой, то ли Корейской, когда был всплеск ранений и количества пациентов. Теперь же практически единственные ветераны, кто пользуется построенным специально для них Энфилдским военно-морским комплексом, – старые ветераны Вьетнама с бешеными глазами в выцветших обезрукавленных армейских куртках или дряхлая гвардия времен Кореи, сейчас уже с маразмом и алкоголизмом в последних стадиях или и тем, и другим одновременно.

Само здание госпиталя давно лишилось оборудования и медных проводов, не работает, и Энфилдский военно-морской остается на кредитном плаву благодаря нескольким строениям поменьше на территории комплекса – зданиям размером где-то с зажиточные особняки, где ранее квартировали врачи и медперсонал Управления по делам ветеранов, – которые сдает в аренду различным окологосударственным здравоохранительным организациям и службам. У каждого здания-блока есть номер, который увеличивается по мере удаления блока от нерабочего госпиталя вдоль разъезженной бетонной дорожки от парковки госпиталя и по мере близости к крутому оврагу, выходящему на особенно неприятную брайтоновскую часть авеню Содружества и рельсы зеленой ветки.

Блок № 1, сразу у парковки в полуденной тени госпиталя, сдается какой-то организации, которая, похоже, принимает на работу только мужчин в водолазках; здесь консультируют ветеранов Вьетнама с бешеными глазами по поводу некоторых сильно отложенных стрессовых расстройств и отпускают различные успокоительные средства. Блок № 2, тут же по соседству, – метадоновая клиника под эгидой того же Управления службы лечения наркотической зависимости, что выдало лицензию и Эннет-Хаусу. Клиенты блоков № 1 и № 2 прибывают на заре и выстраиваются в длинные очереди. Клиенты блока № 1 сбиваются в группки как бы единомышленников по три или четыре, бурно жестикулируют, зыркают бешеными глазами и в целом выглядят разъяренными по какой-то расплывчатой геополитической причине. Клиенты метадоновой клиники, как правило, прибывают еще злее, и их глаза с раннего утра пучатся и дрожат, как у задушенных, но они не сбиваются в группки, а стоят или прислоняются вдоль перил длинной дорожки № 2, скрестив руки, по одному, задумчиво, соло, обособленно – 50–60 человек, которые умудряются выстроиться в очередь на узкой дорожке в ожидании, когда всего одно зданьице откроет свои узкие двери, и при этом выглядеть одиноко и обособленно, – странное зрелище, и если бы Дон Гейтли хоть раз был на балете, он бы – как жилец Эннет-Хауса со своего заревого караулаперекура у пожарного выхода снаружи мужской пятиместной спальни на втором этаже, – сравнил движения и позы, необходимые для подобного одиночества-в-толпе, с балетом.

Еще большая разница между блоками № 1 и № 2 – клиенты № 2 покидают здание, фундаментально изменившись, их глаза уже не только не лезут из глазниц, но и светятся покоем, пусть даже и чуть стекленеют, но в любом случае они находятся в куда лучшем состоянии, чем по прибытии, тогда как завсегдатаи № 1 с бешеными глазами покидают № 1 еще более потрясенными и обозленными на историю, чем когда заходили.

В самом начале пребывания в Эннет-Хаусе Дона Гейтли едва не выселили за сговор с бедовой метедриновой наркоманкой из Нью-Бедфорда и прогулку в комендантский час через комплекс ЭВМГ посреди ночи, чтобы присобачить большую табличку на узкую дверь метадоновой клиники в блоке № 2. Табличка гласила: «ЗАКРЫТО ДО ДАЛЬНЕЙШЕГО УВЕДОМЛЕНИЯ ПО ПРИКАЗУ СОДРУЖЕСТВА МАССАЧУСЕТСА». Первый работник метадоновой клиники не приезжает открывать до 08:00, но выше было упомянуто, что клиенты № 2 всегда появляются, заламывая руки и пуча глаза, где-то на заре, чтобы ждать; и Гейтли, и любительница спидов из Нью-Бедфорда в жизни не видели таких психических кризисов и почти-бунта среди полубывших торчков: бледные, тощие как смерть, вечно курящие гомосексуалисты и бородатые головорезы в кожаных беретах, женщины с ирокезами и множеством жвачек в них, растратчики трастовых фондов из высшего общества с блестящими машинами и компьютеризированными украшениями, которые прибыли – как прибывали, словно гиперактивные крысы, уже годами, ну, многие из них, – прибыли на заре с выпученными глазами, «Клинексами» у носа, почесывая руки, переминаясь с ноги на ногу, делая практически что угодно, только не сбиваясь в группки, жаждущие химического облегчения, готовые ради него простоять на холоде, выдыхая пар, часами, прибыли спозаранку и теперь узнали, что Содружество штата МА неожиданно лишило их перспективы подобного облегчения до (и как будто именно это там, на парковке, стало последней каплей) до, значит, «Дальнейшего Уведомления». Редко когда оборот «рвать и метать» стремился к такому буквальному воплощению. При звуках первой разбитой форточки и при виде усохшей старой шлюхи, набросившейся с дометрической табличкой «ТРАВА РАСТЕТ ДЮЙМАМИ, А УМИРАЕТ ФУТАМИ» с дохлого газона перед клиникой в N2 на байкера в косухе, метедриновая наркоманка расхохоталась так, что выронила бинокль с пожарного выхода Эннет-Хауса, откуда они наблюдали за сценой где-то в 06:30, и бинокль упал, со звенящим лязгом, на крышу машины одного из консультантов Эннет-Хауса в маленькой улочке, как раз когда он парковался – консультанта по имени Кельвин Болт, бывшего нью-йоркского порноактера с четырехлетним стажем трезвости, который сам прошел через Хаус и теперь готов был не только давать себя в обиду, но и, напротив, пропорционально выдавать сдачи любому жильцу, гордостью и радостью Болта был как раз кастомизированный «Корвет», а бинокль оставил на редкость неудачную вмятину, и плюс то был бинокль для любительской орнитологии управдома, одолженный из заднего кабинета без ее ведома или устного разрешения, и затяжное падение и приземление не пошли, мягко говоря, биноклю на пользу, и Гейтли с метедриновой наркоманкой взяли за задницу, поместили под Полный домашний арест и едва-едва не выгнали взашей. Хотя наркоманка из Нью-Бедфорда все равно спустя пару недель попалась с аминирующей иглой ночному дежурному, когда одновременно играла на воображаемой гитаре и полировала крышки пожертвованных консервов в кладовке Хауса после отбоя, раздетая догола и мокрая с ног до головы от метамфетаминового пота, и после формальной сдачи мочи получила старого доброго административного пенделя – больше четверти поступающих в Эннет-Хаус жильцов выселяют в течении первых же тридцати дней за грязный анализ мочи, и это верно для любого бостонского «дома на полпути», – и так опять вернулась в Нью-Бедфорд, а спустя где-то три часа ее по старому ордеру замели нью-бедфордские Органы и отправили на от одного до двух во Фремингемскую женскую, и уже там однажды утром ее нашли на койке с самодельными заточками из ложек, торчащими из интимных органов и горла, и с в целом бесповоротно стертой картой, и личный консультант Гейтли Эухенио М., сообщив Гейтли эту новость, предложил ему увидеть в кончине метедриновой наркоманки явный случай поговорки «Кабы не милость божья, быть на ее месте Д. У. Гейтли».

Блок № 3, через улочку от № 2, не занят, но ремонтируется к сдаче; он не заколочен, и строители Энфилдского военно-морского пару дней в неделю заходят туда с инструментами и кабелями и производят безбожный грохот. Пэт Монтесян еще не разузнала, для какой группы страждущих будет отведен № 3.

Блок № 4, более-менее равноудаленный от парковки госпиталя и крутого оврага, – вместилище пациентов с Альцгеймером и ветеранскими пенсиями. Обитатели № 4 ходят в пижаме 24/7, а памперсы придают их виду пухлый и младенческий нюанс. Пациенты часто виднеются в окнах № 4, в пижамах, распластавшиеся и раскрывшие рот, – иногда крича, иногда просто немо раскрыв рот, распластавшись у окон. От них у всех в Эннет-Хаусе нервный озноб. Одна древняя медсестра ВВС только и делает, что часы напролет кричит «Помогите!» из окна второго этажа. Т. к. жильцы Эннет-Хауса надрессированы по реабилитационной программе бостонских АА, которая делает особый акцент на необходимости «Просить о помощи», пожилая вопящая сестра ВВС зачастую становится объектом мрачных шуток, иногда. Не далее как шесть недель назад прямо под окном пожилой вопящей медсестры была найдена прибитой к сайдингу № 4 огромная табличка с надписью «ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ», и директор № 4 этому не то чтобы обрадовался и потребовал, чтобы Пэт Монтесян вычислила и наказала ответственных жильцов Эннет-Хауса, и Пэт делегировала расследование Дону Гейтли, и хотя Гейтли неплохо представлял, кто был злоумышленником, ему не хватило духу понастоящему надавить и надрать задницу за то, что он и сам был не прочь выкинуть, будучи новеньким и циничным, и потому все происшествие по большей части замяли.

Блок № 5, наискосок через улочку от Эннет-Хауса, – для кататоников и овощных, свернувшихся в вечный калачик психических больных, переданных по субдоговору аутрич-агентству Содружества переполненными УДУ. Блок № 5 по причинам, которые Гейтли так и не просек, называют

Сараем 67. Это, понятно, довольно тихое местечко. Но в хорошую погоду, когда наиболее портативных пациентов выносят и расставляют на лужайке подышать воздухом, они – торчащие, подпертые и таращащиеся – представляют картину, к которой Гейтли привык не сразу. Пару новеньких жильцов под конец лечения Гейтли выселили за то, что они бросались петардами в толпу кататоников на лужайке, проверить, не забегают ли они или не выразят ли каким-либо образом неудовольствие. В теплые ночи одна женщина в очках и с длинными конечностями, которая кажется скорее аутичной, чем кататоничной, иногда выбредает из Сарая, завернувшись в простыню, и кладет руки на тонкую блестящую кору серебристого клена на лужайке № 5, и стоит, щупая дерево, пока ее отсутствие не замечают на обходе; и с тех пор как Гейтли закончил лечение и принял предложение стать сотрудником с проживанием в ЭннетХаусе, иногда он просыпается в служебной подвальной спальне у таксофона и автомата с газировкой, выглядывает в чумазое окошко на уровне земли у кровати и наблюдает за кататоничкой в очках и простыне, которая щупает дерево, подсвеченная неоном с Содружки или странным натриевым светом, что льется из снобской теннисной школы на холме, наблюдает, как она стоит, и чувствует какую-то странную холодящую эмпатию, которую старается не ассоциировать с тем, как наблюдал, как его мать отключалась на ситцевом диване в гостиной.

Блок № 6, прямо над оврагом в конце разъезженной дороги с восточной стороны, – реабилитационный пансионат пансионатного типа для алкоголиков и наркоманов «Эннет-Хаус»: три этажа побеленного новоанглийского кирпича, который местами проглядывает сквозь побелку, мансардная крыша, роняющая зеленый гонт, облезлые пожарные выходы у каждого окна и черный ход, которым жильцам запрещено пользоваться, и передний кабинет на южной стороне с большим выдающимся эркером, открывающим вид на сорняки оврага и неприятный отрезок авеню Содружества. В переднем кабинете заседает директор, а безупречную чистоту окон в эркере – единственном, что есть привлекательного в Хаусе, – поддерживают те жильцы, которым в еженедельном Дежурстве выпали «Окна переднего кабинета». Под скатом мансарды находятся чердаки, на женской и мужской половинах дома. На чердаки можно попасть через люки в потолке второго этажа, они под балки забиты мешками и коробками – невостребованными пожитками жильцов, которые во время лечения исчезли в неизвестном направлении. Кустарник вокруг первого этажа Эннет-Хауса выглядит взрывным, раздуваясь в некоторых особенно неухоженных местах, и в его зеленых переплетениях мелькают фантики и одноразовые стаканчики, а на втором этаже женской половины в окнах, которые, кажется, не закрываются круглый год, развеваются безвкусные домотканые шторы.

Блок № 7 – в конце улицы с западной стороны тонет в тени холма и балансирует на краю подверженного эрозии оврага, ведущего к авеню. № 7 в плохом состоянии, забит, забыт и стоит с глубоко просевшей в середине красной крышей, будто пожимает плечами в ответ на какое-то бессмысленное оскорбление. Для жильца Эннет-Хауса посещение блока № 7 (в который легко попасть, сняв сосновую доску в старом кухонном окне) карается немедленным административным выселением, т. к. блок № 7 печально известен как место, где жильцы Эннет-Хауса, которых тянет на секретный рецидив с Веществами, прячутся, употребляют Вещества, маскируют преступление Визином и Клоретсом, а потом возвращаются назад через улицу к отбою в 23:30, не попавшись.

За блоком № 7 начинается самый высокий и большой холм в окрестностях Энфилда, Массачусетс. Склон огорожен, недоступен, плотно зарос и без разрешенных тропинок. Поскольку авторизованный маршрут – это прогулка на север по разъезженной дороге за парковку, за госпиталь, вниз по крутому изгибающемуся шоссе до Уоррен-стрит и столько же в обратную сторону, на юг по Уоррен до Содружества, каждое утро почти половина жильцов Эннет-Хауса предпочитает перелезть через задний забор № 7 и взбираться по холму, срезая путь до своих временных работ по МРОТу где-нибудь типа дома престарелых «Провидент» или «Систем измерения давления „Шуко-Мист"» и т. д., на Содружке, за холмом, или работ на кухне или по уборке в дорогой теннисной школе для светловолосых холеных теннисных детишек там, где раньше была вершина холма. Дону Гейтли рассказывали, что школьный лабиринт теннисных кортов лежит там, где раньше была вершина холма, пока ражие застройщики теннисных кортов с сигарами в зубах эту вершину не срезали и не закатали в асфальт, во время шумного процесса вызывая лавиноподобные опасные оползни мусора на блок № 7 Энфилдского военно-морского, – из-за чего, понятное дело, администрация госпиталя когда-то давным-давно вела бурные тяжбы; и но Гейтли не знает, что именно из-за облысения холма № 7 до сих пор и стоит невостребованный и невосстановленный: Энфилдская теннисная академия до сих пор платит полную аренду, каждый месяц, за то, что чуть не похоронила.

6 ноября Год Впитывающего белья для взрослых «Депенд»

16:10. Качалка ЭТА. Тренировка в свободном стиле. Звон и лязг многочисленных противовесов. Лайл на диспенсере для полотенец беседует с чрезвычайно мокрым Грэмом Рэйдером. Шахт качает пресс, на почти вертикальной скамье, его лицо багровое, а лоб пульсирует. Трельч у стойки для приседаний, сморкается в полотенце. Койл делает армейские жимы с голой штангой. Кэрол Сподек поднимает штангу на бицепс, вся в зеркале. Лайл сгибается и наклоняется к Рэйдеру, тот кивает. Хэл на месте для страховки в конце скамьи для жима лежа в тени чудовищного медного бука из западного окна поднимает пальцы ноги, для разработки лодыжки. Ингерсолл на блочном тренажере, нагружает вес, вопреки советам Лайла. Кейт («Викинг») Фрир 68 и стероидный пятнадцатилетний Элиот Корнспан страхуют друг друга в подъеме массивной штанги на бицепс у скамейки рядом с кулером, по очереди подбадривая друг друга криками. Хэл время от времени прерывается, чтобы наклониться и сплюнуть в старый стакан с надписью НАСА на полу у скамьи. Тренер ЭТА Барри Лоуч прохаживается с планшетом, ничего не записывая, только внимательно наблюдая и часто кивая. В углу Аксфорд в одном кроссовке, колдует над босой ногой. Майкл Пемулис сидит по-турецки на скамье у кулера прямо возле левого бедра Корнспана, качает мышцы лица, пытается подслушивать Лайла и Рэйдера, морщась всякий раз, когда рычат друг на друга Корнспан и Фрир.

– Еще три! Поднимай!

– У-а-а-а-а.

– А ну поднял эту херню, мужик!

– Г-в-в-у-у-у-у-а-а-а!

– Она изнасиловала твою сестру! Убила на хер твою мать, мужик!

– Хух-хух-хух-хух-гв-в-в.

– Сделай это!

Лицо у Пемулиса сперва вытягивается, затем, напротив, расширяется, затем как-то пустеет и искажается, как у бэконовских Римских Пап.

– Предположим, – с трудом слышит Лайла Пемулис. – Предположим, я дам тебе связку из десяти ключей. Из, нет, сотни ключей, и скажу тебе, что один из ключей ее откроет – эту дверь, за которой, как мы представляем, все, чем ты хочешь стать, как игрок. Сколько ключей ты готов перепробовать?

Трельч окликает Пемулиса:

– Изобрази еще разок Делинта, когда он дрочит! – у Пемулиса на секунду вяло отваливается челюсть, глаза закатываются, веки трепещут, он двигает кулаком.

– Ну, черт, все до единого переберу, – говорит Рэйдер Лайлу.

– Хухл. Хухл. Гв-в-в-в-в.

– Ебанарот! Ебать!

Когда Пемулис морщится, кажется, что это тоже упражнение для мышц лица.

– Изобрази истерику Бриджет! Изобрази Шахта в тубзадроне!

Пемулис прижимает палец к губам.

Лайл никогда не шепчет, но все равно ни фига не слышно.

– Значит, ты готов совершать ошибки, понимаешь. Ты говоришь, что готов на 99 % ошибок. Парализованный перфекционист, как ты себя зовешь, просто стоял бы перед дверью. Звеня ключами. Боясь вставить в скважину первый.

Пемулис опускает нижнюю губу, насколько может, и сокращает щечные мышцы. Когда Фрир рычит на Корнспана, на его шее дыбятся жилы. Между ними висит туман слюны и пота. У Корнспана такой вид, будто его сейчас удар хватит. На штанге, которая сама по себе 20 кг, 90 кг.

– Еще разок, гондон. Взял, сука, и поднял.

– Иди в жопу. Жопа, в жопу. Гв-в-в-в.

– Прими эту боль!

Фрир поддерживает штангу одним пальцем, толку от этого ноль. Красная рожа Корнспана мечется по черепу.

Более легкая штанга Кэрол Сподек бесшумно ходит вверх и вниз.

Трельч подходит, садится и пилит шею сзади полотенцем, глядя на Корнспана.

– Не уверен, что все мои жимы в жизни вместе взятые были под 110,– говорит он.

Корнспан издает звуки, которые как будто исходят не из его глотки.

– Да! ДЫ-Ы-А-А-А! – рычит Фрир. Штанга рушится на резиновый пол, Пемулис морщится. Все вены на Корнспане вздыбились и пульсируют. Живот как у беременной. Он опирается руками бедра и сгибается, изо рта свисает нитка чего-то.

– Охренительно, детка, – говорит Фрир, отходя к коробке на диспенсере, чтобы намазать руки канифолью, по дороге любуется сам на себя в зеркало.

Пемулис очень медленно кренится в сторону Корнспана, заговорщицки озираясь. Он приближается в упор к мезоморфной голове Корнспана и шепчет:

– Эй. Элиот. Эй.

Корнспан, согнувшись, тяжело дыша, чуть перекатывает голову в его сторону. Пемулис шепчет:

– Слабак.

Если в силу отчаянных обстоятельств или во имя благотворительности тебе доведется посетить реабилитационное учреждение по типу «дома на полпути», как субсидируемый Эннет-Хаус в Энфилде, Массачусетс, ты откроешь для себя много новых экзотических фактов. Ты узнаешь, что если Массачусетский департамент социальных служб однажды забрал у матери детей на любой период времени, он всегда может забрать их опять, этот ДСС, просто потому что, уполномоченный не более чем формой со штемпелем и росписью. Т. е. раз признанная неблагополучной – неважно, почему и когда, или что изменилось за прошедшее время – мать больше ничего поделать не может.

Или, например, что люди, зависимые от Веществ, после того как резко прекратят употребление, часто страдают от дикой папулезной сыпи, часто целыми месяцами напролет, пока Вещество медленно выводится из тела. Сотрудники сообщат тебе, это потому, что кожа – самый большой экскреторный орган в теле. Или что сердце хронических алкоголиков – по причинам, которые не в силах объяснить ни один врач, – раздувается в размерах почти вдвое больше сердец обычных граждан и к нормальным размерам никогда не возвращается. Что существует определенный тип людей, который носит фотографию своего терапевта с собой в бумажнике. Что (одновременно и облегчение, но и даже какое-то разочарование) черные пенисы, как правило, в общем того же размера, что и белые пенисы, в целом. Что не все американские мужчины обрезаны.

Что тонкое звенящее амфетаминовое жужжание можно заглушить, если быстро последовательно употребить три «Миллениал Физзи» и целую пачку печений «Орео» натощак (однако при этом важно с непривычки не стошнить, о чем бывалые жильцы обычно забывают сообщить новеньким).

Что устрашающий латиноамериканский термин для внутреннего расстройства, из-за которого наркоман без конца возвращается к поработившему его Веществу, – «tecato gusano», который, оказывается, можно также перевести как какого-то внутреннего психического червя, которого нельзя насытить или убить.

Что черные и латиноамериканцы могут быть такими же или большими расистами, чем белые, и что они становятся еще более враждебно настроенными, если тебя эта новость удивляет.

Что во сне возможно – для некоторых жильцов – извлечь сигарету из пачки с тумбочки, зажечь, выкурить до фильтра, а затем затушить в пепельнице на тумбочке – ни разу не проснувшись и не устроив пожар. Тебе сообщат, что этот навык обычно приобретается в пенитенциарных учреждениях, после чего твое желание жаловаться утихнет. Или что даже промышленной мощности беруши «Флентс» из расширяющейся пены не разрешают проблему храпящего соседа по комнате, если данный сосед такой огромный и с настолько заложенным носом, что храп также производит дозвуковые вибрации, которые арпеджируют по твоему телу взад-вперед и от которых койка трясется, как такие массажные кровати в мотеле, куда надо забрасывать четвертаки.

Что женщины могут быть не менее вульгарными в плане сексуальных и выделительных функций, чем мужчины. Что больше 60 % всех арестованных по обвинениям, связанным с наркотиками и алкоголем, заявляют, что в детстве пережили растление, а две трети оставшихся 40 процентов отмечают, что не могут вспомнить свое детство достаточно подробно и ответственно заявить, было растление или нет. Что в реминорный вопль дешевого пылесоса можно вплетать мадамопсихозные гармонии, когда мычишь про себя, если на сегодня твое Дежурство – уборка. Что некоторые люди буквально похожи на крыс. Что некоторым наркозависимым проституткам труднее бросить проституцию, чем наркотики, и объясняют они это противоположными направлениями денежного потока в случаях этих двух занятий. Что существует не меньше сленговых наименований женских половых органов, чем мужских.

Что малоизвестный парадокс зависимости от Веществ заключается в следующем: как только ты порабощен Веществом настолько, что его нужно бросить, чтобы спасти жизнь, порабощающее Вещество становится для тебя таким важным, что ты просто потеряешь разум, когда его у тебя отнимут. Или что через некоторое время после того, как у тебя отнимут любимое Вещество, спасая твою жизнь, во время обязательных утренних и вечерних молитв ты обнаружишь, что молишься о том, чтобы буквально потерять разум – чтобы можно было завернуть разум в какую-нибудь там старую газету и оставить в переулке, и он там дальше вертелся сам по себе, без тебя.

Что в метрополии Бостона любимое сленговое наименование мужских половых органов – «Блок», поэтому обозначения госпиталем ЭВМ зданий на его территории и служат поводом для кривых усмешек многих жильцов Эннет-Хауса.

Что некоторым людям ты не понравишься, как бы ни старался. И что большинство взрослых граждан без зависимостей уже уяснили и смирились с этим фактом, часто довольно рано.

Что каким бы умным ты себя не считал, ты все равно куда глупее.

Что «Бог» АА, АН и АК 69, оказывается, не требует веры в Него/Нее/ Это – Он/Она/Оно все равно тебе поможет. Что, несмотря на мачистский выпендреж, мужской плач на публике не только довольно маскулинный, но и даже приятный (как говорят). Что «делиться» значит «разговаривать», а «разбирать» человека значит «критиковать» его, плюс есть еще много реабилитационного новояза. Что важная часть имунновирусной профилактики «домов на полпути» – не оставлять бритву в общей ванной. Что, оказывается, опытная проститутка может (как говорят) надеть презерватив на Блок клиента так ловко, что он даже не заметит, пока не будет, так сказать, поздно.

Что переносной сейф из двухслойной стали с тройной комбинацией для бритвы и зубной щетки можно получить за 35.00 долларов США / 38.50 долларов ОНАН через «Сеть товаров для дома», и что Пэт М. или управдом позволят воспользоваться для заказа одним из старых ТП в заднем кабинете, если ты заработал достаточно, чтобы вообще вякать.

Что больше 50 % людей с зависимостью от Веществ страдают и от других известных форм психиатрических расстройств. Что некоторые проститутки-мужчины так привыкают к клизмам, что неспособны без них нормально испражняться. Что у большинства жильцов Эннет-Хауса есть хотя бы одно тату. Что значимость этой информации не поддается анализу. Что в метрополии Бостона уличный термин для отсутствия денег – «нищебродить». А то, что в других местах известно как «информировать», «стучать», «стукануть», «крысятничать» или «доносить», на улицах метрополии Бостона известно как «жрать сыр» – предположительно, некое производное от ассоциативного облака «крысы».

Что кольца в нос, язык, губы и веки редко требуют настоящей пенетрации. Поскольку существует широкий выбор клипс. Что кольца в соски требуют пирсинга, что кольца в клитор или пенис – не то, о чем, по мнению окружающих, тебе действительно хочется знать. Что сон может быть формой эмоционального эскапизма и им при должных усилиях тоже можно злоупотреблять. Что женщина-чиканос – не «чиканас». Что получить водительские права с твоей фотографией, но чужим именем в Массачусетсе стоит 225 долларов США. Что намеренная депривация сна тоже может стать злоупотребляемым эскапизмом. Что злоупотребляемым эскапизмом может стать и игра, и работа, и шоппинг, и воровство, и секс, и воздержание, и мастурбация, и еда, и тренировка, и медитация/молитва, и сидеть так близко к ТП DEC Эннет-Хауса с картриджным видаком, что экран заслоняет все поле зрения, а статический заряд экрана щекочет нос, как варежка 70.

Что человек может и не нравиться, но у него/нее/этого есть чему научиться. Что одиночество – не производная уединения. Что возможно разозлиться так, что на глаза по-настоящему опускается красная пелена. Что такое «техасский катетер». Что некоторые действительно воруют – и украдут что-нибудь твое. Что многие взрослые американцы по-настоящему не умеют читать, даже аудиогипертекст на картриджах с функцией Help для каждого слова. Что альянсовые клики, отшельничество и сплетни могут быть формами эскапизма. Что логика – не гарантия истинности. Что злые люди никогда не считают себя злыми, а скорее, что все вокруг злые. Что возможно получить ценные уроки от дурака. Что трудно сосредоточить внимание на любом раздражителе больше чем на несколько секунд. Что можно внезапно, как гром среди ясного неба, так сильно захотеть кайфануть от любимого Вещества, что кажется, будто умрешь, если не кайфанешь, но при этом можно просто сидеть с дрожащими руками и мокрым от желания лицом – можно хотеть кайфануть, но вместо этого просто сидеть, хотеть, но не хотеть, если это понятно звучит, и если вытерпишь и не вернешься к Веществу, то в конце концов желание само затихнет, уйдет – по крайней мере, пока. Что людям с низким IQ, по статистике, проще вылечиться от зависимости, чем людям с высоким IQ. Что уличный термин в метрополии Бостона для «попрошайничать» – «чистить», и что некоторые считают это ремеслом или искусством; и что у профессиональных мастеров «чистки» даже бывают профессиональные коллоквиумы, как конвенты, в парках или на станциях общественного транспорта, по ночам, где они собираются, множат знакомства и обмениваются отзывами о трендах, техниках, связях с общественностью и т. д. Что можно злоупотреблять и стать зависимым от безрецептурных средств от простуды и аллергии. Что в «Найквиле» больше 50 процентов содержания спирта. Что скучные занятия, как ни парадоксально, становятся менее скучными, если на них сильно сосредоточиться. Что если в комнате достаточно людей пьют кофе молча, то можно расслышать звук пара, поднимающегося от чашек. Что иногда людям надо просто посидеть где-нибудь и, типа, пострадать. Что тебя станет меньше волновать, что о тебе думают другие, когда осознаешь, как редко они о тебе думают. Что на свете бывает чистая, без примесей, без подтекстов доброта. Что возможно уснуть во время панической атаки.

Что сильно сосредоточиться на чем угодно – очень тяжелый труд.

Что зависимость – физическая болезнь, или психическое заболевание, или духовное состояние (см. «бедные духом»), или расстройство типа обсессивно-компульсивного, или аффективного, или личности, и что больше 75 % ветеранов бостонских АА, которые хотят тебя убедить, что это болезнь, усадят тебя, напишут на бумаге слово DISEASE [60], а потом разделят и добавят дефис, чтобы получилось DIS-EASE [61], а потом уставятся на тебя так, будто тебя должно осенить ослепительное прозрение, когда на самом деле (как неустанно указывает своим наставникам Дж. Дэй) разделение слова только сужает определение и объяснение до одного простого описания ощущения, причем какого-то плаксиво пресного.

Что самые зависимые от Веществ люди также зависимы от мышления, т. е. у них компульсивные и нездоровые отношения со своим мышлением. Что милый термин бостонских АА для аддиктивного мышления – «парализ-анализ». Что на самом деле если кормить кошек молоком, у них начинается дикая диарея, – противоположно популярному образу кошек за молочком. Что просто приятней быть счастливым, чем обижаться на весь мир. Что 99 % мышления компульсивных мыслителей – о них самих; что в ходе 99 % этого направленного на себя мышления они воображают, а затем морально готовятся к тому, что с ними случится; и что, как ни странно, – если бы они перестали об этом думать, то заметили бы, – 100 % того, что они представляют, к последствиям чего готовятся, на что тратят 99 % своих времени и энергии, – это всегда что-то плохое. Что любопытно связано с желанием на раннем этапе трезвости молиться о буквальной потере разума. Вкратце – что 99 % мыслительной активности состоит из попыток запугать себя до усрачки. Что в микроволновой печи можно приготовить довольно вкусные яйца-пашот. Что уличный термин метрополии для «действительно прекрасный» – «ништяк». Что все чихают по-разному. Что некоторых людей мамы никогда не учили прикрываться или отворачиваться, когда чихаешь. Что все, кто побывал в тюрьме, не остались прежними. Что необязательно заниматься сексом с человеком, чтобы подхватить от него мандавошек. Что в чистоте жить приятней, чем в хлеву. Что больше всего надо бояться тех, кто больше всего боится. Что требуется огромная смелость, чтобы позволить себе казаться слабым. Что необязательно кого-нибудь бить, даже если очень хочется. Что не бывает отдельных, единичных моментов, которые действительно невыносимы.

Что никто, кого до зависимости поработило Вещество настолько, что ему приходилось бросать, и кто успешно бросил на какое-то время и был чист, и но потом по какой-либо причине вернулся и снова подсел на Вещество, ни разу не сообщал, что рад своему выбору снова употреблять Вещество и перепоработиться; ни разу. Что «мотать срок» – метрополитенский бостонский термин для «тюремного заключения», например: «Дон Г. мотал в Биллерике шестимесячный срок». Что невозможно убить блоху рукой. Что возможно выкурить столько сигарет, что язык покрывают белые язвы. Что общий эффект, когда выпьешь слишком много чашек кофе, ни в коем случае не приятный и не пьянящий.

Что мастурбируют практически все.

И довольно часто, как выясняется.

Что клише «Я не знаю, кто я», к сожалению, оказывается чем-то большим, чем клише. Что паспорт на фальшивое имя стоит 330 долларов США. Что другие часто видят в тебе то, чего не видишь ты сам, даже если эти другие – дураки. Что можно приобрести кредитную карту на фальшивое имя за 1500 долларов США, но никто не объяснит внятно, включены ли в цену проверяемая кредитная история и кредитная линия на случай, когда кассир проводит фальшивой картой по маленькому модему на кассе для верификации, пока позади торчит здоровый охранник. Что много денег не дают иммунитета от страдания или страха. Что танцевать трезвым – совсем другой коленкор. Что термин «отъем» – уличное арго для комиссии букмекера при нелегальной ставке, обычно 10 %, которые либо вычитываются из выигрыша, либо прибавляются к долгу. Что некоторые искренне набожные и духовно развитые люди верят, что Бог в их понимании помогает им находить места для парковок и дает советы по Массачусетской лотерее.

Что с тараканами, до определенной степени, можно ужиться.

Что «принятие», скорее, вопрос усталости. Что у разных людей могут радикально разниться представления об основах личной гигиены.

Что, как ни парадоксально, чаще прикольней чего-то хотеть, чем это получить. Что если сделаешь кому-нибудь что-нибудь приятное втайне, анонимно, и не дать этому кому-то знать, что это был ты, – и вообще никому, что это был ты, или не брать на себя ответственность в любой форме или любым способом, – то в этом есть какой-то свой пьянящий кайф.

Что анонимной щедростью тоже можно злоупотреблять.

Что если заниматься сексом с тем, кому на тебя плевать, то чувствуешь себя в итоге более одиноким, чем вообще не занимаясь сексом.

Что хотеть – это нормально.

Что все похожи друг друга в своей тайной негласной уверенности, будто бы глубоко внутри они отличаются от остальных. Что это не обязательно парадоксально.

Что, может, ангелов не бывает, но бывают люди, которые вполне могли бы быть ангелами.

Что бог – если только ты не Чарльтон Хестон, ненормальный или и то, и другое – говорит и действует целиком через людей, если бог вообще есть.

Что вопрос того, веришь ты в бога или нет, в списке вещей, которые ему/ей в тебе интересны, он/а/о может располагать довольно невысоко.

Что запах стопы атлета тошнотворно-слащавый, а ортопедической сухой гнили – тошнотворно-кислый.

Что человек – у которого разлагаемая дефисом Болезнь – под воздействием Веществ сделает такое, чего бы никогда не сделал трезвым, и что некоторые последствия от этого нельзя ни изгладить, ни простить 71.

Уголовка тому пример.

Как и татуировки. Почти всегда набитые под влиянием импульса татуировки ярко, до ужаса перманентны. Затертое «На скорую руку да на долгую муку» едва ли не специально придумано на случай татуировок. На какое-то время новый жилец Крошка Юэлл развил сперва острый интерес, а потом странную одержимость татуировками, и начал приставать к жильцам и людям с улицы, приходящим в Эннет-Хаус помогать, с расспросами об их татуировках и всех подробностях, окружающих появление каждой из них. Такие спазмы одержимости – как сперва с точным определением «алкоголика», потом с особыми овсяными печеньками Морриса Х. до вспышки панкреатита и, наконец, с точными способами о том, как местные жильцы застилают кровать, – говорили о том, что Крошка Ю. временно потерял разум, оставшись без порабощающего Вещества. Увлечение татуировками началось с беловоротничкового восхищения Крошки тем, у скольких людей в Эннет-Хаусе есть татуировки. Причем татуировки эти казались яркими символами не только того, что собственно изображали, но и ужасающей необратимости пьяных импульсов.

Потому что главное в татуировках, конечно, что они перманентные, их набиваешь необратимо – а, конечно, именно необратимость татуировок и заряжает адреналином пьяное решение усесться в кресло и собственно набить (татуировку), – но самое страшное в опьянении то, что из-за него думаешь только об адреналине момента, а не (ни в коей степени) о необратимости, которая и вызывает адреналин. Как будто опьянение не дает человеку татуировочного типа заглянуть в будущее дальше адреналинового импульса и рассмотреть перманентные последствия, которые и вызывают кайф возбуждения.

Эту свою абстрактную, хотя не самую глубокую мысль Крошка Юэлл объясняет неоднократно и разнообразными способами, снова и снова, едва ли не одержимо, но так и не может заинтересовать татуированных жильцов, хотя Брюс Грин всегда вежливо выслушивает, а Кейт Гомперт с клинической депрессией обычно не хватает сил встать и уйти, когда Крошка снова заводит шарманку, вследствие чего Юэлл чаще всего выпытывает подробности о татуировках у нее, хотя у Кейт их нет вообще.

Но зато им несложно показать Юэллу татушки, жильцам то есть, если только они не женщины, и речь не идет о какой-то части тела, которая находится под Запретом.

Насколько понимает Крошка Юэлл, люди с татуировками делятся на две примерных категории. Первые – молодые гнилые туповатые типы с черными футболками да шипастыми браслетами, у которых не хватает мозгов сожалеть об импульсивной перманентности своих татушек и которые продемонстрируют их тебе с той же фальшиво-затаенной гордостью, с какой обитатели социальной страты Юэлла и ее предместий продемонстрируют свои коллекции династийного фаянса или хорошего «Совиньона». Затем второй тип, помногочисленней (и постарше), кто показывает татуировки с тем стоическим раскаянием (хотя и проникнутым подсознательной гордостью из-за стоицизма), с каким ветераны с «Пурпурными сердцами» относятся к своим боевым ранам. У жильца Уэйда Макдэйда по внутренним поверхностям рук сбегают сложные узлы из синих и красных змей, и ему для халтуры в круглосуточном магазине приходится обязательно носить рубашки с длинными рукавами, даже несмотря на то, что жара в лабазе зашкаливает уже с утра и там всегда гребаная парилка, потому что пакистанцу-управляющему кажется, что клиенты не станут приобретать «Мальборо Лайтс» и лотерейные билеты «Массачусетский Гигабакс» у человека с заплетающимися змеями васкулярных расцветок на руках 72. Еще у Макдэйда пылающий череп на левой лопатке. Дуни Глинн может похвастаться слабыми следами черного пунктира вокруг шеи на уровне кадыка, с вытатуированными на скальпе мануалоподобными указаниями, как удалить голову и впоследствии ее хранить, еще со времен скинхедской юности, каковые инструкции Крошка сумел разглядеть только благодаря терпению, расческе и трем заколкам Эйприл Кортелю.

Вообще-то после пары недель одержимости Юэлл расширил свою дермотаксономию до трех категорий и включил в нее байкеров, которых пока в Эннет-Хаусе нет, зато их много в окрестностях встреч АА: бородатых, в косухах и, видимо, с каким-то требованием по весу – не меньше 200 кило. Байкеры – уличный термин метрополии Бостона, хотя сами себя они обычно предпочитают величать Щенятки на колесиках – термин, употребление которого (на горьком опыте узнал Юэлл) небайкерами они не жалуют. Эти парни – настоящий ходячий тату-фестиваль, но при этом они весьма обескураживают, когда показывают татушки, потому что обнажают их с полным отсутствием эмоций, как у человека, который показывает палец или ухо, не совсем понимая, зачем тебе это надо и на что тут вообще смотреть.

Что-то вроде NB, который присовокупляет Юэлл к категории Байкеров: любой профессиональный татуировщик, который набивал татушки тем, кто может вспомнить, кто набивал им татушки, по общим описаниям – байкер.

В отношении Стоически-Кающейся группы в Эннет-Хаусе выяснилось, что мужские татуировки женских имен в своей необратимости особенно катастрофичны и провоцируют раскаяние, учитывая временную природу отношений большинства наркоманов. У брошенного Брюса Грина на правом трицепсе навечно отпечатано «Милдред Трах». Как и «Дорис» жирным красным готическим шрифтом на левой груди Эмиля Минти, который да, оказывается, когда-то тоже любил. Еще у Минти есть выцветшая любительская свастика с надписью «Нахер нигеров» на левом бицепсе, которую ему как жильцу от всей души советуют прикрывать. У Чандлера Фосса – неразвевающийся стяг с начертанным алым «Мария» на предплечье: упомянутый стяг ныне рваный и некротичный, т. к. Фосс, однажды ночью после разлуки и под коксом, пытался аннигилировать романтические коннотации татушки, начертав бритвой и красным фломастером «Дева» над «Марией» с предсказуемо кошмарным результатом. Настоящий тату-художник (это Юэлл знает наверняка от байкера, с ним Крошка говорил после встречи группы «Белый флаг» и татуировка которого, занимающая весь трицепс и изображающая чьюто огромную женскую грудь, болезненно стиснутую в чьей-то руке, на которой тоже изображены чьи-то грудь и рука, сообщает достаточную для Крошки квалификацию в этом вопросе) настоящий художник по татуировкам – всегда тренированный профессионал.

Что печально в роскошном пронзенном стрелой фиолетовом сердце со словом «Памела» вокруг на правом бедре Рэнди Ленца – что Ленц не помнит ни тату-импульса, ни – процедуры, ни женщину по имени Памела. У Шарлотты Трит на голени зеленый дракончик, а другая тату – на груди, но Шарлотта установила Запрет и Крошке ее не показывает. Эстер Трейл – обладательница поразительно детальной сине-зеленой татуировки планеты Земля на животе, взгляд на экватор которой стоит Крошке Юэллу двух недель выполнения эстеровского еженедельного Дежурства. В целом приз по жгучему раскаянию уйдет, наверное, Дженнифер Белбин, у которой после одной ночи мескалина и стимулированной адреналином тоски из уголка глаза стекают четыре черных нескрываемых слезы, так что теперь, по меткому замечанию Рэнди Ленца, с расстояния больше двух метров кажется, будто у нее на лице постоянно сидят мухи. Новенькая черная Диди Н. щеголяет нанесенным на верхнюю часть живота кричащим черепом (по тому же шаблону, что у Макдэйда, но без пламени), довольно жутким потому, что, по сути, это только белое очертание: татуировки у черных – редкое дело, и по причинам, которые Юэлл считает довольно очевидными, они обходятся по большей части просто белыми очертаниями.

О выпускнике и добровольце-консультанте Эннет-Хауса Кельвине Болте шушукаются, будто на стволе его Блока, некогда звездного благодаря порно-картриджам, есть татуировка, изображающая инициалы КБ прописными буквами, когда Блок вялый, и полное имя «Кельвин Болт», когда Блок гиперемированный. Крошка Юэлл по трезвому размышлению решил оставить слух бездоказательным. Выпускницу и зава

Эннет-Хауса Даниэллу Стинбок однажды осенило: чтобы больше никогда не приходилось наносить тушь, можно вытатуировать вокруг глаз подводку цвета туши, при этом она не приняла в рассмотрение неизбежную линьку, которая со временем придает татуировкам тошнотворный темно-зеленый оттенок, так что теперь тушь ей приходится наносить постоянно. Нынешняя сотрудница с проживанием Джонетт Фольц пережила две из шести болезненных процедур, необходимых для удаления оскаленного рыже-синего тигра с левого предплечья, так что теперь ее украшает оскаленный тигр минус морда и одна передняя нога, а удаленные части выглядят так, будто кто-то решительно настроенный принялся за ее руку с металлической мочалкой. Юэлл считает, что это придает глубину глубокой необратимости тату-импульса: удалить татуировку – значит, обменять одно уродство на другое. Еще есть идентичные распластанные листья марихуаны на внутренней стороне запястья Тингли и Диля, хотя Тингли и Диль с противоположных побережий и в жизни не пересекались до того, как переступили порог Эннет-Хауса.

Нелл Гюнтер отказывается обсуждать татуировки с Крошкой Юэллом под любым предлогом и в любом виде.

Какое-то время Крошка Юэлл считает, что самодельные тюремные партаки сотрудника Дона Гейтли слишком примитивны, чтобы о них вообще спрашивать.

Но это еще цветочки по сравнению с тем, как Юэлл всех допек, когда на пике его одержимости появился тот пацан, сидевший на синтетике и откликающийся только на свою уличную кличку – Череп, и продержавшийся всего дня четыре, но являвший собой ходячую галерею чернил и раскаяния: на обоих локтях – паутина, на рыбье-белой груди – голая женщина с теми же приукрашенными размерами, что Юэлл помнил по пинбольным аркадам из уотертаунского детства. На спине Черепа – 0,5-метровый скелет, сидящий на утесе в черной рясе и капюшоне, играющий на скрипке на ветру, а под ним – вертикальный хоругвеподобный стяг с багровым инскриптом «The Dead»; на одном из бицепсов то ли ледоруб, то ли остроконечный кинжал, а на обоих предплечьях – какаято пляска Св. Витта двух кожекрылых драконов со словами – на обоих предплечьях – «Как вам тперь ваш галубо глазый мольчуган, мистер Смерть!?» [62], опечатки в которых, чувствовал Крошка, только усиливают задуманный эффект гештальта Череповской татуировки – а именно, по предположению Крошки, отталкивающий.

Более того, все смещение одержимости Крошки Ю. с «больничных уголков» коек на татуировки людей – наверняка дело рук этого самого Черепа, который на вторую ночь в мужской пятиместной спальне для новичков скинул наэлектризованную майку и показывал Кену Эрдеди татуировки на туповатый манер первой категории, без всякого раскаяния, пока Р. Ленц в трусах стоял на руках, привалившись к дверце шкафа, а Юэлл и Джоффри Д. разложили кредитки из бумажников на туго заправленной койке Юэлла и по-ребячески выясняли, у кого кредитка престижней, – Череп играл мышцами грудной клетки, чтобы извивалась чрезмерно физически развитая женщина на его груди, читал вслух свои предплечья Эрдеди и т. д. – и Джоффри Дэй оторвал взгляд от своего «АмЭкса» (золотого, в отличие от платины Юэлла), покачал мокрой бледной головой, глядя на Юэлла, и риторически спросил, что же сталось со старыми добрыми традиционными американскими тату вроде «Мама» или якоря, чем каким-то образом и сдетонировал взрыв одержимости в излохмаченной отходняком психике Юэлла.

Наверное, самые душераздирающие экспонаты в исследованиях Юэлла – поблекшие татуировки пожилых мужиков из бостонских АА, которые состоят в обществе десятилетиями, старейшин-крокодилов «Белого флага», оллстонских Групп, «Группы воскресного вечера в св. Колумбе» и выбранной Юэллом «Домашней Группы», Группы вечера среды «Лучше поздно, чем никогда» (для некурящих) в госпитале св. Елизаветы всего в двух кварталах от Эннет-Хауса. Что-то странно душераздирающее есть в поблекших татуировках, чем-то сродни тому, когда натыкаешься на крошечный и душераздирающий немодный костюмчик давно выросшего ребенка в сундуке на чердаке (в сундуке одежда, а не выросший ребенок, подтвердил Юэлл Дж. Дэю). См., напр., татушку на правом предплечье сварливого старика Фрэнсиса («Грозного Фрэнсиса») Гехани из «Белого флага» с бокалом мартини и сидящей в нем голой дамой со старомодными бурлящими завитушками в стиле Риты Хейворт, перебросившей ноги через широкий блестящий край. Картинка поблекла до подводно-синего, контурные черные линии стали грязно-зелеными, а красные губы/ногти/БУХТАСУБИК62-йВМФ4-07 не посветлели до розового, но, скорее, истлели до пыльно-красного цвета пламени в дыму. Все эти необратимые татуировки пожилых трезвых синеворотничковых бостонских мужиков под дешевой флуоресценцией церковных подвалов и больничных аудиторий – Юэлл только и делал, что смотрел, каталогизировал и соотносил, тронутый их трагизмом. Сколько угодно и старых добрых якорей ВМФ, и грязно-зеленых клеверов бостонских ирландцев, и парочка маленьких фигур цвета хаки в шлемах, вонзающих штыки в брюха отвратительных кривозубых карикатур на азиатов цвета мочи, и кричащие орлы с затупившимися от выцветания когтями, и «Semper fi» [63] – все до такой степени аутолизированное, что как будто проглядывает из заболоченного пруда.

У высокого молчаливого сурового старого черноволосого ветерана Группы ЛПЧН на пятнистом от печени предплечье – одно злобное и грубое слово «Пизда» зеленого цвета озерного ила; и все же мужик переступает даже стоическое раскаяние, одеваясь и держась так, будто слова просто нет, или оно настолько необратимо, что о нем нет смысла даже думать: в поведении старика с «Пиздой» на руке чувствуется глубокое и потрясающе чарующее достоинство, и Юэлл даже подумывал обратиться к нему по поводу наставничества, если и когда ему вдруг понадобится наставник из АА, реши он, что это совершенно необходимо.

Где-то к завершению своей двухмесячной одержимости Крошка Юэлл обращается к Дону Гейтли, чтобы узнать, не стоит ли вдруг вынести тюремные наколки в совершенно отдельный филум. Лично Юэллу кажется, что тюремные татуировки не столько душераздирающие, сколько гротескные, что они, скорее, не импульсивное украшение или самопрезентация, сколько попросту членовредительство, выросшее из скуки и наплевательства на собственное тело и эстетику украшений. Дон Гейтли выработал привычку холодно буравить Юэлла взглядом, пока адвокатик не заткнется, хотя это частично потому, что Гейтли не понимает и половины слов Юэлла, и не уверен, то ли из-за того, что недостаточно умен или образован, то ли из-за того, что Юэлл попросту выжил на хрен из ума.

Дон Гейтли рассказывает Юэллу, что типичные кустарные тюремные наколки делаются швейными иглами из тюремной барахолки и синими чернилами из авторучки, одолженной из нагрудного кармана ничего не подозревающего общественного защитника, – вот почему тюремный жанр всегда одного синего цвета ночного неба. Иглу окунают в чернила и втыкают в татуируемого достаточно глубоко, чтобы он не дернулся и всю руку себе не порвал к хренам. На обычный ультраминимальный синий квадрат, как у Гейтли на правом запястье, уходит половина дня и сотня отдельных уколов. Потому линии никогда не бывают ровными, а цвет не всегда однородный, ведь невозможно каждый отдельный укол в, ну, дергающуюся плоть произвести с одинаковой глубиной. Вот почему тюремные наколки всегда выглядят так, будто их набивали дети-садисты в дождливый полдень. У Гейтли синий квадрат на правом запястье и кривой крест на гигантском левом предплечье. Квадрат он набил сам, а крест набил сокамерник в обмен на такую же услугу. Оральные наркотики сделали процесс и менее болезненным, и менее утомительным.

Швейную иглу стерилизуют в этиловом спирте, который, по разъяснениям Гейтли, получают, взяв полфрукта из столовки, размяв, добавив воды и выдавив кашицу в зиплок, который прячут в смыве тюремной параши, чтобы, ну, настояться. Полученный стерилизатор можно также употреблять внутрь. Алкоголь и кокаин – единственное, что трудно достать в пенитенциарных учреждениях системы БИУ [64], потому что их избыток всегда вызывает среди заключенных переполох и только вопрос времени, когда кто-то начнет трескать сыр. Недорогой наркотик орального употребления Списка IV Талвин же можно выменивать на сигареты, какие, в свою очередь, можно покупать в барахолке или выигрывать в криббидж или домино (в БИУ запрещены карточные игры), или собирать в больших количествах с заключенных помельче в обмен на крышу от романтических авансов заключенных покрупнее. Гейтли – правша, и руки у него размером примерно с ноги Крошки Юэлла. Его тюремный квадрат на запястье перекошенный, а по углам – дополнительные округлые кляксы. Типичный средний тюремный партак не удалить даже лазерной хирургией, так глубоко он впечатывается. Гейтли вежлив в ответах на вопросы Крошки Юэлла, но особенно не распространяется, т. е. Крошке приходится задавать очень конкретные вопросы о том, что хочется знать, лишь бы получить короткий конкретный ответ от Гейтли только на этот вопрос. А затем Гейтли буравит его взглядом – привычка, на которую Юэлл подолгу жалуется в спальне. Гейтли не считает его интерес к татуировкам агрессивным, скорее просто временной одержимостью еще трепещущей без Веществ психики, откуда через пару недель изгладится всякое воспоминание о татуировках, – отношение, которое Юэлл считает в высшей степени снисходительным. Отношение Гейтли к его собственным примитивным татуировкам – отношение второй категории, с по большей части искренними стоицизмом и смирением, как минимум потому, что эти необратимые эмблемы тюрьмы – вторичные звоночки по сравнению с некоторыми трындецовыми и реально необратимыми импульсивными ошибками, что Гейтли наделал в бытность свою активным наркоманом и грабителем, не говоря уж об их последствиях – последствиях ошибок, за которые ему предстоит еще долго расплачиваться, с чем он давно учится смиряться.

У Майкла Пемулиса есть такая привычка перед тем, как что-нибудь сказать, сперва взглянуть налево, а потом направо. Невозможно понять, машинально это или Пемулис эмулирует какого-то нуарного персонажа. После парочки дринов лучше не становится. Он, Тревор Аксфорд и Хэл Инканденца в комнате Пемулиса, пока соседи Пемулиса Шахт и Трельч внизу на обеде, так что они одни, Пемулис, Аксфорд и Хэл, поглаживают подбородки, заглядывают в фуражку Майкла Пемулиса, лежащую на его кровати. Внутри перевернутой фуражки горстка немаленьких, но безобидных на вид таблеток якобы невероятно сильнодействующего ДМЗ.

Пемулис украдкой озирается в пустой комнате.

– Это, Инкстер, Аксанутый, невероятно сильнодействующий ДМЗ. Большая белая акула от органически синтезированных галлюциногенов. Дикое гаргантюанское дитя от…

– Мы уловили, – говорит Хэл.

– Йельский универ от кислотной Лиги плюща, – добавляет Аксфорд.

– Величайший психосенсуальный извратитель, – подытоживает Пемулис.

– Наверно, ты хотел сказать «психосенсорный», если только я чегото не знаю.

Аксфорд прищуривается на Хэла. Перебивать Пемулиса – значит, заново смотреть на его головной тик.

– Трудно найти, господа. То есть – очень трудно найти. Последние партии сошли с конвейера в начале 70-х. Эти вот таблеточки – артефакты. Некий процент падения сильнодействия, наверное, неизбежен. Применялись в некоторых таинственных военных экспериментах црушников.

Аксфорд кивает на шляпу:

– Управление разумом?

– Скорее, цель – заставить врага думать, что его пушка – гортензия, или кровный родственник, все такое. Кто знает. Описания, что я находил, расплывчатые, одна вода. Проводились эксперименты. Что-то пошло не так. Скажем так – все вышло из-под контроля. Решено, что сильнодействие слишком невероятно, чтобы продолжать. Испытуемых рассовали по клиникам и списали как мирные потери. Формулу в шредер. Группа исследователей рассеяна, переведена. Смутные, но, должен сказать вам, весьма отрезвляющие слухи.

– И эти из начала 70-х? – уточняет Аксанутый.

– А видишь маленькие эмблемы на каждой – мужик в клешах и с баками?

– Значит, это они самые?

– Беспрецендентно сильнодействующая, эта фигня. Швейцарский изобретатель, говорят, для того, чтобы слезть с этой штуки, изначально рекомендовал ЛСД-25,– Пемулис берет одну из таблеток, кладет на ладонь и тычет мозолистым пальцем. – Что перед нами такое. Перед нами либо серьезная внезапная денежная инъекция…

Аксфорд издает шокированный возглас.

– Ты правда хочешь толкать невероятно сильнодействующий ДМЗ в нашем-то детсаде?

Пемулис хмыкает буквой «К».

– Вот тебе здоровая экономическоватенькая подсказка, Аксанутый. Никто тут и понятия не имеет, с чем будет иметь дело. Не говоря уж о том, сколько это стоит. О, ведь есть фармацевтические музеи, левые кружки, нью-йоркские консорциумы дизайнерских наркотиков, которые многое отдадут, чтобы вскрыть этих деток. Расхимичить, типа. Закинуть в спектрометр и посмотреть, что там к чему.

– Вот кто, значит, потенциальные участники аукциона, – говорит Аксфорд. Хэл сжимает мяч, молча глядя в фуражку.

Пемулис переворачивает таблетку.

– Или очень прогрессивные и современные дома престарелых, которые знают некоторые парни, которых знаю я. Или в Бэк-Бэй в той йогуртной кафешке с той картиной с теми историческими чуваками, про которых Инк рассказывал на завтраке, на стене.

– Рам Дасс. Уильям Берроуз.

– Или тупо на Гарвардской площади в «О Бон Пэн», где 70-летние мужики в старых шерстяных пончо рубятся в шахматы под эти часики, по которым они все время колотят.

Аксфорд делает вид, что в возбуждении бьет Хэла в плечо.

– Или, конечно, – говорит Пемулис, – думаю, можно выбрать чисто развлекательный маршрут и закинуть их в кулеры «Гаторейда» на встрече в Порт-Вашингтоне во вторник, или же на «Вотабургере» – посмотрим, как все носятся, хватаясь за голову, например. Я бы точно посмотрел, как Уэйн играет с расширенным восприятием.

Хэл ставит ногу на прикроватный стульчик Пемулиса в виде усеченной пирамиды и наклоняется поближе.

– Не слишком ли дерзко будет, если я спрошу, как ты их заполучил?

– Совсем не дерзко, – отвечает Пемулис, доставая из подкладки фуражки каждый предмет контрабанды и раскладывая на кровати, как в тихие часы раскладывают свои драгоценности старики. У него в наличии небольшое количество марихуаны «Дыхание агнца» для личного потребления (выкупленное из 20 г Хэла, которые Пемулис же сам ему сперва и продал) в пыльном пакетике, картонный прямоугольничек, завернутый в саран, с четырьмя ровно уложенными «черными звездами», случайный дрин и, похоже, чертова дюжина невероятно сильнодействующего ДМЗ – пилюльки размером с драже неопределенного цвета с крошечным мод-хипстером в центре каждой, желающим зрителю мир. – Мы даже не знаем, на сколько здесь доз, – мурлычет он сам себе под нос.

На стене с висящим экраном, постером короля-параноика и огромной нарисованной от руки салфеткой Серпинского – солнце. В одном из трех больших обильных средниками западных окон – чего-чего, а уж что в академии не хватает окон, ни за что не скажешь, – овальный изъян, отбрасывающий вытянутый пузырь осеннего солнца цвета эля с левой стороны окна на туго забранную кровать Пемулиса 73, и он передвигает все содержимое фуражки в яркое пятно, присев на колено изучить таблетку, зажатую в пинцете (у Пемулиса есть филателический пинцет, монокуляр, фармацевтические и почтовые весы, личная бунзеновская горелка), с твердой скрупулезностью ювелира.

– В литературе молчок о титровании. Принимать по одной? – он смотрит в одну сторону, потом в другую, на нависающие над ним лица мальчиков. – Или как, половину обычно принимают?

– Может, две или даже три? – предполагает Хэл, зная, что пожадничал, но не в силах сдержаться.

– Доступная информация смутная, – говорит Пемулис, его профиль комкается вокруг монокуляра в глазнице. – Литература по мусцимоллизергическим смесям пунктирная, смутная и трудночитаемая, не считая сообщений о том, насколько поразительно мощные предполагаемые дозы.

Хэл смотрит в затылок Пемулису.

– Ты устроил набег на медицинскую библиотеку?

– Залез в MED.COM с телефонной линии Латеральной Алисы и облазил сверху донизу и вкривь и вкось. Тонны данных о лизергинах, тонны о гибридах метокси-класса. О соединениях фитвиави – смутная хрень чуть ли не в стиле светской хроники. Чтобы хоть что-то получить, надо искать «эрготики» вместе с «мусцимолы» или «мусцимолированный». Если вбиваешь «ДМЗ», выдает всего пару ссылок. И все они «сильнодействующее то, зловещее это». Ничего по конкретике. И перепутанные многосложные слова от балды. Только мигрень заработал.

– Нет, но ты по-настоящему поднимал задницу и по-настоящему набегал на настоящую медбиблиотеку? – Хэл – сын своей матери Аврил, когда речь заходит о базах данных, софту по проверке правописания и т. д. Теперь Аксфорд по-настоящему бьет его в плечо, хотя и с правой. Пемулис рассеянно чешет маленькое завихрение на родничке. Уже почти 14:30, и изъянистый пузырь света на кровати медленно становится грустного цвета раннего зимнего вечера. С Западных кортов снаружи по-прежнему ни звука, зато хорошо слышна высокая песнь водопровода в стене: многие затренированные вусмерть утром не появляются в душе до послеобеденного времени, а потом сидят на уроках второй половины дня с мокрыми волосами и в сменной одежде.

Пемулис поднимается между ними и снова оглядывает пустую трехкроватную комнату с опрятными стопками игровой формы трех теннисистов, ярким снаряжением на полках и тремя плетенными корзинами с бельем с горками для прачечной. В воздухе стоит сильный запах спортивного белья, но, не считая этого, комната почти профессионально чистая. По сравнению с комнатой Пемулиса и Шахта комната Хэла и Марио похожа на дурдом, думает Хэл. Аксфорд на лотерее прошлой весной вытянул одну из всего двух шикарных одноместных комнат – вторая ушла близняшкам Воут, которых на лотерее посчитали за одного человека.

Пока Пемулис озирается, его щека все еще перекошена из-за монокуляра.

– В одной монографии походя бросили цитатку о ДМЗ, где автор предлагает представить ее как кислоту, которая сама закинулась кислотой.

– Ну и ну.

– Одна статейка внезапно из «Момента» – кто бы мог подумать – рассказывает, как одному осужденному армейцу в Ливенворте якобы впрыснули огромную неопределенную дозу раннего ДМЗ в рамках какого-то армейского эксперимента по бог знает чему, и как семья этого осужденного судилась из-за того, что он, судя по всему, потерял разум, – Пемулис драматично направляет монокуляр сперва на Хэла, потом на Аксфорда. – Буквально потерял разум, будто эта огромная доза взяла его разум, куда-то унесла, бросила и забыла где.

– Думаю, мы уловили картину, Майк.

– Якобы, говорят в «Моменте», парня потом нашли в его армейской камере в какой-то невообразимой позе лотоса, распевающего песни из рекламы стремным голосом точь-в-точь Этель Мерман.

Аксфорд говорит, взмахивая больной правой рукой в направлении Админки, может, Пемулис наткнулся на возможную историю происхождения бедняги Лайла в качалке и его позы лотоса.

И снова Пемулис с этим своим тиком головы. От того, что он расслабил щеку, монокуляр выпадает и скачет по тугой кровати, и Пемулис, даже не глядя, выставляет перед ним ладонь.

– Думаю, стоит перестраховаться и не шалить с кулерами «Гаторейда». Мораль истории армейца такова: спички детям не игрушка, без шуток. Разум того парня до сих пор, предположительно, в самоволке. Он уже старик, но до сих пор выдает бродвейские шлягеры в каком-то госсекретном учреждении. Кровные родственники пытаются судиться, но армия, похоже, придумала для присяжных достаточно аргументов, чтобы те поставили под обоснованное сомнение само юридическое существование парня, раз уж доза унесла его разум.

Аксфорд рассеянно ощупывает локоть.

– То есть, говоришь, это не игрушки.

Хэл приседает потыкать одну из таблеток у края пыльного пакетика. В вытянутом пузыре света его палец кажется темным.

– По-моему, судя по виду, одна доза – наверное, две таблетки. Есть в них что-то от Мотрина.

– Визуальные гадания не помогут. Это тебе не Боб Хоуп, Инк.

– Можно даже обозначить его «Этель», для по телефону, – предлагает Аксфорд. Пемулис наблюдает, как Хэл раскладывает таблетки в такой же форме кардиоиды, как у ЭТА.

– Что я имею в виду. С таким веществом нельзя действовать наобум, Инк. Тот шлягерный армеец как бы покинул планету.

– Ну, скатертью дорожка, пусть помашет на прощанье.

– Я так понял, что машет он теперь только своей еде.

– Но это же от огромной ранней дозы, – говорит Аксфорд.

Расстановка таблеток Хэлом на красно-сером стеганом покрывале

почти дзеновская в своей точности.

– Эти из 70-х?

После сложных переговоров через посредника Майклу Пемулису наконец удалось надыбать 650 мг хваленого неуловимого соединения ДМЗ, или «Мадам Психоз», у обвешанного короткостволами дуэта, по слухам, бывших канадских инсургентов, которые теперь предпринимали небольшие и даже, наверное, жалкие старомодные инсургентские операции под прикрытием империи дешевых зеркал, стеклянных изделий, игрушек для розыгрышей, модных открыток и маловостребованных старых кинокартриджей под названием «Антитуа Интертейнмент», до которой рукой подать по Проспект-ст. от площади Инмана в Кембриджском упадочном португало-бразильском квартале. Т. к. Пемулис всегда ведет бизнес в одиночку и не говорит по-французски, вся транзакция с канадцами прошла в виде пантомимы, а т. к. сам смахивающий на лесоруба канадырь Антитуа озирался по сторонам перед тем, как общаться, еще чаще, чем озирался Пемулис, пока его туповатый напарник торчал позади, обнимая метлу, и тоже все время выискивал соглядатаев в закрытом магазине, переговоры напоминали какой-то групповой психомоторный припадок, и отдельные моменты мотаний и качаний головами отражались урывками под острыми углами в большем количестве зеркал и рифленых стеклянных ваз, чем Пемулис когда-либо видел втиснутыми в одно место. В очень дешевый ТП, естественно, был заряжен картридж с хардкорным порно, впятеро ускоренным, так что оно было похоже на фильм про бешеных грызунов и теперь навсегда, как Пемулису кажется, искалечило его половое влечение. Один бог знает, где эти клоуны нашли тринадцать невероятно сильнодействующих 50-мг артефактов 1970-х до э. с. Но есть хорошая новость – они были канадцы, и постепенно становилось ясно, что, как почти любой сраный канадырь, понятия не имели, сколько на самом деле стоит то, что у них в руках. Пемулис, под влиянием 150 мг Тенуат Доспана с отложенным воздействием, чуть не протанцевал пост-транзакционную джигу на ступеньках ленивого кембриджского автобуса, чувствуя себя, как, должно быть, чувствовал У. Пенн в своей квакероутсовской [65] шляпе где-то там в XVI столетии, выменяв у наивно-благородных дикарей Нью-Джерси на пару безделушек, воображает он, приподнимая военно-морской головной убор перед двумя монашками в проходе.

В течение следующего учебного дня – невероятно сильдействующая заначка теперь туго завернута в саран и глубоко заначена в носке старой кроссовки, что примостилась на алюминиевой рейке между двумя панелями навесного потолка общежития Б – проверенном временем перевалочном пункте Пемулиса, – в течение где-то следующего дня тема добита и решено, что пока нет каких-то причин привлекать Бун, Стайса, Сбита или Трельча, потому как это право Пемулиса, Аксфорда и Хэла – даже почти долг, в духе добросовестной торговли – испробовать потенциально невероятно сильнодействующий ДМЗ в предопределенных безопасных количествах, прежде чем обрушивать его мощь на Бун, Трельча и прочих невинных мирных жителей. Аксфорд отдал деньги вперед, вопрос оплаты Хэлом его участия был тактично поднят и так же разрешен к удовлетворению всех сторон. Наценку Пемулиса не назвать выше общепринятых норм, а в бюджете Хэла всегда найдется место для духовных поисков. Единственным условием Хэла было, чтобы кто-нибудь техобразованный по-настоящему поднял задницу, доехал до Бостонского универа или медицинской библиотеки МТИ и физически удостоверился, что соединение и органическое, и не вызывает зависимости, на что Пемулис ответил, что физический налет на библиотеку уже внесен в его ежедневник ручкой, а не карандашом. Во время дневных тренировок во вторник, когда Хэл Инканденца, Пемулис и за компанию увенчанный камерой Марио Инканденца стоят, вцепившись руками в рабицу одного из Шоу-кортов, и наблюдают, как Тедди Шахт играет на частной «выставке» с сирийским профи из сателлитных турниров, приехавшим в ЭТА на две проплаченные недели корректирующего инструктажа по входу в подачу, который вредит его вращающей манжете плеча, – он блестит толстыми очками, носит на голове черную спортивную повязку и играет с хрестоматийной плавной точностью, и разносит Теда Шахта мастерски, на что Шахт реагирует с обычным сангвиническим доброжелательным настроением, вкладывая всю невозмутимость, обучаясь в процессе всему, чему может, – ведь Шахт – один из очень немногих коренастых игроков ЭТА и один из еще более немногих рейтинговых юниоров без заметного эго, что считается странным – как это, до сих пор в деле только ради удовольствия, – целиком ненеуверенный в себе с тех пор, как подвернул колено на мяче в противоход на показательных играх перед Днем благодарения, и потому более-менее обреченный на лимбоподобное существование в 128–256-х строчках «Алфавитвиля», – пока Пемулис и Хэл торчат, вспотевшие, в полном красно-сером эташном обмундировании на промозглом полудне 5.11,– пот слепляет и леденит волосы, Марио склонил голову под весом оснастки для камеры, его отвратительные арахнодактилические пальцы белеют на заборе, Хэл незаметно, но с теплом придвинулся к низенькому старшему брату, который похож на него, как похожи друг на друга животные одного отряда, но разных семейств, – пока они все стоят, смотрят и добивают тему – Хэл с Пемулисом, – далеко слева снизу слышатся бум и лязг международной катапульты ЭВД, а затем высокий резкий вжих мусорной ракеты, невидимой из-за низких облаков, – хотя где-то над Актоном все же видно странно-желтоватое облако в форме овцы, связывающее шов горизонта с каким-то фронтом грядущей бури, сдерживаемой вентиляторами ATHSCME вдоль границы на отрезке Лоуэлл-Метуэн на северо-западе. Пемулис наконец отказывается от идеи отважного управляемого эксперимента прямо здесь, в Энфилде, где Аксфорду каждое утро в 05:00 надо являться на утренние тренировки команды А – как и Хэлу, если только он не ночует в ДР, а уж ДР и подавно не лучшее место для употребления ДМЗ. Пемулис, скользя взглядом вверх-вниз по ограждению и подмигивая Марио, заявляет, что для любого взаимодействия с сами-знаетечемкой рекомендуется добрых 36 часов без переутомления. А значит, отметаем и завтрашнюю межакадемную тему с Порт-Вашингтоном, для которой Чарльз Тэвис заказал два чартерных автобуса, так много игроков ЭТА собираются на сечу, – академия Порт-Вашингтона гаргантюанская, «Ксерокс Инк.» от североамериканских теннисных академий, с более чем 300 студентами и 64 кортами, половину из которых где-то уже с Хэллоуина накрыли надувным покрытием «ТесТар», – педсостав П.-В. не так ценит закалку на воле стихий, как Штитт и Ко, – так много, что Тэвис наверняка сразу погрузит всех на автобусы и увезет обратно, как только окончатся послетурнирные танцы, а не станет распределять по мотельным номерам на кровные деньги академии. Эти встреча, фуршет и танцы ЭТА – П.-В. – внутренняя, межакадемная традиция, эпическая вражда, уходящая почти на десяток лет в прошлое. Плюс Пемулис говорит, ему еще понадобится пара недель на медбиблиотечную археологию, чтобы разобраться с титрованием и побочными эффектами, чего требует, как соглашается Хэл, отрезвляющая история армейца. Итак, заключают они, похоже, окно возможностей – 20–21.11, выходные сразу после больших показательных одиночных игр Конца-Фискального-Года для привлечения средств с участием команд А и Б ЭТА против (в этом году) общеизвестных неудачников – команд Кубка Дэвиса и Кубка Уайтмен для юниоров 74, приглашенных без широкой огласки благодаря значительным экспатриантским связям Аврил, чтобы их разделали Уэйн, Хэл и проч. во имя филантропического увеселения патронов и выпускников ЭТА, а затем танцевать весь вечер на бале выпускников с шведским столом, – выходные сразу перед неделей Благодарения и пригласительным «Вотабургером» в солнечной Аризоне, ведь в этом году их вдобавок к пятнице 20.11 освободят и в субботу 21.11 как от учебы, так и от тренировок, потому что Ч. Т… и Штитт организовали на субботнее утро после большой встречи специальную парную показательную игру – один матч между двумя женщинами-тренерами из квебекского Кубка Уайтмен и пресловутыми близняшками Воут из ЭТА – Карин и Шарин Воут, обеим по семнадцать, топовая юниорская парная женская команда по версии ОНАН, три года без поражений, непобедимый дуэт, прекрасный в сотрудничестве на корте – всегда двигаются как одно целое, играя не как будто, а на самом деле с одним мозгом на двоих, или по крайней мере с одной психомоторной долей, сиамские близняшки, соединенные левым и правым виском, не допущенные комитетом ОНАН в рейтинг одиночного разряда, отбрасывающие широкую тень Воут, дочки суровоглазого продавца шин из Акрона, четыре ноги которых/которой покрывают поразительные расстояния на корте плюс рвут все конкурсы по чарльстону на формальных послематчевых балах за последние пять лет. Тэвис и Уэйна будет обхаживать насчет дополнительной «выставки», хотя просить Уэйна размазать второго квебекца за два дня – это как-то слишком. И но все будут в Легком на разделке двух взрослых канашек близняшками Воут, плюс, может, Уэйне 75, а затем ЭТА получит субботу на роздых и перезарядку, прежде чем приступить к тренировочной пред-«Вотабургерной» неделе и финишному кругу подготовок к госам 12.12, т. е. конец пятницы – утро субботы дадут Пемулису, Хэлу и Аксфорду (и, может, Сбиту, если Пемулису придется привлечь Сбита к библиотечным раскопкам) достаточно времени психодуховно собраться после любого иссушающего мозговые оболочки похмелья, которое может вызвать невероятно сильнодействующий ДМЗ… а Аксфорд в сауне прорицает, что иссушение будет ого-го, раз после одного только ЛСД, заметил он, на следующее утро не просто плохо или невесело, но совершенно пусто в душе, остаешься одной шелухой с бездной внутри, будто собственно душу выжали, как губку. Хэл не уверен, что сходится во мнении. Алкогольное похмелье – тоже явно не проказа на психической поляне: и пить хочется, и мутит, и глаза плющит в ритм пульсу, – но после ночи галлюциногенов, сказал Хэл, рассвет словно дарует его психике бледно-палевую ауру, люминесценцию 76. Халацион, заметил Аксфорд.

Пемулис как будто не учел в своих расчетах факт, что он-то получит освобождение от учебы в субботу вечером только в том случае, если попадет в список участников тусонского «Вотабургера» на следующей неделе, а в отличие от Хэла и Аксфорда это не верняк: ТАСШ-ранг Пемулиса, за исключением передышки в Год Чудесной Курочки «Пердю» в тринадцать лет, ни разу не поднимался выше 128-й строчки, а на «Вотабургер» набирают детей со всей ОНАН и даже Европы; должен быть весьма низкий конкурс, чтобы он хотя бы получил одно из 64 приглашений на квалификацию. Аксфорд висит в топ-50 на волоске, но он был на турнире в прошлом году в семнадцать, так что и в этом году будет обязательно. А Хэла посеют третьим или, может, четвертым в одиночных для 18 лет; он едет точно, если только не сфорс-мажорит какой-нибудь катастрофический рецидив лодыжки на игре против Порт-Ваш. или Квебека. Аксфорд полагает, что Пемулис не столько просчитывается, сколько демонстрирует непрошибаемую уверенность, которая, учитывая его модус операнди на корте, станет для него необычным и весьма полезным качеством: проректор Обри Делинт говорит (публично), что видеть М. Пемулиса на тренировке и видеть М. Пемулиса на настоящем матче – это как познакомиться с какой-нибудь девушкой по имейлу как с подругой по электронной переписке, втрескаться по уши, наконец-то встретиться вживую и выяснить, что у нее там огромная сиська посреди груди или еще чего 77.

Марио поедет, если Аврил сумеет убедить Ч. Т. взять его, чтобы наснимать материала на «Вотабургере» для ежегодного промо-рождественского картриджа ЭТА для частных и юридических спонсоров.

Шахт и блестящий сириец вместе над чем-то смеются у стойки для сетки, куда подошли собирать снаряжение и различные приспособления для колена и вращающей манжеты плеча, после того как сириец довольно нелепо перескочил сетку и изо всех сил пожал руку Шахту, их дыхание и пар от пота поднимаются и уносятся за рабицу к ухоженным западным холмам под звон смеха Марио над каким-то широким пародийным умоляющим жестом, который сделал Шахт.

7 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

На некоторых вечеринках можно быть и на самом деле не быть. На некоторых вечеринках можно услышать, как в хореографию самой вечеринки вплетено ее подразумеваемое окончание. Для Джоэль ван Дайн среди самых грустных моментов – этот невидимый перелом, когда кончается вечеринка, даже неудачная: время немого согласия, когда каждый начинает собирать свои зажигалку и спутника/цу, куртку или пальто, на его последнем пиве висят пять колец пластиковой упаковки, говорит хозяйке на выходе формальности – так, что и формальность очевидна, но и сам он не кажется неискренним, – и уходит, обычно хлопнув дверью. Когда все голоса затихают в коридоре. Когда хозяйка отворачивается от закрытой двери и видит бардак и расширяющуюся белую V тишины в кильватере вечеринки.

Джоэль, уже на грани и готовую прыгнуть, поддерживает над берегами реки и Залива паркетный пол, на котором она в полосатом свете неудобно взгромоздилась на колени Жоржа Мельеса, одного из кресел Молли Ноткин, вылитых по образу и подобию великих режиссеров пленочного канона, между пустым Кьюкором и пугающим Мурнау, – складки брюк Мельеса неудобные, а на кушаке вытиснено «МТИ». Режиссеры китчевых кресел огромные: ноги Джоэль висят высоко над полом, уже начинают гореть отсиженные бедра под мокрой толстой хлопковой бразильской юбкой – аляповатой, с бледно-лиловыми и ярко-алыми завитушками на латиноамериканском черном, которые как будто светятся на контрасте с бледными коленями, белыми вискозными гольфами и свисающими сабо, которыми она болтает, как школьница, – она вечно чувствует себя школьницей в креслах Молли, – взгромоздилась у всех на обозрении в глазе какого-то натужного циклона остроумия и хорошего настроения на полях плохой вечеринки, в одиночестве у когда-то своего окна, – дочь низкокислотного химика и домохозяйки из западного Кентукки, обычно она – душа компании, если привыкнуть к этой ее обескураживающей вуали.

Среди мифов о смерти бытует следующий: перед тем, как стереть свою карту раз и навсегда, люди становятся оживленными, щедрыми и внимательными к другим. Правда же в том, что часы перед суицидом – обычно период крайнего самолюбования и погружения в себя.

В кооперативных апартаментах на третьем этаже на окраине Восточного Кембриджа у Залива, где без пяти минут профессор Ноткин закатила вечеринку в честь сдачи устных экзаменов по «теории кино и кинокартриджей», – докторантуре, где Джоэль до ухода в радиовещание с ней и познакомилась, – западные окна забраны изящными декоративными решетками из черного железа, ставшего пегим от голубиного помета.

Молли Ноткин часто откровенничает по телефону с Джоэль ван Дайн о самой мучительной на данный момент любви своей жизни – эротически ограниченном исследователе Г. В. Пабста из Нью-Йоркского университета, страдающем от невротического убеждения, что во всем мире в отдельно взятый момент возможно лишь конечное число эрекций, и его личное возбуждение означает, т. о., развозбуждение какого-то, может, более заслуживающего или страдающего крестьянина с полей сорго из Третьего мира или еще кого-то в подобном духе, так что когда бы исследователь ни возбуждался, он испытывал чувство вины не слабее, чем испытывает менее эксцентричный человек с внутренним складом доктора наук при мысли, скажем, о шубе из шкурок белька. Молли все еще ездит к нему каждые пару недель на электричке, чтобы оказаться рядом, если по какой-то эгоистической случайности у него вдруг встанет, изза чего его захлестнут черные волны отвращения к себе и неодолимой потребности в понимании и всепрощающей любви. Они с несчастной Молли Ноткин одинаковы, – думает Джоэль, сидя одна, наблюдая, как кандидаты смакуют вино, – сестры, двуяйцевые близнецы. Взять этот ее страх прямого света, у Ноткин. А грим и усики – те же завуалированные вуали. А сколько еще вокруг на самом деле тайных близнецов? Что, если наследственность не линейная, а разветвляющаяся? Что, если в мире ограничено не возбуждение? Что, если на самом деле в тумане истории существовало только два по-настоящему непохожих человека? И вся разница происходит от одной этой разницы? Целое и частичное. Дефектное и невредимое. Обезображенное и парализующе прекрасное. Безумное и рутинное. Скрытое и ослепительно очевидное. Исполнитель и зритель. Не дзеновское Одно, но всегда Два, из которых одно – вверх тормашками в выпуклой линзе.

Джоэль думает о том, что у нее в сумочке. Она сидит одна в льняной вуали и красивой юбке, под скользящими взглядами, слушает обрывки разговоров, которые подсекает из общего гула, но по-настоящему никого не видит – перед ее глазами, запинаясь, как пленка со старой ручной 16-миллиметровой камеры, спроецированная на белый экран, – хоть раз она по эту сторону камеры, а не по ту, – проносится абсолютный конец ее жизни и красоты, от дяди Бада и, скачками, к Орину, Джиму и YYY, и далее до самой сегодняшней мокрой прогулки от остановки на красной ветке в центре сюда, пешком от Ист-Чарльз-стрит деланной, формальной, но неоспоримо привлекательной походкой с высоко поднятой головой, навстречу своему последнему часу, в канун празднества в честь онанской Взаимозависимости. Сегодня маршрут Ист-Чарльз – Бэк-Бэй – это залитые дождем улицы цвета сиены, дорогие бутики с маркизами и деревянными знаками с симпатичными колониальными шрифтами и люди, которые смотрели на нее, как смотрят на слепых, – неприкрытые взгляды, без тени мысли, что она видит все и вся. Потому ей понравилась эта прогулка после дождя – как все такое молочное и ореолистое за влажной тканью вуали, какие непотресканные и безлично многолюдные мощеные тротуары Чарльз-ст., ноги на автопилоте, а сама она – машина по восприятию, как она прижимает пальцем воротник пальто ближе к вырезу пончо, чтобы вуаль не сдувало с лица, как все ее мысли – о том, что у нее в сумочке, как она заглядывает к табачнику-дискаунтеру и покупает качественную сигару в стеклянном тубусе, а спустя квартал аккуратно помещает сигару в забитую мусором урну из сосново-зеленой сетки на углу, – но стеклянный тубус оставляет, аккуратно кладет в сумочку, – как слышит кап дождя по тугим зонтам и его ш-ш-ш по асфальту и как видит, как капли дробятся и егруппируются на ее полирезиновой куртке, как проскальзывают мимо машины с особенным одиноким шумом машин под дождем, как дворники чертят черные радуги на блестящих стеклах такси. В каждом переулке зеленые контейнеры МВД бок о бок с красными контейнерами МВД, поменьше, чтобы подстраховывать зеленые. И как стучат ее сабо на деревянной подошве на фоне затихающего стаккато хрупких шпилек по мостовой там, где западнее Чарльз-ст. сходится с парком Бостон-Коммон и становится уже не такой фешенебельной и симпатичной: на тротуарах и под бордюром появляется сырой мусор – расплющенный, как плющится только мокрый мусор, – и пасмурные люди с пакетами и тележками, которые оценивают этот мусор, приседают поднять и просеять его; и шорох и торчащие конечности из помоек, просеиваемых людьми, которые целыми днями только и делают, что просеивают помойки МВД; и синие босые ноги, протуберанцами торчащие из коробок из-под холодильников во всех трех переулках каждого квартала, и маленькая катаракта дождевой воды на краю скатов красных контейнеров-пристроек стучит по коробкам неритмичным тап-пат-тап-пат-пат-тап; кто-то говорит «пс-с-с» из пасти переулка, и вещают из подъездов, отделенных завесами дождя, в пустоту болезненно-белые или опухшие лица, и в припадке щедрости и внимательности к другим Джоэль жалеет, что выкинула сигару, а не отдала им сейчас, и, продолжая путь на запад, на территорию Бесконечной чистки в конце Чарльз, она принимается раздавать мелочь, которую просят из подъездов и перевернутых коробок; а ее в ответ без всякой деликатности – ей так больше нравится – спрашивают про эт-самую вуаль. Замызганный инвалид на коляске с мертвым белым лицом под кепкой с надписью «Notre rai pais» [66] молча протягивает руку за монетами – вздутый красный порез на этой безапелляционной руке еще не залечился и зарастает едва ли не на глазах. Как вмятина в тесте. Джоэль отдает сложенную двадцатку, и ей нравится, что он молчит в ответ.

Она покупает 0.473-литровую «Пепси-колу» в скучной пластиковой бутылке в «Магазине 24», где продавец-иорданец только тупо таращится, когда она спрашивает, нет ли у них «Большой красной газировки», так что она останавливает выбор на «Пепси», выходит и сливает шипучку в водосток, и смотрит, как она там буро кипит и не уходит, потому что сток намертво забит листьями и сырым мусором. Она идет к Коммон с пустой бутылкой и стеклянным тубусом в сумочке. «Кор Бой» [67] в магазине ей больше был не нужен.

Джоэль ван Дайн на коленях режиссера невыносимо жива и заперта в клетке, и теперь может вспомнить что угодно из любого времени. Каким же, интересно, будет этот наэгоистичнейший из поступков, самоликвидирующий, – запереться в ванной или спальне Молли Ноткин и кайфануть так, чтобы упасть на месте, перестать дышать, и посинеть, и умереть, схватившись за сердце. Хватит сомнений. Бостон-Коммон – как зеленая пустота, вокруг которой построился Бостон, 2-км квадрат блестящих деревьев, капающих веток и зеленых скамей на влажной траве. Над головой голуби, того же пыльно-кремового, что и кора ив. Три черных пацана на спинке скамейки, как злые вороны на насесте, оценивают ее тело и безобидно зовут ее «сучкой», и спрашивают, за кого она выходит-то. Хватит бросать в 23:00, а потом еле-еле протерпеть час передачи, мчаться домой к 01:30 и курить по второму разу вторяк из «Кор Бой», и вовсе даже не бросать. Хватит выкидывать Материал, а спустя полчаса копаться в мусоре, хватит ползать на карачках по ковру в поисках пыли, похожей на просыпанный Материал, чтобы выкурить и ее. Хватит опалять кромку вуалей. На южном конце Коммон – Бойлстонстрит с ее круглосуточной торговлей, дорогими кашемировыми шарфами и чехлами для мобильных, швейцарами в ливреях, ювелирами с тройными именами, женщинами с кудрями балдахином, опорожняющих магазины шопперов с широкими белыми сумками с пеньковыми ручками и монограммами. Мокрая вуаль дождя размывает мир, как неонатальный объектив Джима, который он изобрел, чтобы снимать размытую картинку как из глаз новорожденного, – все узнаваемо, но без очертаний. Размытость, которая не размазывает, а скорее искажает. Хватит хвататься за сердце на еженощной основе. То, что похоже на выход из клетки, на самом деле прутья. Полуденные сети [68]. Над дверью написано «Выход». Но выхода нет. «Клетка III: Бесплатный цирк» Джима. Это клетка каким-то образом вошла в нее. Сложность ситуации выше ее понимания. «Весело» давно уже отвалилось от «Слишком». Она разучилась врать себе, что еще может бросить, или что все еще получает удовольствие. Привычка больше не разграничивает мир и не заполняет пустоты. Больше не разграничивает пустоты. У вуали из-под дождя запах особый. Чем-то зацепил тот позвонивший с луной – как он сказал? Что луна никогда не отворачивается. Вращается и в то же время нет. В ту ночь с последней секундой передачи она помчалась домой на последнем ночном метро и хотя бы наконец не отвернулась от ситуации – что она это больше не любит и даже ненавидит, и хочет прекратить, но не может прекратить, или даже представить, что прекратит или проживет без этого. В каком-то смысле она поступила так же, как когда-то вынудили поступить Джима, и признала бессилие над своей клеткой, этим небесплатным цирком, в слезах, буквально хватаясь за сердце, сперва скурив обрывок «Кор Бой», впитавший испарения, затем нитки ковра и вискозные трусики, через которые перед этим фильтровала раствор, в слезах, без вуали, простоволосая, словно какая-то чудовищная клоунесса, во всех четырех зеркалах стен своей комнатушки.

Хронология организации североамериканской эры спонсирования™ для укрепления бюджета, по годам

1) Год Воппера

2) Год Геморройных Салфеток «Такс»

3) Год Шоколадного Батончика «Дав»

4) Год Чудесной Курочки «Пердю»

5) Год Бесшумной Посудомойки «Мэйтэг»

6) Год Простого-для-установки-Апгрейда для материнской-картыс-миметичным-качеством-изображения-ТП-систем INFERNATRON/INTERLACE для дома, офиса, или мобильного варианта от ЮСИТЮ2007

7) Год Молочных Продуктов из Сердца Америки

8) Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

9) Год «Радости» 78

Старший Джима, Орин – виртуозный пантер, виртуозный мастер уворота от летящей кислоты – однажды показывал Джоэль ван Дайн свою детскую коллекцию шелухи от лимонной полироли, которой игроки в школе пользовались от солнца. На гвоздях на фибролитовой доске висели ноги и куски ног разных размеров, мускулистые руки, батарея пятидырых масок. Не под каждой шелуховиной было подписано имя.

На восток по Бойлстон-ст. – значит, снова пройти мимо черно-бронзового всадника в честь бостонского полковника Шоу и 54-го полка, освещенного урывком проникающего солнца, – металлические голова и вознесенная сабля Шоу бунтарски обернуты в квебекский флаг, на котором вместо стеблей всех четырех геральдических лилий изображены красные клинки, так что это теперь абсурдный красно-бело-синий флаг; на лестницах с баграми и ножницами три бостонских копа; канадские активисты выходят ночью, в канун Взаимозависимости, почему-то уверенные, что кому-то интересно, чего они там вешают на исторические символы, – вешают эти свои антионанские флаги, будто тем, кому не платят, чтобы их снимать, вообще интересно. Пленникам клетки и суицидникам очень трудно представить, чтобы кто-то мог страстно изза чего-нибудь переживать. А вот и вост. – бойлстоновские дилеры, сирены другой, второй клетки, на вечном посту у «детского мира» «ФАО Шварц», юные черные пацаны, такие черные, что даже синие, ужасно тощие и юные, не больше чем живые тени в вязаных шапках, свитерах до колен и ярко-белых хайтопах, переминаются и дуют в сложенные ладони, намекают на доступность некоего Материала, намекают едва-едва, только своими осанками и скучающими пустыми многозначительными взглядами. Некоторые типы рынков: клиент сам к тебе приходит; и чу. Копы у флага через улицу даже усом не поведут. Джоэль торопится мимо шеренги дилеров, изо всех сил, – сабо соскакивают и хлопают, – замешкавшись только у самого конца, прямо у конца строя, но все же в двух локтях от последнего скучающего дилера; просто здесь, на улице перед «Шварцем», стоит странная реклама: не живой какойнибудь продавец, а гуманоидная фигура из чего-то качественнее картона, нетронутая дилерами, которые ее будто даже не замечают, реклама на задней подставке, как у фоторамки, 2D, фигура человека в инвалидном кресле, в пальто и галстуке, без ног и с культями под пледом, сытое лицо по решению художника румянится от какого-то жуткого удовольствия, улыбка – изгиб крайней кривизны, пролегающий где-то между радостью и яростью, – на его восторг больно смотреть, – голова лысая, пластмассовая и закинута, глаза устремлены в синие арлекиновые лоскуты послегрозового неба – то ли глядит ввысь, то ли корчится в припадке, то ли в восторге, – руки тоже подняты – то ли в жесте покорности, то ли триумфа, то ли «спасибо», – до странного толстая правая рука заключила в хватке черный корешок коробки какого-то нового кинокартриджа, который поступил в продажу, сам картридж торчит языком из щели в его ладони (без линий); вот только есть лишь восторженная фигура и картридж, который не стащили дикие дилеры: ни названия, ни отзывов или рецензий с каким-нибудь количеством больших пальцев от кинокритиков, корешок коробки – голая, черная, слегка пупырчатая обычная пластмасса, подозрительно неподписанная. Сумки двух проходящих мимо азиаток цепляют пальто Джоэль – оно колышется, она стоит, чувствуя на себе оценивающие взгляды шеренги дилеров; но потом кто-то зовет копа на лестнице у статуи по имени и легкое эхо рассеивает чары; черные пацаны отворачиваются. Никто из прохожих как будто не замечает рекламу, возле которой она потерялась в мыслях. Какая-то антиреклама. Обращает внимание на то, что не сказано. Ведет к неизбежности, которую отрицаешь. Не новая. Но дорогая и цепляющая реклама. Сам кинокартридж тоже наверняка чистый, или коробка пустая, дешевка, раз его легко можно вынуть из щели в руке фигуры. Джоэль вынимает его, рассматривает и убирает назад. С кинокартриджами она давно распрощалась навсегда. Джим использовал ее много раз. Под конец Джим снимал ее долго и многообъективно, и отказался показывать смонтированное, и умер без записки 79. Про себя она его прозвала «Бесконечный Джим». Картридж из рекламы встает на место с щелчком. Один из юных дилеров называет ее «мамой» и спрашивает, кого хороним-то.

Какое-то время после случая с кислотой, когда сперва ушел Орин, а затем пришел Джим и заставил ее просидеть ту сцену извинения, а затем исчез, а затем вернулся опять, только чтобы – всего четыре года семь месяцев шесть дней назад – уйти, какое-то время – после покупки вуали – какое-то время ей нравилось укуриваться в хлам. Джоэль. Нравилось. Затем вычищать раковины до мятно-белого. Обмахивать потолки без всяких лестниц. Пылесосить до дыр, и после каждой комнаты заряжать свежий мешок для мусора. Имитировать жену и мать, которую они оба отказывались снимать. Браться за затирку между кафелем с зубной щеткой Инканденцы.

В местах вроде Бойлстон машины паркуются в три ряда. Дворники настроены на скорость, которую сроду не водившая Джоэль представляет себе как «Случайная». Дворники в старенькой машине ее личного папочки включались рядом с поворотниками у руля. Мимо, шурша по улице, проезжают свободные желтые такси. Больше половины проезжающих под дождем такси позиционируют себя как свободные – под «Такси» горят багровые цифры. Как ей вспоминается, Джим был не только великим киноумом и настоящим другом, но и лучшим в мире зазывалой бостонских такси, который даже не столько звал, сколько материализовывал транспорт там, где бостонских такси попросту быть не может, который вызывал бостонские такси в Ведерсбурге, штат Индиана, и Пауэлле, штат Вайоминг, – было что-то такое во властности высоко поднятой руки, от чего проезжающее такси на пустынных улицах испытывало какой-то параллакс, возникая под вознесенной рукой Инканденцы, словно ради благословения. Он был высоким и неповоротливым человеком с великой любовью к такси. И любовь эта была взаимна. После него – ни одного такси за все четыре с лишним года. И так Джоэль ван Дайн, она же Мадам П., сдавшаяся, с суицидальным настроем, отказывается от телеги до эшафота, и ее солидные сабо формально стучат по гладкому асфальту тротуара Бойлстон мимо вращающихся дверей дорогих магазинов на юго-восток, в край серьезных особняков, незастегнутое пальто распахивается над пончо и висящий дождь дробится на капли.

После того, как этим утром она в последний раз скурила весь самодельный фрибейс-кокаин [69], а потом спалила все «Кор Бой» и хорошие трусики, которые пустила на последний фильтр, и давилась их горелым шелком, и разрыдалась, и проклинала себя последними словами перед зеркалами, и снова в последний раз вышвырнула все свои наркопринадлежности, когда час спустя она дошла совсем не формальной походкой под сонмом грозовых туч и далекими липкими обрывками осеннего грома до остановки метро, чтобы доехать до Верхнего Брайтона к Леди Дельфине, реально закупиться у Леди Дельфины – как трудно остановиться посреди запоя в субботу, если только отрубиться, – и сказать Л. Д., что когда она прощалась в прошлый раз и говорила, что это последний раз, на самом деле это был предпоследний, а вот теперь совсем последний, теперь она прощается навсегда, и серьезно закупиться у Леди Дельфины, заплатить за 8 г в честь щедрого прощания вдвойне, когда она дошла до своей остановки без всякой формальности в походке и стояла на перроне, то и дело путая бормотанье грома с приходом поезда, так сильно мечтая о дозе, что прямо чувствовала, как мозг бьется о стенки черепной коробки, располагающий и мягкий пожилой черный мужчина в дождевике, шляпе с плоским черным перышком за лентой и старомодными очками в черной оправе, какие обычно носят располагающие пожилые черные, с усталой, но благородной мягкой манерой пожилых черных держать себя, ожидавший поезда наедине с ней на зябком сумрачном перроне станции «Площадь Дэвиса», – этот человек аккуратно сложил «Геральд» вдоль, убрал под мышку той же руки, которой вежливо коснулся края шляпы, и попросил прощения, если влезает без спросу, но, сказал он, ему уже доводилось ранее видеть подобные вуали, в округе, ровно как у нее, и они привлекли его внимание, и он бы с удовольствием и благодарностью узнал их назначение, если она не прочь скрасить их времяпрепровождение беседой в ожидании поезда. Он отчетливо произнес все слоги в слове «времяпрепровождение», что очень понравилось чистокровной кентуккийке Джоэль. С вашего позволения, сказал он, коснувшись края шляпы. Джоэль совершенно увлеклась разговором, а для нее это была редкость, даже вне эфира. Она с радостью ухватилась за возможность думать о чем угодно другом, раз уж поезда сегодня не дождешься. Ее удивляло, что в народе получила хождение именно байка, рассказывала она, а не ее наследие, будто его скрывают. Уния радикально обезображенных и травмированных была неофициально основана в Лондоне 1940 года до э. с., в Лондоне, Великобритания, женой младшего члена Палаты общин, дамой с косоглазием, волчьей губой и фурункулами, к которой сэр Уинстон Черчилль, п.-м. ВБ., после несколько стаканов портвейна плюс пунша на приеме в честь американского администратора программы ленд-лиза, обратился в манере, совершенно неподобающей для светского общения между приличными дамами и джентльменами. Сам того не зная, заложив первый камень в основу Унии, исполняющей функции скопофобического эмпатического содружества и неиссякаемого источника внутренних ресурсов для добровольной маскировки на людях без всякой примеси стыда, У. Черчилль – когда настоящая леди, а не какой-то половичок, чтобы ноги вытирать, сообщила ему с чопорной резкостью, что он, к превеликому сожалению, перебрал – ответил фразой, вошедшей в анналы баек, что да, правда ваша, он еще как перебрал, вот только онде на следующее утро снова будет трезв, тогда как она, дорогая леди, к завтрашнему дню по-прежнему останется столь радикально обезображенной. Черчилль – несомненно, находившийся в этот исторический период под колоссальным эмоциональным давлением, – затем затушил свою сигару в шерри леди, а потом выдернул салфетку из кольца у чаши для ополаскивания пальцев и деликатно повесил над искаженными чертами ее разгневанного лика. Ламинированная карточка членства в УРОТе без фото, которую Джоэль показала заинтересованному пожилому черному джентльмену, передавала всю эту повесть настолько слепым шрифтом, что карточка сама выглядела одновременно пустой и изуродованной.

Предположительный curriculum vitae Елены П. Стипли, 36 лет, 1.93 м, 104 кг, бакалавр гум. наук, магистр юр. наук

1 год, «Тайм» (учебно-производственная практика, рубрика «Медиаличности»);

16 месяцев, журнал «Декейд» («Горячие и Не очень», колонка анализа стиля и моды) до закрытия;

5 лет, «Саутуэст Эньюэл) (заметки о людях, гериатрически-медицинские и туристические);

5 месяцев, «Ньюсуик» (11 небольших очерков по трендам и развлечениям, пока главный редактор, в которого она была влюблена, не ушел из «Ньюсуик» и не забрал ее с собой);

1 год, «Лэдис Дэй» (портретные и лечебно-косметические статьи – иногда по результатам личного расследования, – до дня, когда главный редактор замирился с женой, а у Е. П. С. на Вост.-62-й вырвали сумочку, после чего она поклялась, что ноги ее в Манхэттене не будет);

15 месяцев – по настоящий момент, журнал «Момент», юго-восточное издание, Эритема, штат Аризона (репортажи медицинские, «мягкие» спортивные, портретные и о трендах домашних развлечений, с указанием в выходных данных на первой странице, статус пишущего редактора).

Далее сперва в Верхний Брайтон, а теперь к кооперативному особняку на окраине Бэк-Бэй, где некогда она жила с Орином и играла в фильмах его отца, который затем отдала Молли Ноткин, сегодняшней почетной гостье и хозяйке в одном флаконе, со вчерашнего дня удостоившейся преддокторского звания в МТИ (без защиты диссертации) по «теории кино и кинокартриджей», в легкую проскочив пресловутый устный экзамен, представив экзаменационной комиссии драматическую и – как скажет она – разгромную критику марксистской теории кинокартриджей рубежа ХХ – ХХ1 веков с точки зрения самого Маркса – Маркса в роли кинокартриджного теоретика и исследователя. Все еще щеголяющая в костюме К. М. день спустя, на праздновании, – приглаженная борода черно-лобкового цвета, хомбург, заказанный прямиком из Висбадена, копоть из известной в очень узких кругах британской лавки сувенирной грязи, – она и понятия не имеет, что Джоэль заключена в клетке с самого ГШБД, что она и Джим Инканденца были вместе где-то двадцать один месяц, понятия не имеет, были они любовниками или нет, понятия не имеет, из-за чего ушел Орин – из-за того, что они были любовниками, или еще почемуто 80,– понятия не имеет, что Джоэль не слезает с наркоты благодаря чудовищно щедрому трасту, завещанному человеком, с которым она не боялась снимать вуаль, но ни разу не спала, отцом спортивного дарования, бесконечным шутником, режиссером финального опуса настолько магнум, что, по его словам, фильм пришлось спрятать. Джоэль так и не увидела завершенную работу со своим участием, и даже никого, кто бы ее видел, и сомневается, что любая совокупность столь патологических эпизодов, как те, для которых он цеплял на камеру тот длинный кварцеватый автодрожащий объектив и снимал ее, могла оказаться настолько развлекательной, каким, по его заверениям, оказался фильм, который он всегда мечтал снять и который по завершении разбил его сердце.

Взбираясь на третий этаж по вытертой ногами добела лестнице, еще дрожа от утреннего перерыва, Джоэль вдруг обнаруживает, что ей тяжело – подниматься, – будто с каждым шагом возрастает сила тяжести. Вечеринку слышно уже со второго пролета. И вот Молли Ноткин, разодетая как расползающийся Маркс, снова встречает Джоэль у дверей с радостным деланным удивлением, с каким американские хозяйки встречают гостей. Ноткин придерживает вуаль Джоэль, пока та снимает усеянные каплями пальто и пончо, затем слегка приподнимает привычным движением двумя пальцами для поцелуя в обе щеки, горького от сигарет и вина, – Джоэль никогда не курит в вуали, – справляясь, как Джоэль добралась, а затем, не дожидаясь ответа, предлагает тот странный англо-колумбийский яблочный сок, который, как оказалось, так нравится им обеим и который Джоэль давно променяла на «Большую красную газировку» своего детства, о чем Ноткин не знает, ошибочно полагая, что приторный канадский сок – до сих пор их главная с Джоэль слабость. Молли Ноткин – такой человек, с которым отчаянно хочется быть вежливым, но приходится это скрывать, ведь она придет в ужас, если заподозрит, что ты хоть когда-то был с ней вежлив.

Джоэль шутливо отмахивается:

– Правда-правда хороший?

– Настолько свежий, что даже мутный!

– И где же ты его нашла так далеко на востоке и в несезон?

– Настолько свежий, что даже кривишься!

Гостиная забитая и душная, играет пошлое мамбо, стены все такие же белесые, но отделка теперь насыщенно-коричневого шоколадного оттенка. Плюс все то же вино, видит Джоэль, целый ассортимент в старом серванте, который вносили по лестнице аж три мужика с сигарами в комбинезонах, когда они с Орином еще въезжали, ассортимент бутылок разных форм, тусклых расцветок и уровней высоты содержимого. Одной рукой с грязными ногтями Молли Ноткин держит руку Джоэль, а вторую положила на изголовье кресла Майи Дерен, – та запечатлена в ярких стеклопластиковых полимерах погрузившейся в авангардные раздумья, – рассказывает Джоэль вечериночным полукриком, от которого совершенно охрипнет задолго до грустного окончания нынешнего сбора, про свои устные экзамены.

Мысль о хорошем соке с мякотью наполняет рот Джоэль слюной, которая сама не хуже сока, а льняная вуаль высыхает и снова начинает комфортно трепетать с каждым вдохом и выдохом, и, стоит ей взгромоздиться на кресло в одиночестве под взглядами людей, которые которые смотрят украдкой и даже не подозревают, что знают ее голос, Джоэль охватывает порыв поднять вуаль перед зеркалом – заварить немного нетронутого Материала из сумочки, поднять вуаль и выпустить ненасытную тварь из клетки, пусть дышит тем единственным вольным безвуальным воздухом, что переваривает; на Джоэль накатывают отвращение и печаль; она похожа на смерть, тушь размазалась; никто не видит. В углу потемневшей от дождя тряпичной сумочки, лежащей на полу прямо под болтающимися сабо, угадываются пластиковая бутылка из-под «Пепси», стеклянный тубус от сигары, зажигалка и целлофановые пакетики. Молли Ноткин стоит с Рузерфордом Кеком, Кросби Баумом и мужчиной с ужасной осанкой перед школьным дисплеем «Инфернатрон». Широкая спина и помпадур Баума скрывают то, что творится на экране. Голоса академиков гнусавые, с выпестованным заиканием в начале предложений. Очень многие фильмы Джеймса О. Инканденцы были немыми. Он был самонареченным визионером. Его вечно улыбающийся сын-инвалид, с которым Джоэль так и не познакомилась поближе, потому что Орин его недолюбливал, часто носил кофр с объективами, улыбаясь, как человек, который щурится на яркий свет. Этот невыносимый актер-мальчишка Смозергилл часто корчил ему рожи, а он только смеялся, из-за чего Смозергилл впадал в истерики, которые каким-то образом утихомиривала в ванной Мириам Прикетт. Динамики, встроенные в кадки, свисающие на тонких цепочках с каждого угла кремового потолка, на приемлемой громкости исполняют старый CD с латино-ревайвалом. Еще одна большая разрозненная группа людей на расчищенном пространстве между кучкой кресел-режиссеров и дверью в спальню танцует популярное в ГВБВД минимальное мамбо – антибум восточного побережья этой осени: танцоры как будто на самой границе неподвижности, еле-еле пощелкивают пальцами рук, полусогнутых в локтях. У Орина Инканденцы, помнила она до сих пор, были раздутый пестрый локоть и предплечье размером с баранью ногу. Он тогда легко переключился с руки на ногу. Джоэль была единственной любовницей Орина Инканденцы двадцать шесть месяцев и зеницей киноока его отца – двадцать один. У иностранного академика с почти францисканской плешкой – он устроился в МТИ уже после ее выпуска – приплясывающая хромота, как у человека с протезом. Движения танцоров поопытней такие неуловимые, что цепляют взгляд и завораживают, почти-статическая масса словно сгустилась и извивается вокруг одной юной красавицы, настоящей красавицы, – ее спина минимально колышется в тонком облегающем сине-бело-полосатом, как матроска, топе, когда она только намекает на ча-ча-ча с маракасами в руках, в которых нечему трещать, наблюдая за своим почти-танцем в дорогом ростовом зеркале, которое Джоэль после ухода Орина запретила Джиму вешать на стену и задвинула под кровать стеклом вниз; теперь оно в раме на западной стене, между двумя пустыми рамами, украшенными позолоченным орнаментом, Ноткин-то думает, что это очень ретроиронично – вставить рамы внутрь других, менее орнаментированных рам, в стебной аллюзии к раннеэкспериалистской моде создавать произведения искусства из принадлежностей для художественного самовыражения, – рамы в рамах не очень симметрично обрамляют зеркало, вырезанное им для съемок этого своего последнего гадкого фильма, для которого он заставил ее стоять прямо и читать реплики намеренно пустой интонацией, к которой она снова вернулась для работы в эфире; девушка в бело-голубую горизонтальную полоску замирает, затем ее вертикально режет луч солнца – нарезанная, нарезавшаяся славным винтажным так, что губы обвисли, а мышцы отраженного лица расслабились и щечки трясутся, как ее же выдающиеся титьки под матроской. Апокалиптические румяна и кольцо в носу, которое либо электрическое, либо ловит блики света из окна. Как она примечательно бесстыдно зациклена на себе. Канадка? Культ зеркала? Никак не УРОТ: совсем не то поведение. Но вот, когда ей что-то шепчет почтинеподвижный мужчина в конном шлеме, она резко отрывается от своего отражения, хочет что-то объяснить, не столько мужчине, сколько никому конкретно, всей танцующей массе разом: «Я просто разглядываю свои сиськи, – говорит она, осматривая себя с головы до ног, – разве не красота?» – и это трогательно, это так душераздирающе искренне, что Джоэль хочется к ней, хочется сказать, что все есть и будет хорошо, и еще она произнесла «красота» в четырех слогах, напомнив о характерном произношении мужчины из метро, чем выдала свой класс и происхождение с душераздирающей открытостью, какую Джоэль всегда представляла либо ужасно глупой, либо ужасной смелой, и девушка вскидывает полосатые руки в жесте триумфа или безыскусной благодарности, что ее создали такой, с такими «сиськами», – совершенно не задумываясь, кто ее создал и для кого, – безыскусный экстаз – она не пьяна, а приняла экстази, видит Джоэль по фебрильному румянцу и таким широко раскрытым глазам, что можно разглядеть мозг за яблоками, оно же Х или МДМА, бета-что-то-там, ранний синтетик, эмоциональная кислота, т. н. «Наркотик Любви», хит среди богемной молодежи при, скажем, Буше и далее, с тех пор впавший в относительную немилость из-за того, что беспощадное похмелье от него связали с импульсивным применением автоматического оружия в общественных местах, похмелье, по сравнению с которым отходняк от фрибейса – как выходной на эмоциональном пляже, а разница между самоубийством и убийством, пожалуй, только в том, где именно ты разглядел дверь из клетки: смогла бы она убить, чтобы выбраться из клетки? Это, по словам Джима, смертельно-развлекательное и скопофилическое кино, в котором она снялась без вуали в начале ГШБД, – клетка или на самом деле дверь? Смонтировал он в итоге из пленки что-то внятное? Космология матери и извинения, которые она без конца повторяла, нависнув над автодрожащим объективом, установленным в клетчатой детской коляске, были апогеем невнятицы. Он так ничего ей и не показал, даже дейлизы. Покончил с собой меньше чем через девяносто дней. Меньше чем девяносто дней? Насколько же надо мечтать убраться отсюда, чтобы засунуть голову в микроволновую печь? Одна недалекая тетка в Боазе, про которую знала вся ребятня, посадила кошку в микроволновку, чтобы высушить после ванной от блох, и установила всего-навсего на «Размораживание», и потом от этой кошки пришлось отмывать стены кухни. Как вообще взломать печь, чтобы она работала с открытой дверцей? Там что, какая-то кнопка, как со светом в холодильнике, которую можно зажать и залепить скотчем? А скотч не расплавится? Она не могла припомнить, чтобы думала об этом последние четыре года. Это что, она его убила, каким-то образом, без вуали склонившись над объективом? Девушку, влюбленную в свою грудь, поздравляют легчайшими намеками на аплодисменты едва живые танцоры со стеклянными тюльпанами в зубах, а Вогельсонг из колледжа Эмерсон вдруг решает постоять на голове и тут же его тошнит растекающейся эктоплазмой сливового цвета, от которой танцоры даже не пытаются отойти, и Джоэль тоже хлопает экстатичной девушке, потому что они, легко признает Джоэль, эти титьки – они и правда очень даже ничего, такое в Унии зовут «завораживающим в сравнительноотносительных пределах»; Джоэль нравится, когда восхищаются красотой, в сравнительно-относительных пределах; она уже не чувствует сострадания или материнской заботы, лишь жажду проглотить свою последнюю каплю слюны в жизни и покинуть этот корабль, занырнуть еще на пятнадцать минуток в «Слишком весело», стереть карту озарением слепого божества всех клеток без дверей; и она соскальзывает с коленей Мельеса – легкое падение, которое плавно переходит в движение с полной сумочкой и стаканом матового яблочного сока к двери за шеренгами мирной конги и задверной суете уютной теоретической вечеринки. Но потом опять мнется, медлит – и дорога к ванной закрывается. Она здесь единственная женщина в вуали, и старше большинства присутствующих кандидатов на целое академическое поколение, и ей страшно, – хотя и немногие здесь знают, что она акустическая знаменитость, – страшно не оттого, что не получится, а оттого, что она струсит, и еще из-за воспоминаний о Джиме, Джоэль делает широкий круг по комнате, чтобы помедлить, потянуть время, повисеть, не вмешиваясь, на окраинах перетекающих групп, под скользящими взглядами, с западающей с каждым вдохом вуалью, подождать с видом беспечной самоуверенности, пока не освободится ванная за спальней – в спальню Молли зашли и оставили дверь нараспашку архивист Чаплина Якарино и желтушный старик, – беспечно ждать, довольно грубо отвернувшись от иностранного академика, которому любопытно, где она работает в такой вуали, – мозг бьется о стенки костяной коробки, запоминая каждую деталь, словно собирая пустые ракушки, – попивая туманный сок, слегка приподняв уголки вуали, глядя на, а не сквозь прозрачную ткань – эквивалент зажмуривания у радикально обезображенных, – чтобы сосредоточиться на звуке, окунаясь в волны Самой Последней Вечеринки, пока мимо грациозно проскальзывают разные гости, раз или два почти ее касаясь, и видеть перед собой, только как накатывает и затем вздымается белая ткань, прислушиваться к разным голосам так, как молодежь без вуали смакует вино.

– Бытие этого пространства определяет техника.

– …начинается с Ремингтона в жутком дедушкином фланелевом костюме, ч/б, передний ракурс в зернистом ч/б, – Бувье научил его работать с диафрагмой, чтобы подражать этой жуткой древней «8-Супер», – передний ракурс, он глядит за камеру, никак не скрывает, что читает с суфлера, монотонный и все такое, говорит: «Немногие иностранцы понимают, что немецкое слово „берлинер" – также разговорная идиома для общеизвестного пончика с желе, и потому немецкие массы встретили историческую фразу Кеннеди „Ich bein ein Berliner" со смехом только на первый взгляд политического одобрения», и в этот момент складывает у виска большой и указательный пальцы, и в этот момент ассистент кафедры удваивает фокусное расстояние, так что получается гигантский…

– Я бы умер за то, чтобы защитить ваше конституционное право на ошибку, друг мой, но в этом случае вы…

– Они были не такие красивые, но потом Рузерфорд посоветовал перестать спать на лице.

– A du nous avons foi au poison.[70]

– Сыр хороший, но едал я сыры и получше.

– Мейнверинг, это Кирби, у Кирби боли, он как раз рассказывал мне, а теперь хотел бы рассказать и тебе.

– …покрытая мраком, почему не появилась Ив Пламб, ведь известно, что ее одобрили для роли, а все остальные были, даже Хендерсон и эта самая Дэвис в роли Алисы – ее выкатывали медсестры, боже мой, – а Питер – как будто последние сорок лет питался одной сдобой, Грег в абсурдном парике и мокасинах из змеиной кожи, да, но дети хотя бы узнаваемые, что-то проглядывает, тот доцифровой вневременной аспект, который и был волшебством и смыслом проекта – ну ты-то знаешь, ты разбираешься в доцифровой феноменологии и теории «Семейки Брэди». И, в общем, но да, теперь Джен играет совершенно неуместная сорокалетняя черная!

– De gustibus non est disputandum.[71]

– Бред.

– Неуместность центральной черноты может в данном случае служить для того, чтобы подчеркнуть отвратительную белизну, которая доминирова…

– Весь исторический эффект культового сериала ужасно, ужасно извратили. Ужасно извратили.

– Заходят в бар Эйзенштейн, Куросава и Мишо.

– Знаешь массмаркетовые картриджи, для масс? Которые такие плохие, что даже хорошие? Так вот это было еще хуже.

– …так называемая фантомная, но настоящая. И перемещается. Сперва в спине. Потом не в спине, но в правом глазу. Потом глаз как новенький, но большой палец – хоть плачь. Ну не стоит на месте.

– Выеживается с градиентом эмульсии, так что все углы тессеракта кажутся прямыми, но при этом…

– Так вот я сел к нему поближе, понимаете ли, чтобы ему как бы было труднее меня рассмотреть, – Кек говорил, им нужно добрых минут десять, – и вот я сдвинул шляпу вот так вот, слегка сдвинул на бок вот так, уселся едва ли не у него на коленях, спросил его о призовом карпе – он держит породистого карпа, – и, разумеется, сами можете представить…

– …интересней с хайдеггеровской точки зрения априори: охватывает ли техника как концепт пространство как концепт.

– В ее перемещениях чувствуется коварство, какая-то призрачноили фантомоподобная…

– Потому что на этой стадии они эмоционально более лабильны.

– «Так купи вставные зубы? – это она такая. – Так купи вставные зубы?»

– Кто снимал «Разрез»? Кто был оператором в «Разрезе»?

– …его можно назвать «фильм как фильм». Комсток пишет, что если он и существует, то должен быть скорее чем-то вроде эстетической фармацевтики. Некий непристойный посткольцевой скопофилический вектор. Надподсознание и вот это все. Какой-то абстрактабируемый гипноз, оптический раздражитель для выброса дофамина. Экранизированная иллюзия. Дюкетт говорит, что потерял связь с тремя коллегами. Говорит, пол-Беркли не отвечает на звонки.

– Думаю, никто в здравом уме не станет спорить, что это абсолютно очаровательные сиськи, Мелинда.

– Ели блины с икрой. Еще тартинки. Взяли пикальное мясо в кремовом грибном соусе. Он сказал – все за его счет. Сказал – угощает. Жаркое из артишоков с чем-то вроде айоли. Баранина, фаршированная фуагра, двойной шоколадно-ромовый торт. Семь сортов сыра. Киви-гляссе и бренди в снифтерах, которые приходится вращать двумя руками.

– Педик-кокаинщик в своем «Моррисе мини».

Профессор киноведения с протезом:

– Вентиляторы начинают ничего не держать в Великой Выпуклости. Все уже просачивается. Все возвращается на свой круг. Вот что ваша нация отрицает понимать. Оно будет продолжать просачиваться. Нельзя отдать другим свою грязь и после предотвратить просачку, нет? Грязь по самой своей природе то, которое всегда просачивается в обратно. Что до я – я помню вид, как ваша Чарльз еще была кафе со сливкой. Теперь извольте. Взгляните сами. Это синюшная речка. Снаружи вас речка, которая синя, как малиновское яйцо.

– Ален, ты, наверное, имеешь в виду Великую Впадину.

– Я имел в своем виду Великую Выпуклость. Я сам знаю, что мной имеется в своем виду.

– А потом оказалось, что он подбросил в бренди рвотный корень. Ничего ужаснее вы в жизни не видели. Все, везде – хлестали, как киты. Я слышал о фонтанах рвоты, но никогда не думал, что сам… можно было даже целиться, такое давление, что хоть целься. И тут из-под скатертей выскакивают его аспиранты, а сам он достает складной стульчик и хлопушку и давай снимать эту ужасную ковыляющую рвущую ревущую…

– Господи, да этот слух про великий картридж-несущий-смерть-отудовольствия растекается, как пробитый толчок, еще с Посудомойки. Ты просто поспрашивай, пообещай грант какого-нибудь ничего не говорящего фонда, добудь его на рынке того оттенка, на котором его якобы можно добыть. И сам посмотри. Спорим, это наверняка обычная эротика с хай-концептом, или целый час вращающихся спиралей. Или вообще какой-нибудь поздний Макаваев – то, что интересно, только когда выключишь, при обдумывании.

Полосатый параллелограмм вечернего солнца вытягивается по восточной стене студии, по заставленному бутылками серванту, стеклянному шкафу с античным оборудованием для монтажа, решетчатой вентиляции и полкам арт-картриджей в унылых черных и серых коробках. Мужчина в родинках, с конным шлемом на голове, то ли подмигивает ей, то ли у него тик. Возникло классическое предсуицидальное желание общения: присядь на секунду, я расскажу тебе все. Меня зовут Джоэль ван Дайн, голландо-ирландка, я выросла в родовом поместье к востоку от Заветного Приза, Кентукки, единственный ребенок низкокислотного химика и его второй жены. Теперь акцент у меня появляется только при стрессе. Мой рост 1,7 метра, вес – 48 килограммов. Я занимаю пространство и обладаю массой. Я вдыхаю и выдыхаю. Раньше Джоэль ни разу не обращала внимания на бесконечное усилие, необходимое, чтобы просто вдыхать и выдыхать, – вуаль льнет к носу и округленному рту, а затем слегка выгибается, как шторы над открытой фрамугой.

– Выпуклость.

– Впадина!

– Выпуклость!

– Впадина, черт тебя дери!

В ванной есть крючок на двери и зеркальный шкафчик с аптечкой над раковиной, сама ванная за спальней. Спальня Молли Ноткин выглядит как у человека, который проводит здесь изрядное количество времени. С лампы свисают чулки. На серых волнах взбитого одеяла торчат не крошки, а целые куски крекеров. Фото фаллоневротичного нью-йоркца на такой же фоторамочной подставке, как у антирекламы с чистым картриджем. Пакетик с травой, бумага для самокруток «ИЗед-Уайдерс» и семена в пепельнице. На бесцветном паласе раскинулись, ломая переплет, книги с немецкими и кириллическими названиями. Джоэль никогда не нравилось, что фотография отца Ноткин прибита на иконической высоте над изголовьем кровати, – системный планировщик из Ноксвилля, Теннеси, с улыбкой человека, который носит белые лоферы и брызгающий цветок. И почему в ванных всегда куда светлее, чем в комнате, к которой они примыкают? Внутри ей пришлось сдернуть с двери два мокрых полотенца, чтобы дверь закрылась плотно, вместо замка – все тот же старый ржавый крючок, который никак не хочет влезать в паз до конца, саундтрек вечеринки – теперь какая-то жуткая коллекция смягченной рок-классики со всеми вытекающими стоматологическими ассоциациями софт-рока, внутри на двери висит календарь ноксвильских технических достижений до эры спонсирования, вырезки Кински в роли Паганини и Лео в роли Дуанеля, кадр толпы без рамки из, кажется, «Свинцовых ботинок» Питерсона и, на удивление, оттиск страницы одной-единственной опубликованной монографии по теории кино Дж. ван Дайн, магистра искусств 81. Джоэль чувствует сложный букет комнатушки сквозь вуаль и собственное спертое дыхание: сандаловые опилки в маленьком ароматическом шарике с фиолетовым бантиком, мыло-дезодорант и острый запах гнилого лимона от стрессовой диареи. Малобюджетные пленочные хорроры создавали неоднозначность и возможную элизию, добавляя «?» после «THE END», вот что вдруг всплывает в ее мыслях: «THE END?» посреди запахов плесени и результатов несварения академиков? В семейном доме матери Джоэль не было водопровода. Ну и ничего, пусть здесь. Она гонит прочь напыщенные мысленные паттерны в духе «это-будет-последнее, – что-я-почувствую». Джоэль твердо намерена устроить себе «Слишком Весело». А ведь в начале это действительно было так весело. Орин никогда не участвовал, но и не осуждал; из-за футбола его моча была достоянием общественности. Джим не столько не осуждал, сколько не проявлял никакого интереса. Себе в качестве «Слишком» он выбрал хороший бурбон, и проживал жизнь на всю катушку, а потом пропадал в клиниках, снова и снова. В самом начале было даже слишком весело. Даже куда лучше, чем назалить Материал через свернутую наличку, ждать холодной горькой капели по задней стенке горла и вычищать по-новому просторную квартиру до блеска, пока рот сам по себе кривится и корчится под вуалью. А фрибейс освобождает и сгущает, сжимает восприятие до имплозии единого разрушительного взлета в графике озаряющего оргазма сердца, из-за чего она чувствовала себя по-настоящему привлекательной, защищенной пределами, любимой без вуали, заметной и одинокой, самодостаточной и женственной, полноценной – будто перед взором Бога. Затянувшись, она всегда видит, прямо на пике, на кончике взлета графика, «Экстаз св. Терезы Бернини», за стеклом, в Санта-Мария-делла-Виттория, непонятно почему: святую на спине, откинувшуюся, ее текучую каменную тунику приподнимает ангел, а второй рукой нацеливается обнаженной стрелой, ноги святой, раздвинутые, застыли, выражение ангела – не милосердие, но идеальный порок зазубренной любви. Дурь была не только ее богом клетки, но и любовником – дьявольским, ангельским, каменным. Стульчак туалета поднят. Откуда-то с востока она слышит мясорубку вертолета – следит за трафиком над Сторроу, – и вопль Молли Ноткин, когда из гостиной доносится грохот разбитого стекла, представляет ее перекошенную бороду и овал рта с шампанской пеной на губах, когда та отмахивается от катастрофы, только подчеркивающей хорошую Вечеринку, слышит сквозь дверь извинения экстатичной Мелинды и смех Молли, больше похожий на визг:

– Ох, рано или поздно со стен падает все.

Джоэль откинула вуаль со лба на затылок, как невеста. Раз она еще утром выкинула все трубки, чаши и экраны, придется проявить смекалку. На столешнице у старой раковины того же не совсем белого цвета, что и пол, и потолок (обои – с бесящим несчетным узором роз, сплетенных в гирлянды), на столешнице лежат старая растрепанная зубная щетка, аккуратно завернутый снизу тюбик пасты «Глим», неаппетитный скребок для языка «НоуКоут», каучуковый клей, Неграм, мазь для депиляции, плоский тюбик Моностата с остатками в конце, волосинки накладной бороды и зеленые спиральки обрывков мятной нити для зубов, и Парапектолин [72], и невыдавленный тюбик пены для диафрагмы, и ноль косметики, зато серьезный гель для укладки в большой банке без крышки с волосами по краю, и пачка из-под тампонов без тампонов, но наполовину полная мелочью и резинками, и Джоэль смахивает рукой по столешнице и сожмякивает все под короткую штангу с бессердечно выжатой до флехтверка сухой тряпкой, а если что и сыпется на пол, так это ничего, потому что рано или поздно падает все. На расчищенной столешнице раскрывается бесформенная сумочка Джоэль. Отсутствие вуали почему-то только приглушает запахи комнаты.

Раньше ей уже приходилось проявлять смекалку, но так решительно Джоэль ни к чему не готовилась уже где-то с год. Из сумочки она извлекает пластиковую тару из-под «Пепси», коробок деревянных спичек в пакетике с застежкой, чтобы не промокали, два толстых целлофановых пакетика по четыре грамма кокаина фармацевтического качества в каждом, одностороннее бритвенное лезвие (теперь встречаются все реже), небольшой черный контейнер для «Кодахрома», под отщелкнутой крышечкой которого обнаруживается пищевая сода, крупинка к крупинке, пустой стеклянный тубус из-под сигары, сложенный квадратик фольги «Рейнольдс» размером с игральную карту и качественную проволоку, ампутированную с низа вешалки. Тень ее рук от света над головой только мешает, так что она включает и лампу под аптечным шкафчиком. Лампа запинается, жужжит и заливает столешницу холодным безлитиевым флуоресцентным светом. Джоэль отцепляет четыре булавки и снимает вуаль, и оставляет на столешнице рядом с Материалом. Целлофановые пакетики Леди Дельфины – с интересными застежками: они зеленые, когда закрыты, синие и желтые, когда нет. Она стряхивает полпакетика в тубус и разбавляет той же долей соды, просыпав немного соды под ярко-белым светом. Так решительно она не готовилась по меньшей мере с год. Отворачивает ручку на раковине и ждет, пока не пойдет совсем холодная вода, затем уменьшает течение до струйки и заполняет тубус до краев водой. Поднимает его и мягко постукивает по боку коротким некрашеным ногтем, наблюдая, как вода медленно пропитывает порошки. В зеркале загорается двойная роза пламени, освещающая правую половину ее лица, она держит тубус над огоньком спичек и ждет, когда сырье закипит. Расходует по две спички, дважды. Когда тубус становится горячо держать, складывает вуаль и берет тубус в левую руку, как в кухонную прихватку, осторожно (из привычки и опыта) не поднося донышко тубуса близко к огню, чтобы не стало коричневым. Только появились пузырьки, Джоэль с размахом тушит спички и бросает в туалет, где они издают кратчайший шип. Берет черную проволоку от вешалки и толчет и мешает свежевскипевшее содержимое тубуса, чувствуя, как оно быстро уплотняется и сопротивление помешиванию проволокой растет. Когда давным-давно ее руки задрожали на этом этапе процедуры, она впервые поняла, что любит это больше, чем кто-либо может любить что-либо и выжить. Она не дура. Далеко внизу под безоконной ванной несет яркосиние воды Чарльз – умеренно синие сверху от дождя, из-за которого на поверхности появлялись и ширились фиолетовые кольца, а под разбавленным слоем – насыщенней, по-фломастерному синие, к чистому небу приклеены чайки, недвижные, как воздушные змеи. Из-за огромного плосковерхого Энфилдского холма на южном берегу доносится гулкий стук, большой, но относительно бесформенный снаряд, обернутый в коричневую почтовую бумагу и опоясанный пенькой, несется ввысь в широкой параболе, распугивая чаек на нырки и бочки, коричневая посылка быстро пронзает еще пасмурное небо на севере, где прямо над линией между небом и землей зависла желто-бурая туча – ее верх медленно расползается и раскрывается, так что туча напоминает не самого приятного вида мусорную корзину, замершую в ожидании. В ванной же Джоэль слышит только отголосок гулкого стука, который может быть чем угодно. Только одно за всю жизнь вызывало у нее чувства, скольконибудь близкие к тому, как она себя чувствовала сейчас, когда готовилась к грядущему «слишком»: в детстве Джоэль, в Падуке, недалеко от

Заветного Приза, если на машине, еще оставались общественные кинотеатры, по шесть и восемь отдельных залов, сотами облепивших межштатные ТЦ. Их названия, помнила она, всегда кончались на – плекс. «Топлекс» и «Се-плекс». Ей это никогда не казалось странным. И ни разу ей в них не попался фильм, в детстве, в который бы она не влюбилась по уши. Неважно, о чем они были. Она и ее личный папочка сидели в первых рядах узких перезвукоизолированых – плексов – там, где приходилось закидывать головы, – и экраны целиком заполняли их зрение, и ее рука на его колене, в другой – большая пачка «Крекерджекс», а газировка в колечках, вырезанных в пластиковых подлокотниках кресел; а он, всегда с деревянной спичкой в уголке рта, указывал в прямоугольном мире то на ту, то на эту – на исполнительниц, безупречных 2D-красавиц, переливающихся на экране, – и снова и снова повторял Джоэль, что она куда красивее, чем та или эта. В неподвижной очереди за бумажными билетами в – плексы, похожими на чеки из универмагов, твердо знавшая, что влюбится в новое пленочное развлечение, каким бы оно ни было, такая чудесно невинная, еще уверенная, что рекламные ролики «Квантас» с живыми медвежатами – мерило качества, державшаяся за руку, глаза на уровне выпуклости от кошелька в заднем кармане его брюк, – никогда в жизни она не чувствовала, чтобы о ней заботились так же хорошо, как тогда, перед неразбавленным добрым весельем на большом экране, ни разу в жизни, пока не нашла нового любовника, не научилась варить и курить его, – пять лет назад, перед смертью Инканденцы, тогда, в самом начале. И с тем пантером она ни разу не чувствовала, чтобы о ней так заботились, ни разу не почувствовала, чтобы в нее вошло нечто, даже не знающее, что Джоэль существует, но все равно при этом готовое доставить ей удовольствие. Развлечение слепо.

Самое неправдоподобное во всем этом – что когда сода, вода и кокаин смешаны верно, нагреты верно и размешаны, пока смесь охлаждается как надо и когда плотность уже мешает мешать и ее пора выливать, выскальзывает она скользко, как говно из козы: один кетчупный тук по донышку и пошло-пошло – монолитный цилиндр, сцепившийся на черной проволоке, с округлым рыльцем из-за формы донышка стеклянного тубуса. Среднестатистический нетолченый кусок крэка похож на пулю 38-го калибра. Но сейчас после трех щелчков из тубуса выползает монструозная белая сосиска, ярмарочный корн-дог, с шероховатыми боками, как папье-маше, и в тубусе осталась пара комков – то, что собираешь по крупинкам и скуриваешь перед тем, как перейти на вторяк и трусики.

Теперь ей осталось всего ничего – меньше двух решительно настроенных минут до такого «Слишком Весело», что не пережить ни одному смертному. Ее лицо без вуали в мутном освещенном зеркале шокирует степенью сосредоточенности. Из спальни слышно, как Ривз Мейнверинг рассказывает какой-то девочке с голосом, как после гелия, что жизнь, по сути, – это один долгий поиск пепельницы. Слишком Весело. Лезвием она нарезает кокаиновую сосиску. Тонко нарезать нельзя, потому что кусочки тотчас же рассыплются в прах, а их и так непросто курить. Ломти – норма. Джоэль нарубает ломтиков где-то на двадцать хороших таких затяжек. Они лежат кучкой на мягкой ткани вуали на столешнице. Ее бразильская юбка уже не мокрая. В светлой эспаньолке Ривза Мейнверинга часто застревают кусочки еды. «Экстаз св. Терезы» выставлен на постоянной основе в Санта-Мария-делла-Витториа в Риме, и она ни разу не видела его вживую. Больше она никогда не скажет «И чу» и не предложит людям посмотреть, как пляшет тьма над бездною. «Тьма над бездною» – такое название она предлагала таинственному картриджу Джима, на что он сказал, это слишком претенциозно, а сам потом взял цитату про череп из сцены на кладбище в «Гамлете» – вот тебе и непретенциозность, смеялась она. Его перепуганный вид, когда она смеялась, – хоть убей, это последнее выражение его лица, что она может вспомнить. Орин называл отца иногда Сам, а иногда Чокнутый Аист, а однажды проскочило Печальный Аист. Она зажигает деревянную спичку, тут же задувает и черной горячей головкой касается бока пластиковой бутылки из-под газировки. Проплавляет, оставив небольшое отверстие. Наверняка этот вертолет следил за трафиком. У кого-то в их академии была какая-то связь с каким-то трафик-вертолетом, который попал в какую-то аварию. Хоть убей. Никто снаружи не знает, что она здесь, готовится к «Слишком». Слышно, как Молли Ноткин зовет, не видел ли кто-нибудь Кека. На ее первом семинаре Ривз Мейнверинг назвал один фильм «убого непродуманным», а другой – «отчаянно беззубым», и Молли Ноткин притворилась, что закашлялась, и оказалось, у нее теннесийский акцент, так они с ней и познакомились. Фольга – чтобы сделать экран на горлышке бутылки. Стандартный экран размером с наперсток, с приподнятыми краями, как у раскрывающегося бутона. Кончиком загнутых маникюрных ножниц на бачке унитаза Джоэль набивает крошечные дырочки в прямоугольнике алюминиевой фольги и сворачивает ее в воронку, такую большую, что хоть бензин заливай, подгоняя конец под горлышко бутылки. Вот у нее и получилась трубка с чудовищной чашей и экраном, так, и она заряжает в воронку ломтиков на пять-шесть доз разом. Дольки лежат кучкой, желто-белые. Она примеряется губами к проплавленной дырке в боку бутылки и делает пробную затяжку, затем, очень решительно, зажигает еще спичку, тушит и расширяет дырку. Мысль, что она больше никогда не увидит Молли Ноткин или церебральный Союз, или своих братьев и сестер по поддержке из УРОТ, или инженера YYY, или дядю Бада на крыше, или свою мачеху в закрытой палате, или личного бедного папочку, сентиментальна и банальна. Мысль о том, что она сейчас сделает, содержит в себе все остальные мысли и делает их банальными. Теперь ее стакан сока стоит на бачке унитаза, наполовину пустой. Бачок унитаза покрыт тонкой пленкой конденсации неизвестного происхождения. Это факты. Это помещение в этих апартаментах – сумма очень многих конкретных фактов и мыслей. Ни больше ни меньше. Мысль решительно настроиться на то, чтобы разорвать себе сердце, только что переняла статус одного из этих фактов. Была мысль, но теперь она готова стать фактом. Чем ближе к конкретному воплощению, тем более абстрактной она кажется. Все становится очень абстрактным. Конкретное помещение было суммой абстрактных фактов. Факты абстрактны – или они просто абстрактные репрезентации конкретных вещей? Второе имя Молли Ноткин – Кэнтрелл. Джоэль складывает еще две спички и готовится зажечь, задышав очень часто, как дайвер, готовящийся к дальнему заплыву.

– Прошу меня извинить, не занято ли здесь? – голос молодого постновоформалиста из Питтсбурга, он косит под европейца и носит эскот, который все время развязывается, под аккомпанемент того нерешительного стука, когда отлично знаешь, что занято, из-за двери в ванную, которая состоит из тридцати шести, три столбца по двенадцать, скошенных от середины квадратиков на прямоугольнике мягкого от пара дерева, не совсем белой, нижний наружный угол – обнаженное дерево, покалечен о кованую ручку нижнего ящика комода, из-за двери, офсета «Красного», насупленных актеров, календаря, очень многолюдного кадра, лобковой спирали бледно-синего дымка от кучки пепла слоновьего цвета и почерневших долек в воронке из фольги, из-за дыма синего, как простынка для детской колыбели, от которого она сползает по стенке вдоль скрученной тряпки, вешалки для полотенец, обоев с кровавыми цветами и электрической розетки в сложных грязных разводах, от легкого острого горького привкуса синего цвета, как в жарком небе, сворачивается калачиком на полу очередной североамериканской ванной комнаты, без вуали, несказанно красивая, может, Самая Красивая, Очаровательная и Завлекательная в Америке (Самая КОЗА), колени к груди, распластав ступни на холодном фарфоре ванной с ножками в виде лап, Молли нашла кого-то покрасить ванну в синий, залакировать, в руках бутылка, перед глазами живо встает, что слоганом предыдущего поколения был «Выбор голого поколения», когда она сама еще была ростом по задний карман и красивее любых нежных титанов, на которых они взирали снизу вверх, его рука на ее колене, ее рука в коробке и в сладком попкорне в поисках

Приза, еще веселей, слишком весело в кучке на вуали на столешнице над головой, дурь в воронке выдохлась, хотя еще слегка дымится, график достигает своего высочайшего пика, крика, самый лучший взлет стрелки, так хорошо, что невыносимо, и она тянется к холодному боку холодной ванной, чтобы подняться на ноги, когда белый шум вечеринки достигает для нее какой-то стереофонической пропасти, над которой звук колеблется перед тем, как динамики рванут, едва дергаются люди, и строчат в темпе стретто разговоры под мерзкий докартеровский шлягер со словами «Мы только начали», конечности Джоэль удалились на расстояние, на котором то, что они слушаются ее команд, кажется волшебством, оба сабо куда-то пропали, не видать, и носки какие-то мокрые, она подтягивается лицом к грязному зеркалу аптечного шкафчика, на краю стеклянного уголка еще висят две розы пламени, волосы пламени, которые она вдохнула, теперь ползут как лапки ос по воздуху зеркала, в котором она находит обезличенную вуаль и то, что в ней, заряжает трубку еще раз, пепел прошлой дозы – лучший в мире фильтр: это факт. Часто-часто вдох-выдох, как грамотный дайвер…

– Послушайте-ка, уважаемые, кто там? Там кем-либо занято? Немедленно откройте. Войдите в положение, я буквально переминаюсь с ноги на ногу. Ноткин, обрати внимание, там кто-то заперся и, хм, кажется, ему скверно, не говорю уже о на редкость подозрительном запашке.

…и ее тошнит над краем холодной синей ванны, вмятины на краю обнажают шершавый белый материал под лаком и фарфором, тошнит в когтеногую лохань мутным соком и синим дымом и точками ртутнокрасного, и она снова слышит и, кажется, даже видит, несмотря на огонь крови в закрытых веках, как винтокрылые аппараты в ночи мониторят движение, вертолеты с прожекторами, жирные пальцы синего света из такого же неба, в поисках.

Энфилд, Массачусетс, – один из самых странных маленьких фактов, что складываются в цельную идею – т. е. метрополию Бостона, потому что этот городок почти целиком состоит из медицинских, корпоративных и духовных учреждений. Он как бы рука, начинающаяся от авеню Содружества и разделяющая Брайтон на Верхний и Нижний, ее локоть упирается в ребра Восточного Ньютона, а кулак тонет в Оллстоне; широкая муниципальная налоговая база Энфилда включает госпиталь св. Елизаветы, Госпиталь Францисканских детей, компанию «Универсальный отбеливатель», дом престарелых «Провидент», «Медицинские системы давления Шуко-Мист Инк.», Энфилдский военно-морской общественный больничный комплекс, «Свелт Нэйл Компани», половину газотурбинных и генераторных станций «Свет и Энергия Санстренд» в метрополии Бостона (облагаемая налогами часть – в инкорпорированном Оллстоне), корпоративную штабквартиру «Семейства эффектуаторов атмосферного перемещения ATHSCME» (т. е. они делают реально большие вентиляторы), Энфилдскую теннисную академию, госпиталь св. Иоанна Божьего, ортопедическую клинику Ханнемана, компанию «Леже Тайм Айс», монастырь Босых, совмещенные семинарию св. Иоанна и канцелярию бостонской епархии архиепископа Римско-католической церкви (частично в Верхнем Брайтоне; налогами обложены обе части целиком), головной монастырь «Сестер за Африку», Национальный фонд черепно-лицевой боли, мемориальный институт педиатрических исследований им. доктора Джорджа Реблинга Руньона, региональные парки обслуживания блестящих грузовиков, сухопутных барж и катапульт спонсированной ОНАН компании «Эмпайр Вейст Дисплейсмент» (которые квебекцы называют «les trebuchets noirs» – впечатляющие катапульты размером с квартал, издающие звук вроде топота великана при метании огромных обмотанных бечевой мусорных снарядов в посткольцевые регионы Великой Впадины по параболической траектории, высота которой превышает 5 км; жгуты орудий – из армированной резины, а огромные ложи для снарядов – как бейсбольная перчатка из ада; в чем-то типа огромного выпуклого ангара со сдвигаемыми секциями крыши, который занимает добрых шесть кварталов брахиформного углубления Энфилда на территории Оллстонского Отшиба, находятся где-то с полдюжины таких катапульт; принимаются, но не поощряются редкие школьные экскурсии) и т. д. Целая мускулистая энфилдская конечность, одетая в периметровый слой жилых и торговых собственностей. Энфилдская теннисная академия занимает, наверное, самое славное местечко в Энфилде после около десяти лет вырубки и срезания верхушки большого крутого холма, который представляет собой торчащую кисту на локте города: это 75 живописных гектаров широких лугов, клеверных тропинок и топологически революционных сооружений, 32 асфальтовых теннисных корта, шестнадцать теннисных кортов с покрытием «Хар-Тру», обширные подземные мастерские, складские и спортивные помещения и искусно смешанные на склонах с лиственной порослью можжевельник, кореопсис и сосны; с востока с вершины холма ЭТА открывается вид на покатый подъем исторической авеню Содружества из нищеты Нижнего Брайтона – где алкогольные магазины, ландроматы, бары и палисады угрюмых и заляпанных гуано фасадов многоквартирников, огромные и нависающие высотки ЖК Брайтон Проджектс с оранжевыми номерами в три этажа высотой, плюс алкогольные магазины, и бледные мужики в коже, или целые банды бледных подростков в коже на перекрестках, и греческие пиццерии с желтыми стенами, и грязные угловые продуктовые, где хозяйничают азиаты, что изо всех сил стараются держать свои тротуары чистыми, да хрена там, даже шланги не помогают, плюс ежечетвертечасовой грохот и лязг с зеленой ветки метро на долгом подъеме авеню по направлению к Бостонскому колледжу, – а с запада – на разящий контраст элегантности БК и джентрификации Ньютона, где размытое бостонское солнце ныряет за последний гребень четырехкилометровой синусоидальной волны, известной в народе как исторические «Холмы Разбитых Сердец» апрельского марафона, – солнце всегда с точностью до наносекунды садится через пятнадцать минут после того, как Делинт включает на кортах прожекторное освещение. По-моему, скорее к юго-западу от ЭТА виден серо-стальной клубок трансформаторов, высоковольтных ЛЭП и коаксильных кабелей «Санстренд», увешанных бусами керамических изоляторов, – ни одной трубы «Санстренд» на горизонте, зато есть чудовищный мегаомовый кластер изоляторов на конце линии знаков, уходящих на северо-запад, где каждый знак с изобилием рассказывает, сколько кольцево-выработанных ампер ожидает под землей любого глупца, что решит покопать или вообще покопаться в округе, с холодящими кровь невербальными человечками с лопатой, занимающихся, как салфетка в камине, для убедительности. Но в обозримом пространстве слегка к югу от «Санстренд» трубы торчат, за ангарами ЭВД, на каждой прикручен чудовищный ATHSCME серии 2100 A.D.E. (вентилятор), дующий на север с упрямым пронзительным завыванием, которое на расстоянии и высоте ЭТА кажется, как ни странно, успокаивающим, акустически. За лесопосадками ЭТА на севере и северо-востоке холма – крутой, бурно заросший обрыв с видом на территории Энфилдского военно-морского госпиталя в разных степенях обветшания.

5 ноября Год Впитывающего Нижнего Белья «Депенд»

Пока Хэл сидел на краю кровати, задрав ногу и положив подбородок на колено, отстригая ногти в мусорку, стоявшую в нескольких метрах посреди комнаты, где-то в горе постельного белья зазвенел прозрачный телефон. Только через четыре звонка он раскопал из белья 82 трубку и вытянул антенну.

– М-м-мяуло.

– Мистер Инкреденца, это Энфилдская комиссия по канализации, и, если честно, с нас уже хватит вашего дерьма.

– Привет, Орин.

– Как жизнь, малой?

– Боже, пожалуйста, О., только не новые вопросы про сепаратизм.

– Расслабься. Даже не думал. Просто так звоню. Поболтать.

– Интересно, что позвонил ты именно сейчас. Потому что я как раз отстригаю ногти с ноги в мусорку в нескольких метрах.

– Господи, ты же знаешь, как я ненавижу, когда щелкают ножницы.

– Вот только процент попадания у меня – семьдесят с чем-то. Маленькими кусочками ногтей. Это невероятно. Так и хочется выйти в коридор и позвать кого-нибудь посмотреть. Но боюсь спугнуть волшебство.

– Хрупкое волшебное чувство момента, когда кажется, что просто не можешь промахнуться.

– Это точно такой момент беспромашности. Прямо как в редкие дни на корте, когда находит волшебное ощущение. Играть из головы, как это называет Делинт. Лоуч это зовет Зоной. Попасть в Зону. Те дни, когда ты идеально откалиброван.

– Откалиброван как Боженька.

– Словно в воздухе какая-то резьба, по которой все летит ровно куда надо.

– Когда кажется, что не можешь промахнуться, даже если постараешься.

– Я так далеко, что отверстие мусорки кажется скорее щелью, чем окружностью. И все равно попадаю – бдзынь, бдзынь. Вот еще раз. Даже промахи – только почти промахи, рикошеты от края.

– А я сижу одной ногой в джакузи в ванной в особняке в стиле ранчо норвежского массажиста глубоких тканей на высоте 1100 метров в Суперстишн Маунтинс. Далеко внизу горит Меза-Скоттсдейл. Ванная отделана красным деревом и выходит на пропасть. Солнце цвета бронзы.

– Но никогда не угадаешь, когда приходит волшебство. Никогда не угадаешь, когда откроется резьба. И как только волшебство приходит, страшно изменить даже малейший пустяк. Ты же не знаешь, какое совпадение факторов и параметров привело к этому калиброванному чувству беспромашности, и не хочется осквернить волшебство, пытаясь их просчитать, но и не хочется менять хват, палку, сторону корта, ракурс по отношению к солнцу. Каждый раз, как меняешь сторону корта, сердце уходит в пятки.

– Это уже какие-то аборигенские суеверия. Как там это слово – умилостивить божественное волшебство, вот.

– Я вдруг начал понимать gesundheit-импульс, плевки через плечо и отводящие беду знаки на сараи. Мне сейчас действительно страшно перейти на правую ногу. Я теперь отстригаю наимельчайшие аэродинамически возможные кусочки, чтобы потянуть время на случай, если волшебство – функция ноги. А ведь это даже не здоровая нога.

– Эти моменты беспромашности из любого сделают суеверного аборигена, Хэлли. Профессиональные футболисты, наверное, самые суеверные аборигены в спорте. Вот откуда хай-тек подкладки, цветастая ликра и сложная игровая терминология. Эта, типа, нарочный парад хайтека для накачки уверенности. Потому что прямо под поверхностью рыщет лупоглазый абориген, это все знают. Лупоглазый примитив в травяной юбке потрясает копьем, скармливает девственниц Попогатапеку и боится самолетов.

– Новый Дискурсивный Оксфордский словарь сообщает, что племя аттов из ванкуверского народа вакашей резали горла девственницам и очень аккуратно сливали кровь во все отверстия забальзамированных тел их предков.

– Я слышу ножницы. Харе щелкать на секунду.

– Телефон уже не зажат под подбородком. У меня получается даже с одной рукой, пока во второй телефон. Но нога все та же.

– Ты даже не представляешь, что такое настоящее лупоглазое спортивное суеверие, пока не станешь профессионалом, Хэлли. Вот когда попадешь в Шоу, тогда поймешь примитивные племена. После победных серий аборигены так и всплывают к поверхности. Трусы, которые не стирают игра за игрой, пока в багажные отделения в самолетах над головой их уже не кладут, а ставят. Причудливые ритуалы одевания, еды, писанья.

– Мочеиспускания.

– Представь 200-килограммового внутреннего лайнмена, который заявляет, что ему надо писать сидя. Даже не спрашивай, что приходится перестрадать женам и подружкам во время этих периодов беспромашности.

– Не хочу слышать про секс.

– А еще игроки, которые точно записывают, что именно сказали всем перед игрой, так что если это волшебная игра беспромашности, перед следующей игрой можно будет сказать все точно то же самое тем же людям в том же порядке.

– Оказывается, атты заполняли тела предков девственной кровью, чтобы оградить себя от поползновений на свое психическое состояние. Как гласит соответствующая пословица аттов, цитирую: «Сытый дух секретов не прозрит». Дискурсивный Оксфордский словарь постулирует, что это одна из самых ранних известных историкам профилактик шизофрении.

– Эй, Хэлли?

– После похорон сельские жители региона Папино в Квебеке специально просверливали маленькое отверстие в земле до крышки гроба, чтобы выпустить душу, если она захочет на свободу.

– Эй, Хэлли? По-моему, за мной следят.

– Теперь решающий момент. Я наконец целиком и полностью истощил левую ногу и переключаюсь на правую. Настоящее испытание хрупкости волшебства.

– Я сказал – за мной следят.

– Некоторые люди рождены вести за собой, О.

– Я серьезно. А теперь самое странное.

– Что, объяснишь, почему делишься этим с полузабытым младшим братом, а не с кем-нибудь, чье доверие ты действительно ценишь?

– Самое странное, что, по-моему, за мной следят… инвалиды.

– На правой два из трех, с одним рикошетом. Эксперимент продолжается.

– Харе щелкать. Я не шучу. Взять вчера. Я завожу разговор с неким Субъектом в очереди на почте. Замечаю позади парня в коляске. Ничего особенного. Слушаешь?

– В какой-какой очереди? Ты же ненавидишь слоупочту. И Марио говорит, ты перестал слать Маман псевдоформальные отписки уже два года как.

– Но, в общем, разговор идет неплохо, все как надо, в бой брошены Стратегии соблазнения 12 и 16, про которые как-нибудь обязательно расскажу тебе подробно. Суть в том, что мы с Субъектом выходим вместе, все как надо, а там в тени навеса магазина чуть дальше по улице крутится еще один парень в коляске. Ладно. Все еще вполне себе ничего особенного. Но дальше мы с Субъектом едем в ее трейлерный парк…

– В Фениксе есть трейлерные парки? Только не эти серебристоватые металлические трейлеры.

– В общем, но выходим из машины, а напротив через трейлерную парковку еще один колясочник, пытается маневрировать в гравии и не особенно преуспевает.

– Разве в Аризоне дряхлые и немощные в диковинку?

– Но все эти инвалиды не старики. И даже жутко накачанные для парней в колясках. И трое за час – уже перебор, так я подумал.

– Всегда представлялось, что ты назначаешь рандеву в более цивилизованных пригородных окружениях. Либо в высоких мотелях с кроватями экзотических форм. У женщин в металлических трейлерах вообще бывают маленькие дети?

– У этой были прелестные девочки-близняшки, которые все время очень тихо играли в кубики без всякого присмотра.

– Ми-ми-ми, О.

– И ну, в общем, суть в том, что спустя где-то х часов я выдвигаюсь из трейлера, а парень все еще там, закопанный в гравий. И хотя он был вдали, я готов был поклясться, что на нем какая-то маска типа домино. И теперь куда бы я ни пошел в последнее время, всюду, кажется, статистически невероятное количество личностей в колясках, рыщут, даже как-то уже слишком фамильярно.

– Возможно, очень застенчивые фанаты? Какой-нибудь клуб людей с дисфункциональными нижними конечностями, застенчиво-одержимых одной из лучших североамериканских спортивных персоналий, которые первым делом приходят на ум по ассоциации со словом «нога»?

– Может, только воображение разыгралось. Ко мне в джакузи упала дохлая птица.

– А теперь позволь мне задать пару вопросов.

– Я даже и не из-за этого позвонил.

– Но ты вот упомянул трейлерные парки и трейлеры. Мне нужно подтвердить несколько подозрений – двухочковый, прямо в кольцо, бдзынь. Ни разу не бывал в трейлере, и даже в Дискурсивном Оксфордском словаре там, где должны быть трейлерные парки с трейлерами, зияет немаленькая лакуна.

– А ведь я позвонил единственному якобы недолбанутому члену семьи. Вот к кому я обратился.

– Позвонил, а не позвонил. Но трейлер. Трейлер дамы, с которой ты познакомился. Подтверди или опровергни следующие утверждения. Палас был от стены до стены и исключительно тонкий, такого выжженожелтого или рыжего цвета.

– Да.

– Гостиная, ну или как бы помещение для посиделок с гостями, содержало все или некоторые следующие предметы: картина на черном бархате с изображением животного; видеофонная диорама на полках со всякой всячиной; вышивка с какой-нибудь бородатой библейской мудростью; как минимум один предмет ситцевой мебели с чехлами на подлокотниках; пепельница с вытяжкой типа «Дым-уйди»; «Ридерс Дайджест» за последние два года, аккуратно уложенные на специальной наклонной полочке для журналов.

– Есть бархатная картина с леопардом, вышивка, софа с подушками, пепельница. Нет «Ридерс Дайджест». Это не очень-то смешно, Хэлли. Иногда в тебе так странно проявляется Маман.

– И последнее. Имя владелицы трейлера. Джин. Мэй. Нора. Вера. Нора-Джин или Вера-Мэй.

– Это был вопрос.

– Наверное, я потом для тебя узнаю.

– Ого, а ты действительно романтик с маленькой буквы, не правда ли.

– Но чего я звоню.

– Неясно, действует ли хрупкое волшебство беспромашности на правой ноге. Пока семь из девяти, но ощущение совершенно другое, будто я специально натужно целюсь.

– Хэлли, у меня тут, блин, человек из «Момента» делает, цитирую, мягкое профилирование.

– Чего-чего?

– Статья-портрет. И портрет этот мой. Эта девушка говорит, «Момент» не занимается спортом углубленно. Они больше ориентированы на людей, человеческий интерес. Это для «Люди сейчас», рубрика такая.

– «Момент» – журнал с касс супермаркетов. Лежит с сигами и жвачкой. Его читает Латеральная Алиса Мур. Приемная Ч. Т. им забита. Они тиснули статью про слепого мальчика из Иллинойса, о котором так высоко отзывался Торп.

– Хэл.

– По-моему, Латеральная Алиса Мур проводит слишком много времени в очередях супермаркетов – впрочем, если подумать, это для нее почти идеальный ареал обитания.

– Хэл.

– …так как она может перемещаться только боком.

– Хэлли, эта внушительных физических размеров девушка из «Момента» задает всякие мягкопрофильные вопросы по семейной истории.

– Она хочет знать про Самого?

– Про всех. Тебя, Чокнутого Аиста, Маман. Судя по всему, статья будет какой-то памятной, в честь Аиста-патриарха, а таланты и достижения всех нас предстанут как какое-то посвящение достижениям Эль Аисто.

– Как ты говорил, он всегда отбрасывал длинную тень.

– Конечно, и моей первой мыслью было послать ее куда подальше. Но «Момент» связался с командой. Администрация намекнула, что мягкое профилирование пойдет команде на пользу. Стадион «Кардиналов» не особенно стонет под весом задниц, несмотря на все победные серии. Я также подумывал спихнуть ее Бэйну, пусть Бэйн ей лапшу на уши вешает или шлет ей письма, которые еще месяц придется расшифровывать.

– Ей – то есть женщине. Не типичный ориновский субъект. Жесткая, энергичная, лопающая пузыри из жвачки, может, даже бездетная женщина журналистского типа, из Нью-Йо-ока ночным рейсом. Плюс ты сказал – внушительная.

– Не то чтобы особенно крутая, но физически внушительная. Дебелая, но не неэротичная. Девушка с половиной по всем направлениям.

– Девушка, которая доминировала бы в пространстве любого трейлера.

– Хватит уже трейлеризмов.

– Сейчас моя интонация сменилась потому, что я одновременно говорю и собираю срикошетившие обрезки ногтей с пола.

– У девушки как будто иммунитет, ее невозможно сбить с толку стандартными приемами.

– Ты боишься, что теряешь хватку. Иммунная девушка с половиной.

– Я сказал «сбить с толку», а не «соблазнить».

– Ты мудро избегаешь женщин, которые, как тебе кажется, в случае чего могут взять над тобой верх.

– Она даже повнушительней, чем, типа, большинство наших стартовых бэкфилдов. Но странно сексуальная. У лайнменов праздник. Тэклы все прикалываются, не хочет ли она взглянуть на их твердые профили.

– Будем надеяться, ее стиль лучше, чем у того, кто прошлой весной писал статью про слепого мальчика. Ты уже обсудил с ней свою новую боязнь инвалидов?

– Слушай. Уж кто-кто, а ты должен понимать, что я не собираюсь прямо отвечать на любые вопросы по нашей темной семейной истории, уж особенно тому, кто стенографирует. Несмотря на все физические красоты мира.

– Ты и теннис, ты и «Святые», Сам и теннис, Маман, Квебек и Королевский колледж Виктории, Маман и иммиграция, Сам и кольцевание, Сам и Лайл, Сам и крепкое спиртное, самоубийство Самого, ты и Джоэль, Сам и Джоэль, Маман и Ч. Т., ты против Маман, ЭТА, несуществующие фильмы и тому подобное.

– Но ты понимаешь, почему я в тупике. Как избежать прямых ответов по Аисту, если я не знаю, что эти прямые ответы из себя представляют.

– Все говорили, ты очень жалел, что не смог приехать на похороны. Но не думаю, что в это кто-то верил.

– Например, Аист распрощался с жестоким миром до того, как Ч. Т. переехал на второй этаж ДР? или после?

– Ты серьезно спрашиваешь?

– Не усложняй для меня ситуацию, Хэл.

– Даже и не мечтал.

– Сразу до. За два-три дня. Ч. Т. жил в нынешней комнате Делинта, по соседству с Штиттом, в Админке.

– А папа знал, что они?..

– Были очень близки? Не знаю, О.

– Не знаешь?

– Наверняка Марио знает. Не хочешь пообмывать косточки с Бубу, О?

– Не надо все так выставлять, Хэлли.

– А папа… Чокнутый Аист сунул голову в духовку, да?

– Микроволновку, О. Микроволновку с вертелом рядом с холодильником, на стойке, под полкой с тарелками и мисками слева от холодильника, если стоять к нему лицом.

– Микроволновую печь.

– Так точно, О.

– Никто не говорил про микроволновку.

– Кажется, на похоронах это стало очевидно.

– Я тебя и в первый раз отлично понял, ты не думай.

– Так где его тогда нашли?

– 20 из 28 это сколько, 65 %?

– Не то чтобы только это меня…

– Микроволновка стояла на кухне, я ведь это уже объяснил, О.

– Ладно.

– Ладно.

– Ну хорошо, теперь: кто, по-твоему, теперь чаще всего о нем говорит, хранит память, вербально, больше всего: ты, Ч. Т. или Маман?

– Я бы сказал, у нас ничья.

– То есть молчите. Никто о нем не говорит. Табу.

– Кажется, ты кое-кого забываешь.

– Марио говорит о нем. И об этом.

– Иногда.

– С чем и/или кем?

– Например, пожалуй, со мной.

– И значит, ты все-таки об этом говоришь, просто только с ним, и только по его инициативе.

– Орин, я соврал. Я даже не приступал к правой ноге. Я слишком боюсь изменить угол подхода к ногтям. Правая нога требует совсем другого угла. Я боюсь, что волшебство локализовано на левой ноге. Я как твои суеверные лайнмены. Не надо было рассказывать о волшебстве, теперь я его спугнул. Теперь я самоосознаю каждое действие и боюсь. Сижу на краю кровати с правым коленом под подбородком, замер, изучаю ногу, застыв в дикарском ужасе. И вру об этом собственному брату.

– Можно спросить, кто его нашел? Его те… кто нашел его в микроволновке?

– Обнаружен неким Гарольдом Джеймсом Инканденцой, тринадцать лет.

– Это ты его обнаружил? Не Маман?

– Слушай, можно поинтересоваться, откуда такой интерес спустя четыре года и 216 дней, включая два года вообще без единого звонка?

– Я же говорю, мне некомфортно не отвечать на вопросы Елены, если я не разбираюсь в ситуации.

– Елена. Вот, значит, как.

– Вот откуда.

– Я, кстати говоря, все еще застывший. Самоосознание убивает волшебство и становится все хуже и хуже. Вот почему Пемулис и Трельч всегда теряют преимущество на корте. Стандартный термин – «накрутить себя». Ножнички наготове, лезвия на ногте. И я просто не могу вернуться в бессознательность, чтобы собственно стричь. Может, из-за того, что убирал с пола промазавшие обрезки. И вдруг мусорка кажется такой маленькой и такой далекой. Я утратил волшебство, заговорив о нем, вместо того, чтобы просто отдаться на его волю. Теперь запустить обрезок в мусорку кажется упражнением в телемахрии.

– То есть телеметрии?

– Позорище. Беда не приходит одна.

– Слушай…

– Знаешь, может, перестанешь мямлить и прямо задашь все стандартные жуткие вопросы, на которые не хочешь отвечать. Может, это твой единственный шанс. Обычно я, кажется, об этом не говорю.

– А она была там? СКОЗА?

– Джоэль не ступала ногой на кампус с тех пор, как вы расстались. Ты сам это знаешь. Для съемок Сам встречался с ней в особняке. Уверен, ты знаешь куда больше меня, что они снимали. Джоэль и Сам. Сам уже тогда стал затворником. Академию на плаву держал Ч. Т. Сам просидел в чулане для постпродакшена у лаборатории добрый месяц. Марио приносил ему поесть и… предметы первой необходимости. Иногда он перекусывал с Лайлом. Кажется, он не поднимался на свет божий минимум месяц, не считая одной поездки в Белмонт в клинику Маклина на двухдневную очистку и детоксикацию. Это произошло через неделю после его возвращения. Он летал куда-то на три дня, как я понял, по работе. Киноработе. Если Лайл не летал с ним, то куда-то Лайл да летал, потому что в качалке его не было. Точно знаю, что Марио с ним не летал и не знает, что там было. Марио не умеет врать. Было непонятно, закончил он то, что монтировал, или нет. Сам, в смысле. Он умер первого апреля, если ты подзабыл, да. Могу точно сказать, что первого апреля он еще не вернулся к началу дневных матчей, потому что сразу после обеда я проходил у двери в лабораторию и его не было.

– Говоришь, он опять уезжал на детоксикацию. Это когда, в марте?

– Маман лично рискнула выходом на улицу и увезла его сама, так что, полагаю, это было срочно.

– Он бросил пить в январе, Хэл. Джоэль это предельно ясно дала понять. Она названивала, даже когда мы договорились не созваниваться, и говорила об этом, хотя я четко сказал, что не хочу о нем слышать, если она продолжит у него сниматься. Сказала, ни капли за недели. Такое она поставила условие, если он хотел снимать ее дальше. Она сказала, он сказал, что готов на что угодно.

– Ну, не знаю, что тебе ответить. К этому времени уже трудно было понять, употреблял он или нет. Видимо, в определенный момент перестаешь замечать разницу.

– Когда он улетал, он взял с собой что-нибудь киношное? Кофр с объективами? Оборудование?

– О., я не видел, как он улетал, и не видел, как вернулся. Знаю, что к матчам его еще не было. Меня быстро и решительно разделал Фрир. Было 4: 1, 4: 2, что-то еще, и мы закончили первыми. Я зашел в ДР занести накопившуюся кучу белья для стирки. Где-то в 16:30. Я зашел, вошел и тут же что-то почувствовал.

– И нашел его.

– И пошел за Маман, потом передумал и пошел за Ч. Т., потом передумал и пошел за Лайлом, но первым старшим, на которого я налетел, был Штитт. Он был безукоризненно решительным, эффективным и понимающим, и в целом оказался как раз тем старшим, к которому и следовало обращаться в первую очередь.

– Я даже не знал, что микроволновая печь работает, если дверца открыта. А как же это излучение, внутри? Я думал, это типа как свет в холодильнике или устройства «только для чтения».

– Ты, кажется, забываешь о технической гениальности героя повествования.

– И тебя этот вид шокировал и травмировал. Он умер от асфиксации, облучения и/или ожогов.

– Когда мы позже реконструировали место происшествия, пришли к выводу, что он воспользовался дрелью с широкой насадкой и небольшим лобзиком, чтобы проделать в дверце печи дыру размером с голову, а затем, когда просунул голову, законопатил щели вокруг шеи скомканной алюминиевой фольгой.

– Звучит как-то трудоемко, неаккуратно и наобум.

– Критиковать каждый может. Цель была не в эстетическом совершенстве.

– А на стойке недалеко нашли полбутылки «Уайлд Тёки», с большим красным декоративным подарочным бантом на горлышке.

– На горлышке бутылки, конечно.

– Так точно.

– Как будто он все-таки закладывал.

– Очевидный вывод, О.

– И он не оставил ни записки, ни видеозавещания, никакого другого послания.

– О., я знаю, что ты отлично знаешь, что не оставил. Ты теперь спрашиваешь то, что я знаю, что ты знаешь, а заодно критикуешь его и заявляешь о трезвости, хотя тебя и близко не было на месте самоубийства или похоронах. Мы закончили? Меня тут еще ждет обросшая ногтями нога.

– Ты сказал – когда вы реконструировали место происшествия…

– А еще я вдруг вспомнил, что мне нужно срочно вернуть книжку в библиотеку. Совсем позабыл. Облом.

– «Реконструировали место происшествия», потому что место происшествия было каким-то образом… деконструировано?

– Уж ты-то, О. Тебе-то должно быть известно, что это слово он ненавидел больше, чем…

– Значит, он обгорел. Так и скажи. Очень-очень реально страшный ожог.

– Нет, стоп. Асфиксация. Законопаченная фольга должна была поддерживать внутри вакуум, который образуется, как только магнетрон начинает осциллировать и излучать микроволны.

– Магнетрон? Откуда ты знаешь про магнетроны и осцилляторы? Не узнаю родного брата, которому надо было напоминать, в какую сторону поворачивать ключ в зажигании.

– Короткое знакомство с одним Субъектом, которая работала моделью на выставках кухонных приборов.

– Довольно вредная у нее была работа. Она стояла на большой вращающейся «Ленивой Сюзанне» [73] в закрытом купальнике, выставив ногу и держа руку ладонью вверх, показывая на прибор рядом. Стояла, улыбалась и вращалась, день за днем. Ее потом полвечера пошатывало.

– А этот Субъект, случаем, не объяснил тебе, как именно микроволновка готовит пищу?

– Или ты, к примеру, скажем, ни разу не готовил в микроволновой печи картофелину? Ты знаешь, что картофелину нужно разрезать перед тем, как включить печь? Знаешь, зачем?

– Господи.

– Патологоанатом БПД 83 сказал, что скачок внутреннего давления был почти мгновенным и эквивалентным в кг / кв. см двум шашкам динамита.

– Господи боже, Хэлли.

– Отсюда необходимость реконструировать место происшествия.

– Господи.

– Не переживай. Нет гарантии, что тебе бы об этом сказали, даже если бы ты, скажем, заскочил на панихиду. Я, например, точно не был расположен болтать. Кажется, все время похорон я все еще был в шоке и травмирован. В основном помню только шушуканье о моем психическом здоровье. До того дошло, что мне стало доставлять удовольствие заскакивать в комнаты, чтобы оборвать шушуканье на полуслоге.

– Тебя, наверное, нехерово так травмировало.

– Очень ценю твою заботу, можешь поверить.

– В том, что травма была, не сомневался никто. Оказалось, что Раск и Маман связались с психологами высшего пилотажа по травматическому шоку и горю почти сразу, как все это произошло. Меня немедленно обрекли на концентрированную терапию травматического шока и горя. Четыре дня в неделю в течение месяца, прямо в апрельско-майский период накачки к летнему туру. Я слетел на две строчки в рейтинге 14-летних только из-за того, что пропустил кучу дневных матчей. Пропустил и квалификацию на жестком корте, пропустил бы и Индианаполис, если бы… если бы наконец не разобрался в процессе терапии травматического шока и горя.

– Но ведь помогло. В итоге. Терапия горя.

– Терапия проходила в том Профессиональном здании у Содружки за Санстренд-плаза на Лейк-стрит, которое из кирпича цвета соуса «Тысяча островов», мимо которого мы бегаем по утрам четыре раза в неделю. Кто бы мог подумать, что один из топовых специалистов по горю сидит прямо в двух шагах.

– Уверен, Маман вряд ли хотела, чтобы все проходило далеко от ее паутины.

– Этот горе-психолог настаивал, чтобы я звал его по имени, которое я уже забыл. Грузный красный мясистый тип с бровями под демоническим синклинальным углом и крошечными пеньками серых зубов. И усы. В усах у него всегда висели капли соплей. Как я привык к этим усам. У его лица был тот же румянец от кровяного давления, как бывает у Ч. Т. И даже не спрашивай о его руках.

– Маман попросила Раск закинуть тебя к топовому профи по горю, чтобы не чувствовать себя виноватой, что это она практически своими руками вырезала дырку в дверце микроволновки. Вполне в духе ее механик вины и антивины. Она всегда была уверена, что Сам занимается с Джоэль не только фильмами. А бедняга Сам никогда и не думал ни о ком, кроме Маман.

– Он оказался суровым хомбре, О., этот психолог. По сравнению с ним час с Раск – как денек на Адриатике. Он все не отставал: «Как ты себя чувствуешь, как ты себя чувствовал, как ты себя чувствуешь, когда я спрашиваю, как ты себя чувствуешь».

– Мне Раск всегда напоминала первокура, который без толку возится с лифчиком какого-нибудь Субъекта, – так она возилась и дергала в головах пациентов.

– Он был ненасытен и страшен. Эти брови, это лицо-окорок, вкрадчивые глазки. Он ни разу не отвернулся и смотрел только прямо на меня. Самые брутальные шесть недель полномасштабных профессиональных бесед, какие можно представить.

– А долбаный Ч. Т. уже перетаскивал свою коллекцию туфель на платформе и неубедительных париков и Стейрмастер на второй этаж ДР.

– Один сплошной кошмар. Я никак не мог понять, что ему от меня надо. Я проглотил весь раздел по горю и утрате в библиотеке на площади Копли. Не диски. Настоящие книги. Читал Кюблера-Росса, Хинтона. Продрался через Кастенбаума и Кастенбаум. Читал вещи вроде «Семь вариантов: возвращение к жизни после потери близкого человека» Элизабет Харпер Нидл 84, а это 352 страницы чистейшей мути. Я выдал ему все хрестоматийные симптомы отрицания, торга, гнева, еще щепотку отрицания, депрессии. Я перечислил свои семь хрестоматийных вариантов и достоверно поколебался между ними и среди них. Я предоставил этимологические данные по слову «принятие» вплоть до самого Уиклифа и французского langue-d'oc 14 века. Горе-психолог и усом не повел. Как будто экзамен из кошмаров, когда безупречно готовишься, а потом приходишь, а все вопросы на хинди. Я даже пытался объяснить ему, что Сам к тому моменту все равно мучился, страдал от панкреатита и был снаружи всех измерений, что они с Маман стали практически чужими людьми, что даже работа и «Уайлд Тёки» уже не спасали, что его так безмерно удручало то, что он тогда монтировал, что он даже выпускать это не захотел. Что самое… что то, что случилось, по гамбургскому счету можно считать актом милосердия.

– Значит, Сам не страдал. В микроволновке.

– Патологоанатом БПД, который обвел мелом туфли Самого на полу, сказал, что не больше где-то секунд десяти. Сказал, что скачок давления был почти мгновенным. Потом показал на стены кухни. Потом сблевал. Патологоанатом.

– Господи боже, Хэлли.

– Но горе-психолог и усом не вел, а ведь по Кастенбаум и Кастенбауму точка зрения «хотя бы закончились его страдания» – неоновый знак настоящего принятия. Но психолог вцепился, как аризонский ядозуб. Я даже попробовал сказать, что на самом деле ничего не чувствую.

– А это выдумка?

– Естественно, выдумка. Что мне оставалось? Я был в панике. Он был как из кошмара. Его лицо так и нависало над столом, как гипертоническая луна, ни разу не отвернулось. С блестящей росой соплей в усах. И даже не спрашивай про руки. Он стал моим худшим кошмаром. К слову о самоосознании и страхах. Передо мной возникла топовая авторитетная фигура, а я не мог предоставить ему то, что он просил. Он четко дал понять, что я его не радовал. Раньше я всегда всех радовал.

– Ты был нашим главным радоносцем, Хэлли, тут без вопросов.

– И все же, но вот передо мной авторитетная фигура с топовыми рекомендациями в рамочках на каждом квадратном сантиметре стен, которая сидит и отказывается даже прояснить, что же его порадует. Говори о Штитте и Делинте, что хочешь: они недвусмысленно дают понять, чего хотят. Флоттман, Чаваф, Прикетт, Нванги, Фентресс, Лингли, Петтиджон, Огилви, Лит, даже по-своему Маман: они на первом же уроке скажут, чего от тебя хотят. Но вот этот сукин сын: фигу.

– А ты еще, наверное, так и не отошел от шока.

– О., мне становилось все хуже и хуже. Я хирел. Я не мог уснуть. Вот тогда и начались кошмары. Мне все снилось лицо в полу. Я снова проиграл Фриру, потом уже Койлу. Я тянул три сета с Трельчем. Я получил четверки по двум контрольным. Я не мог ни на чем сосредоточиться.

Стал одержим страхом, что каким-то образом запорю свою терапию горя. Что этот профессионал скажет Раску, Штитту, Ч. Т. и Маман, что я его не порадовал.

– Прости, что я тебя не поддерживал.

– Самое странное, что чем больше я становился одержимым, чем хуже играл и спал, тем довольнее были все вокруг. Горе-психолог делал мне комплименты, какой я изможденный. Раск сказала Делинту, что психолог сказал Маман, что терапия начинает помогать, что я начинаю скорбеть, но процесс предстоит долгий.

– Долгий и дорогой.

– Так точно. Я стал впадать в отчаяние. Стал предвидеть, что терапия горя никогда не кончится – я не смогу порадовать, меня никогда не выпустят. Буду переживать кафкианские встречи с этим человеком день за днем, неделя за неделей. Теперь уже был май. Приближались Континентальные на грунте, а на них в прошлом году я дошел до четвертого круга, и постепенно прояснялось, что все считают, что я в критической стадии в долгом дорогом процессе траура и не попаду в контингент Индианаполиса, если только не предприму последнюю отчаянную попытку эмоционально порадовать. Я был в полном отчаянии, стал развалиной.

– И тогда потопал в качалку. Ты и твой лоб нанесли визит старому доброму Лайлу.

– Лайл оказался ключом. Он сидел и читал «Листья травы». Он переживал уитмановский период – как он сказал, тоже из траура по Самому. Я никогда раньше не обращался к Лайлу с какими-либо просьбами, но он сказал, ему хватило одного горестного взгляда на то, как я отчаянно дрыгаюсь, чтобы залиться вкуснейшим потом, его так тронуло мое дополнительное страдание вдобавок к тому, что я первым из близких Самого испытал его утрату, что он постарается помочь изо всех церебральных сил. Я встал перед ним, предоставил лоб в его распоряжение и объяснил, что происходит и что если я не придумаю, как удовлетворить этого горе-профи, то непременно окажусь где-нибудь в тихой комнате с мягкими стенами. Ключевая догадка Лайла заключалась в том, что я подхожу к вопросу не с той стороны. Я ходил в библиотеку и вел себя как исследователь горя. А проглотить надо было секцию для профессионалов по горю. Надо было готовится с точки зрения самого горе-профи. Откуда мне знать, что хочет профессионал, если я не знал, что от него требуется хотеть в профессиональном смысле, и т. д. Все просто, сказал он. Мне нужно идентифицировать себя с терапевтом горя, сказал Лайл, если хочу расправить свою грудь шире, чем его [74]. Это настолько элементарный переворот моей обычной системы по радованию, что мне бы он и в голову не пришел, объяснил Лайл.

– Это все Лайл наговорил? Что-то не похоже на Лайла.

– Но впервые за многие недели во мне загорелся такой мягкий огонек. Я вызвал такси, все еще в одном полотенце. Заскочил раньше, чем оно притормозило у ворот. Я даже буквально сказал: «В ближайшую библиотеку с передовой секцией по профессиональной терапии горя и травмы, и поднажми». И т. д. и т. п.

– Лайла, которого знал мой класс, сложно было назвать знатоком радования авторитетных фигур.

– Когда я ворвался к терапевту горя на следующий день, то уже был другим человеком – с безупречной подготовкой, невозмутабельный. Все, что страшило меня в нем, – брови, мультикультурная музыка в приемной, неумолимый взгляд, грязные усы, серые зубенки, даже руки – я говорил, что терапевт горя все время прятал руки под столом?

– Но ты прорвался. Ты горевал всем на радость, да?

– Вот что я сделал: я вошел и представил терапевту горя гнев. Я обвинил его в препятствовании моей попытке пережить процесс горя, в отказе ратифицировать отсутствие у меня всяких чувств. Я сказал ему, что уже выложил всю правду. Я употреблял бранные слова и сленг. Я сказал, что мне похер, сколько у него там дипломов и что он авторитетная фигура. Я назвал его дебилом. Я спросил, какого ебучего хера ему от меня надо. Все мое поведение было пароксизмическим. Я сказал ему, что уже сказал ему, что ничего не чувствую, и что это правда. Сказал, что кажется, будто он хочет вызвать во мне ядовитую вину из-за того, что я ничего не чувствую. Обрати внимание, как я филигранно вставлял некоторые многозначительные термины профессиональной терапии горя вроде «ратифицировать», «горе» в сочетании с «процессом» и «ядовитая вина». Все благодаря библиотеке.

– Вся разница в том, что в этот раз ты вышел на корт подготовленный, зная, где линии, как сказал бы Штитт.

– Терапевт горя поощрял мои пароксизмические чувства, просил назвать мой гнев и уважать его. Он все больше и больше радовался и возбуждался, пока я со злобой сообщал, что попросту отказываюсь чувствовать хотя бы йоту вины по любому поводу. Я спросил, что, мне надо было еще быстрее просрать Фриру, чтобы прийти в ДР вовремя и остановить Самого? Я не виноват, сказал я. Я не виноват, что это я его нашел, прокричал я; у меня даже черных носков не осталось чистых, я имел полное право в срочной степени озаботиться стиркой. К этому времени я уже во гневе колотил себя в грудную клетку, выкрикивая, что вашу мать, что я не виноват, что…

– Что что?

– Так и спросил терапевт по горю. В профессиональной литературе есть целый раздел жирным шрифтом по Резким паузам и Страстной речи. Терапевт горя теперь чуть на стол не заполз. Его губы стали влажными. А я попал в Зону, терапевтически говоря. Я впервые за долгое время оказался на коне. Я нарушил с ним зрительный контакт. Что мне хотелось есть, пробормотал я.

– Не понял?

– Так он и спросил, терапевт горя. Я пробормотал, ничего, что я ни хрена не виноват, и у меня была та реакция, которая была, когда я вошел в переднюю дверь ДР, перед тем, как вошел на кухню, чтобы спуститься в подвал, и нашел Самого с головой в остатках микроволновки. Когда я только вошел и еще стоял в прихожей, снимал ботинки, не поставив грязный мешок с бельем на белый ковер, и скакал на одной ноге, я не мог иметь даже малейшего представления о том, что произошло. Я сказал, что никто не выбирает и не управляет своими первыми подсознательными мыслями или реакциями, когда только входит в дом. Я сказал, что не виноват, что моей первой подсознательной мыслью было…

– Господи, малой, что?

– «Как вкусно что-то пахнет!» – прокричал я. Мой вопль едва не опрокинул горе-терапевта в кожаном кресле. Со стены свалилась пара рекомендаций. Я съежился в своем некожаном кресле, будто для аварийной посадки. Я приложил руки к вискам и раскачивался, хныча. Слова рвались из меня с всхлипами и криками. Что после обеда прошло четыре с лишним часа, и что я много трудился, и много играл, и проголодался. Что слюнки потекли в ту же секунду, как я вошел в дверь. Что «ням-ням, как вкусно пахнет» было моей первой реакцией!

– Но ты себя простил.

– За оставшиеся семь минут сессии на одобряющих глазах терапевта горя я простил себе все грехи. Он впал в эйфорию. Под конец, клянусь, его половина стола на метр поднялась от пола при виде моего терапевтически-хрестоматийного срыва в неподдельные чувства, травму и вину, при виде моего хрестоматийного оглушительного горя, а затем отпущения грехов.

– Ебушки-воробушки, Хэлли.

– Но ты прорвался. Ты действительно горевал, а значит, можешь мне рассказать, как это делается, чтобы я убедительно отболтался насчет утраты и горя от Елены из «Момента».

– Но я опустил, что каким-то образом самый кошмарно-завораживающий нюанс в топовом терапевте горя заключался в том, что его руки никогда не появлялись на виду. Ужасность всех шести недель каким-то образом сосредоточилась в его руках. Его руки ни разу не поднимались из-под стола. Как будто заканчивались на локтях. Не считая анализа материала в усах, я также немалые доли каждого часа тратил, воображая конфигурацию и деятельность этих самых рук.

– Хэлли, дай я спрошу, и больше не будем к этому возвращаться. Ты ранее дал понять, что особенно травматичным было то, что голова Самого лопнула, как неразрезанный клубень.

– И затем в, как оказалось, последний день терапии, последний перед набором команд А для Индианаполиса, когда я наконец порадовал его, а мое травматичное горе профессионально объявили раскрытым, пережитым и обработанным, когда я надел толстовку и приготовился распрощаться, и подошел к столу, и протянул руку в дрожаще-благодарственной манере, чтобы он никак не мог отказаться, и он встал, поднял свою руку и пожал мою, я наконец понял.

– У него там какие-нибудь покалеченные руки.

– Его руки были не больше, чем у четырехлетней девочки. Сюрреализм. Такая массивная авторитарная фигура, с огромным красным мясистым лицом, толстыми моржовыми усами, подгрудком и шеей, которая в воротник не влезает, а ручки – крохотные, розовенькие, безволосые и мягонькие, хрупкие, как скорлупка. Руки просто добили. Еле успел выскочить из кабинета, пока не накатило.

– Типа катарсическая пост-травматическая истерика. Ты сбежал.

– Еле добрался до мужского туалета дальше по коридору. Я хохотал так истерически, что боялся, меня услышат пародонтологи и бухгалтеры по бокам от туалета. Я сидел в кабинке, зажав рот рукой, топоча ногами и колотясь головой сперва об одну, потом о другую стенку в истерическом восторге. Видел бы ты эти ручонки.

– Но ты прорвался, так что можешь набросать мне чувства вкратце.

– Я чувствую, что наконец набрался сил для правой ноги. Волшебное ощущение вернулось. Я не прорисовываю в уме векторы к мусорке, ничего. Даже не думаю. Доверяю чувствам. Это как тот момент из пленочного кино, когда Люк снимает футуристичный шлем с прицелом.

– Какой еще шлем?

– Ты знаешь, что, естественно, человеческие ногти – это остатки когтей и рогов. Это атавизм, как копчик и волосы. Что они развиваются в утробе задолго до коры головного мозга.

– Так, что случилось?

– Что в какой-то момент в первом триместре мы избавляемся от жабр, но по-прежнему остаемся не более чем пузырем спинномозговой жидкости с рудиментарными хвостом, фолликулами волос и маленькими микрокусочками остаточных когтей и рогов.

– Это чтобы меня пристыдить? Что, мои вопросы о подробностях после стольких лет тебе мозги перекорежили? Я разбередил твое горе?

– Последнее подтверждение. Интерьер трейлера. Там был предмет или сопредельное трио предметов со следующей цветовой схемой: коричневый, лавандовый и либо мятно-зеленый, либо бледно-желтый.

– Я перезвоню, когда ты придешь в себя. Все равно уже ногу в джакузи не чувствую.

– А я никуда не денусь. У меня тут еще целая нога для свершения волшебства. Я не изменю ни малейшей детали. Я уже готов взяться за ножницы. Все будет как надо, я знаю.

– Дорожка. Вязаная шерстяная дорожка, на ситцевой софе. Только желтый скорее такой флуоресцентный, чем бледный.

– А правильно говорить – асфиксия. Напинай яйцеообразным мячам за всех нас, О. И следующее, что ты услышишь, тебе явно не понравится, – сказал Хэл, поднося телефон к ноге, с ужасно сосредоточенным выражением лица.

6 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Белый галоген отражается от зеленой композитной поверхности, свет на крытых кортах в Порт-Вашингтонской теннисной академии – цвета кислых яблок. Зрителям за стеклом галереи кажется, что у игроков, которые попарно бегают внизу, кожа рептильного оттенка, какая-то бледность морской болезни. Эта ежегодная встреча колоссальна: команды А и Б обеих академий, и девушки, и юноши, и парные, и одиночные, до-14, до-16, до-18. Вдоль галереи под роскошной трехкупольной системой перманентного всепогодного Легкого тянутся тридцать шесть кортов.

В теннисной команде юниоров обычно шесть человек: лучший в одиночном разряде играет с 1-м из команды соперников, 2-й по рейтингу играет со 2-м и так до 6-го. После шести одиночных матчей играются три парных, на которые обычно возвращаются два лучших в одиночных против двух лучших в одиночных противника – с редким исключениями: например, близнецы Воут, или Шахт и Трельч, которые так-то на дне рейтинга одиночных 18-летних, но в парной команде А ЭТА играют вторыми, потому что сыгрались уже с тех пор, как вместе в Филли под стол пешком ходили, и так гладко и мастерски действуют в паре, что по любой поверхности на ваш вкус размажут 3-го и 4-го из одиночных команды А – Койла и Аксфорда, которым парный разряд вообще как-то не очень. Все это довольно запутанно и, наверное, не очень интересно – если только ты сам не играешь.

Но, в общем, обычная встреча между двумя юниорскими командами – это девять матчей, тогда как колоссальная ежегодная ранненоябрьская тема между ЭТА и ПВТА – 108. Ничья по 54 матча крайне маловероятна – шансы где-то 1 к 227 – и за девять лет ни разу не случилась. Встреча обычно проходит на Лонг-Айленде, потому что крытые корты ПВТА – это что-то с чем-то. Каждый год академия, проигравшая встречу, обязана встать на стол на фуршете и пропеть очень глупую песенку. Предположительно, директоры школ втайне заключают еще более унизительное пари, но никто не знает, что стоит на кону. В прошлом году Энфилд продул 57: 51, и Чарльз Тэвис по дороге домой на автобусе не произнес ни слова, но часто бегал в туалет.

Но в прошлом году у ЭТА не было Джона Уэйна, и в прошлом году еще не расцвел Х. Дж. Инканденца, в спортивном смысле. Джон Уэйн, родом из Монсерфа, Квебек, – городишки с асбестовыми шахтами где-то в 10 или около того км от печально известной прорывами плотины Мерсье, – ранее лучший юниор в Канаде в шестнадцать лет, а также 5-й в компьютерных рейтингах Теннисной ассоциации Организации Независимых Американских Наций, прошлой весной наконец согласился на уговоры Герхардта Штитта и Обри Делинта благодаря аргументу, что два бесплатных года в американской академии, возможно, позволят Уэйну проскочить обычные пару сезонов университетского тенниса и с более чем достаточной турнирной закалкой уже в девятнадцать без промедлений уйти в профи. В этом есть смысл, т. к. расписания турниров лучших четырех американских теннисных академий близко напоминают тур ATP [75] в плане отупляющих переездов и постоянного стресса. Джон Уэйн в данный момент 3-й среди юношей 18 лет по версии ОНАНТА и 2-й по версии ТАСШ (Канада под давлением провинции отказалась от него как от эмигранта), и в Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд» дошел до полуфиналов и Юниорских французских, и Открытых юниорских американских первенств, и за семь встреч и дюжину важных турниров не проиграл ни одному американцу. Он отстает от 1-го американского парня, Вича, Независимого 85 из Флориды, всего на пару компьютерных пунктов ТАСШ, и это они еще в этом году не встречались в официальной игре, потому что парень, как известно, скрывается от Уэйна, избегает его, залег в Помпано-бич, как будто бы четыре месяца оправляясь от растяжения паха, сидит на своем рейтинге как собака на сене. Через пару недель он обязан появиться на Пригласительных «Вотабургера» в Аризоне, этот Вич, т. к. выиграл там в прошлом году у 18-летних в семнадцать лет, но он не может не знать, что туда же грядет Уэйн, потому в теннисной среде уже бурно делают ставки. Если же говорить об ОНАНТА, то есть еще аргентинец, который засел в мексиканской Академии де Вера Круз и не собирается уступать свое первое место никому, в этом году он взял три встречи из четырех юниорского Большого шлема – впервые со времен того сумрачного чеха по имени Лендл, который ушел из Шоу и покончил с собой задолго до введения эры спонсирования. Но, в общем, Уэйн у нас 1-й.

И уже было установлено, что Хэл Инканденца, в прошлом году уважаемый игрок, но ни в коем случае не тема для восторженных писем родным, 43-й в национальном зачете и плавающий между 4-м и 5-м в команде А академии среди 16-летних в одиночном разряде, совершил квантоподобный спортивный скачок через несколько плато, да так, что в этом году – уже подошедшем к концу, отдел «Депенд» по впитывающим продуктам корпорации «Кимберли-Кларк» скоро сдаст пост на новогоднем аукционе, – да такой, что Инканденца – и держите в уме, в этом году ему всего семнадцать, – 4-й по стране и 6-й в компьютере ОНАНТА, и играет 2-м в группе А за 18-летних юношей ЭТА. Такие спортивные расцветы редко, но бывают. Никто в академии этот расцвет с Хэлом не обсуждает – примерно как все избегают питчера, который идет на ноу-хиттер. Деликатная и гибкая, довольно рассудочная игра Хэла не изменилась, но в этом году будто отрастила зубы. Уже не хрупкий и не рассеянный на корте, теперь он «разводит» [76], как будто даже не задумываясь. Десятичная дробь его статистики невынужденных ошибок скорее похожа на компьютерный глюк.

Хэл играет на истощение. Он пробует, поклевывает, пока противник не раскроется. А до этого пробует. Он лучше забегает оппонента до устали, возьмет на измор. За прошедшее лето трем разным противникам пришлось в перерывах дышать кислородом 86. Его подачи дергают людей по углам, точно на невидимой диагональной леске. Теперь его подача – вдруг, после четырех лет и тысяч подач в день в пустоту на заре, – вдруг считается одной из лучших кик-подач с левой руки в истории юниорских соревнований. Штитт зовет Хэла своим «возвращенцем», теперь, а иногда во время тренировок с любовью указывает на него указкой со своего вороньего гнезда.

Большинство одиночных матчей команд А уже в разгаре. Койл и его противник на 3-м бесконечно мотаются по бабочковидной траектории. Мускулистый, но медлительный оппонент Хэла согнулся пополам, хватая ртом воздух, пока Хэл стоит и ковыряет струны. Шпала Пол Шоу на 6-м стучит перед подачей мячиком о землю восемь раз. Не семь, не девять.

А Джон Уэйн, без сомнений, лучший юноша-игрок Энфилдской академии за многие годы. Впервые его приметил в шесть лет д-р Джеймс Инканденца, одиннадцать лет назад, когда снимал что-то свое раннее и холодно-концептуальное на «8-Супер» про людей по имени Джон Уэйн, которые не были тем самым кино-историческим Джоном Уэйном, – фильм, в котором папаша Уэйна, человек типа «со-мной-не-забалуешь», в конце концов отсудил удаление эпизода с сынишкой, потому что в названии фильма было слово «Гомо» 87.

На 1-м, с Джоном Уэйном у сетки, лучший парень Порт-Вашингтона бьет свечу. Красота: мяч медленно воспаряет, едва чиркает по системе балок и ламп крытого корта и опускается мягко, как перышко: великолепная квадратичная функция флуоресцентно-зеленого, вращение швов. Джон Уэйн сдает назад и летит за ним. Только по тому, как мяч отскакивает от струн игрока, уже видно – если сам играешь серьезно – уже так и видно, аут будет или не аут. На удивление, в игре почти не думаешь. Тренеры так часто твердят серьезным игрокам, что делать, что все идет на автомате. Игру Джона Уэйна можно описать как игру с автоматической красотой. Когда свеча только пошла вверх, он сдал назад от сетки, не выпуская мяч из виду, пока тот не достиг пика и его парабола не переломилась, отбросив множество теней в свете прожекторов на изоляции потолка; затем Уэйн повернулся к мячу спиной и прямо помчался туда, куда тот приземлится без аута. Обязательно приземлится. Ему уже не нужно снова смотреть на мяч, пока тот не упадет на зеленый корт ровно перед задней линией. Он уже по другую сторону траектории отскочившего мяча, все еще бежит. Отчего-то он кажется каким-то злым. Он заходит за второй взлет отскочившего мяча так, как заходят за того, кому сейчас сделают больно, и ему приходится забыть о ногах, в полупируэте развернуться к мячу и хлестнуть с полулета правой прямо сквозь него, поймав на подъеме и отправив по линии в обвод порт-вашингтонца, который по-своему рассчитал проценты и последовал за красотой свечи до сетки. В честь действительно хорошего приема порт-вашингтонец аплодирует ладонью о палку, хотя и бросает взгляды на порт-вашингтонский тренерский состав на галерее. Стеклянная панель зрителей на уровне земли, а теннисисты играют на кортах под ней, словно бы вырезанных в котловане, выкопанном давным-давно: некоторые северо-восточные клубы предпочитают корты ниже уровня земли, потому что, когда ставят Легкие, земля утепляет зал и коммунальные счета становятся всего лишь устрашающими, а не за гранью добра и зла. Окно галереи тянется над головой с 1-го корта по 6-й, но самое заметное зрительское скопление в той ее части, что выходит на Шоу-корты 1-х и 2-х 18-летних юношей – Уэйна, Хэла и двух лучших из ПВТА. Теперь, после балетного победного удара Уэйна, из-за стекла слышатся печальные аплодисменты: на кортах звук аплодисментов приглушен и загрязнен шумом с кортов, а потому звучит как отчаянный стук запертых на большой глубине страдальцев, потерпевших кораблекрушение. Окно – как стекло аквариума, толстое и чистое, и не пропускает звук, так что на галерее кажется, будто 72 мускулистых подростка бегают в яме попарно в полной тишине. Почти все на галерее одеты в теннисную форму и светлые нейлоновые спортивные костюмы; на некоторых даже напульсники – теннисный эквивалент вымпелов и енотовых шуб футбольных фанатов.

Пост-пируэтная инерция Джона Уэйна бросает его на тяжелый черный брезент, свисающий по обеим сторонам 36 кортов на системе карнизов и колец, примерно как шторка в душе с претензией, – брезент скрывает пухлую белую изоляцию и создает узкий проход для игроков, чтобы не пересекать открытые корты и не прерывать игру. Уэйн врезается в тяжелый брезент и отскакивает с резонирующим «бум». Звуки на корте в закрытом помещении – мощные и сложные; у всего есть эхо, и все эха сливаются. На галерее Тэвис и Нванги кусают кулаки, а Делинт прижимается плоским носом к стеклу, пока все остальные вежливо аплодируют. Штитт во время стресса спокойно постукивает указкой по языку сапога. Но Уэйну не больно. Многие врезаются в брезент. Для того он там и висит. А звучит всегда хуже, чем есть на самом деле.

Но разносится бум брезента жутко. Он встряхивает Тедди Шахта, который стоит на коленях в проходике за 1-м кортом, держа голову М. Пемулиса, пока тот на одном колене блюет в высокое белое пластмассовое ведро для мячей. Шахту приходится слегка отодвинуть Пемулиса, когда на миг в изогнувшемся брезенте показываются очертания Уэйна и грозят опрокинуть Пемулиса, а то и ведро заодно, отчего выйдет совсем некрасиво. Пемулис, с головой погруженный в личный ад тошнотных предматчевых нервов, слишком занят тем, чтобы блевать беззвучно, а потому не слышит злой стук победного удара Уэйна или его же бум по тяжелому занавесу. В проходике дубак – в мире изоляции и двутавров, отгороженном от инфракрасных обогревателей над кортами. Пластмассовое ведро наполнено старыми лысыми теннисными мячами «Уилсон» и завтраком Пемулиса. Ну и, понятно, запашок. Шахту все равно. Он слегка поглаживает висок Пемулиса, как когда-то в Филли его самого, больного, гладила мама.

На уровне глаз в брезенте встречаются пластиковые окошки – бойницы, дающие обзор на корты из холодного закулисного прохода. Шахту видно, как Джон Уэйн идет к стойке сетки и переворачивают свою карточку, меняясь с оппонентом сторонами. Меняться сторонами после каждого нечетного гейма приходится даже на крытых кортах. Никто не знает, почему именно нечетного. На каждом корте ПВТА к стойке сетки приварена другая стойка, с двойным набором как бы перекидных карточек с большими красными цифрами от 1 до 7; в игре без арбитра полагается самому переворачивать карточку при каждой смене сторон, чтобы с галереи было проще следить за счетом сета. Многие юниоры ленятся переворачивать карточки. Уэйн в ведении счета всегда автоматичен и скрупулезен. Отец Уэйна – асбестовый шахтер, который в свои сорок три намного старше всех в своей смене; сейчас он носит трехслойные маски и держится изо всех сил, пока Джон Уэйн не начнет зашибать серьезные $ и не вытащит его из шахты. Он не видел, как играет его старший, с тех пор, как в прошлом году Джона Уэйна лишили квебекского и канадского гражданства. Карточка Уэйна на «5»; его оппоненту переворачивать еще не довелось. Уэйн при смене сторон даже никогда не присаживается на свои законные 60 секунд. Когда он проходит мимо стойки, его оппонент, в голубой рубашке с широким воротником и надписями «Уилсон» и «ПВТА» на рукавах, говорит что-то неагрессивное. Уэйн никак не реагирует. Просто идет к задней линии – дальней от брезентового окошка Шахта – и подкидывает мяч на сетчатом лице палки, пока порт-вашингтонец отсиживается на брезентовом режиссерском стуле и стирает полотенцем пот с рук (обе вполне себе среднего размера), и бросает взгляды на галерею за стеклянной панелью. Что в Уэйне главное – он деловой парень. Его лицо на корте – безучастно жесткое, с гипертоническим выражением шизофреников или дзен-адептов. Как правило, он все время смотрит перед собой. Спокоен настолько, насколько это возможно. Его эмоции выражаются в скорости. Интеллект как стратегический фокус. Его игра, как и поведение в целом, кажутся Шахту не столько мертвыми, сколько неживыми. Ест и учится Уэйн в одиночку. Иногда его видят с двумя-тремя экспатами-канашками из ЭТА, но когда они вместе, от них веет угрюмостью. Шахт не знает, что Уэйн думает о США или статусе своего гражданства. Ему кажется, что Уэйну кажется, это не так уж и важно: ему на роду написано попасть в Шоу; он станет деловым шоуменом спорта, гражданином мира, вечно неживым, ходячей рекламой сока или мази для растирания.

В Пемулисе уже ничего не осталось, он содрогается в сухих спазмах над ведром, его палки «Данлоп» с натуральными струнами в чехлах и экипировка свалены в шаге от Шахта. На кортах дожидаются только их.

Шахт играет 3-м в одиночном разряде 18-летних команды Б, Пемулис – 6-м. Они заметно запаздывают. Их оппоненты уже на задних линиях кортов 9 и 12, ждут, когда те выйдут и разогреются, нервничают, разминаются так, как когда ты уже размялся и готов, чеканят свежие яркие мячики на черных широкопрофильных палках «Уилсон». По контракту администрации все студенчество Порт-Вашингтонской теннисной академии оснащается бесплатными и обязательными палками «Уилсон». Ничего личного, но академия будет решать за Шахта, каким брендом играть, только через его труп. Сам он предпочитает «Хед Мастеры», и его выбор считается необычным и эксцентричным. Представитель «АМФ-Хед» достает их Шахту из какого-то заросшего паутиной склада, где они хранятся с тех пор, как производство закрыли много лет назад после революции больших голов ракеток. У алюминиевых «Хед Мастеров» головы небольшие, с идеально круглой игровой поверхностью и тускло-синей пластиковой вилкой, и похожи они не столько на оружие, сколько на игрушки. Койл и Аксфорд вечно стебутся, что им как раз попадался «Хед Мастер» на каких-нибудь блошином рынке или гаражной распродаже, и лучше бы Шахту туда поторопиться, а то разберут. Когда его стебут, Шахт, который, как исторически сложилось, близок с Марио и с Лайлом в качалке (куда Шахту из-за колена и болезни Крона нравится ходить даже в выходные, чтобы сжечь дискомфорт, и Делинт и Лоуч вечно с ним носятся, чтобы он не перекачался), только улыбается и помалкивает.

– Ты в порядке?

Пемулис отвечает «Бларх». Вытирает лоб, давая понять, что закончил, и поддается, когда его поднимают на ноги, и стоит без поддержки, уперевшись в бедра, слегка согнувшись.

Шахт выпрямляется и разглаживает повязку на коленном ортезе.

– Ты давай, приходи в себя. Уэйн уже умчал вперед.

Пемулис недовольно шмыгает:

– И почему каждый раз у меня такой мандраж? Это же совсем на меня не похоже.

– С кем-то бывает, вот и все.

– Я просто не узнаю себя в этом согнувшемся блюющем бледном парне.

Шахт собирает экипировку.

– У некоторых нервы в желудке. Сисне, Отрава, Господ, ты: людижелудки.

– Тедди, брат, чувак, я ни разу не ездил на турниры с похмельем. Я тщательно готовлюсь. Даже ни понюшки веселящего газа. Отправляюсь в кроватку ровно в 23:00, чистый и розовощекий.

Проходя мимо пластикового окошка за кортом 2, Шахт видит, как Хэл Инканденца пытается обвести своего соперника, сеточника, барочным резаным слева, но мажет. Карточка Хэла уже на «4». Шахт приветливо машет Хэлу, но тот все равно не может увидеть. Пемулис в холодном проходе идет перед ним.

– Хэл тоже далеко ушел. Еще одна победа за силами добра.

– Господи, как же мне хреново, – говорит Пемулис.

– Могло быть и хуже.

– С этого момента, пожалуйста, поподробней.

– Это хотя бы не как тогда с желудком в Атланте. Здесь мы в уединении. Никто не заметил. Сам видел их стекло: для Штитта и Делинта тут все как в немом кино. Никто ничего не слышал. Наши подумают, что мы тут хлестали друг друга по щекам, чтобы раззадорить, типа того. Или скажем всем, что у меня начались колики. Это ерунда по шкале проблем с желудком.

Пемулис перед игрой совсем другой человек.

– Блин, я никчемный.

Шахт смеется:

– Да ты самый кчемный из всех, кого я видел. Хватит себя накручивать.

– Ни разу в детстве не тошнило. А теперь меня как будто тошнит только из-за того, что я волнуюсь, как бы не стошнило.

– Ну вот, сам видишь. Просто не думай ни о чем торакальном. Представь, что у тебя нет желудка.

– У меня нет желудка, – говорит Пемулис. Хотя бы сейчас, в проходе, он не озирается, когда говорит. Он несет четыре палки, жесткое белое полотенце ПВТА из раздевалки, банку из-под теннисных мячей с хлорированной лонг-айлендской водой, нервно застегивает и расстегивает чехол верхней палки. У Шахта всегда только три палки. Чехлов на них нет. За исключением Пемулиса, Рэйдера, Анвин и пары других, кто предпочитает натуральные струны, которым действительно нужна защита, никто в Энфилде чехлами не пользуется; как бы такая антимейнстримная позиция. Люди с чехлами словно говорят, что они серьезные игроки и за натуральный продукт. Похожая повсеместная антигордость ЭТА – носить рубашки только навыпуск. Орто Стайс раньше тренировался в черных обрезанных джинсах, пока Штитт не велел Тони Нванги на него наорать. В каждой академии есть свой стиль или антистиль. В ПВТА, де факто более-менее «дочке» «Уилсона», на каждой палке с синтетическими струнами необязательные голубые чехлы «Уилсон» и большая красная «W» по шаблону на синтетических струнах. Если хочешь попасть в бесплатный список на палки, приходится разрешать своей компании напылять логотипы на струны, – таков универсальный юниорский расклад. На оранжевых синтетических струнах «Гамма-9» Шахта – странное даосское параболическое лого «АМФ-Хед Инк.» Пемулис не значится в списках «Данлопа» 88, но просит стрингера ЭТА напылять на свою ракетку трейдмарк «Данлопа» с точкой и окружностью – по мнению Шахта, проявление какой-то трогательной неуверенности в себе.

– Я играл с твоим в Тампе два года назад, – говорит Пемулис, обходя старый бесцветный мяч с тренировок, что всегда замусоривают проходы за брезентом. – Имя на языке вертится.

– Ле-что-то-там, – отвечает Шахт. – Очередной канашка. С очередным именем на Ле.

Марио Инканденца в эташных трениках маленького Одерна ТаллатКялпши бесшумно ковыляет где-то в 10 м позади, с задвинутым полицейским замком и безБолексной головой; он заключает спину Шахта в треугольную рамку из больших и указательных пальцев, симулируя взгляд через объектив. Марио разрешили поехать с командами на Пригласительный «Вотабургер» ради досъемок материала для его короткометражной и позитивной ежегодной документалки – кратких мнений участников, светлых моментов, эпизодов из закулисья и эмоциональных моментов на кортах, и т. д., – которую каждый год раздают выпускникам, спонсорам и гостям ЭТА на пред-Благодаренческой фандрайзинговой выставке и формальном торжестве. Марио прикидывает, где в брезентовом туннеле взять достаточно света, чтобы заснять напряженный холодный гладиаторский выход на матч, с торчащими теннисными ракетками наперевес, как неприличными букетами, не пожертвовав при этом сумраком, диффузией и гладиаторски-обреченными силуэтами, которые дает сумрачный проход. Когда Пемулис каким-то таинственным образом победит, он посоветует Марио, может, что-то типа подвесить «Марино 350» с диффузионным фильтром на какойнибудь кабель, чтобы можно было бы следовать за силуэтами на примерно двойном фокусном расстоянии, или, как вариант, светосильный объектив, а «Марино» установить в самом начале туннеля, чтобы спины силуэтов постепенно растворялись в обреченной мгле низкой экспозиции.

– Помню, твой – он как одно ходячее предплечье. Только и делает, что режет из-за спины. ВУВС у него вообще не меняется. Если подашь налево – срежет в хафкорт. Обойдешь его просто по щелчку пальца.

– Ты насчет своего волнуйся, – отвечает Шахт.

– У твоего – ноль воображения.

– А у тебя пустая дыра вместо желудка, не забывай.

– Я человек без желудка.

Они выходят из вырезов в брезенте с поднятыми в жесте извинения перед соперниками руками, идут на теплые корты, по «медленной» зеленой ластикоподобной поверхности композита в помещении. Слух, как и глаза, привыкает к звукам огромного помещения. Охи, стуки, тыки и визг кед. Корт Пемулиса почти на женской территории. Корты с 13-го по 24-й – девушек 18 лет А и Б: скачущие косы, двуручные бэкхенды и пронзительный визг, который, если бы они его сами послушали, то, типа, тут же прекратили бы такое безобразие. Пемулис не понимает, очень приглушенные аплодисменты из-за панели галереи – это сардонические аплодисменты из-за того, что он наконец явился после перерыва на поблевать, или искренние – К. Д. Койлу на корте 3, который послал свечу с такой дурью, что мяч свернул тройку прожекторов. Не считая ватных ног, Пемулис чувствует себя безжелудочно и относительно норм. Этот матч для него в плане «Вотабургера» – пан или пропал.

В инфрасвете корты теплые и мягкие; обогреватели, вкрученные в обе стены над верхним краем брезента, глубокого тепло-красного цвета маленьких квадратных солнц.

Все порт-вашингтонские игроки – в одинаковых носках, шортах и заправленных рубашках. На вид они хороши, но какие-то неженки, с чемто от манекенов. Большинству высокорейтинговых учеников ЭТА разрешено подписывать контракт с любой компанией, но не за деньги, а за бесплатную экипировку. Койл – «Принс» и «Рибок», как и Тревор Аксфорд. Джон Уэйн – «Данлоп» и «Адидас». Шахт – палки «Хед Мастер», но форма и наколенники собственные. Орто Стайс – «Уилсон» и сплошь черная «Фила». Кит Фрир – палки «Фокс» и одновременно и «Адидас», и «Рибок», пока какой-нибудь представитель одной из этих двух новоновоанглийских компаний не раскусит. Трельч – «Сполдинг», и пусть благодарит бога хотя бы за это. Хэл Инканденца – «Данлоп», легкие хайтопы «Найк» и ортез «Эйр Стиррап» для дурацкой лодыжки. Шоу – палки «Кеннекс» и форма из линии «Большие & высокие» от «Тачани». Предпринимательская жилка Пемулиса в итоге подарила ему полную свободу выбора, хотя Делинт и Нванги запрещают ему носить на соревнованиях футболки, хоть как-то упоминающие «Шинн Фейн» или этот его чертов Оллстон.

Прежде чем пойти к задней линии и разогреться на ударах с отскока, Шахту нравится поболтаться у корта, постучаться головой о струны и послушать звон натяжения, поправить полотенце на спинке стула, проверить, чтобы на карточках не остался счет прошлого матча, и т. д., а потом он еще любит чуток пошаркать вдоль задней линии, поискать комки пыли от войлочных мячей, кочки или ухабы от подъема почвы в холодную погоду, поправить ортез на больном колене, раскинуть могучие руки, как на распятье, и в паре рывков размять грудные мышцы и манжеты плечевых суставов. Его оппонент терпеливо ждет, покручивая в руках полибутиленовую палку; а когда они наконец начинают разыгрываться, лицо у него довольное. А для Шахта главное, чтобы матч приносил удовольствие, так или иначе. Победа для него уже не главное, со времен сперва Крона, а потом колена в шестнадцать. Скорее всего, теперь он назовет победу в матче «желательной», не больше. Что характерно, за последние два года, с тех пор, как он перестал переживать, его игра слегка улучшилась. Как будто его жесткая плоская игра потеряла всякий смысл за пределами собственно игры, и начала подпитываться самой собой, стала полнее, легче, не такой рваной, – впрочем, и остальные игроки тоже развивались, даже быстрее, и с шестнадцати лет рейтинг Шахта медленно, но верно идет ко дну, а тренеры прекратили разговоры даже о стипендии в лучших вузах. Но Штитт со времен колена и потери всяких стимулов, кроме самой игры, к нему потеплел, и общается с Шахтом почти на равных, а не как с экспериментальным объектом с высокими ставками. Шахт в глубине души уже морально готов к будущей карьере стоматолога и даже, когда не катается по турам, дважды в неделю практикуется у специалиста по зубным корням в Национальном фонде черепно-лицевой боли в восточном Энфилде.

Шахту кажется странным, что Пемулис так пыжится из-за прекращения употребления всяких веществ за день до игры, но при этом не связывает неврастенический желудок с какой-либо ломкой или зависимостью. Он никогда не скажет Пемулису в лицо, если только тот сам прямо не спросит, но Шахт подозревает, что Пемулис физически зависим от дринов – Прелюдина, Тенуата, чего-то такого. Это не его дело.

Предполагаемый франко-канадец Шахта такой же плечистый, как Шахт, но кряжистей, лицо у него смуглое и с какой-то эскимоидной структурой, в восемнадцать лет волосы на лбу поредели так, что сразу ясно – спина у пацана уже волосатая, а разогревается он с безумными подкрутками – апатичные топ-спины с западного форхенда и долбанутые кроссы с обратным вращением с одноручного хвата в ответку, при ударе колени всякий раз странно подгибаются, а в поступи полно танцевальных завитушек – не человек, а комок нервов. Если бьешь так же сильно, как Шахт, нервного фаната подкруток можно более-менее слопать на обед, да и Пемулис оказался прав: бэкхенд парня всегда резаный и шлет мяч низко. Шахт оглядывается на пемулисовского – крикуна с угрюмым профилем и костлявым видом недавнего пубертатного периода. Пемулис странно оптимистичен и уверен в себе, после пары минут возни с бутылками воды, где полоскал полость рта и все такое. Наверно, Пемулис победит, вопреки себе. Шахт думает, что надо бы отловить одного из двенадцатилетних, над которыми он шефствует, и отправить в проход незаметно опустошить ведро Пемулиса, пока никто из покидающих корт не заметил. Любые признаки нервной слабости отмечаются и протоколируются, в ЭТА, а Шахт уже обратил внимание на сильный эмоциональный интерес Пемулиса в участии на Пригласительном «Вотабургере» на День благодарения. Ему показалось, что то, как Марио шастал в холодном проходе, почесывая в большом затылке из-за технических проблем с освещением, было довольно забавно. На «Вотабургере» не будет ни Легких, ни брезента, ни сумрачных туннелей: тусонский турнир уличный, а в Тусоне под 40 °C даже в ноябре, и солнце там при смэшах и подачах – подлинный ретинальный данс макабр.

Хотя Шахт, как и все, каждый квартал покупает мочу, Пемулису кажется, что Шахт употребляет химию так же, как те взрослые, которые иногда забывают допить коктейли, употребляют алкоголь: чтобы сделать напряженную, но преимущественно нормальную внутреннюю жизнь по-интересному другой, но не более, без компонента какого-то облегчения; что-то вроде туризма; и Шахту даже незачем волноваться из-за бесконечных тренировок, как Инку или Стайсу, ему не становится плохо из-за физического стресса от постоянных дринов, как Трельчу, он не страдает от плохо скрываемых психологических побочных эффектов, как Инк, Сбит или сам Пемулис. От того, как Пемулис, Трельч, Сбит и Аксфорд употребляют вещества, восстанавливаются после употребления, от их жаргонного арго для общения о различных веществах у Шахта мурашки по коже, ну, чуточку, хотя с тех пор, как перелом колена переродил его в шестнадцать лет, он приучился жить своей внутренней жизнью и не лезть в чужие. Как и многие очень крупные люди, он рано свыкся с мыслью, что место в мире занимает очень маленькое, а его воздействие на окружающих – и того меньше, и это главная причина, почему он иногда забывает доупотребить свою порцию какого-либо вещества: ему становится достаточно интересно и то, как он уже начинает себя чувствовать. Он из тех, кому не надо много, не говоря о куда большем.

Шахт и его оппонент разогреваются на ударах с отскока с текучей экономией в движениях, отработанной за многие годы разогревов на ударах с отскока. Они обмениваются ударами с лета у сетки, потом пристреливаются парой свечей, которые расслабленно и легко отбивают над головой, медленно разгоняясь с половинной скорости до трех четвертей. По ощущениям, колено преимущественно в порядке, гнется. «Медленные» композиты кортов в помещениях не приветствуют жесткую плоскую игру Шахта, зато дружелюбны к колену, которое после пары дней на цементе разносит чуть ли не до размеров волейбольного мяча. Здесь, на 9-м, играя наедине, далеко от окна галереи, Шахт просто счастлив.

В больших закрытых клубах есть такое укрепляющее ощущение гулкого пространства, какого никогда не бывает на улице, особенно на холоде, когда мячи жесткие и угрюмые, и отлетают от плоскости ракетки со звоном без эха. Здесь же все трещит и бухает – вскрики, визг кроссов, бухающие попадания и мат разносятся по-над бело-зеленой поверхностью и отдаются эхом от каждого брезента. Скоро они все перейдут в помещение на зиму. Штитт сдастся и разрешит надуть Легкое над шестнадцатью Центральными кортами ЭТА; день надува – как субботник; веселый и объединяющий, и все вместе снимут центральные ограждения и ночные прожекторы и развинтят стойки на секции, сложат и унесут, а потом в фургонах приедут ребята из «ТесТар» и ATHSCME, с сигаретами в зубах щурясь с усталым профессионализмом на полные тубусы синих чертежей, и прилетит один, а то и два вертолета ATHSCME со стропами и крюками для купола и обтекателя Легкого; и Штитт, и Делинт пошлют младших эташников принести инфракрасные обогреватели из того же гофрированного ангара, куда уберут ограждения и прожекторы, и потащат армии 14и 16-летних, вызывая в памяти то ли корейцев, то ли листорезов, секции, обогреватели, полотна гортекса и длинные гало-литиевые лампы, пока 18-летние рассиживаются на брезентовых стульях и стебутся, потому что уже оттаскали свою листорезовую долю запчастей Легкого в 13–16. Два мужика из «ТесТар» будут надзирать, как Отис П. Господ и самые выдающиеся технари этого года ставят обогреватели, подключают свет, протягивают коаксиальные кабели с керамическими джеками между главным щитком в насосной и трансформатором «Санстренд» и запускают вентиляторы циркуляции и пневматические лебедки, которые поднимут Легкое до формы иглу-небоскреба над шестнадцатью кортами четыре на четыре, согретое одними только гортексом, переменным током и гигантским вытяжным эффектуатором ATHSCME, который команда ATHSCME привезет на одном из вертолетов ATHSCME на стропах и установит и закрепит на соске-обтекателе Легкого, на самой вершине надутого купола. И в первую ночь после Установки – традиционно это четвертый понедельник ноября – все желающие старшеклассники 18 лет раскочегарят инфракрасные обогреватели, накурятся, нажрутся пиццы с низким содержанием липидов из микроволновки и будут играть всю ночь, самозабвенно обливаясь потом, спрятавшись от зимы на вершине плоскоголового холма Энфилда.

Шахт отходит в левом квадрате назад и помогает своему парню разогреться с подачами – на удивление плоскими и низкими для нервного фаната легких касаний. Каждый мяч Шахт приземляет с суровой нижней подкруткой, чтобы они откатывались обратно к нему и он подавал их назад, тоже разогреваясь. Разогрев давно стал автоматической процедурой и не требует внимания. Далеко на 1-м Шахт видит, как Джон Уэйн зафигачивает с бэкхенда кросс. Уэйн бьет с такой силой, что там, где мяч встретился со струнами, повисает грибовидное облачко зеленых ворсинок. Карточки слишком далеко, не разобрать в кисло-яблочном свете, но по тому, как лучший игрок Порт-Вашингтона возвращается к задней линии для следующего розыгрыша, отлично видно, что зад ему уже поднадрали. В большинстве юниорских матчей все, что после четвертого гейма, – чаще всего уже так, формальность. К этому времени оба игрока знают итоговый счет. Видят общую картину. Уже решили, кто проиграет. Соревновательный теннис, стоит достигнуть определенного плато навыка и закалки, во многом происходит в голове. Штитт бы сказал, что теннис не для «головы», а для «духа», но, насколько понимает Шахт, это одно и то же. Насколько понимает Шахт, штиттовская философия такова: чтобы выиграть себе достаточно времени, в которое все тебя считают успешным, нужно одновременно очень за это переживать, но при этом не переживать вообще 89. Шахт, наверное, больше не переживает с необходимой силой, так что встретил свое постепенное вытеснение из команды А одиночек с хладнокровием, в котором одни эташники разглядели силу духа, а другие сочли за явный признак слюнтяйства и усталости. Только один-два человека употребляли слово «смелый» в связи с радикальной реконфигурацией Шахта после болезни Крона и колена. Хэл Инканденца, который, наверное, так же асимметрично злоупотреблял по части переживания, сколько Шахт – по части непереживания, относил непротивление Шахта к какому-то внутреннему упадку сил, какому-то серо-роковому отказу от стремлений детства в пользу серой взрослой посредственности, и страшится этого непротивления; но раз Шахт – старый друг и надежный трезвый водитель, и со времен колена даже настоящая душа компании, – и Хэл горячо молится, чтобы после каждого дня на открытом корте его лодыжка не становилась размером с волейбольный мяч, – Хэл в глубине души, как ни странно, почти как-то восхищается и завидует, что Шахт стоически посвящает себя оральным профессиям и бросил мечтать о Шоу после выпуска – этому духу чего-то другого, не провала, чего-то такого, что непонятно, как назвать, будто забыл слово, которое знаешь, что знаешь, – Хэл не может испытывать к спортивному штопору Тедди Шахта презрения, вполне естественного для человека, который сам втайне так ужасно переживает, так что они вообще эту тему не затрагивают, и Шахт весело и молча водит тягач в случаях, когда остальные уже настолько не в состоянии, что приходится прикрывать один глаз, лишь бы видеть только одну дорогу, и без протестов смиряется с перспективой ежеквартально покупать по розничной цене мочу, и слова не скажет о деградации Хэла в плане веществ от случайного туриста до одержимого жителя подземелий, о визитах в насосную и «Визине», хотя про себя Шахт уверен, что необъяснимое, но заметное подспорье подземной одержимости в кипучем рейтинговом расцвете Хэла должно быть чем-то временным, что конверт со счетом по психической кредитке уже на подходе к почтовому ящику Хэла, где-то, скоро, и ему заранее грустно из-за того, что рано или поздно это все аукнется. Хотя явно не на госах. Хэл порвет госы, а Шахт наверняка будет среди тех, кто поборется за место на экзамене по шуйцу от него, и сам это признает первым. На 2-м Хэл делает вторую кикподачу с левой в правый квадрат с таким топ-спином, что мяч едва не перепрыгивает через голову 2-го порт-вашингтонца. На Шоу-кортах 1 и 2, очевидно, в разгаре избиение младенцев. Доктор Тэвис теперь не угомонится. На галерее Уэйну и Инканденце уже даже почти не аплодируют; в какой-то момент начинает казаться, что это все равно что римляне аплодировали бы львам. Все тренеры, персонал, родители ПВТА и гости в галерее над головой – в теннисных костюмах, высоких белых носках и заправленных рубашках, как у людей, которые сами играют нечасто.

Шахт и его парень начинают игру.

Наставник Пэт Монтесян и Дона Гейтли в АА любит напоминать Гейтли, что новый жилец Джоффри Дэй может оказаться для него, Гейтли, как сотрудника Эннет-Хауса бесценным учителем терпения и терпимости.

– И вот итог – в сорок шесть лет я пришел сюда учиться жить по клише, – вот что говорит Дэй Шарлотте Трит сразу после того, как Рэнди Ленц спросил – опять, – сколько времени, в 08:25.– Отдать всю волю и жизнь на поруки клише. «Один день за раз». «Тише едешь, дальше будешь». «Решай проблемы по мере поступления». «Смелость – это страх, который распрощался с жизнью». «Проси о помощи». «Да будет не моя воля, но Твоя». «Без труда не вытянешь и рыбку из пруда». «Расти или уйди». «Возвращайся еще».

Бедная старая Шарлотта Трит, которая чопорно вышивает рядом с Дэем на старом виниловом диване, только что привезенном из «Гудвила», поджимает губки.

– Помолись, чтобы тебе даровали хоть капельку благодарности.

– О нет, но суть же как раз в том, что мне уже повезло обрести благодарность, – Дэй забрасывает одну ногу на другую так, что его тщедушное изнеженное тельце наклоняется к ней. – За что, поверь мне, я также благодарен. Я пестую благодарность. Это входит в систему клише, согласно которой я теперь живу. «Благодарным быть старайся не забыть».

«Алкаш благодарный не станет пить». Я знаю, что на самом деле клише звучит как «Сердце благодарное не станет пить», но так как внутренние органы на самом деле не употребляют алкоголь, а у меня еще хватает силы воли, чтобы жить по старым добрым клише, а не окончательно скатиться к нон секвитур, я беру на себя смелость легкой поправки, – все это с совершенно наглым и невинным видом. – Разумеется, поправки благодарной.

Шарлотта Трит оглядывается на Гейтли в поисках поддержки или вмешательства как сотрудника и блюстителя догм. Несчастная дурочка до сих пор как потерянная. Да и все тут потерянные, до сих пор. Гейтли напоминает себе, что он тоже, скорее всего, по большому счету потерянный, до сих пор, даже после стольких сотен дней. «Я не знал, что я не знал» – очередной слоган, который какое-то время кажется таким поверхностным, а потом вдруг резко становится глубоким, как бывает в водах обитания омаров у Северного побережья. Ерзая во время утренних медитаций, Гейтли всегда старается себе напомнить, что для того ЭннетХаус и предназначен: купить этим несчастным долбанашкам время, тонкую дольку времени для воздержания, пока они не ощутят всю истину и глубину – почти волшебство – под мелкой поверхностью того, что пытаются сделать.

– Пестую я ее истово. По вечерам делаю упражнения на благодарность. Можно сказать, благодарные отжимания. Спросите Рэнди, он подтвердит, что я делаю их как по часам. Усердно. Прилежно.

– Ну, это просто правда, – шмыгает Трит, – про благодарность-то.

Все, кроме Гейтли, который лежит на другом, старом диване напротив

этих двоих, игнорируют разговор и смотрят старый картридж «ИнтерЛейса», у которого проблемы с трекингом – глючные полосы отъедают низ и верх экрана. Дэй все никак не уймется. Пэт М. просит свежеиспеченных сотрудников видеть в тех жильцах, которых хочется забить насмерть, ценных учителей терпения, терпимости, самодисциплины, сдерживания.

Дэй все никак не уймется.

– Одно из упражнений – быть благодарным за то, что жизнь теперь намного проще. Раньше я иногда думал. Думал длинными сложносочиненными предложениями с придаточными, а порою и залетным многосложным словцом. Теперь же я обнаружил, что это излишество. Отныне я живу по диктату макраме, которые заказывают по рекламкам на последних страницах старого «Ридерс Дайджеста» или «Сатедей ивнинг пост». «Тише едешь, дальше будешь». «Не забывай не забывать». «Кабы не милость Божья» с большой буквы «Б». «Переверни страницу». Четко, круто сварено. Односложно. Старая добрая мудрость Нормана Роквелла – Пола Харви [77]. Я вытягиваю перед собой руки, бреду и перечисляю клише. Монотонно. Интонация ни к чему. Может, это тоже? Может, это достойно войти в сборник замечательных клише? «Интонация ни к чему»? Нет, пожалуй, слишком многосложно.

– Как же все это задолбало, – говорит Рэнди Ленц.

Бедная старая Шарлотта Трит, уже девять недель чистая, напускает все больше и больше чопорности. Снова оглядывается на Гейтли, который лежит на спине на совсем другой софе в гостиной, задрав одну кроссовку на квадратный протертый мягкий подлокотник, почти закрыв глаза. Только сотрудникам Хауса разрешено валяться на диванах.

– Отрицание, – наконец находится Шарлотта, – лишь приносит страдание.

– А мож, оба возьмете и вот на хер заткнетесь? – говорит Эмиль Минти.

Джоффри (не Джофф – Джоффри) Дэй в Эннет-Хаусе уже седьмой день. Он прибыл из печально известной клиники Димок в Роксбери, где был единственным белым, а это, готов спорить Гейтли, должно было расширить его горизонты. Лицо у Дэя скуксившееся, пустое, смазанное и плоское – нужно немало усилий, чтобы смотреть на него без неприязни, – а глаза как раз начали оттаивать от моргающего ступора раннего этапа трезвости. Дэй – новичок и конченый человек. Приверженец Кваалюда под красненькое, который однажды в конце октября все-таки уснул за рулем «Сааба» и въехал в витрину малденского спортивного магазина, а затем вышел и продолжал свой нетрезвый путь, пока его не взяли прибывшие Органы. Который преподавал какую-то бредятину вроде социальной историчности или исторической социальности в какой-то гимназии на Экспрессвей в Медфорде, а на приемке сказал, что также является кормчим «Ежеквартального Академического журнала». Слово в слово, рассказывала управдом: «кормчий» и «Академический». На приеме также выяснилось, что Дэй не помнит большую часть последних лет и что лампочка у него на чердаке до сих пор искрит. Детоксикация в Димоке, где бюджета едва хватает на Либриум в случае белой горячки, должно быть, выдалась особенно жуткой, потому что Джоффри Дэй заявляет, что ее вовсе не было: теперь его история – что якобы в один ясный денек он сам пешочком прогулялся в Эннет-Хаус из дому в 10 км отсюда в Малдене и нашел это место настолько вопительно уморительным, чтобы так сразу уходить. Образованные новички, если верить Эухенио М., – хуже всех. Они живут в своей голове и своей головой, а там-то Болезнь и раскидывает лагерь 90. Дэй носит чинос неопределенного оттенка, коричневые носки с черными туфлями и рубашки, которые Пэт Монтесян в приемке записала как «восточно-европейские гавайские рубашки». Дэй сидит на виниловом диване с Шарлоттой Трит после завтрака в гостиной Эннет-Хауса с парой других жильцов, которые сегодня не работают или не работают с утра, и с Гейтли, который отмотал всю ночную смену в переднем кабинете до 04:00, потом сдал пост Джонетт Фольц, чтобы поехать убираться в Шаттакской ночлежке до 07:00, а потом притащился назад и подменил Джонетт, чтоб она уехала на свое собрание АН с кучкой аэнщиков на чем-то типа багги для дюн – если данные дюны располагаются в аду, – и который теперь пытается выдохнуть и прийти в себя, следя взглядом за трещинами в краске на потолке гостиной. Гейтли часто охватывает ужасное чувство утраты, в плане наркотиков, по утрам, до сих пор, даже после стольких месяцев сухости. Его наставник из Группы «Белый флаг» утверждает, что некоторые так и не могут прийти в себя после утраты того, кого считали своим единственным истинным другом и любовником; им остается только ежедневно молиться о терпении и стальных бубенчиках между ног, чтобы жить с утратой и скорбью, пока рана наконец не зарубцуется. Наставник, Грозный Фрэнсис Г., ни на йону не грузит Гейтли херней, что по этому поводу надо, типа, испытывать негатив: напротив, хвалит Гейтли за честность, когда однажды ранним утром тот сломался, разревелся, как ребенок, и рассказал об этом по таксофону – ну, о чувстве утраты. Это миф, что никто не тоскует. По своему Веществу. Блин, да если б никто не тосковал, то и помощь была б не нужна. Просто надо Просить о помощи и, типа, Перевернуть страницу, со слабостью и болью, чтобы Всегда возвращаться, приходить, молиться, Просить о помощи. Гейтли трет глаз. Такой простой совет действительно похож на набор клише – тут Дэй в чем-то прав. Да, и если Джоффри Дэй не свернет с этой своей дорожки, ему точно конец. Гейтли уже видал, как дюжины людей приходили, рано сбегали и возвращались Туда, а там попадали в тюрьму или умирали. Если Дэю повезет, и он сломается, в конце концов, и придет ночью в кабинет кричать, что он так больше не может, и вцепится в штанину Гейтли, и будет лепетать и просить о помощи любой ценой, Гейтли скажет Дэю, что фишка вот в чем: директивы-клише – это вам не шубу в трусы заправлять, они труднее и глубже, чем кажутся. Что надо попробовать по ним жить, а не просто повторять. Но скажет он это, только если Дэй сам придет и спросит. Лично Гейтли дает Джоффри Д. где-то месяц во внешнем мире, пока он опять не примется приветственно поднимать шляпу при виде паркоматов. Вот только с чего бы Гейтли судить, кто обретет Дар программы, а кто нет, – вот что ему надо помнить. Он пытается свыкнуться с тем, что Дэй учит его терпению и терпимости. А требуются великие терпение и терпимость, чтобы не выдать изнеженному мелкашу пенделя в канаву у Содружки и освободить его койку для того, кто действительно отчаянно этого хочет – ну, Дара. Только вот с чего бы именно Гейтли знать, кто хочет, а кто нет – ну, где-то там, в глубине души. Рука Гейтли под головой, на втором мягком подлокотнике. Старый экран DEC показывает что-то жестокое и красочное, но Гейтли не видит и не слышит. Это был один из его грабительских талантов: он умел включать и выключать свое внимание, как свет. Еще когда он был тут жильцом, пользовался этим особым умением одаренного домушника экранировать раздражители, производить сенсорную сортировку. Это одна из причин, почему у него получилось продержаться девять месяцев в доме с домушниками, гопами, шлюхами, уволенными менеджерами, дамочками из «Эйвон», музыкантами из метро, распухшими от пива строителями, бродягами, негодующими автодилерами, мамашами с постродовой депрой и булимией, кидалами, жеманными трубочистами, быками из Норт-Энда, прыщавыми пацанами с электрическими кольцами в носу, домохозяйками по уши в Отрицании и т. д., – двадцать один человек, и все на отходняке, и все на измене, в играх разума, страдают, ноют и, по сути, сходят с ума и галдят нон-стоп 24-7-365.

В какой-то момент Дэй восклицает: «Ну так зовите лоботомиста, подавайте его сюда!»

Только вот консультант самого Гейтли, когда тот еще был тут жильцом, Эухенио Мартинез, один из добровольцев-выпускников, одноухий бывший мошенник, толкавший мусорные акции, а теперь продавец мобильных телефонов, попавший в Эннет-Хаус еще при основателе – Мужике, Который Не Пользовался Даже Именем – и с тех пор десять лет в завязке, этот Эухенио М., – так вот, Эухенио сразу ласково предостерег Гейтли насчет его особого грабительского селективного внимания и каким оно может быть опасным, потому что как узнать: ты экранируешь внешний мир или Паук? Эухенио звал Болезнь Пауком и рассуждал в категориях «кормить Паука» / «держать Паука в черном теле», и так далее и тому подобное. Эухенио М. вызвал Гейтли в офис управдома и спросил: а что, если экранирование Дона «кормит старого Паука», и как насчет экспериментального разэкранирования на какое-то время? Гейтли ответил, что постарается изо всех сил, вышел и попробовал смотреть игру «Кельтикс» по спонтанке, пока рядом два жильца-трубочиста из Фенуэя завели разговор о том, как какому-то третьему пидору пришлось пойти на операцию и извлечь из пердака скелет какого-то, блять, грызуна 91. Эксперимент по разэкранированию продлился ровно полчаса. Это было как раз перед тем, как Гейтли получил значок за 90 дней, когда он еще был далек от какой-то там нормы или терпимости. В этом году Эннет-Хаус и близко не то фрик-шоу, какое царило при Гейтли.

На сегодня Гейтли полностью свободен от Веществ уже 421 день.

Мисс Шарлотта Трит с аккуратно накрашенным страшным лицом смотрит полосатый фильм с картриджа и что-то вышивает. Разговор между ней и Джоффри Д., к счастью, заглох. Дэй сканирует комнату на предмет, к кому бы еще пристать и выбесить, доказать себе, что ему тут не место, и не идти на контакт, а может, даже так выбесить, что начнется срач и его, Дэя, выпрут, так что виноват будет не он. Так и слышно чавканье, с которым Болезнь разъедает его мозг. Еще в комнате Эмиль Минти, Рэнди Ленц и Брюс Грин, раскинулись на креслах с вылезшими пружинами, закуривают одну сигаретку от конца другой, развалились по-уличному – в позах типа «даже не думай лезть», отчего фактуру их тел почему-то трудно отличить от кресел. Нелл Гюнтер сидит за длинным столом в столовой без дверей, которая находится сразу за раскладным сосновым столиком для старого ТП DEC, белит под ногтями маникюрным карандашом посреди остатков своего завтрака, важным ингредиентом которого явно был сироп. Еще там Берт Ф. Смит, сам по себе, на противоположном конце стола, пилит вафлю ножом и вилкой, прикрепленными к культям лентами-липучками. Бывшему инспектору водительских прав в DMV [78] Берту Ф. Смиту теперь сорок пять, хотя выглядит он на все семьдесят, волосы у него почти целиком белые, пожелтевшие от бесконечного курения, а попал он в Эннет-Хаус в прошлом месяце, после девяти месяцев в городской ночлежке Кембриджа. История Берта Ф. Смита: это его уже пятидесятая с гаком попытка завязать в АА. У Берта Ф. С., когда-то ортодоксального католика, потенциально летальные проблемы с аашной «верой в милосердного бога» с тех пор, как Римская католическая церковь по просьбе его жены постановила их брак недействительным году где-то в 99-м до э. с. после пятнадцати лет совместной жизни. Затем он несколько лет прожил алкоголиком в меблированных комнатах, что, по мнению Гейтли, типа где-то на ступеньку выше, чем бомж-алкоголик. В прошлом году, в сочельник, Берта Ф. С. в Кембридже ограбили и избили до полусмерти, и как бы бросили умирать на морозе, в подворотне, в метель, после чего он потерял кисти и стопы. Дуни Глинна однажды поймали за тем, как он рассказывал Берту Ф. С., что к нему в спальню для инвалидов Пэт подселит новенького, у которого нет не только кистей и стоп, но и рук и ног, и даже головы, а общается он пердежом по азбуке Морриса. Эта острота стоила Глинну трех дней

Полного домашнего ареста и недели дополнительного Дежурства за то, что Джонетт Фольц записала в журнал как «жистокое оброщение». В правом боку Гейтли слышится тихий кишечный стон. Смотреть, как Берт Ф. Смит курит «Бенсон & Хеджес», держа сигарету в культях и выставив локти, словно садовник с секаторами, на взгляд Гейтли, гребаное путешествие на край пафоса. А Джоффри Дэй еще откалывает шуточки про «Если бы не милость божью». А уж как Берт Ф. Смит зажигает спичку и говорить не хочется.

Гейтли, сотруднику с проживанием вот уже четыре месяца, кажется, что увлечение Шарлотты Трит шитьем – подозрительное. Иголки эти. Так и впиваются в тонкий стерильно-белый хлопок, прочно натянутый на пяльцах. Игла вонзается в ткань словно со стуком и писком. Конечно, не тот беззвучный хлоп, как когда вмазываешься. Но все же. И с каким погружением.

Гейтли думает, как бы он определил цвет потолка, если бы его заставили назвать это цветом. Не белый и не серый. Коричнево-желтые полутона – от смолистых сигарет; дымок висит у потолка даже в такую рань нового трезвого дня. Некоторые алкоголики и транк-торчки не спят всю ночь, сидят, дрыгают ногой и непрерывно смолят, хотя после 00:00 картриджи и музыка вообще-то под запретом. За четыре месяца у него уже выработалась особая сноровка сотрудника Хауса, у Гейтли: одновременно видеть все в гостиной и столовой, не глядя. Эмиль Минти, хардкорный панк на хмуром, оказавшийся здесь по причинам, которые пока никто не смог определить, сидит в старой бержерке горчичного цвета, задрав «гады» на одну из стоячих пепельниц, которая еще недостаточно накренилась, чтобы Гейтли велел ему быть это, поосторожней, пожалуйста. Рыжий ирокез и бритый череп у ирокеза Минти начинают буреть, – не самое лучшее зрелище с утра пораньше. Вторая пепельница на полу рядом с его креслом полна погрызенных полумесяцев ногтей, а это по-любому значит, что Эстер Т., которой Гейтли приказал идти уже спать в 02:30, стоило только ему свалить драить полы в ночлежке, в ту же секунду вернулась и опять давай ногти грызть. Если не спать всю ночь, желудок Гейтли будто съеживается и щиплет – то ли от кофе, то ли просто потому, что не спит всю ночь. Минти жил на улицах лет с шестнадцати, это Гейтли видит: у него такой чумазый цвет лица, как у бездомных, когда чумазость въедается в дермальный слой и утолщает его, от чего Минти на вид будто зачехленный. И большерукий водитель «Леже Тайм Айс», тихий паренек, Грин, неразборчивый наркоман, попробовавший всего понемногу, не старше двадцати одного, с лицом, слегка помятым сбоку, носит безрукавки цвета хаки и жил в трейлере в том апокалипсическом трейлерном парке у Оллстонского Выступа; Гейтли нравится

Грин, потому что он умеет держать язык за зубами, когда нечего сказать умного – то есть, по сути, всегда. Татуировка на правом трицепсе пацана – пронзенное сердце поверх пошлого имени «Милдред Трах», которую Брюс Г. зовет своим лучиком в темном царстве, вылитой копией покойной солистки «Дьяволов в человеческом обличье» и единственной любовью своего мертвого сердца и которая этим летом забрала их дочку и бросила его ради парня, который, типа, разводит гребаных лонгхорнов в каком-то Мухосранске к востоку от Атлантик-Сити, Нью-Йорк. Даже по стандартам Эннет-Хауса проблемы со сном у него, у Грина, – мама не горюй, и иногда они с Гейтли в глухую ночь рубятся в криббидж – игру, которой Гейтли научился в тюрьме. Теперь Берт Ф. С. зашелся в сочном приступе кашля – локти торчат, лоб побагровел. Ни следа Эстер Трейл – любительницы грызть ногти и, по словам Пэт, какой-то там «пограничной» [79]. Гейтли видит все не двигаясь, не поворачивая головы и даже не открывая глаз. Еще здесь Рэнди Ленц – это который мелкий дилер органическим коксом, носит пиджаки с рукавами, подвернутыми на руках с искусственным загаром, и постоянно проверяет свой пульс на запястье. Выяснилось, что Ленц представляет особый интерес для людей по обе стороны закона, потому что в этом мае у него сорвало башню и он внезапно залег в чарльзтаунском мотеле и скурил все 100 граммов, которые ему вручил подозрительно доверчивый бразилец во время – о чем Ленц как раз не подозревал – операции УБН в Саус-Энде. После такого проеба по всем фронтам, – совершенно восхитительного, как про себя считает Гейтли, – Рэнди Ленца, с мая, разыскивало столько людей, сколько он в жизни не видел. Он нездорово смазливый на манер многих сутенеров и мелких дилеров, мускулистый на манер военных полицейских – как когда у человека вроде мускулы мускулистые, а сам он ничего даже поднять не может, – со сложно напомаженными волосами и часто по-птичьи дергает головой, чтоб покрасоваться. На волосяном покрове одной руки у Ленца есть небольшая безволосая прогалина, которая, как известно Гейтли, по-любому верный знак того, что у дилера есть нож, а уж кого-кого Гейтли не может переварить, так это владельцев ножей – развязных пацанов, которые завсегда портят честный махач, когда вскакивают с земли с ножом, и по-любому порежешься, пока отнимешь. Ленц учит Гейтли сдержанной вежливости с людьми, которым при одном виде хочется навалять. Все довольно быстро раскусили, – кроме Пэт Монтесян, чья странная легковерность при общении с отбросами, о чем Гейтли не стоит забывать, одна из причин, почему его самого взяли в Эннет-Хаус – раскусили, что Ленц здесь только временно залег на дно: он редко покидает дом, только под принуждением, избегает окон и ездит на обязательные ежевечерние встречи АА/АН в маскировке, похожий на Сесара Ромео [80] после ужасной аварии; а потом всегда просится вернуться в Хаус в одиночку, что не одобряется. Ленц сполз в северо-восточном углу диванчика из искусственного велюра, который втиснул в северо-восточный угол гостиной. У Рэнди Ленца есть такая странная компульсивная привычка быть всегда на севере, а если возможно – на северо-востоке, и Гейтли тут теряется в догадках, но тем не менее привычно замечает для себя позицию Ленца и каталогизирует в голове. Нога Ленца, как и нога Кена Эрдеди, вечно дрыгается; Дэй заявляет, что во сне она дрыгается еще сильнее. Очередной урк и животный пых Дона Г., лежащего на диване. У Шарлотты Трит огненно-рыжие волосы. Типа просто цвета красного фломастера. Она не работает вне дома потому, что у нее какая-то болезнь, то ли СПИД, то ли ВИЧ. Бывшая проститутка, вставшая на путь исправления. И почему проститутки, когда завязывают, всегда стараются быть такими чопорными? Как будто прорывается зажатая внутренняя библиотекарша. У Шарлотты Т. жесткое недокрасивое лицо дешевой шлюхи, глаза вокруг всех четырех век охвачены тенями. И она, кстати, тоже чумазого цвета на уровне дермы. Больше всего завораживает в Трит – как глубоко врезаются ее шрамы на щеках, которые она конопатит основой под макияж и потом румянит, отчего вместе с волосами у нее вид злого клоуна. Страшные раны на щеках выглядят так, будто в какой-то момент карьеры за нее взялись с набором для выжигания. Гейтли даже думать об этом не хочется.

Дону Гейтли почти двадцать девять, он давно чист и просто огромен. Лежит такой, урча животом, с сонной улыбкой. С софы, которая просела как гамак, торчат лопатка и ягодица. Гейтли не столько крепко сбит, сколько будто налит – мягкая неподвижность истукана с острова Пасхи. Было бы неплохо, если бы пугающий размер не был одним из главных факторов, по которым мужчинам – выпускникам Эннет-Хауса тут предлагают работу сотрудника с проживанием, но что поделать. У Дона Г. массивная квадратная башка, еще квадратнее из-за стрижки пажом, которую он сам себе выстригает перед зеркалом, чтоб сэкономить $: не считая крова и питания – плюс возможность Служений, – в качестве сотрудника с проживанием получает он копье, а ведь еще приходится возмещать убытки в трех окружных судах. Сейчас у него на лице сонная белоглазая улыбка человека, который еще чуть-чуть и провалится в дрему. Пэт Монтесян должна быть в 09:00, и Дону Г. нельзя ложиться до ее прихода, потому что управдом повезла Дженнифер Белбин в суд, и он остался за главного. Фольц, сотрудница с проживанием, на конвенте Анонимных Наркоманов в Хартфорде на все долгие праздники Взаимозависимости. Лично Гейтли не в восторге от АН: столько рецидивов и потом возвращений как ни в чем не бывало, столько боевых баек, рассказанных с неприкрытой идиотской гордостью, так мало внимания к Служениям или Посланию всерьез; столько народу в коже и железе, сплошь выпендреж. Целые залы Рэнди Ленцев, все лезут с объятиями и прикидываются, что не страдают по Веществу. Разгульный перепихон с новичками. Гейтли знает, что воздержание и реабилитация – две большие разницы. Только вот, конечно, кто такой Гейтли, чтобы судить, что и кому помогает. Он только знает, что вроде помогает лично ему: жесткая энфилд-брайтоновская любовь АА, Группа «Белый флаг», старики с пузами в подтяжках, седыми ежиками и геологическими эпохами трезвой жизни, Крокодилы, которые тебе квадратную башку оторвут, если учуют, что ты уже почиваешь на лаврах, или херней маешься, или забыл, что до сих пор каждый сраный день твоя жизнь висит на волоске. Новички «Белого флага» такие сдвинутые и больные, что на собраниях не могут усидеть на месте и ходят кругами в задней части зала, как Гейтли, когда впервые пришел. Пожилые детсадовские учителя на пенсии в полирезиновых слаксах и пенсне, которые пекут печенье на еженедельные собрания и рассказывают из-за кафедры, как отсасывали барменам при закрытии, чтобы выклянчить еще на пару пальцев в бумажный стаканчик, который несли домой в прорезающемся свете утра. Гейтли, хотя и с долгой историей оральной наркомании за плечами, препоручил себя именно АА. В конце концов, думает он, бухать в свое время он тоже не забывал.

Исполнительный директор Пэт М. должна быть в 09:00 и провести собеседования с тремя людьми, 2 Ж и 1 М, которым уж лучше не опаздывать, и Гейтли откроет дверь, когда они не додумаются просто войти без стука, и скажет «Добро пожаловать», и заварит чашечку кофе, если решит, что они удержат ее в руках. Отведет их в сторонку и подскажет погладить собак Пэт М. во время собеседования. Собаки будут валяться в переднем кабинете, тяжело дышать, корчиться и кусать себя. Он скажет по секрету, что это железный факт: если ты понравишься собакам Пэт, то дело в шляпе. Это Пэт М. велела Гейтли рассказывать такое кандидатам, а если кандидаты действительно погладят собак – двух отвратительных белых золотистых ретриверов с гноящимися ранами и кожными заболеваниями, вдобавок у одной тонико-клонические припадки, – это выдаст уровень отчаянной готовности, на котором-то, как говорит Пэт, она и основывается в своих решениях.

На широкий подоконник за спинкой дивана просачивается безымянная кошка. Животные тут приходят и уходят. Либо их забирают выпускники, либо они просто исчезают. Блохи обычно остаются. Кишки Гейтли стонут. Бостонский рассвет над зеленой веткой этим утром был химически-розовым, с дымом из фабричных труб, который тянулся на север. Ногти в пепельнице на полу, осознает он теперь, великоваты, чтоб быть с пальцев рук. Эти обкусанные дуги – широкие, толстые и глубокого осенне-желтого цвета. Он тяжело проглатывает. Он бы рассказал Джоффри Дэю: ну и подумаешь, что это клише, – зато они А) успокаивают, Б) напоминают о здравом смысле, В) позволяют универсальной мудрости заполнить тишину, и 4) тишина – смертельна, любимая жрачка Паука, если у тебя Болезнь. Эухенио М. говорит, что Болезнь можно написать как «Dis-Ease», и это неплохо описывает ситуацию вкратце. У Пэт в полдень встреча в Правительственном центре при Управлении службы по лечению наркомании и алкоголизма, про которую ей надо напомнить. Сама она свой почерк разобрать не может, потому что почерк испортил инфаркт. Гейтли представляет, как будет выяснять, кто ж, блин, обкусывает ногти на ногах в гостиной и складывает отвратительные огрызки в пепельницу, да еще в 05:00. Плюс и так правила Хауса запрещают ходить босым на первом этаже. На потолке над Дэем и Трит бледно-коричневое пятно от протечки почти что в форме Флориды. У Рэнди Ленца проблемы с Джоффри Дэем, потому что Дэй словоохотливый и еще учитель-кормчий в «Академическом журнале». Это подрывает самовосприятие Рэнди Ленца, который мнит себя этаким модерновым секси-артистом-интеллектуалом. Мелкие дилеры никогда не позиционируют себя как просто мелкие дилеры – примерно как и шлюхи. В «роде занятий» на приемке Ленц написал «сценаристфрилансер». И уж он постарался, чтобы все видели, сколько он читает. Свою первую неделю в июле он оставлял раскрытые книги в северовосточном углу каждой комнаты. У него был гигантский «Медицинский словарь», который он стаскивал вниз, курил и читал, пока замдиректора Энни Пэррот, не запретила, так как это действовало Моррису Хенли на нервы. Тогда он бросил читать и начал болтать, отчего все тут же затосковали по временам, когда он просто сидел себе в углу и читал. У Джоффри Д. также проблемы с Рэнди Л., это видно: они по-особому избегают смотреть друг на друга. И ну а теперь, естественно, их впихнули в одну трехместную спальню, когда три парня как-то ночью пропустили отбой и приперлись без единого зрачка нормального размера на троих, отказались сдавать мочу и тут же вылетели, так что Дэя в первую же неделю перевели из пятиместной спальни в трехместную. Здесь быстро становятся дедами. За Минти, в конце стола в столовой, все еще кашляет Берт Ф. С., все еще сгорбившись, на лице – сумрачный багрянец, и Нелл Г. дубасит ему по спине так, что он влезает носом в пепельницу, в ответ непонятно машет культей над плечом, чтобы она кончала. Ленц и Дэй: назревает срач: Дэй постарается спровоцировать Ленца на срач, но публичный, чтобы ему не прилетело, зато сам он вылетел, а затем с чистой совестью бросил бы лечение и вернулся бы к кьянти и – людам и стал бы жертвой нападений тротуаров, и представил бы все так, будто это типа Эннет-Хаус виноват в рецидиве, и навсегда бросил бы бороться с собой или Болезнью. Для Гейтли Дэй прям открытая интерактивная хрестоматийная книга по Болезни. Одна из обязанностей Гейтли – присматривать за тем, что назревает между жильцами, и давать знать Пэт или управдому, и стараться разрядить атмосферу заранее, если возможно. Если напрячься, цвет потолка можно назвать мышастым. Кто-то перднул; никто не знает, кто, но это не нормальное место со взрослыми людьми, где все прохладно притворяются, будто ничего не слышали; каждому есть что сказать.

Время идет. От Эннет-Хауса воняет ушедшим временем. Это дымка начального этапа трезвости, висящая и осязаемая. В комнатах без часов так и слышно тиканье. Гейтли меняет угол одной из кроссовок, закладывает за голову другую руку. Его голова обладает ощутимыми массой и весом. В комплект обсессивно-компульсивных тиков Рэнди Ленца входят потребность быть на севере, боязнь циферблатов, склонность постоянно проверять свой пульс, страх часов в любой форме и необходимость всегда знать время с предельной точностью.

– Дэй, слы, скок время, по-бырому? – Ленц. Третий раз за полчаса. Терпение, терпимость, сострадание, самодисциплина, сдерживание. Гейтли вспоминает свои первые шесть месяцев трезвости здесь: он чувствовал острый край каждой прошедшей секунды. И сны, как фрик-шоу. Кошмары страшнее любой белой горячки. Ночная смена сотрудников в переднем кабинете нужна затем, чтобы жильцам было с кем поговорить, когда – не если, а когда – когда сны-фрик-шоу выдернут их из постели где-нибудь в 03:00. Кошмары о рецидиве и о том, как кайфуешь, о том, как не кайфуешь, но все вокруг думают, что кайфуешь, о том, как кайфуешь с мамой-алкоголичкой, а потом забиваешь ее бейсбольной битой. Как достаешь старый добрый Блок для анализа мочи, начинаешь и тут из него вырывается огонь. Как кайфуешь и загораешься. Как тебя засасывает гигантский «Талвин» в форме смерча. На экране DEC в подкрашенном цветке грязного пламени взрывается машина, капот вскидывается, как «ушко» у пива.

Дэй широким театральным жестом поднимает руку с часами.

– Ровно около 08:30, старина.

Ровные изящные ноздри Рэнди Л. раздуваются и белеют. Он, прищурившись, вперивает взгляд перед собой, пальцы на запястье. Дэй поджимает губы, дрыгает ногой. Гейтли свешивает голову с подлокотника софы и смотрит вверх ногами на Ленца.

– Этот взгляд на твоей карте что-то значит, Рэнди? Ты как бы что-то пытаешься нам сообщить своим видом?

– Кто-нить, мож, знает, скок время поточнее, вот и все, Дон, раз Дэй не знает.

Гейтли смотрит на собственный дешевые цифровые, все еще свесив голову с подлокотника.

– На моих 08:32:14, 15, 16, Рэнди.

– Спасиб, ДэГэ.

И ну а теперь такой же раздутый прищуренный взгляд у Дэя.

– Мы это уже обсуждали, друг. Амиго. Приятель. Ты вечно выкидываешь эту штуку. И вновь я повторю: у меня нет цифровых часов. Это хорошие антикварные часы. Со стрелками. Память о былых деньках. Не цифровые. Не цезиевые атомные. Без цифр, со стрелками. Видишь, у Спиро Агню две ручки: они показывают, они предполагают. Это не чертов секундомер для жизни. Ленц, купи часы. Верно я говорю? Почему бы тебе не купить часы, Ленц? Я лично знаю троих людей, кто предлагал приобрести для тебя часы, и ты можешь возместить им затраты в любой момент, когда будет угодно высунуться из дома и окунуться в чудесный мир работы. Купи часы. Обзаведись часами. Хорошими, цифровыми, большими часами, в пять раз больше запястья, будешь носить их на руке, как сокольничий, а они будут рассчитывать тебе время с точностью до пи.

– Тише едешь, дальше будешь, – нараспев произносит Шарлотта Трит, не отрываясь от иголки и пялец.

Дэй оглядывается на нее:

– Я уверен, что не обращался к тебе ни в каком виде.

Ленц пялится на него.

– Если батон на меня крошишь, братиша, – он качает большой блестящей головой, – большая ошибка.

– О-о, меня даже пробирает дрожь. Едва могу спокойно поднести руку к глазам, чтобы рассмотреть время на часах.

– Большая, большая, большая, охренительно большая ошибка.

– Ну-ка, ну-ка, и на земле мир, и в человеках благоволение, – говорит Гейтли, снова на спине, улыбаясь мышастому потрескавшемуся потолку. Это он перднул.

C Лонг-Айленда они, как говорится, вернулись со щитами, а не на щитах. Джон Уэйн и Хэл Инканденца проиграли в одиночных всего пять геймов на двоих. Парные игры команд А напоминали живопись в технике разбрызгивания. Б, особенно дамы, превзошли себя. Всему тренерскому составу и игрокам ПВТА пришлось петь хором очень глупую песенку. Койл и Трельч не выиграли, и Тедди Шахт, как ни удивительно, проиграл своему коренастому мастеру спинов во всех трех сетах, несмотря на то, что в критические моменты противника подводили нервы. Тот факт, что Шахт вовсе не расстроился, был отмечен тренерами. Зато Шахт и подозрительно энергичный Джим Трельч крупно отыгрались 2-ми в парных 18-А. Микрофон Трельча таинственным образом пропал из сумки с экипировкой во время душа после парных, к великой радости окружающих. Когда Пемулис проиграл первый сет на тайбрейке, во втором сете костлявый, напористый, игравший с двух рук с обеих сторон оппонент Пемулиса впал в странную летаргию, а затем потерял ориентацию в пространстве. Парень затягивал игру несколько минут, заявляя, что мячики слишком красивые, чтобы по ним бить, и тренеры ПВТА под локотки увели его с корта, а Пемстера поздравили с ПТП – это на арго в теннисных юниорских кругах означает «победу по техническим причинам». Тот факт, что Пемулис не расхаживал грудь колесом, хвастаясь победой перед каждый встречной эташницей, был отмечен только Хэлом и Т. Аксфордом. У Шахта слишком болело колено, отмечать он ничего не мог, и Штитт велел тренеру Барри Лоучу вколоть ему в раздутое фиолетовое колено что-то такое, от чего у Шахта аж глаза закатились.

Затем, во время послеигровых танцев, проигравший оппонент Пемулиса ел со стола закуски без столовых приборов, а в какой-то момент и без рук исполнил танец диско, хотя музыки не было, и, наконец, если верить очевидцам, сообщил жене директора ПВТА, что всегда хотел вздрючить ее сзади. Пемулис долго насвистывал и невинно пялился в наборный потолок.

В автобусе для команд 18-летних было тепло, а над сиденьями имелись маленькие форсунки света, которые можно включить и делать домашку или выключить и спать. Трельч, со зловеще нистагмическим левым глазом, делал вид, что пересказывает лучшие моменты матчей дня для своей аудитории, искренне говоря прямо в кулак. Стокхаузен из команды В прикидывался, что поет оперу. Хэл и Шпала Пол Шоу читали учебники по подготовке к SAT. Добрую четверть автобуса занимали неизбежные в ЭТА исчерченные желтым маркером «Флатландии» Э. Э. Эббота для Флоттмана, Чаваф или Торпа. Мимо проплывала растянутая темнота с отдельными силуэтами и долгими рядами – у съездов – высоких шоссейных фонарей, бросающих конусы грязного натриевого света. При виде жутких натриевых ламп Марио Инканденца радовался, что сам он находится в конусе белого света в салоне. Марио сидел рядом с К. Д. Койлом – который иногда казался умственно отсталым, особенно после тяжелого поражения, – и они двести километров, а то и больше, играли в камень-ножницы-бумагу, не говоря ни слова, поглощенные разгадкой паттернов в ритмах выбора фигур друг друга, пока оба не пришли к выводу, что их нет. Два или три старшеклассника с «Литры о дисциплине» Леви-Ричардсон-О'Бирн-Чаваф сгрудились над «Обломовым» Гончарова с самым несчастным видом. Чарльз Тэвис сидел позади с Джоном Уэйном, лучился радостью и без остановки что-то шептал Уэйну, пока канадец смотрел в окно. Делинт был во втором автобусе с 16-летними; показательно порол Стайса и Корнспана за парные, которые они как будто сдали без боя. Штитт в автобусе отсутствовал; он каждый раз находил свой личный таинственный маршрут, а затем всегда появлялся на утренних тренировках с Делинтом и разбором полетов всего, что пошло не так вчера. Когда они где-нибудь побеждали, он был особенно резок, назойлив и недоброжелателен. Шахта кренило на левый борт, он не отвечал, даже когда перед лицом махали руками, Аксфорд и Сбит начали приставать к Барри Лоучу, что у них, мол, колени тоже что-то не фонтан. Багажная полка над головами ощетинилась ручками и струнами без чехлов, по салону раздавали и щедро применяли мази и настой бензоина, так что теплый воздух стал насыщенно пряным. Все устали, но усталость была приятная.

Ощущение товарищества на пути домой омрачило только то, что ктото сзади раздавал памфлет с готическим шрифтом, предлагающий все доисторическое английское царство тому, кто оторвет Кита Фрира от Бернадетт Лонгли. Фрира обнаружила проректор Мэри Эстер Тод, когда тот более-менее иксил несчастную Бернадетт Лонгли под одеялом «Адидас» на самом заднем сиденье автобуса по дороге на Первенство в Провиденсе на грунте Восточного побережья в сентябре, и сцена вышла некрасивая, потому что нагло попирались краеугольные правила лицензирования академии, причем под самым носом персонала. Когда начали раздавать памфлет, Кит Фрир крепко спал, но Бернадетт Лонгли – нет, и стоило памфлету достигнуть передней половины, где с сентября приходилось сидеть девушкам, как она спрятала лицо в ладонях и покраснела до самой изящной шейки, а ее партнерша по парным 92 дошла до самого конца салона, где сидели Джим Сбит и Майкл Пемулис, и в недвусмысленных выражениях дала понять, что кое-кто в автобусе настолько инфантильный, что это даже грустно.

Чарльза Тэвиса было не угомонить. Он спародировал Пьера Трюдо, над чем в силу возраста мог посмеяться только водитель. И вся огромная команда, на три автобуса, когда доехала до Бостона, даже остановилась и заказала «Мегазавтрак» в «Деннис» за «Эмпайр Вейст», где-то в 03:00.

о

Старший брат Хэла Орин Инканденца бросил теннис, когда Хэлу было девять, а Марио почти одиннадцать. Это было время предэкспериалистских волнений и возникновения маргинальной ЧПСША Джонни Джентла, Славного Крунера, – тогда поднял голову и ОНАНизм. На излете семнадцати в национальном рейтинге Орин болтался в районе 70-х строчек; он был в выпускном классе; он был в том ужасном для игроков с 70-х строчек возрасте, когда уже светит восемнадцатилетие, прекращение юниорского статуса, и либо 1) ты откажешься от мечты о Шоу, отправишься в университет и будешь играть в университетский теннис; либо 2) пройдешь весь спектр грамотрицательных, холерных и амебнодизентерийных прививок и будешь влачить печальное диаспорное существование в евразийском сателлитном про-туре, стараясь во взрослом возрасте проскакать по последним плато до уровня Шоу; либо 3) ты не знаешь, что теперь делать; и часто это просто ужасное время 93.

ЭТА старается немного разбавить ужасность, разрешая восьми-девяти выпускникам остаться на два года и служить во взводе проректоров Делинта 94 в обмен на кров, питание и оплату расходов на разъезды по унылым турнирчикам-сателлитам, а прямое родство Орина с администрацией ЭТА, очевидно, давало ему преимущество в конкурсе проректоров, если бы ему хотелось, но работа проректора – ну, на пару лет, не больше, да и считалась унылой лямкой в Чистилище… ну и потом, конечно, что потом, что дальше-то, и т. д.

Решение Орина поступить в вуз весьма порадовало его родителей, хотя миссис Аврил Инканденца особенно расстаралась, давая понять, что их порадует все, что бы не задумал Орин, так как они всегда горой за него, Орина, и за любое его, несомненно, разумное решение. Но все равно про себя они ратовали за вуз, это понятно. Из Орина, очевидно, не вырос бы взрослый теннисист профессионального уровня. Игрового пика он достиг в тринадцать, когда дошел до четвертьфинала в категории до-14 Национальных первенств на грунте в Индианаполисе, штат Индиана, и в четвертьфинале отыграл сет у игрока, посеянного вторым; но вскоре после этого у него началась та же запоздалая пубертатность, которая в свое время свела к нулю спортивные шансы отца, когда Сам был юниором, и мальчишки, которыми он вытирал корты в двенадцать и тринадцать, вдруг как будто в одночасье возмужали, стали широкогрудыми и волосатоногими, и сами стали вытирать Орином корты в четырнадцать и пятнадцать – это остудило в нем спортивный пыл, сломило теннисный дух, у Орина, и его рейтинг ТАСШ ушел на три года в штопор, пока не выровнялся где-то в районе 70-х строчек, то есть к пятнадцати годам он даже не входил в сетку квалификации на 64 человека у серьезных игр. Когда открылась ЭТА, его рейтинг среди юношей 18 лет плавал у 10-й строчки, и его причислили в середину команды Б академии – посредственный результат, который еще больше поубавил его энтузиазм. Сам он был по большей части бейслайнер контратакующего стиля, но без ответных и обводящих ударов, необходимых для того, чтобы как-то сладить с умелым сеточником. Резюме ЭТА на Орина – свечу бьет замечательно, но слишком часто. Свеча у него правда была феноменальная: он мог запустить мяч под самый купол Легкого и в трех из четырех попыток сбить большую монету на противоположной задней линии; у него с Марлоном Бейном и еще двумя-тремя низовыми любителями контратаки и «перебивания» в ЭТА были феноменальные свечи, которые оттачивались в вечерний досуг, который они все чаще и чаще посвящали Эсхатону – по самому правдоподобному предположению, принесенному в ЭТА хорватским беженцем из Палмеровской академии в Тампе. Орин стал первым гейм-мастером Эсхатона в ЭТА, хотя в первые поколения Эсхатона в него играли в основном низовые и поостывшие старшеклассники.

Следовательно, вуз был сравнительно очевидным выбором для Орина, когда близилось время решения. Не считая непрямого давления семьи, на его долю как низкорейтингового игрока выпали более строгие академические требования, чем к тем, для кого настоящее Шоу казалось вполне осуществимой перспективой. И эсхатонология сильно помогла с математикой и компьютерами, по части которых в ЭТА было слабовато, учитывая, что и Сам, и Штитт в тот момент были настроены особенно античислительно. Оценки Орина были на уровне. Его госы никого бы не опозорили. Академически он стоял на ногах крепко, особенно для человека со спортом высокого уровня в академсправке.

И нужно понимать, что в таком спорте, как юниорский теннис, посредственность относительна. Национальный рейтинг 74 у юношей до 18 лет в одиночном разряде, хотя и посредственный по стандартам будущих профессионалов, вполне достаточный, чтобы большинство университетских тренеров изошли слюной. Орин получил пару предложений от Пацифик-10. Пару от Большой Десятки. Университет Нью-Мексико даже нанял ансамбль марьячи, который осадил лужайку под окном его общежития на шесть ночей подряд, пока миссис Инканденца не убедила Самого поручить «К. Н.» Палу подвести ток к ограждениям. Университет штата Огайо свозил его в Коламбус на такой уикенд «профессиональной ориентации», что по возвращении Орин провалялся в постели три дня, хлеща «Альказельцер» и прикладывая пакет со льдом к паху. Калтех [81] предлагал ему белый билет и стипендию для своей элитной программы стратегических исследований, после того как «Декад Мэгэзин» опубликовал короткую статью об Орине, том самом хорвате и применении c: \Pink2 для Эсхатона 95.

Орин выбрал БУ. Бостонский университет. Не теннисная мекка. Не в лиге Калтеха академически. Не то место, что нанимает ансамбли или вывозит тебя на римскую оргию открытых дверей. И всего в трех километрах вниз по холму и Содружке от ЭТА, к западу от Залива, за перекрестком Содружества и Бикон, Бостон. Это стало как бы совместным решением Орина Инканденцы / Аврил Инканденцы. Маман про себя считала, что Орину, с одной стороны, важно оказаться вне стен дома, в психологическом плане, но, с другой стороны, все же иметь возможность вернуться, когда пожелает. Эти свои мысли она изложила Орину, предварив их рассказом о том, что боится из-за переживаний о том, что именно лучше для него психологически, превысить свои материнские полномочия и вмешаться в его личную жизнь с непрошеными советами. Согласно всем ее спискам и табличкам плюсов и минусов БУ был со всех сторон лучшим вариантом для О., но, чтобы не превышать полномочия и не лоббировать непрошено, Маман шесть недель буквально выбегала из любой комнаты, куда входил Орин, зажав рот обеими руками. Когда она умоляла его не позволять ее мнению повлиять на выбор, у Орина на лице появлялось характерное выражение. В этот период Орин описывал Хэлу Маман как человека-змею из цирка, только который работает не со своим, а с чужими телами, что врезалось Хэлу в память навсегда. Сам, опираясь на свой опыт, наверное, считал, что Орину «лучше вообще проваливать из Додж-сити», попытать счастья на Среднем Западе или на Тихоокеанском побережье, но держал свое мнение при себе. Он никогда не мучился из-за того, что чего-то там превысит. Наверно, думал, что Орин уже большой мальчик. Это было за четыре года и тридцать с чемто релизов развлечений до того, как Сам сунул голову в микроволновую печь, со смертельным исходом. Затем оказалось, что приемный-слэшсводный брат Аврил Чарльз Тэвис, который в то время председательствовал в АЛС 96 в Троппингемшире, оказался товарищем по спортивноадминистративной сети второстепенных видов спорта с теннисным тренером Бостонского университета. Тэвис в особом порядке слетал на «Эйр Канада», чтобы устроить встречу всех четверых – Аврил, ее сына, Тэвиса и тренера БУ. Тренер БУ оказался престарелым выходцем из Лиги Плюща, из тех словно высеченных из камня патрициев, профиль которых так и просится на монету, и любил, чтобы его «орлы» носили все белое и после матчей по старому обычаю даже буквально скакали через сеть, чтобы поздравить друг друга, вне зависимости от исхода матча. В БУ была всего пара игроков национального уровня, в смысле – за всю историю, да и то в 1960-х н. э., задолго до вступления во власть этого франта; и когда тренер увидел, как Орин играет, его едва удар от счастья не хватил. Не забывайте: посредственность зависит от контекста. Игроков БУ зазывали (буквально) из новоанглийских загородных клубов, они носили глаженые шорты и такие белые теннисные гомосвитерки с кровавой полосой на груди, и говорили, не двигая челюстью, и играли со скованной и патрицианской подачей с выходом к сетке, как играешь, если брал много летних уроков и участвовал в клубных круговых турнирах, но ни разу не выходил на корт, чтобы убить или умереть, физически. Орин вышел на корт в обрезанных джинсах и кроссовках на платформе без носков и зевал до ломоты, пока разносил безупречно ухоженного 1-го БУ в одиночном разряде со счетом 2 и 0, выбив где-то 40 победных свечей. Затем старик-тренер БУ пришел на встречу на четверых, которую устроил Тэвис, в чино от «Л. Л. Бин» и поло от «Лакост», взглянул на размер левой руки Орина, затем на Маман Орина в узкой черной юбке, жакете из саржи, с сурьмой под глазами и с башней волос на голове, и его чуть не хватил второй удар. Она всегда почему-то так влияла на пожилых мужчин. Орин оказался в позиции, когда мог диктовать любые условия, ограниченные разве что смехотворностью спортивного бюджета БУ 97. Орин подписал договор о намерении, согласившись на фулл райд БУ плюс оплаченные учебники, ноутбук «Хитачи» со всем софтом, жилье вне территории кампуса, расходы на проживание и прибыльную учебно-производственную практику, которая сводилась к включению разбрызгивателей на историческом стадионе «Никерсон» команды «Терьеров» БУ каждое утро, на которых и так стояли таймеры, – эта работа была единственной своеобразной приманкой БУ для теннисных рекрутов. Чарльз Тэвис – который поддался уговорам Аврил, этой же осенью сдал обратный билет в Канаду и остался в качестве врио ректора, чтобы помогать отцу Орина надзирать за академией 98, со все более и более широкими полномочиями по мере того, как внутренние и внешние странствия все чаще и чаще отвлекали Дж. О. Инканденцу от Энфилда, – 3 % года спустя сказал, что и не ждал от Орина «спасибо» за то, что он свел его, Орина, с теннисным аппаратом БУ, что он и не за «спасибо» помогал, и что человек, который делает услуги ради чьей-то благодарности, – скорее двухмерный образ человека, чем настоящий человек; по крайней мере, так рассуждает лично он, сказал он; он спросил, а как думают Аврил, Хэл и Марио? трехмерный ли он человек?

может, он просто прячет естественную обиду за рациональным подходом? а возможно, Орин испытывает к нему неприятие за то, что он въехал, как только он, Орин, уехал? уж точно не за то, что Тэвис все больше контролировал ЭТА, пока Дж. О. Инканденца проводил экспоненциально долгие хиатусы либо с Марио на съемках, либо за монтажом в помещении у туннеля, либо в учреждениях для реабилитации от алкогольной зависимости (13 за последние три года; если хотите, у Тэвиса подшиты все справочки от Синего Креста), и уж точно не за то, что в итоге отец свел счеты с жизнью, и это мог предвидеть любой, не закрывавший глаза в отрицании за последние 3 % года; но, предположил Ч. Т. 4 июля ГМПСА после того, как Орин, у которого теперь было свободно почти все лето, пятый раз подряд отказался вернуться в Энфилд на ежегодное семейное барбекю и просмотр-финала-Уимблдона-через-спонтанное-распространение-«ИнтерЛейса», Орин наверняка испытывал возмущение из-за того, что Ч. Т. перебрался в кабинет ректора и сменил «Te occidere possunt…» на дверях, не успела еще остыть голова Самого после микроволновки, хотя именно в тот момент ситуация требовала, чтобы должность ректора немедленно занял кто-то решительный и трудолюбивый. Сам Инканденца стер свою карту 1 апреля Года Шоколадного Батончика «Дав», как раз когда в администрации ждали договоры о намерении от выпускников, которые решили слиться в университетский теннис, как раз когда на параболический стол Латеральной Алисы Мур сыпались приглашения на европейские Пригласительные игры на глине, как раз когда готовился к проверке комиссией по освобождению от уплаты налогов МДНС 99 безналоговый статус ЭТА, как раз когда школа приспосабливалась к новым процедурам аккредитации ОНАНТА после многих лет аккредитаций ТАСШ и как раз когда достигли стадии апелляции тяжбы с Энфилдским военно-морским общественным госпиталем из-за предполагаемого ущерба от срезания верхушки холма ЭТА и с «Эмпайр Вейст Дисплейсмент» из-за траекторий полета мусорных снарядов к Впадине, а также как раз когда на последних стадиях рассмотрения и ответа находились заявки на поступление и стипендии осеннего семестра. Знаете, кому-то надо было прийти и заполнить пустоту, и этот кто-то должен был быть человеком, способным испытывать Абсолютное Беспокойство, но не впасть в паралич от беспокойства или отсутствия минимальных «спасибо» за бесславные обязанности, заброшенные предыдущим руководителем, замена которого естественно, естественно встретила бы неприятие, казалось Тэвису, и раз об умирающем, и тем более мертвом, плохо говорить нельзя, кому лучше было принять на себя стресс, связанный с ролью козла отпущения, как не безблагодарному бесславному трудолюбивому неустанному трехмерному бюрократу, врио и замене покойного, чья комната находилась прямо по соседству с хозяйской спальней на втором этаже ДР и кто, в глазах некоторых скорбящих сторон, мог показаться каким-то узурпатором? А Тэвис был готов и к этому стрессу, и куда большему, заявил он всей академии в подготовительной речи к Общему сбору прошлогоднего осеннего семестра, обращаясь через усилитель с убранного красно-серыми флагами вороньего гнезда Герхарда Штитта к рядам складных кресел, расставленных вдоль боковых и задних линий кортов ЭТА 6–9: он не только целиком смирился со стрессом и неприятием, сказал он, но тяжело трудился и будет продолжать в том же духе, в том же тихом неромантичном скучном духе, тяжело трудиться и оставаться открытым ко всему – неприятию, чувству утраты и незаменимости, – даже спустя четыре года, чтобы всем, кому надо выпустить негатив – и гнев, и неприятие, и возможное презрение, – выпускали его в адрес Тэвиса ради собственного психологического благополучия, ведь, публично признал Тэвис, каждому эташнику и без того по горло хватает, из-за чего переживать. Сбор проходил на улице, на Центральных кортах, которые зимой накрывают Легким. Было 31 августа Года Молочных Продуктов из Сердца Америки, жаркое и спертое. Старшеклассники, которые слышали одну и ту же речь вот уже четыре года, показывали жестами бритвы-у-яремной-вены и петлина-воображаемой-балке. Небо между комками и нитками облаков, бегущими на север, было прозрачно-голубым. На кортах 30–32 ребята из музыкального хора исполняли «Tenabrae Factae Sunt», сотто. На всех присутствующих были черные напульсники, которые всегда надевали на общественные мероприятия, чтобы помнить; также в память на столбах вдоль половины дороги с холма хлопали и лязгали хлопковые флаги США и хрустяще-нейлоновые – ОНАН. На Санстренд-плазе этой осенью все еще не придумали способа приглушить вентиляторы ATHSCME в Восточном Ньютоне, и голос Тэвиса, который даже через полицейский мегафон кажется далеким и при этом удаляющимся, звучал вперемешку с гулом вентиляторов, стуком катапульт ЭВД, электрическим криком саранчи, горячими порывами душного от выхлопов летнего ветра с Содружки, сигналами авто, грохотом и лязгом зеленой ветки и звоном тросов о флагштоки, и никто, кроме персонала и самых маленьких в первом ряду, не слышал объяснение Тэвиса, что салическая правда не имеет никакого отношения к тому, что возлюбленная супруга покойного ректора и заведующая по учебной и по женской части ЭТА миссис Аврил Инканденца никоим образом не могла стать ректором: вообще, разве «ректорша» – не глупо звучит? и ей и без того надо было присматривать за девушками-студентами и – проректорами и уборщиками Пала, а также учебными планами, программами и заданиями, и закончить кафкианскую заявку на сложную новую аккредитацию ОНАНТА, плюс ежедневная стерилизация ДР, и личные ритуалы гигиены, и постоянное сражение с антракнозом и падежом «Зеленых деток» в столовой от сухого климата, плюс, конечно, ко всему прочему преподавание в ЭТА, вдобавок к бессчетным бессонным ночам с Боевыми Филологами Массачусетса – академическим комитетом политических действий, блюдущим медиа-синтаксис и приглашающим напыщенных гостей с рыбьими губешками из Французской академии, чтобы с грассированными «р» порассуждать о прескриптивном сохранении норм грамматики, и организующим марафонные мультичтения, напр. оруэлловской «Политики и английского языка», и чья Тактическая фаланга (БФМ) во главе с Аврил как раз тогда судилась (безуспешно, как оказалось) с новой администрацией Джентла из-за ошкуривающей инициативы «Титул 11»/Сокращение-бюджетов-общественных-библиотек-в-рамках-программы-«урезания жира», при всем при этом, конечно, будучи практически сраженной горем и вынужденной выполнять весь труд по поиску примирения со своими чувствами, какой приходится выполнять при подобных личных травмах, и вишенка на торте в виде административного румпеля ЭТА стала бы последней каплей, почему она неоднократно прилюдно и несдержанно и благодарила Ч. Т. за то, что он бросил уютную синекуру Троппингемшира и приехал принять на себя заряженную стрессом ответственность не только бюрократического управления и обеспечения настолько гладкой смены власти, насколько это возможно, но и за то, что в черный час был с самой семьей Инканденц, даже не думая о всяческих «спасибо», и не только за бесценное содействие карьере Орина в институциональном выборе, но и за бесценнейшую поддержку всех заинтересованных лиц, когда Орин в итоге принял переломное решение не играть в университетский теннис, вообще.

А дело в том, что на третью неделю первого курса Орин предпринял крайне малообещающую попытку сменить университетский теннис в пользу университетского футбола. Причина, которую он предъявил родителям, – Аврил ясно дала понять, что в принципе не хотела бы, чтобы ее дети чувствовали, будто обязаны оправдываться или объяснять ей любые резкие или даже до безумного внезапные важные решения, которые им взбредут в голову, а насчет Чокнутого Аиста до сих пор неясно, дошло ли до него вообще, что Орин учится в БУ, все еще в метрополии Бостона, но Орину тем не менее казалось, что подобный ход требует каких-то объяснений, – что стоило открыться осеннему сезону теннисных тренировок, как он обнаружил, что психически остался лишь пустой выхолощенной шелухой, в плане соревнований, совершенно выгорел. Орин играл, ел, спал и испражнялся теннисом со времен, когда сам был не выше своей ракетки. По его словам, он осознал, что в восемнадцать достиг того теннисного уровня, какой был ему уготован. Перспектива дальнейшего роста – жизненно важная морковка, которой Штитт сотоварищи из ЭТА были мастерами болтать перед носом – исчезла с началом третьесортной теннисной программы, тренер которой держал на стене кабинета постер с Биллом Тилденом [82] и критику игры мог предложить только на уровне «подгибай колени» и «следи за мячом». Все это было, конечно, правдой, про выгорание, и совершенно удобоваримо в части «ушел-из-тенниса-», но объяснить компоненту «-в-футбол» Орину было уже куда труднее, отчасти потому, что он сам имел довольно смутное представление о правилах, тактиках и неметрических площадках американского футбола; более того, он ни разу не касался настоящего кожаного шероховатого футбольного мяча и, как большинство серьезных теннисистов, всегда находил шизоидные отскоки деформированного мяча дезориентирующими и нервирующими. И более того, решение имело мало общего с самим футболом или с причиной, о которой Орин закончил рассказывать, как только Аврил разве что ногами не затопала, чтобы он прекратил чувствовать себя любым образом вынужденным или обязанным делать что угодно, кроме как просить их всесторонней и безоговорочной поддержки в любых решениях, которые, как ему кажется, требуются для его личного счастья, когда он завел слегка лиричную волынку о стуке подлокотниками, «Сисбумбе» [83] группы поддержки, духе мужского братства и запахе дерна, покрытого капельками росы, на стадионе «Никерсон» на рассвете, когда он приходил туда наблюдать, как включаются разбрызгиватели и превращают лимонную дольку солнца в павлиньи радуги отражений. Про отражения разбрызгивателей, кстати, тоже правда, и они ему нравились; а вот все остальное было выдумкой.

А настоящая причина перехода в футбол, во всей своей неизбежной банальности настоящих причин, заключалась в том, что за недели, пока Орин каждое утро на рассвете наблюдал за авторазбрызгивателями и тренировками группы поддержки (которая действительно занималась на рассвете), он умудрился влюбиться как школьник – в комплекте с расширенными зрачками и дрожащими коленками – в некую пышноволосую второкурсницу – жонглера жезлом, за маршем и трюками которой он наблюдал через дифрагированный спектр павлиньих разбрызгивателей с дальнего конца покрытого росой дерна стадиона, жонглершу, которая посещала некоторые из общекомандных спортивных вечеринок, куда ходил Орин и его косоглазый партнер по парным играм в БУ, и которая танцевала так же, как жонглировала, и сама по себе была едва ли не человеком – группой поддержки, т. е. как минимум превращала все твердое в теле Орина в водянистое, отдаленное и странным образом преломленное.

Орин Инканденца, у которого, как и у многих детей запойных алкоголиков и больных ОКС [84], были некоторые психологические проблемы с сексуальной озабоченностью, порисовал праздные горизонтальные 8 на посткоитальных боках уже дюжин студенток БУ. Но в этот раз все было по-другому. Он, бывало, терял самообладание, но еще не терял голову. Осенними днями в установленный тренером тихий час он валялся в постели, сжимая теннисный мяч и взахлеб рассказывая о жонглирующей за завесами разбрызгивателей второкурснице, пока его партнер лежал далеко на другом конце огромной кровати, одновременно глядя на Орина и на то, как меняют цвет новоанглийские листья на деревьях за окном. Школьное прозвище, которое они придумали для жонглерши Орина, – СКОЗА: Самая Красивая, Очаровательная и Завлекательная в Америке. Дело было не в одной красоте, но она действительно была почти гротескно миловидна. Маман на ее фоне выглядела как аппетитная долька, которую так и хочется взять из фруктовницы, и но когда ты уже занес над фруктовницей руку, передумываешь, потому что вблизи замечаешь дольку куда свежее и не такую навощенную. Жонглерша была так красива, что даже старшим футболистам из «Терьеров» БУ не хватало слюны, чтобы заговорить с ней на спортивных вечеринках. Более того – ее практически повсеместно избегали. Жонглерша вызывала в гетеросексуальных самцах то, что, как ей позже объяснили в УРОТе, называлось «комплексом Актеона» – как бы глубокий филогенетический страх перед трансчеловеческой красотой. В связи с чем партнер Орина – как страдающий косоглазием он считался неким экспертом по женской недоступности, – как ему казалось, мог сделать только одно: предупредить О. о том, что это та ужасно привлекательная девушка, про которую заранее знаешь, что она не связывается с мирскими однокашниками и, очевидно, посещает БУ-спортивные мероприятия исключительно из слабого научного интереса, пока сама ждет, когда ей позвонит с заднего сиденья своего зеленого лимузина «инфинити» аскапартический [85] дикоуспешный-в-бизнесе мужчина с внешностью модели и раздвоенным подбородком и т. д. Ни одна местная спортивная знаменитость не подбиралась к ней достаточно близко, чтобы в полной мере насладиться элизиями и пропусками апикальных согласных среднеюжного акцента и ее странно плоским, но резонирующим голосом, который создавал впечатление, будто кто-то внятно проговаривает слова в звукоизолированном помещении. Если она танцевала, на танцах, то только с другими чирлидерами, жонглерами и терьеретками из группы поддержки, потому что ни одному мужчине не хватало духу или пороху ее пригласить. Орин на вечеринках сам не осмеливался подойти к ней ближе чем на четыре метра, потому что вдруг забывал, где ставить ударения в подсознательно вдохновленном Чарльзом Тэвисом стратегическом вступительном слове «скажи-мне-каких-мужчин-ты-считаешь-привлекательным-и-я-сымитирую-их-поведение-для-тебя», которое так отлично срабатывало с другими Субъектами из БУ. Он только с третьего раза разобрал сквозь шум в ушах, что зовут ее не Джоэл. Пышные волосы были цвета рыжего золота, кожа – персиково-бледная, руки – в веснушках, зигоматика – неописуема, глаза – HD-экстра-естественно-зеленые. Только потом он узнает, что почти едко чистый аромат просохшего льняного белья, который витал вокруг нее, был особым кислотным одуванчиковым маслом, по-особенному настоянным ее химиком-папочкой в Шайни-Прайзе, Кентукки.

Стоит ли говорить, что у теннисной команды Бостонского университета не было ни чирлидеров, ни групп поддержки с жонглерами – это особая привилегия больших видов спорта, которые вообще-то привлекают зрителей. Ну это, в принципе, понятно.

Теннисный тренер перенес решение Орина нелегко, и Орину пришлось передать ему салфетку и постоять рядом пару минут под постером Большого Билла Тилдена, – который стоял со взглядом доброго дядюшки в длинных белых штанах времен Второй мировой и трепал по затылку боллбоя, – глядя, как вымокает и просмаркивается насквозь салфетка, тем временем пытаясь разъяснить, что значит «выгорел», «выхолощенная шелуха» и «морковка». Тренер все переспрашивал, значит ли это, что мать Орина больше не придет смотреть тренировки.

Уже бывший партнер Орина, косоглазый и в гомосвитере, но в целом приличный парень, был наследником «Фермерского мяса Никерсон» и упросил отца с раздвоенным подбородком и солидными связями в БУ сделать «пару звоночков» с заднего сиденья своего темно-зеленого «лексуса». Старшего футбольного тренера БУ, босса-«Терьера», оклахомца в изгнании, который реально ходил в свитере с вырезом под горло и свистком на шее, заинтриговал размер левой руки, протянутой (невежливо, но интригующе) во время знакомства, – то была теннисная рука Орина, размером почти с бидон; вторая же, с вполне человеческими пропорциями, скрывалась под спортивной курткой, тактически наброшенной на широко расправленное правое плечо.

Но с наброшенной курткой в американский футбол играть нельзя. А реальная скорость Орина проявлялась только в трехметровых боковых рывках. А потом еще оказалось, что идея прямого физического контакта с оппонентом так глубоко укоренилась в его сознании как чужеродная и ужасающая, что попытки Орина, даже на дублирующих позициях, выглядели неописуемо жалко. Его обозвали задохликом, затем маменькиным сыночком, а потом самым что ни на есть ссыклом. Наконец ему сказали, что, судя по всему, у него, видимо, на месте, где должны быть яйца, болтается пустой мешок, и если он не хочет расстаться со стипендией, то не стоит казать носа из второстепенных видов спорта, где то, что бьешь, не дает сдачи. Тренер наконец даже схватил Орина за маску шлема и ткнул пальцем на ворота южного туннеля стадиона. Орин ушел с поля на юг в одиночку и безутешный, со шлемом под тощей правой рукой, даже без тоскливого взгляда через плечо на СКОЗу группы поддержки, упражнявшуюся в шпагатах с вращающимся в воздухе жезлом в щемящей сердце дали под северными воротами гостевой команды.

В чем АА из метрополии Бостона правы, хоть и банальны, – что и поцелуи, и зуботычины судьбы иллюстрируют изначальное личное бессилие отдельного человека перед действительно значимыми событиями его жизни 100: т. е. почти все важное, что с тобой происходит, происходит не благодаря твоим планам. Судьба не звонит заранее; судьба всегда высовывается такая из переулка в плаще и говорит «Пс-с», чего обычно даже не слышишь, потому что слишком торопишься на или с чего-нибудь важного, что пытался спланировать. Судьбоносное событие, произошедшее в то момент с Орином Инканденцой, заключалось в том, что он просто хмуро шел под воротами команды хозяев и входил в тень зева южного туннеля, когда откуда-то позади, с поля раздался громкий и зловеще ортопедический хруст, плюс затем вопль. Оказалось, что лучший защитный тэкл БУ – 180-килограммовый будущий профи, беззубый любитель раскрасок, – во время тренировки бросков к пантеру спецкоманд не просто заблокировал удар университетского пантера, но и совершил серьезную ошибку в расчетах, не остановился вовремя и врезался в хилого бедолагу без щитков со все еще задранной над головой ногой в бутсе, рухнул на него мешком и переломал в ноге пантера все что можно, от тазовой кости до плюсны, с жутким крупнокалиберным треском. Две мажоретки из поддержки и один водонос лишились чувств от одних только криков пантера. Заблокированный мяч срикошетил от шлема тэкла, безумно заскакал и укатился без присмотра в самую тень южного туннеля, где Орин обернулся посмотреть, как пантер корчится, а лайнмен поднимается с пальцем во рту и виноватым выражением. Тренер защиты отключил микрофон, бросился и с очень близкого расстояния засвистел в свисток на лайнмена, без остановки, пока огромный тэкл не расплакался и не стал колотить себя по лбу ладонью. Так как рядом никого не оказалось, Орин подобрал заблокированный мяч, на который ему нетерпеливо указывал со своей скамьи у середины поля старший тренер. Орин держал футбольный мяч (отношения с которым во время проб у него сложились не очень), чувствуя его странный овальный вес, и смотрел на санитаров с носилками, пантера, ассистентов и тренера. Слишком далеко, чтобы бросать, и уж точно Орин не поплетется еще раз один вдоль боковой линии туда и обратно под далеким зеленым взглядом жонглерши, завладевшей его ЦНС.

То, что Орин за всю свою жизнь ни разу не пинал мяч любой формы до этого поворотного момента, стало незапланированным и какимто трогательным откровением, которое тронуло Джоэль ван Дайн куда сильнее, чем статус или рекорды времени мяча в полете.

И но в этот самый миг, когда изо ртов повыпадали свистки, а люди тыкали пальцами, и под тем самым зеленым и подернутым дымкой разбрызгивателей взглядом Орин открыл для себя в американском футболе новую нишу и новую морковку. Карьера в Шоу, которую он и не мечтал спланировать. Вскоре он уже посылал мяч на 60 ярдов без помех, упражняясь на поле наедине с ассистентом спецкоманд – мечтательным человеком с «Голуазом» во рту, который применял метафоры с небом и полетом и называл Орина «эфебом» – телефонный звонок тайком младшему брату показал, что Орин напрасно переживал, и это не оскорбление. На вторую неделю О. бил на 65 ярдов – по-прежнему без снэпов [86] или помех, – с чистым и безупречным ритмом, с пугающе тотальной концентрацией на взаимодействии между ногой и кожаным яйцом. На третью неделю его уже не отвлекали и десять бешеных гипофизных великанов, которые бушевали, пока он принимал снэп и делал шаг вперед среди хрюка, хруста и мясистых шлепов межличностных контактов, с пофигистичной походкой санитаров, которые вышли тогда на поле и ушли, когда отсвистели свистки. Его отвели в сторонку и извинились за колкость насчет пустого мешка, а также объяснили – с цитатами из правил, – что физический контакт с пантером запрещается драконовски и карается колоссальным ярдажом и потерей мяча. Шансы услышать на поле винтовочный треск отныне бесполезной ноги экс-пантера – один к миллиону, заверили его. Старший тренер позволил Орину подслушать, как он сообщил защите, что любой несчастный, кто хоть пальцем тронет нового звездного мастера пантов команды, после игры может не останавливаться до самого южного туннеля, выхода со стадиона и ближайшей остановки с общественным транспортом до какого-нибудь другого учебно-спортивного заведения.

Очевидно, начинался футбольный сезон. Прохлада, все полумертвое, горящие листья, горячий шоколад, енотовые шубы, жонглирование в перерыве игры и нечто под названием «Волна». Толпы экспоненциально больше и демонстративней, чем на теннисных турнирах. Хозяева – SUNY-«Буффало» [87], Хозяева – Сиракузы, команда Бостонского колледжа, команда Род-Айленда, Хозяева – презренные «Минитмены» УМ-Амхерст [88]. В среднем Орин выбивал 69 ярдов и не собирался останавливаться на достигнутом, глаза не отрывались от стимула блестящего жезла и такой увесистой спортивной морковки, какой он не видал с четырнадцати лет. Он посылал мяч все лучше и лучше, а его удар – танцевальная комбинация движений и переносов веса не менее сложная и точная, чем кик-подача, – становился все машинальней, и он чувствовал, как от постоянного и мощного панта растягиваются сухожилия и аддукторы – левая бутса зависала ровно в 90° относительно земли, колено к носу, канкан-удар в гуле толпы таком бешеном и полном, что будто выдавливал воздух со стадиона, – один бессловесный оргазмический вопль, что поднимается и создает вакуум, засасывающий за собой мяч в небеса, – кожаное яйцо, уменьшающееся в идеальной спирали, словно в погоне за ревом толпы, который оно же и вызывало.

К Хэллоуину его контроль над мячом стал не хуже дальности удара. Не случайно ассистент спецкоманд называл его удар «прикосновением». Помните, что футбольное поле – по сути, неестественно вытянутый теннисный травяной корт, и что белые линии под сложными углами так же обозначают тактику и движения, саму возможность игры. И Орина Инканденцу, у которого всю жизнь были посредственные обводящие удары, Штитт обвинял в том, что тот попал в зависимость от слишком частых свечей, выработанных в качестве компенсации. Как и равно слабый в обводящих повелитель Эсхатона Майкл Пемулис после него, Орин строил свою ограниченную игру вокруг сверхъестественной свечи, а это, понятно, просто парабола над оппонентом, которая в идеале приземляется ровнехонько у задней черты и которую трудно принять и вернуть. Герхарду Штитту, Делинту и их депрессивным проректорам понадобилось просидеть за попкорном без масла всего один картридж одной игры БУ, чтобы понять, как же Орин отыскал свою нишу в большом спорте. Орин до сих пор только «бийт свеча», заметил Штитт, иллюстрируя указкой и несколько раз перематывая четвертый даун, только теперь ногой, «бийт пант», и теперь еще с десятком ребят из бронированной и налитой тестостероном массовки, вместо Орина реагирующей на ответ, который выдумывает оппонент; Штитт утверждал, что Орин в этой гротескно физической и собственнической американской игре случайно наткнулся на способ легитимизировать ту же самую зависимость от всего одного удара, которая не давала ему развить смелость развивать слабые места, а эта неготовность рискнуть временной неудачей и слабостью ради пользы в будущем и была главным гербицидом для теннисной морковки Орина Инканденцы. Пубертатность-шмибертатность – а настоящую причину выгорания в теннисе Штитт понял. Штитту энергично поддакивали и массово игнорировали во время просмотра в Комнате отдыха. Позже Штитт сказал Делинту, что у него сразу несколько очень нехороших предчувствий о будущем Орина, в глубине души.

Но, в общем, к Хэллоуину первого года Орин регулярно посылал панты за 20-ярдовую отметку оппонентов, так раскручивая мяч со шнурков бутсов, что он либо падал и выкатывался в аут за белую боковую линию, либо приземлялся на конец, подскакивал и будто сжимался в воздухе, зависнув и кружа в ожидании, когда какой-нибудь «Терьер» за линией схватки добьет его одним касанием. Ассистент спецкоманд сказал Орину, что такие удары называются угловыми, и что Орин Инканденца лучший угловой игрок из всех, что он видел в жизни. Как тут не улыбнуться. Фулл райд Орина обновили под эгидой североамериканского спорта более брутального, но и куда более популярного, чем теннис. Это после второй игры на поле хозяев, примерно в то же время, когда некая поактеоновски красивая жонглерша, вызывающая массовую поддержку в перерывах, начала как-то адресовать свои блестящие па у боковой линии конкретно Орину. В общем, и так вот единственные сердцекалиберные романтические отношения в жизни Орина пустили двойные корни на расстоянии, во время игр, без единой фонемы лично: любовь передавалась – над травяными просторами, под моновокальный рев стадионов – целиком в стилизованных повторяющихся движениях, его – функциональных, ее – праздничных, через их личные танцы преданности зрелищу, которое они оба – каждый в своей роли – старались сделать как можно более развлекательными.

Но, в общем, суть в том, что за дальностью пришла и точность. В первую пару игр перед Орином ставили задачу просто пнуть мяч на четвертом дауне с глаз долой к черту на кулички. Мечтательный ассистент сказал, что это естественные рост и развитие пантера. Контролю предшествует чистая сила. В дебютной игре на поле хозяев его, в мешковатой униформе без щитков и номером вайд-ресивера, вызвали, когда первая атака БУ захлебнулась на 40-й отметке команды Сиракуз, которая еще понятия не имела, что представляет американский университет последний сезон в истории. Но это лирическое отступление. Аналитики университетского спорта впоследствии будут говорить об игре как о водоразделе между двумя эрами. Опять отступление. Орин в тот день выдал 73 ярда, со средним временем мяча в воздухе восемь целых сколько-то там десятых секунд; но этот первый официальный пант, экстатический, – морковка, СКОЗА, моновокальный рев зрителя большого спорта, – он послал над головой ожидающего бэка «Оранджменов», над воротами, сетками безопасности за воротами, первыми тремя секциями мест на колени заслуженного проф. теологии в ряду 52, который оттуда не мог разглядеть игру без театрального бинокля. Записали его как удар на 40 ярдов, это спортивное крещение пантом. На самом деле пант был почти под 90 ярдов, с таким долгим временем в воздухе, что, как говаривал асс. спецкоманд, можно было успеть нежно и чувственно заняться любовью. От звука ортопедического удара фанаты большого спорта притихли, а пилот морской пехоты США в отставке, который всегда приходил на игры с пробниками вазелина и толкал их на никерсоновских трибунах мужикам с поцарапанными костяшками, рассказывал после игры собутыльникам в бруклайнской забегаловке, что первый официальный пант этого самого пацана Инканденцы орал точно так же, как орали большебрюхие «Берты» во времена «Раскатов грома» [89],– преувеличенный В-В-ВУМ зажигательного тоннажа, аж уши закладывает.

Через четыре недели успехи Орина в пинании больших яйцеобразных мячей превзошли все достижения по отбиванию маленьких и круглых. Разумеется, теннис и Эсхатон не помешали. Но тут дело было не в одном спорте, в этом его влечении к публичному панту. Не в одних тренировках высочайшего уровня и опыте игры на пределе возможностей, импортированных из одного вида спорта в другой. Он сказал Джоэль ван Дайн – о, Джоэль, эти акцент и жезл, и мозгозамыкающая краса, – сказал ей в ходе все более и более откровенной беседы, когда она каким-то чудом подошла к нему на мероприятии в честь Дня Колумба и попросила расписаться на вмятом мяче, в котором он на тренировке пробил дыру, – сдутый пузырь шлепнулся в сузафон сузафониста «Марширующих Терьеров» и был извлечен, и вручен Джоэль грузным тубистом, потным и отупевшим под актеоновски умоляющим взглядом девушки, – попросила – Орин вдруг теперь тоже весь мокрый и понятия не имеет, что сказать или процитировать привлекательного, – попросила с пустовато-резонирующим голосом врастяжку посвятить прохудившийся снаряд Ее Личному Папочке, Джо Лону ван Дайну из Шайни-

Прайза, Кентукки, а еще, добавила она, из «Дайн-Райни Протон Донор Реагент Корп.» из близлежащего Боаза, Кентукки, и вовлекла его (О.) во все менее одностороннюю и формальную беседу – со СКОЗой было легко поддерживать, типа, тет-а-тет один на один, ведь ни один другой «Терьер» не подходил к ней ближе чем на четыре метра, – и постепенно Орин замечал, что уже почти смотрит ей в глаза, рассказывая, что она не спортивная, эта тяга к панту, а скорее во многом эмоциональная и/ или даже, если так еще выражаются, духовная: отрицание молчания: тут возносятся 30 000 голосов, душ, изливая одобрение единодушно. Он напомнил о чистых числах. Безумии. Это он сейчас просто думает вслух. Экстаз и поддержка зрителей такие тотальные, что перестают быть множественными и сливаются в один как бы коитальный стон, одну долгую гласную, песнь чрева, рокот рева, приливный, амниотический, – голос, можно сказать, Бога. Это не чинные теннисные аплодисменты, на которые по-отечески цыкает арбитр. Он сказал, что это он просто размышляет, импровизирует; он смотрел ей в глаза и не тонул, теперь его ужас трансформировался в то, ужасом перед чем он был. Он говорил, что звук этих душ – как Единый звук, оглушающий, нарастающий, ждущий, когда его освободит нога; Орин говорил, что ему, казалось, особенно нравится, как он буквально не слышит, как думает, – может, клише, но все же там он преображался, его собственное «Я» превосходило себя, тогда как на корте от себя сбежать не получалось, ощущение чьего-то присутствия в небе, толпа как паства, сотрясающая стадион кульминация, когда мяч взлетает и описывает кафедральную арку, падая, словно целую вечность…Ему даже в голову не пришло поинтересоваться, какое поведение ей больше нравится. Ему не пришлось разрабатывать стратегий или даже планов. Позже он понял, ужасом перед чем был тот ужас. И как оказалось, ему не пришлось ничего ей обещать. Все и так было даром.

После осени первого курса и победы БУ в чемпионате Янки Конференс, плюс нетриумфального, но все равно беспрецедентного появления на Кубке К-Л-РМКИ/Форзиции в Лас-Вегасе, который посетили первые лица страны, Орин принял положенную субсидию на жилье вне кампуса и съехался с Джоэль ван Дайн, сногсшибательной кентуккийкой, в квартире в Восточном Кембридже в трех остановках метро от БУ и в новом мире неудобств публичной звездности большого спорта в городе, где в барах устраивают поножовщины за счет и вассалитет.

Джоэль побывала на полуночном ужине Дня благодарения в ЭТА и пережила Аврил, а потом Орин провел первое Рождество в жизни вне дома, полетев в Падуку, а затем доехав на прокатном внедорожнике в поросший кудзу Шайни-Прайз, штат Кентукки, распил пунш с Джоэль, ее мамой, Личным Папочкой и его верными борзыми, под белой искусственной елочкой с красными шарами, ознакомившись на экскурсии по штормовому подвалу с невероятной джолоновской коллекцией боросиликатных колб со всеми до единого растворами в известном нам мире, которые могут превратить синий лакмус в красный, подтверждением чему служили плавающие на поверхности красные прямоугольнички, – Орин часто кивал и старался изо всех сил, а Джоэль успокаивала, что подумаешь, мистер ван Д. ни разу ему не улыбнулся, – ну, он просто Такой, вот и все, как Маман – Такая, из-за чего Джоэль тоже пришлось непросто. Орин все уши прожужжал Марлону Бэйну, Россу Риту и косоглазому Никерсону, что он по всем признакам кое в кого влюблен.

В канун Нового года первого курса в Шайни-Прайзе, вдали от онанских волнений на новом Северо-востоке, в последний вечер до эры спонсирования, Орин впервые увидел, как Джоэль употребляет совсем маленькие дозы кокаина. Сам Орин вышел из фазы увлечения веществами примерно тогда же, когда открыл секс, – плюс, понятно, нельзя было забывать про мочу для С/ОНАНАСС, – и он отказался, от кокаина, но при этом не осуждал Джоэль и не портил ей удовольствие, и обнаружил, что ему приятно быть со СКОЗой прямо в момент, когда она употребляла, нашел волнующим ощущение опосредованного риска, которое у него ассоциировалось с тем, как отдаешь всего себя не каким-нибудь чужим преставлениям об игре, а только самому себе, и как не осуждаешь человека под кайфом, когда он чувствует себя свободней и лучше, чем обычно, с тобой, наедине, под красными шарами. В этом они были идеальной парой: ее употребление тогда было исключительно рекреационным, а он не только не возражал, но никогда и не подчеркивал, что не возражает, – как и она, что он воздерживается; тема веществ была естественной и какой-то свободной. Еще одна причина, почему их любовь словно родилась под счастливой звездой, заключалась в том, что Джоэль на втором курсе решила сосредоточиться на кино/картриджах, академически, на специальностях БУ либо «Теория кинокартриджей», либо «Производство кинокартриджей». Или сразу на обеих. СКОЗА была синефилом, хотя вкусы у нее были довольно мейнстримные: она говорила О., что предпочитает фильмы, где «все взрывается к хренам» 101. Орин понемногу познакомил ее с артхаусом, концептуальным и высокоинтеллектуальным аван– и апрегардным кино, и научил ее ориентироваться в некоторых самых эзотерических меню «ИнтерЛейса». Он сорвался на холм в Энфилде и приволок «Брачное соглашение между Раем и Адом» Чокнутого Аиста, которое произвело на нее неизгладимое впечатление. Сразу после Дня благодарения Сам взял СКОЗу вместе с Литом в подмастерья на съемках «Американского века через кирпич» в обмен на разрешение снять ее большой палец, который тянет струну щипкового инструмента. После того, как закончился только слегка разочаровывающий сезон второго курса, О. летал с ней в Торонто смотреть съемки «Кровавой сестры: Крутой монашки». Сам после просмотра дейлизов водил Орина и его возлюбленную гулять, развлекая Джоэль своим диковинным даром вызывать канадские такси, пока Орин стоял рядом, закутавшись по нос в свитер; а потом Орин довозил их обоих обратно в отель «Онтарио Плейс», останавливая такси, когда их обоих тошнило, и как пожарный нес Джоэль на плече, пока Чокнутый Аист под его присмотром по стеночке передвигался по номеру. Сам показывал им конференц-центр Университета Торонто, где они впервые познакомились с Маман. Если оглянуться назад, наверное, это постепенно и стало началом конца. Тем летом Джоэль отказалась от шестого летнего курса в Институте жонглеров Дикси в Оксфорде, Массачусетс, и разрешила Самому придумать ей сценический псевдоним и использовать на съемках в «Юриспруденции низких температур», «Страсти (к) страсти» и «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих», и путешествовала с Самим и Марио, пока Орин оправлялся в Бостоне от небольшой хирургической операции на гипертрофированных левых квадрицепсах в Массачусетской центральной больнице, где не меньше четырех медсестер и женщин-физиотерапевтов в крыле спортивной медицины подали на раздельное жительство с супругом, с правами на детей.

Истинные притязания СКОЗы лежали не на актерском поприще, как знал Орин, отчасти поэтому он так долго продержался. У Джоэль, когда они познакомились, уже было кое-какое скромное кинооборудование, любезно предоставленное Личным Папочкой. Теперь же у нее появился доступ к самому что ни на есть серьезному цифровому железу. Ко второму курсу Орина она уже не жонглировала и не разжигала поддержку в болельщиках. Весь его первый полный сезон она простояла за различными белыми линиями с небольшим цифровым «Болексом R32», экспонометрами и объективами, включая капризный зум «Анжинье», за который О. заплатил из своего кармана, в подарок, и снимала небольшие, на полсектора диска памяти, клипы 78-го номера – пантера БУ, иногда с помощью Лита (и никогда – Самого), экспериментируя со скоростью, фокусным расстоянием и цифровыми масками, совершенствуя технику. Орин, несмотря на заинтересованность в изменении коммерческих вкусов СКОЗы, и сам потеплел душой к пленке, картриджам, театру и вообще всему, что редуцировало его до состояния стадного очевидения, но он уважал творческие позывы Джоэль, в определенной степени; и он обнаружил, что ему реально нравилось смотреть футбольные записи Джоэль ван Дайн, где в ролях был в основном только он один-единственный, и всегда предпочитал маленькие 0.5-секторные клипы просмотру картриджей Самого или мейнстримного кино, где все взрывалось, а Джоэль подскакивала и тыкала в экран; и еще он обнаружил, что они (клипы ее авторства с ним в главной роли) куда увлекательней, чем зернистые многолюдные записи игр на пленке, которые команда смотрела от начала до конца по воле старшего тренера. Орину нравилось, когда Джоэль не было дома, опускать реостат до упора, и вытаскивать дискеты, и разогревать попкорн «Джиффи Поп», и без конца пересматривать ее десятисекундные клипы с ним. Каждый раз после перемотки он видел что-то другое, что-то новое. Панты в клипах разворачивались, как цветы в таймлапсе, и просмотр как будто раскрывал его с таких сторон, что он и спланировать не мог. Он был весь зрение. Но только когда смотрел один. Иногда появлялась эрекция. Никогда не мастурбировал; мало ли Джоэль вернется. Несмотря на последнюю стадию пубертатного возраста и заметно увядающую день ото дня красоту, Джоэль все еще была девственницей, когда Орин с ней познакомился. Прежде ее избегали, как в БУ, так и в Шайни-Прайзе – Боазе вместе взятых: красота отвращала любого ухажера. Она посвятила всю жизнь жонглированию и любительскому кино. Дисней Лит говаривал, что у нее дар: камеру держит твердо; даже ранние клипы с начала сезона ГВ словно с треноги снимали. Клипы второго курса были немые, и потому ничто не заглушало пронзительный визг картриджа в приводе ТП. Вращение цифровой дискеты в картридже на 450 об/мин немного напоминает далекий пылесос. Сквозь решетки на окнах проникал ночной шум машин и сирен с самой Сторроу 500. Орин, когда смотрел, искал не тишины. (В уборке Джоэль сущий дьявол. Дома всегда стерильно. Сходство с поведением Маман даже немного пугает. Только Джоэль не против бардака и не сводит всех с ума попытками скрыть недовольство, если против, чтобы не ранить чьи-то чувства. При Джоэль бардак просто исчезает среди ночи, проснулся – а дома уже стерильно. Как типа после эльфов.) На третьем курсе, вскоре после того, как он начал смотреть клипы, Орин сорвался по Содружке на холм и приволок Джоэль совместимый с «Болексом» магнитофон «Тацуоки» с синхроимпульсом, кардиоидный микрофон, дешевенькую треногу с кожухом, чтобы заглушать жужжанье «Болекса», солидный приемник «Пилотон» и моток синхроимпульсовых кабелей – в общем, целый кофр изобилия. Лит научил ее пользоваться «Пилотоном» за три недели. Теперь у клипов был звук. Орин едва не сжигал попкорн. Он подгорает, когда надувается фольга; надо снимать с плиты до того, как вырастает купол. Даже тогда Орин не брал в рот попкорн из микроволновки. Ему нравилось, когда Джоэль не было, приглушать трековые светильники, тащить всю полку с картриджами и без конца пересматривать ее десятисекундные клипы его пантов. Вот он против Делавэра на второй игре на поле хозяев в ГГСТ.

Небо блеклое и бледное, на порывах с Чарльз – которыми печально славится стадион «Никерсон» – развеваются все пять флагов Янки Конференс – Университета Вермонта и УНГ [90] уже нет. Очевидно, четвертый даун. Тысячи килограмм мяса, упакованного в щитки, встают на четыре конечности и пыхтят друг на друга, готовые рваться вперед и стопорить. Орин в двенадцати ярдах от схватки с мячом, вес перенес вперед, бутсы вместе, разноразмерные руки перед собой, как у слепого перед стеной. Взгляд зафиксирован на далекой заляпанной травой валентинке задницы центрового. В этой стойке, в ожидании снэпа, он напоминает дайвера, замечает за собой Орин. Девять мужиков на линии, на четырех конечностях, готовые застопорить атаку десяти мужиков. Далеко позади, в семидесяти ярдах или больше, ждет мяч дип бэк другой команды. Фуллбэк, единственная задача которого – защищать Орина от любого вреда, впереди слева, согнул колени, обмотанные кулаки вместе, локти врозь, как у пернатого хищника, готового броситься на что угодно, что прорвет линию и приблизится к пантеру. Оборудование Джоэль не то чтобы профессионального уровня, но все компенсирует ее техника. К третьему курсу уже есть и цвет. Звук только один, и он абсолютный: шум толпы и ее же ответ на этот звук, нарастающий. Орин против Делавэра, в полной готовности, шлем – нетронутого белого цвета, а внутри головы на десять секунд чисто, ни одной мысли, не связанной с лонг-снэпом, геройским шагом вперед и свечой кожаным мячом с глаз долой на такую высоту, что и ветер не помеха. Мадам СКОЗА зумом с противоположной зачетной зоны улавливает все. Улавливает его тайминг: тайминг панта точный до секунды, как при подаче в теннисе; это как сольный танец; она улавливает безбожный В-ВУМ по-над кульминацией одной гласной толпы; она фиксирует 180-градусную маятниковую дугу ноги Орина, ягодичную инерцию, от которой его шнурки оказываются высоко над шлемом, идеальный прямой угол между ногой и полем. Ее техника во время делавэрского разгрома, который Орин пересматривает через силу, – тот единственный раз за год, когда здоровый пыхтящий центровой перестарался и закинул мяч высоко над поднятыми руками Орина, так что когда он отбежал и схватил безумно скачущую хреновину в десяти ярдах позади, делавэрская защита уже прорвала линию, была вся за линией, фуллбэк – навзничь и затоптан, все десять атакующих – атаковали, не думая ни о чем, кроме прямого физического контакта с Орином и кожаным яйцом, – великолепна. Джоэль улавливает его бег – трехметровый боковой рывок, в котором он избегает первых рук и кривящихся пухлых губ, и но вот он оказывается в миге от прямого контакта и сбивания с бутс летящим наперерез делавэрским стронг сэйфти, когда крошечный 0.5-сектор цифрового объема, отведенного на каждый пант, кончается, и звук толпы мычит и умирает, и слышно, как встревает на последнем байте привод, и на гигантским экране – забранное пластиком лицо Орина с ремешком на подбородке, застывшее, и в HD, и в шлеме, сразу перед столкновением, крупным планом мощным объективом. Особо интересны тут его глаза.

14 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

У Бедного Тони Краузе в метро случился эпилептический припадок. Произошло это на серой ветке по дороге из Уотертауна до площади Инмана, Кембридж. Он больше недели пил кодеиновый сироп от кашля в мужском туалете библиотеки Армянского фонда в кошмарном центральном Уотертауне, Массачусетс, выбегая из своего убежища, только чтобы стрельнуть вытирку у отвратительного Эквуса Риза, а потом сгонять в аптеку «Брукс», в просто мерзотном ансамбле из синтетических слаксов, подтяжек и донегольской твидовой кепки, которую он выклянчил в профсоюзе докеров. Бедный Тони не осмеливался надевать красивые шмотки, даже красную кожаную куртку братьев Антитуа, с тех пор, как в сумочке той женщины оказалось сердце. Никогда он не чувствовал себя настолько загнанным и обложенным со всех сторон, как в тот черный июльский день, когда ему выпал жребий стырить сердце. Кто бы тут не задался вопросом: «За что?» Он не осмеливался носить что-то броское, боялся вернуться на площадь. А Эмиль до сих пор собирался его картануть из-за того кошмарного случая с Ву и Бобби Си прошлой зимой. Бедный Тони с прошлого Рождества не осмеливался совать перья восточнее Тремонт-стрит, или в Брайтон Проджектс, или даже к Дельфине в глуши Энфилда, даже когда Эмиль взял и просто дематериализовался из уличной тусовки; а теперь, с 29 июля, он стал нон грата и на Гарвардской площади и ее предместьях; и даже от одного вида азиата у него начинались пальпитации – чего уж говорить об аксессуарах от дома «Энье».

Т. о. Бедный Тони остался без единой возможности затариться. Не осталось никого, достойного доверия. С. Т. Крыса и Сеструха Лола были не надежней его самого; им он даже не говорил, где ночует. Пришлось пить сироп от кашля. Он уболтал Пилотку Бриджет и гея-проститутку Темную Звезду Стокли пару недель снабжать его дурью, пока Стокли не умер в хосписе Фенуэй, а сутенер Пилотки Бриджет не командировал ее в Броктон при невыносимо таинственных обстоятельствах. Тогда Тони почувствовал недоброе, смирил гордыню в первый раз и залег на дно еще глубже в лабиринте помоек за местным отделением № 4 МБРПВД 102 в Форт-Пойнте, и настроился не высовывать нос, пока может смирять гордыню и слать за героином Сеструху Лолу, снося бесстыдное обдиралово никчемной сучки, забыв о самоуважении и жалобах, до октября, когда Сеструха Лола слегла с гепатитом G и поставки героина совершенно иссякли, и если кто и мог надыбать достаточно, чтобы еще и делиться, стали те, кто мог сгонять на чудовищные расстояния под публичнооткрытым небом, и ни один друг – каким бы он ни был близким или обязанным, – не мог себе позволить так рисковать для другого. И тогда, без друзей и без связей, у Бедного Тони, на дне, началась Отмена Героина. Не просто напряг или ломка. Отмена. Слова невралгической болью отдавались в голове без парика с просто-таки ужасающим отзвуком зловещих-шагов-в-пустом-коридоре. Отмена. «Птичка без крыльев». Курофикация. Абстяга. Дохлая птичка. Бедный Тони ни разу не доходил до Отмены – ни разу, чтобы от начала до самого конца пустого коридора Отмены, – с тех пор, как он впервые ширнулся в семнадцать. В самом худшем случае какой-нибудь добрый человек мог оценить его очарование, если все было так отчаянно, что приходилось своим очарованием торговать. Увы, нынче его очарование сильно упало в цене. Он весил пятьдесят кило, а кожа была цвета незрелой тыквы. Он был на страшных трясах и еще потел. На глазу вскочил ячмень, который расцарапал глазное яблоко до красноты, как у кролика. Из носа хлестало, как из двойного крана, и выделения были желто-зеленого оттенка, который вовсе не внушал оптимизма. Еще непривлекательный запах сухой гнили, который чувствовал даже сам Тони. В Уотертауне он пробовал заложить свой пышный рыжий парик с накладным шиньоном, но заработал только мат на армянском, потому что на парике завелись блохи с его собственных волос. Незачем и начинать о критике армянского ростовщика в адрес красной кожаной куртки.

С каждым днем Отмены Бедному Тони становилось хуже и хуже. У самих симптомов появились симптомы, колебания и экстремумы которых он изучал с угрюмым интересом, сидя в помойке, в подтяжках и кошмарной твидовой кепке, вцепившись в сумку с париком, курткой и привлекательными шмотками, которые ни надеть, ни толкнуть. Пустой контейнер «Эмпайр Вейст Дисплейсмент Ко.», в котором он залег, был новенький и яблочно-зеленый, и внутри – весь голое мятое железо, и так и оставался новеньким и неиспользованным, потому что люди его обходили кругом. Бедный Тони не сразу понял, почему; на краткий миг это казалось мазой, хоть одной слабой улыбкой Фортуны. Бригада мусорщиков ЭВД все ему подробно разъяснила, хотя и немного бестактно, как ему показалось. Еще зеленая железная крышка контейнера протекала во время дождя, и вдоль одной из стенок поселилась колония муравьев – насекомых, которых Бедный Тони особенно боялся и ненавидел с самого неврастенического детства; а на прямом солнечном свете жилище становилось поистине адской средой обитания, которой, кажется, не выдерживали даже муравьи.

С каждым шагом в глубины черного коридора Отмены Бедный Тони Краузе топал ногой и просто отказывался верить, что может быть еще хуже. А затем он разучился чувствовать, когда ему нужно было, так сказать, попудрить носик в мужской комнате. Гендерно-дисфорический брезгливый ужас перед недержанием невозможно описать словами. Без всякого предупреждения из нескольких отверстий начинала изливаться жидкость различной консистенции. А потом, понятно, там и оставалась, жидкость, на железном дне летнего контейнера. Вот она, никуда не денется. Он не мог прибраться и не мог затариться. Вся социальная сеть его межличностных связей состояла из людей, которым было на него плевать, плюс людей, которые желали ему зла. Его покойный отецакушер разорвал собственную рубаху в знак символической шивы в Год Воппера на кухне дома Краузе, 412 по Маунт-Оберн-стрит, в кошмарном центральном Уотертауне. Недержание и перспектива грядущего 4.11 ежемесячного чека от соцслужб вынудили Бедного Тони короткими перебежками сменить дислокацию на неприметный мужской туалет библиотеки Армянского фонда в центре Уотертауна, кабинку в котором он обустроил так уютно, как только мог, – с поблескивающими снимками из журналов, дорогими сердцу безделушками и туалетной бумагой на сидушке, и много раз смывал, и старался держать истинную Отмену в мало-мальской узде при помощи флаконов «Кодинекс Плюс». Небольшой процент кодеина метаболизируется в старый добрый морфин С17, лишь отдаленно и мучительно напоминая, как выглядит настоящее облегчение после абстяги. Т. е. сироп от кашля не более чем растягивал процесс, удлинял коридор – он замедлял время.

Бедный Тони Краузе сидел на утепленном унитазе в одомашненной кабинке днями и ночами, попеременно то заливаясь, то изливаясь. В 19:00 он приподнимал шпильки, когда библиотекари проверяли кабинки и выключали весь свет, и оставляли Бедного Тони во тьме внутри тьмы такой непроглядной, что он даже не представлял, где его конечности. Покидал он кабинку, может, раз в два дня, короткими перебежками в поношенных темных очках и каком-то жалком подобии капюшона или шали, свернутом из коричневых бумажных полотенец туалета.

Теперь, с продолжением Отмены, он стал воспринимать время по-новому. Время шло, царапая острыми краями. В темноте или мраке кабинки оно двигалось так, словно его несла процессия муравьев – блестящая красная боевая колонна таких воинственных красных южноамериканских муравьев, которые строят отвратительные высокие кишащие горы; и каждый из злобных блестящих муравьев за то, что медленно тащил время по коридору истинной Отмены, хотел свою миниатюрную порцию плоти Бедного Тони. На вторую неделю в кабинке само время стало казаться коридором, беспросветным с обоих концов. Еще через некоторое время оно вообще прекратило двигаться или допускать передвижение по себе и приобрело отдельную форму – огромной, грязноперой, рыжеглазой бескрылой птицы с недержанием, нахохлившейся над кабинкой, с внимательным, но совершенно равнодушным характером, ее нисколько не интересовал Бедный Тони Краузе как человек и она вовсе не желала ему добра. Ни капельки. Она говорила со своего насеста одни и те же слова, снова и снова. Неповторимые. Даже не самая светлая жизнь Бедного Тони не подготовила его к встрече с временем, обладающим формой и запахом; а ухудшающиеся физические симптомы казались распродажей в «Бонвите» [91] по сравнению с черными заверениями времени, что все эти симптомы – лишь цветочки, знаки, указывающие на большие, куда более отчаянные феномены Отмены, которые зависли над головой Тони, качаясь на постепенно расплетающейся нитке. Оно не сидело спокойно и не исчезало; оно меняло форму и запах. Оно входило в него и выходило, как зек в тюремном душе, при мысли о таком у Тони всегда волосы вставали дыбом. Когда-то Бедный Тони имел наглость воображать, что знал о ломках не понаслышке. Но он и не знал, что такое ломка, пока ритмы времени – зазубренные, холодные и странно пахнущие дезодорантом – не вошли в его тело через несколько отверстий – такие холодные, каким бывает только сырой холод, – оборот, который он имел смелость считать клише – «продрогнуть до костей», – усеянные осколками колонны мороза, забивающие суставы хрустом битого стекла, стоит лишь чуть подвинуться на толчке, время вокруг и в воздухе, оно входит и выходит, когда захочет, такое холодное; и боль дыхания на зубах. Время пришло к нему в непроглядной тьме библиотечной ночи с оранжевым ирокезом, в корселете, кроссах «Амальфо» и больше ни в чем. Время опрокинуло его, грубо вошло, сделало свое грязное дело и снова вышло в форме бесконечного хлещущего потока жидкого говна, которое он просто не успевал смывать. Сколько угрюмых часов Тони провел в попытках постичь, откуда же берется столько говна, если он не брал в рот ничего, кроме «Кодинекс Плюс». Потом в какой-то момент он осознал: само время стало говном: Бедный Тони стал песочными часами: теперь время двигалось через него; он больше не существовал вне зазубренного потока. Теперь он весил скорее 45 кг. Ноги истончились и стали такими же, какими были когда-то привлекательные руки, до Отмены. Его преследовало слово «цукунг» [92], иностранное и наверняка еврейское, которое он даже никогда не слышал. Слово билось в ускоренном ритме в голове, ничего не означая. Он наивно полагал, что сойти с ума – значит, не замечать, что сходишь с ума; безумцев он наивно представлял вечно хохочущими. Он постоянно видел своего оставшегося без сына отца, – отвинчивающего боковые колеса у велосипеда, поглядывающего на пейджер, в зеленом халате и маске, наливающего холодный чай в стакан из рифленого стекла, рвущего рубашку из-за горя по чаду, хватающего его за плечо, падающего на колени. Коченеющего в бронзовом гробу. Опускающегося под снег на кладбище Маунт-Оберн – это издали, из-за черных стекол. «Промерз до цукунга». После того, как истощились средства даже на кодеиновый сироп, Тони еще просидел на толчке в дальней кабинке уборной БАФ, – окруженный недавно гревшими душу предметами одежды и фотографиями из модных изданий, приклеенными к стенке скотчем, который он выклянчил на справочной, – просидел почти еще ночь и день, не верил, что сможет задержать поток поноса, чтобы куда-нибудь уйти – если это «куда-нибудь» еще появится – в своих единственных слаксах-унисекс. Во время дневных часов работы мужской туалет был полон славяноговорящих стариков в одинаковых коричневых лоферах, чей скорострельный метеоризм вонял капустой.

К концу второго бессиропного дня (дня припадка) у Бедного Тони Краузе начался синдром Отмены еще и алкоголя, кодеина и деметилированного морфина – компонентов сиропа от кашля, – вдобавок к изначальному героину, что послужило началом таких ощущений (особенно от Отмены алкоголя), к которым его не подготовил даже недавний опыт; и когда появились реальные высокобюджетные глюки белой горячки, когда первый глянцевый и лохматый муравей-солдат пополз по его руке и по-призрачному наотрез отказывался смахнуться или раздавиться, Бедный Тони смыл остатки гигиенической гордости в фарфоровую пасть унитаза, натянул назад слаксы – унизительно мятые после того, как 10+ дней комкались у лодыжек, – сделал то немногое, что мог, в косметическом плане, надел безвкусную кепку и перемотанный скотчем шарф из полотенец и в отчаянии бросился на кембриджскую площадь Инмана к зловещим и двуличным братьям Антитуа – их штабу под прикрытием «Развлечений 'N пустяков из стекла», порог которого он поклялся не переступать вовеки веков, и но теперь решил, что это его последний шанс, – Антитуа, канадцам квебекского происхождения, зловещим и двуличным, но на деле незадачливым политическим инсургентам, услугами которых он дважды пользовался через Сеструху Лолу и теперь единственным людям, за кем остался хоть какой-то должок, с того самого случая с сердцем.

В куртке и кепке тракториста поверх шарфа на подземной платформе серой ветки станции «Уотертаун Центр», когда в мешковатые слаксы хлынула первая горячая струя, потекла по ноге и на шпильку – у него остались только красные высокие туфли с перекрещивающимися тесемками, почти полностью скрытые длинными слаксами, – Бедный Тони закрыл глаза, чтобы не видеть муравьев, кишмя кишащих на хилых руках, и издал беззвучный внутренний крик от ошеломляющего и рвущего душу горя. Его любимый боа почти целиком уместился в нагрудный карман, где и оставался, чтобы не привлекать внимания. В многолюдном вагоне Тони обнаружил, что за три недели из колоритного и привлекательного – хотя и на любителя – человека превратился в омерзительного городского бомжа, которого уважаемые люди в метро обходят или от которого медленно отодвигаются, словно даже не замечая. Его шарф из полотенец частично расклеился. От него пахло билирубином и желтым потом, а от подводки для глаз недельной давности толку мало, если неделю не бриться. Также имели место инциденты с мочой, в слаксах, для полного счастья. Просто никогда в жизни он не чувствовал себя таким противным или больным. Беззвучно рыдал от стыда и боли из-за каждой режущей кромки ярко освещенной секунды на людях, а муравьи-легионеры, бурлящие на коленях, раззявили острозубые насекомьи пасти, чтобы ловить слезы. Он чувствовал свой беспорядочный пульс в ячмене. По серой ветке, как и по зеленой и оранжевой, ходил грохочущий левиафанский поезд, и он сидел один в конце вагона, чувствуя, как царапает каждая секунда.

Когда все началось, эпилептический припадок показался не столько отдельным выдающимся кризисом, сколько очередным экспонатом в кунсткоридоре абстяги. На самом деле припадок – этакую синаптическую пальбу в иссушенных височных долях Бедного Тони – целиком вызвала Отмена не Героина, а старого доброго самого обычного спирта, который был главным ингредиентом и достоинством сиропа от кашля «Кодинекс Плюс». Тони употреблял до шестнадцати флаконов 40-процентного «Кодинекса» в день восемь дней подряд, и потому, когда взял и разом прекратил, буквально напросился на серьезную нейрохимическую взбучку. Первым знаком, не предвещавшим ничего хорошего, стал душ искр-фосфенов с потолка трясущегося вагона, плюс ярко-фиолетовая аура вокруг голов граждан, медленно отходивших как можно дальше от разнообразных лужиц, в которых он сидел. Их чистые розовые лица казались перекошенными, и каждое объяло фиолетовое пламя. Бедный Тони не подозревал, что его беззвучные всхлипы уже не беззвучные – вот почему все вокруг вдруг резко озаботились тем, что у них под ногами. Он только понял, что внезапный и неуместный запах карандашного дезодоранта «Олд Спайс», «Классический оригинальный запах», – незваный и необъяснимый, любимый бренд его покойного папки-акушера, запах которого он давно не чувствовал, – и писклявое перепуганное чириканье, с которым муравьи Отмены глянцево замельтешили и исчезли у него во рту и носу (естественно, каждый забрал на прощанье еще по щепотке Тони), предвещали какой-то новый и невиданный экспонат на горизонте коридора. В подростковом возрасте у него возникла сильнейшая аллергия на запах «Олд Спайса». Когда он опять обмочил штаны, пластиковое сиденье и пол, «Классический запах» былых времен усилился. Затем вдруг тело Бедного Тони стало распухать. Он смотрел, как его конечности становились легкими белыми дирижаблями, отказались ему подчиняться, отшвартовались и лениво поплыли носами вверх к снопам сварочных искр, лившихся с потолка. Он вдруг перестал что-то чувствовать – или, вернее, почувствовал Ничего, предштормовой покой нулевых ощущений, будто он сам стал занимаемым им пространством.

А потом случился припадок 103. Пол в вагоне метро стал потолком вагона метро, а Тони оказался на выгнутой спине в водопаде света, давясь от вони «Олд Спайса» и бессильно наблюдая, как раздутые конечности носятся по пространству вокруг, как проколотые шарики. Грохочущее цукунг-цукунг-цукунг доносилось от каблуков его туфель, стучащих по перепачканному полу. Он слышал рык рвущегося поезда – поезда чудовищного, из другого измерения, – и чувствовал, как с ревом рванулась кровь в сосудах, и, пока не вдарила боль, казалось, в голове сейчас наступит оргазм. Голова надувалась до предела и, надуваясь, поскрипывала. А затем боль (припадки – это больно, мало кому из гражданских доводится это узнать) острым носком молотка. В черепе со всхлипом что-то надорвалось и давление устремилось наружу, и что-то вылетело из него прочь. Он увидел, как на жарком ветру из решетки вентиляции на Копли туманится кровь Бобби («Си») Си. Рядом с ним на потолке присел отец, в разорванной футболке без рукавов, расхваливая «Ред Сокс» времен Райса и Линна. На Тони было летнее платье из тафты. Его тело билось без «добра» с верхов. Он вовсе не чувствовал себя куклой. Скорее рыбой на багре. На платье были «тысяча оборок и дерзкий корсаж из вязаного кружева». Потом он увидел отца, в зеленом халате и резиновых перчатках, наклонившегося прочесть заголовки на чешуе рыбы, завернутой в газету. Этого никогда не было. Самый крупный заголовок был ТОЛКАТЬ. Бедный Тони бился, задыхался и выталкивал что-то из себя, тужился, а за трепещущими веками расцветал ярко-красный цвет крови, питающей зрение. Теперь время не столько шло, сколько встало на колени рядом в рваной футболке, открывающей крысьи носики сосков у мужчины, который презрел уход за своим некогда привлекательным телом. Бедный Тони содрогался, колотился, задыхался и трепетал в фонтане света. Он почувствовал в глотке сытный и наверняка опьяняющий кусок мяса, но решил его не глотать, но все равно проглотил, и тут же пожалел; а когда пальцы его отца в окровавленной резине разомкнули зубы, чтобы достать проглоченный язык, он решительно отказался неблагодарно кусать руку, которая забирала корм, а потом без всякого разрешения сверху все же укусил, и начисто отхватил пальцы в перчатке, так что во рту снова оказалось чье-то мясо в резине, а голова отца взорвалась остроконечными усиками цвета, как гибнущая звезда, между поднятыми зелеными руками в халате, и зов цукунга от стука каблуков Тони в борьбе с широкими больничными вытяжками света, на которых были подвешены его ноги, пока на пол, куда был устремлен его, Тони, взгляд, влажно опускался красный занавес, и он слышал, как ктото кричит «Давай же, э», положив руку на его кружевной живот, и он стал ТОЛКАТЬ, тужиться, и видел, как вытяжки раздвигали его ноги все шире, пока с треском не раскрыли его и не вывернули наизнанку, прямо на потолок, и последний его страх был – папочка с кровавыми руками увидит, что у него под платьем, что спрятано от глаз.

7 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Каждый из восьми-десяти проректоров Энфилдской теннисной академии ведет один академический предмет в семестр – как правило, по субботам раз в неделю. В основном это делается ради сертификации 104, плюс все проректоры до одного – играющие профессионалы низкого уровня, а надо учесть, что профессиональные теннисисты низкого уровня – не сказать чтобы самые яркие звезды в интеллектуальном Орионе. Поэтому их предметы обычно не просто факультатив, а едва ли не посмешища академии, и по мнению заведующей по учебным делам ЭТА, проректорские предметы – например, на осень ГВБВД это «Девиантная геометрия» Корбетта Торпа, «Введение в спортивные таблицы» Обри Делинта или «От скудости к изобилию: от скверны из земли к атому в зеркале: энергоресурсы от антрацита до кольцевого синтеза для чайников» наглухо перекрытого Текса Уотсона и т. д. – нисколько не соответствуют требованиям квадривиума. Но эташники постарше, у которых шире и взгляды, и выбор предметов, все равно активно работают локтями за места на семинарах проректоров, и не только потому, что их курсы может сдать практически любой, кто посещает и демонстрирует признаки жизни, но и потому, что большинство проректоров (и вообще теннисные профи низкого уровня как класс) – чудилы, а их уроки обычно завораживают, как завораживают видеозаписи крушений самолетов. Например, старшеклассник ЭТА Тед Шахт записывался на неизменно чудильный «Личное это политическое это психопатологическое: политика современных психопатологических противоречий» Мэри Эстер Тод все три раза, когда его включали в программу, хотя любое помещение, где она находится, скоро заполняется таинственной и невыносимой вонью витамина B, который он переносит с трудом. М. Э. Тод среди старшеклассников считается сумасшедшей – т. е. в медицинском смысле, – хотя никто не спорит, что она выдающийся тренер девушек до 16. Уже немного староватая для проректора ЭТА, Тод была ученицей тренера Г. Штитта еще в пресловутой хлысто-эполетной программе Гарри Хопмана [93] в Уинтер-Парке, штат Флорида, а потом пару лет в новообразованной ЭТА, топовым и нацеленным на Шоу юниором, хотя и с оголтелым политическим бардаком в голове. Позже занесенная в черные списки в профессиональных сетках женских турниров и «Вирджиния Слимс», и «Фэмили Серкл» за попытки организовать из игроков с самым оголтелым политическим бардаком в голове некое радикально-постфеминистское звено, которое бы играло только в про-турнирах, организованных, финансируемых, судимых, подответных и даже посещаемых и просматриваемых по картриджам эксклюзивно не просто женщинами или гомосексуальными женщинами, но только зарегистрированными членами пресловуто непопулярной Фаланги Предотвращения и Протеста против Женской Объектификации первых лет Взаимозависимости 105 и никак иначе, получив ожидаемого пинка, она вернулась, практически с котомкой на ракетке через плечо, назад к тренеру Штитту, который по историко-национальным причинам всегда питал слабость к любому, кого хоть чуть-чуть притесняют по политическим мотивам. Душные и пропахшие витамином B психополитические занятия Тод прошлой весны – «Беззубый хищник: кормление грудью как сексуальное домогательство» – стали самым дезориентирующе-завораживающим опытом в интеллектуальной жизни Теда Шахта, вне стоматологического кресла, – впрочем, акцент на патологических противоречивых дилеммах этой осени пока оказался не столь интересным, зато до странного – почти на интуитивном уровне – простым:

Например, из сегодняшнего:

Личное это политическое это психопатологическое: политика современных психопатологических противоречий

Промежуточная контрольная работа Миссис Тод 7 ноября, Год ВБВД

ВАШИ ОТВЕТЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ЕМКИМИ, А ГЕНДЕР – НЕЙТРАЛЬНЫМ – ЗАДАНИЕ 1

(1а) Вы – личность с патологической клептоманией. Как клептоманьяк – вы вынуждены красть, красть, красть. Вы обязаны красть.

(1б) Однако, вы также – личность с патологической агорафобией. Как агорафобик – вы не можете даже выйти за порог своего дома, не испытав пальпитаций, обильного потоотделения и чувства надвигающейся гибели. Как агорафобик – вы вынуждены патологически оставаться дома и не выходить. Вы не можете выйти.

(1в) Однако, по (1а), вы – патологически вынуждены выходить и красть, красть, красть. Однако, по (1б), вы – патологически вынуждены никогда не выходить из дома. Вы живете в одиночестве. Следовательно – дома вам воровать не у кого. Следовательно – вы обязаны выходить, на рынок предложения, чтобы удовлетворить непреодолимую жажду красть, красть, красть. Однако, ваш страх перед рынком предложения таков – что вы не можете, ни при каких обстоятельствах, выйти из дома. Не важно, истинная ли у вас психопатология, или лишь маргинализация по политическому определению «психопатологии», – так или иначе, это противоречие.

(1д) Таким образом – ответьте на вопрос: как бы вы поступили?

Шахт как раз обводил «д» в вопросе о почтовых мошенничествах и люстрации, когда из динамика над классными часами по внутренней связи Западного корпуса ЭТА разнеслась под аккомпанемент евстахиевотрубно-сворачивающего оперного саундтрека псевдопередача Джима Трельча. Когда на повестке нет турниров и встреч за пределами академии, студенческое «радио» РЭТА десять или около того минут каждые вторник и субботу по закрытой внутренней связи ближе к концу уроков – где-то в 14:35–14:45 – «передает» связанные с ЭТА новости на спортивные и общественные темы. Трельч, который мечтал о карьере теннисного комментатора с тех самых пор, как стало ясно (очень быстро), что в Шоу ему ловить нечего, – тот самый Трельч, который тратит все, что шлют родители, до последнего чирика на пополнение своей внушительной библиотеки картриджей «ИнтерЛейс»/SPN с профессиональными матчами, а почти каждую свободную секунду – на комментирование игр у себя за комнатным ТП 106 с выключенным звуком; тот самый жалкий Трельч, который бесстыдно вылизывает до блеска задницы ведущих «ИнтерЛейса»^Р^ стоит ему попасть на юниорское мероприятие, которое транслирует И/SPN 107, всячески задалбывая ведущих и предлагая сбегать для них за пончиками или кофейком, и т. д., Трельч, у которого уже весь гардероб забит скучными синими блейзерами и который научился зачесывать челку так, что получается блестящий чубчик, как у парика настоящих комментаторов, – этот Трельч отвечал за спортивную рубрику еженедельного вещания РЭТА уже тогда, когда старик Шахта умер от язвенного колита и Тед присоединился в академии к своему партнеру по парным детским играм осенью Года Шоколадного Батончика «Дав», т. е. спустя четыре месяца после сведения счетов с жизнью покойного ректора ЭТА, когда флаги еще были приспущены, а у всех на бицепсах красовался черный напульсник, от ношения которого мезоморфа-Шахта освободили ввиду размера бицепса; Трельч уже отвечал за спорт на РЭТА, когда Шахт пришел, и оставался с тех пор несгоняемым.

Спортивная рубрика вещания РЭТА – в основном просто пересказ результатов и счета всех игр, в которых команды ЭТА участвовали со времен прошлого сеанса 108. Трельч, который подходит к своим обязанностям с неугасаемым рвением, сказал бы, что самое трудное, как ему кажется, при работе во внутреннем эфире – повторяться как можно реже, пока зачитываешь длинные списки, кто кого победил и с каким счетом. Его поиски синонимов «победить» и «проиграть» бесконечны, упорны и вечный источник раздражения для всех его друзей. Экзамены Мэри Эстер – как известно, легкотня и пятерка почти за красивые глаза, если следить за употреблением местоимений третьего лица, и, хотя Шахт внимательно слушал Трельча, чтобы предоставить на сегодняшнем ужине подробный отзыв, без которого не обойтись, он уже дошел до третьего вопроса теста – об эксгибиционизме у патологически стеснительных. Радиоитоги на 7.11 – о разгроме команд А и Б Порт-Вашингтона 71: 37 на ежегодной встрече в Порт-Вашингтоне.

– Джон Уэйн, А-1 до-18, победил порт-вашингтонского Боба Фрэнсиса из Грейт-Нек, Нью-Нью-Йорк, 6–0, 6–2,– говорит Трельч, – а А-2 в одиночных Хэл Инканденца одолел Крейга Бурду из Вивиан-Парк, Юта, 6–2, 6–1; и хотя К. Д. Койл, А-3, уступил в тяжелой борьбе порт-вашскому Шелби ван дер Мерву из Хемпстеда, Лонг-Айленд, 6–3, 5–7, 7–5, наш А-4 Тревор «Аксанутый» Аксфорд раздавил пи-вэшного Тапио Мартти из Соноры, Мексика, – 7–5, 6–2.

И т. д. Когда дело доходит до юнош А до-14, речь Трельча становится емче, хотя многоглагольное ассорти – еще ярче, к примеру:

– Ламонт Чу выпотрошил Чарльза Поспешилова, 6–3, 6–2; Джефф Пенн порвал Нейта Миллса-Джонсона, как тузик грелку, 6–4, 6–7, 6–0; Питер Бик размазал Виля Дилларда по крекеру, как какую-нибудь закуску, и откусил на 6–4, 7–6, тогда как А-4 из до-14 Идрис Арсланян триумфально наступил на горло Дэвида Вира 6–1, 6–4, а пи-вэшного пятого Р. Грега Чабба пришлось едва ли не выносить с корта, когда Тодд Потлергеттс отправил его в нарколептическую кому, 4–6, 6–4, 7–5.

Многие находят предмет Корбетта Торпа по геометрическим искажениям довольно трудным; то же можно сказать о классе Делинта – в случае компьютерно-безграмотных. И хотя сам Уотсон в целом слабо понимал холодное дейтерий-тритиевое кольцевание, в его чайническом подходе к сжиганию и кольцеванию имеется академическое зерно, особенно когда в некоторые семестры он дает почитать лекции Пемулису в качестве эксперта, если у них с Пемулисом перемирие. Но единственный проректорский предмет, по-настоящему представляющий сложность для Хэла Инканденцы, – это «Отделение и возвращение: квебекская история от Фронтенака [94] до века Взаимозависимости» м-ль Тьерри Путринкур, о котором, если начистоту, Хэл не слышал ни единого доброго слова и прежде избегал предложений Маман записаться на него с пользой для себя, пока наконец в этом семестре жонглировать предметами в расписании не стало трудней, и который (предмет) он находит трудным, раздражающим, но, на удивление, к концу семестра – все менее и менее нудным, и даже начинает неплохо для дилетанта разбираться в канадианизме и онанской политике – темах, которые ранее отчегото казались ему не просто нудными, но и подозрительно безвкусными. Трудность этого конкретного предмета в том, что Путринкур преподает только на квебекском французском, который Хэл хотя и понимал благодаря знакомству с классикой французской Плеяды Орина в детстве, но никогда особенно не любил, особенно на слух: квебекский – клокочущий, гортанный язык, в котором верное произношение как будто возможно только с кислой миной на лице. Хэл не представляет, откуда Орин узнал, что он ходит на «Отделение и возвращение» Путринкур, раз позвонил попросить помощи с сепаратизмом, – хотя просьба о помощи от Орина по поводу чего бы то ни было уже сама по себе дело странное.

– Бернадетт Лонгли, скрепя сердце, склонила голову пред пи-вэшной Джессикой Перлберг в одиночных до-18 А-1 6–4, 4–6, 6–2, хотя А-2 Диана Принс вдоволь поскакала на солнечном сплетении портовской Мэрилин Ын-А-Тье, 7–6, 6–1, а Бриджет Бун просто-таки вонзила железнодорожный костыль в правый глаз Эйми Мидлтон-Лоу, 6–3, 6–3,– и т. д., разносится в кабинете за кабинетом, пока инструкторы проверяют работы, читают или все менее терпеливо стучат ногой, каждые чт/сб, пока Шахт с насупленным видом набрасывает на полях контрольной работы схемы дородового расположения зубов и прорезывания, не желая смущать Тод, сдав ее легкотню слишком рано.

Большую часть ранней истории Квебека про Картье, Роберваля, КапРуж, Шамплена и стайки урсулинок, укутавшихся в застывшие апостольники, где-то до Дня Организации Объединенных Наций Хэл находит сухой и однообразной, а джентльменские войны при париках и камзолах – напыщенными и абсурдными, как замедленный слэпстик, – хотя всех студентов заинтриговало на какой-то тошнотворный манер, как английский командующий Амхерст разобрался с гуронами, раздав бесплатные одеяла и шкуры, заранее аккуратно зараженные натуральной оспой.

– А-3 из до-14 Фелисити Цвейг нанесла абсолютный УГРАН по пивэшной Кики Пфефферблит на 7–6, 6–1, тогда как Гретхен Хольт заставила пи-вэшную Тэмми Тэйлор-Бинг пожалеть, что ее родители вообще бывали в одном помещении, 6–0, 6–3. 5-я Энн Киттенплан всеми правдами и неправдами вырвала первенство, 7–5, 2–6, 6–3 у Пейсли Стейнкамп, прямо по соседству с 6-й Джолин Криз, которая сделала с пи-вэшной Моной Гент то же, что делает тяжелый сапог с бледной поганкой, 2 и 2.

Салюкилицая Тьерри Путринкур откидывается в кресле, закрывает глаза, прижимает ладони к вискам и сидит так каждый выпуск РЭТА, который вечно раздражающе обрывает ее лекцию, из-за чего небольшой недочитанный отрывок «Отделения и возвращения» приходится переносить в начало другой пары и тратить время на составление двух планов урока вместо одного. Кислый саскачеванский паренек рядом с Хэлом весь семестр рисовал в тетради впечатляющие схемы автоматического оружия. В его открытом рюкзаке всегда можно заметить учебные дискеты, все еще в упаковке, но при этом тесты саскачеванец всегда решает минут за пять. Целую неделю до Хэллоуина они проходили период с Parti и Bloc Quebecois Левека 109 и начала Fronte de la Liberation Nationale 67 года до э. с. до нынешней эры Взаимозависимости. Чем ближе история подходила к настоящему моменту, тем тише и тише становился лекторский голос Путринкур; и Хэл, понимая, что эта тема куда более высококонцептуальная и менее унылая, чем он ожидал, – хотя в глубине души представлял себя максимально аполитичным, – тем не менее счел квебекско-сепаратистскую ментальность почти до невозможности закрученой, запутаной и непонятной американцам 110, плюс его одновременно привлекало и отталкивало то, что современные антионанские возмущения вызывали в нем тошнотворные чувства – не переливающуюся дезориентацию кошмаров или панику на корте, но влажное, вкрадчивое, муторное ощущение, будто кто-то читал письма Хэла, которые он вроде бы выбросил.

Гордые и надменные квебекуа мурыжили и даже терроризировали остальную Канаду по вопросу отделения испокон веков. Только возникновение ОНАН и джерримендеринг Великой Выпуклости (держите в уме, что Путринкур – канадка) привлекли внимание самых худших и озлобленных инсургентов со времен FLN к югу от границы. Онтарио и Нью-Брансуик же безропотно снесли континентальный аншлюс и территориальную Реконфигурацию. Некоторые крайне правые в Альберте тоже не обрадовались, но крайне правым из Альберты вообще не угодишь. Именно гордые и надменные квебекцы занялись нытием 111, и именно инсургентские ячейки Квебека слетели со всех политических катушек.

Квебекские антионанские – а следовательно, – американские – separatisteurbi – террористические ячейки, сформированные в те времена, когда врагом еще была Оттава, оказались далеко не славной компашкой. Ответственность за первые неигнорируемые удары взяла на себя тогда еще никому не известная террористическая ячейка 112, которая по ночам прокрадывалась из региона Папино, засоренного ЭВД, и приволакивала огромные зеркала на опасные узкие серпантины адирондакских перевалов американского межштатного шоссе 87 к югу от границы и люцитовых стен. Наивные эмпирики-автолюбители, направляющиеся на север, – а добрая половина из них – военный и онанский персонал, так близко от Впадины, – видели надвигающиеся фары и думали, что какой-то дурень-самоубийца или канадец пересек разделительную и летит прямо на них. Они мигали дальним светом, но, судя по всему, надвигающийся дурень просто мигал в ответ. Американские автолюбители – с которыми обычно шутить не стоит, когда они за рулем, это факт хорошо известный – храбрились, сколько это возможно в здравом уме, но перед самым столкновением с надвигающимися фарами всегда дико крутили руль, слетали с безобочинного I-87, закрывали голову рукой на обычный вопящий предаварийный манер и кувырком летели в адирондакскую пропасть в многолепестковом бутоне высокооктанового пламени, и тогда никому неизвестная квебекская террористическая ячейка убирала огромное зеркало и везла его обратно на север по проселкам без КПП в засоренное злачное подбрюшье Квебека до следующего раза. Только к концу Года Медицинских Подушек «Такс» люди поняли, что несчастные случаи связаны с этой дьявольской ячейкой. А больше двадцати месяцев растущие горы оплавленных обломков на дне адирондакских пропастей считались либо самоубийствами, либо необъяснимыми единичным случаями сна за рулем – по мнению Нью-нью-йоркских патрульных, которые отстегивали тесемки и почесывали затылок под широкими коричневыми шляпами, озадаченные таинственной дремотой, находящей на адирондакских автолюбителей на, казалось бы, довольно адреналиновых горных перевалах. Директор новообразованного Департамента неопределенных служб Соединенных Штатов Родни Тан настоял, к своему великому конфузу впоследствии, на трансляции в северном Нью-Нью-Йорке по «ИнтерЛейсу» серии социальных реклам «не-садись-за-руль-если-невыспался». Но именно настоящая американская без пяти минут самоубийца из Скенектеди, агент по продажам «Амвэй» с критической зависимостью от Валиума, которая зависла на бензодиоксановом краю бездны и, по свидетельствам, моталась по всей дороге, как пьяная, увидела во внезапных надвигающихся фарах на дороге благословение, и зажмурилась, и газанула прямо им, фарам, навстречу, отпустив руль напрочь, в итоге разбрызгав стекло и микронизированное серебро по всем четырем полосам, – обычный гражданин, «Разбивший иллюзии», «Совершивший прорыв» (заголовки СМИ) и проливший свет на первые осязаемые доказательства антионанского заговора в Квебеке, который оказался куда хуже, чем обычный исторический сепаратизм.

Первое рождение второго сына Инканденц стало неожиданностью. Высокая и ослепительно сногсшибательная Аврил Инканденца не проявляла никаких признаков беременности, кровоточила как по часам; ни геморроя, ни набухания желез; ни геофагии; внешность и аппетит в норме; пару раз утром тошнило, но в наше время с кем не бывает?

Но в один ноябрьский, залитый железным светом вечер на седьмом месяце скрытой беременности она замерла – Аврил, – облокотившись на длинную руку мужа, когда они поднимались по кленовой лестнице особняка в Бэк-Бэй, который скоро покинут, замерла, частично повернулась к нему, позеленевшая, и открыла рот, не издав ни звука, что само по себе говорило о многом.

Муж, бледнея, взглянул на нее:

– Что такое?

– Больно.

Было больно. Несколько ступенек позади них блестели от отошедших вод. Джеймсу Инканденце показалось, что она словно нырнула в себя – опустила голову, свернулась калачиком и села на ступеньку, до края которой едва добралась, ссутулившись, почти прижавшись лбом к красивым коленям. Инканденца видел ее медленные движения в свете, как Вермеер: она медленно сползла с его руки, он склонился к ней, и она попыталась встать.

– Стой-стой-стой-стой. Стой.

– Больно.

Слегка не в себе после вечерней порции «Уайлд Тёки» и низкотемпературной голографии, Джеймс решил, что Аврил умирает прямо у него на глазах. Его собственный отец упал замертво на лестнице. К счастью, наверху был сводный брат Аврил, Чарльз Тэвис, шагал на портативном Стейрмастере, который привез с собой прошлой весной на этот долгий и перезаряжающий эмоциональные батареи визит после ужасного косяка с видеотабло в «Скайдоме» Торонто; и он услышал шум, вы– и сбежал, и взял ситуацию под контроль.

Его пришлось более-менее выскабливать, – Марио, – как устрицу, из чрева, к стенкам которого он по-паучьи цеплялся, такой крошечный и ненавязчивый, со слипшимися с утробой сухожилиями руки и ног, – второй кулак был приклеен той же субстанцией 113 к лицу. Он был полной неожиданностью и совершенно преждевременным, и скукоженным, и следующие недели провел, грозя скукоженными и контрактуренными ручками боросиликатному потолку инкубатора, питаясь через трубочки, обмотанный проводами и умещающийся в стерильных ладонях – голова покоилась на большом пальце. Марио дали имя отца отца д-ра Джеймса Инканденцы, строгого любителя гольфа и окулиста из Грин-Вэлли, штат Аризона, который заработал небольшое состояние – сразу после того, как Джим вырос и улетел на восток, – на изобретении «Рентгеновских очков!», которые не работают, но читатели детских комиксов середины 60-х просто не могли из-за их оригинальности не заказывать их по почте, затем продал права новоанглийскому титану приколов «АкмэКо», а потом безвременно скончался в шаге от лунки, – Марио-старший, – позволив тем самым Джеймсу Инканденце-старшему бросить никчемную третью карьеру «Человека «Радости» 114 в рекламах упаковок для сэндвичей в 1960-х до э. с., вернуться в заросшую цереусом пустыню, которую он ненавидел, и успешно допиться до кровоизлияния в мозг на лестнице в Тусоне.

Так или иначе, недоношенность и арахноидальное рождение оставили Марио II немало неизлечимых и закаляющих физических патологий. К примеру, рост: в шестом классе он был размером с новорожденного, а в 18+ – где-то между эльфом и жокеем. Та же проблема скукоженных и брэдиаукситических рук, которые, как при страшнейшем случае контрактуры Фолькмана 115, выгибались перед его солнечным сплетением в виде прописной «S» и помогали рудиментарно питаться без ножа и шлепать по дверным ручкам, пока те как бы не поворачивались настолько, что дверь можно было выпнуть, или складывать воображаемый объектив, чтобы ознакомиться с мизансценой, плюс, может, подбрасывать на очень небольшие расстояния мячи игрокам, которые их просят, но и все, хотя руки и были впечатляюще – почти как при наследственной вегетативно-сосудистой дистонии – нечувствительны к боли, и их можно было щипать, колоть, ошпаривать и даже давить в мертвой хватке подвальной тископодобной штуки для оптических устройств старшему брату Марио, Орину, без видимого эффекта или жалоб.

В плане брэдипедестрианизма Марио был не столько косолапый, сколько кирпичнолапый: ноги у него не только плоские, но и идеально прямоугольные – самое оно, чтобы пинать двери с раскачанной ручкой, но слишком короткие, чтобы в полной мере применять как традиционные ноги: вкупе с лордозом нижнего отдела позвоночника они вынуждают Марио двигаться шатким спотыкачем водевильного пьянчужки – тело словно наклонено против ветра, еще чуть-чуть – и упадет ничком, – что в детстве нередко и случалось, само по себе или при содействии старшего брата Орина. Частые падения ничком объясняют, почему нос Марио так заметно вдавлен и размазан по лицу, но не курносый, – отчего крылья ноздрей даже заметно трепещут, особенно во сне. Открытые глаза – славные и добрые карие глаза, хотя и большеватые и слишком выпученные, чтобы считаться нормальными человеческими глазами, – прикрыты веками, одно ниже другого, как перекошенные жалюзи, и старший брат Орин частенько пробовал дернуть вниз непокорное веко, что, может, и помогает с заевшими жалюзи, но в случае с веком только ослабило швы, так что в конце концов пришлось ложиться на очередную блефаропластику, потому что на самом деле это не настоящее веко Марио – тем пришлось пожертвовать, когда от лица отделяли кулак, приставший при рождении, как язык к качелям на морозе, – но чрезвычайно передовой блефаропротез из дермального фиброполимера, украшенный лошадиными ресничками, которые изгибаются куда дальше, чем ресницы на втором глазу, и вместе с неторопливым движением век придают даже самому нейтральному выражению Марио какой-то странно дружелюбный пиратский прищур. Вкупе с вечной непроизвольной улыбкой.

Здесь, наверное, заодно имеет смысл упомянуть и о коже цвета хаки – таком странном мертво-зеленом цвете, который благодаря корковидной текстуре и вкупе с атрофичными кривыми ручонками и арахнодактилией придавал Марио, особенно издали, необыкновенно рептильный/ динозавровый вид. Пальцы не только остроконечные и когтеватые, но и нехватательные, вот почему нож и Марио за столом несовместимы. Плюс редкие жидкие волосы, одновременно и драные, и какие-то чересчур лощеные, которые в 18+ напоминали волосы 48-летнего пухлого коротышки, специалиста по стрессам, директора спортивной части и ректора академии, который отращивает волосы на одном боку до девочковой длины, а потом аккуратно зачесывает поверх блестящей ермолки голого серо-зеленого скальпа, так, что они жидко свисают с другой стороны, никого не обманывают и слетают на любом сквозняке, когда Чарльз Тэвис забывается и встает к нему подветренным боком. Или что он заторможенный – брат Хэла, – т. е. технически, по Стэнфорду-Бине, с заторможенным мышлением, как выяснил ДЦР Брандейса, – но – что совершенно точно – не умственно отсталый, или запаздывающий в развитии, или когнитивно-пораженный, или брэдифреничный, а скорее преломленный, почти, чуточку эпистемически-искаженный, как палка в ментальной воде – чуть не так и чуть дольше доходит, как бывает в случае любого преломления.

Или что его статус в Энфилдской теннисной академии – возведенной, как третье и последнее семейное пристанище д-ра и м-с И., на северной части территории, когда Марио было девять, Хэлли – восемь, а Орину – семнадцать, в единственный год Орина в ЭТА Б-4-м в одиночных и в топе-75 ТАСШ, – что жизнь Марио здесь – по всем признакам печальное прозябание на обочине: единственный подросток-инвалид в округе, неспособный даже держать спортивную палку или стоять в пределах линий без поддержки. Что он и его покойный отец были неразделимы, простите за каламбур. Что Марио был как бы почетным помощником помощника продюсера и последние три года жизни поздно раскрывшегося режиссера носил пленку, объективы и фильтры ныне покойного Инканденцы в рюкзаке со множеством отделов размером с седло барашка, помогал на съемках, ночевал со множеством подушек под головой в небольших свободных мягких уголках мотельных номеров с Самим и иногда ковылял за ярко-красной пластиковой бутылкойдругой под названием «Большая красная газировка» для, кажется, немой практикантки в вуали, жившей в номере дальше по коридору, носил кофе, чай, различные лекарства от панкреатита и пустяки для реквизита, помогал Д. Литу с Целостностью, когда Инканденца хотел сохранить Целостность, – короче говоря, был таким сыном, который становится последней, самой любимой любовью отца, увлеченно, но без жалкого вида нагонял неторопливый терпеливый двухметровый шаг высокого, сутулого и все более погружавшегося в безумие человека в аэропортах, на станциях, волоча объективы, кренясь вперед, но ни в коем случае не создавая впечатления питомца на поводке.

Когда нужно было стоять ровно и неподвижно, как для съемок подач в ЭТА или работы с экспонометром на площадке артфильма с высококонтрастной светотенью, Марио пользуется таким полицейским замком, как для запора квартирных дверей в Нью-Нью-Йорке, – 0,7-метровый стальной штырь выдвигается из специального жилета на липучке и ставится под углом в 40° в свинцовый брусок с пазами (потаскай такой в этом сложном рюкзаке), кладет на землю перед Марио кто-нибудь понимающий и с хватательными пальцами. Таким образом, на подпорке, он и стоял на площадках, которые помогал Самому построить, обставить и осветить – освещение обычно было невероятно запутанное, а для некоторых членов съемочной группы – и ослепляющее, вспышки света от кривых зеркал, ламп «Марино» и «солнц» направленного света, – и в результате Марио основательно освоил технические азы киноремесла, которым и не смел мечтать заниматься самостоятельно до Рождества Года Шоколадного Батончика «Такс», когда в посылке в подарочной упаковке из офиса адвоката Инканденцы оказался старый верный «Болекс H64 Rex 5» 116 с триплетом, который Сам задумал, сконструировал и послал на тринадцатое Рождество Марио, прикрутив к нему огромный старый кожаный авиаторский шлем и опорные штыри с рукоятками костылей на концах, ложившимися на плечи Марио, так что этот «Болекс Н64» не требовал никакой хватательности, потому что висел перед широким лицом Марио 117, как трехглазая маска для плавания, и управлялся с ножной педали от швейной машинки, и но даже тогда к самостоятельным съемкам привыкать пришлось долго, и ранние цифровые экзерсисы Марио испорчены/украшены трясущимся, бешено тыкающимся во все стороны стилем снятого впопыхах любительского домашнего видео.

С тех пор вот уже пять лет союз Марио с головным «Болексом» оттеняет печальность своего статуса в академии, позволяя вносить ему лепту в процветание в виде ежегодного фандрайзингового документального картриджа ЭТА, записи ударов студентов и – с перил надзорного насеста Штитта – редкого матча, – съемка вошла в программу обучения и заслужила отдельного упоминания в каталоге ЭТА, – плюс в виде более амбициозных арт-проектов, которые иногда находят а-клеф-успех [95] в сообществе ЭТА.

После того как Орин Инканденца покинул родное гнездо, чтобы сперва отбивать, а потом бить мячи в колледже, в ЭТА или во всей энфилдбрайтоновской округе не осталось почти никого, кто не относился бы к Марио М. Инканденце покровительственно, в духе людей, которые тебя не столько жалеют или тобой восхищаются, сколько привыкли, что ты рядом. И Марио – несмотря на прямолинейные ноги и громоздкий полицейский замок, самый выдающийся гулена и хроникер в трех районах – каждый день очень медленно бродит под всеми ветрами по улицам – моцион с запинками, – иногда с «Болексом» на голове, иногда без, и одинаково отвечает горожанам что на доброту, что на жестокость – с преувеличенным полупоклоном, безжалостно, хотя и без пресмыкательства высмеивая собственную кривую осанку. Марио – первый любимчик держателей дешевых лавочек вдоль отрезка ав. Содружества у ЭТА, и стены за некоторыми витринами с едой, паровыми прессами и кассовыми аппаратами с корейскими клавиатурами по Содружке украшают его лучшие фотографии. Будучи предметом странной и какой-то заговорщицкой привязанности гуру Лайла-Потоеда, которому он иногда приносит диетическую колу без кофеина, чтобы компенсировать преобладание соли в диете, Марио иногда оказывается в положении, когда Лайл посылает к нему по щекотливым вопросам травм, недееспособности, характера и обращения к остаткам внутренних ресурсов младших эташников, и никогда не знает, что им ответить. Тренер Барри Лоуч едва ли не молится на мальчика, ведь это Марио случайно спас его от участи жалкого попрошайничества в преисподней Бостон-Коммон и более-менее добыл ему работу 118. Плюс, конечно, с ним на моционы выходит сам Штитт, некоторыми теплыми вечерами, и пускает покататься в коляске. Будучи предметом странного гештальта влечения-отвращения Чарльза Тэвиса, Марио относится к Ч. Т. с молчаливой почтительностью, которую, как ему кажется, сводный дядя от него ждет, и старается держаться от него подальше, ради его же блага. В «Деннис» теннисисты – когда удается попасть в «Деннис» – едва ли не дерутся за право нарезать все, что можно нарезать, в «Килозавтраке» Марио.

А его младший и куда более впечатляющий внешне брат Хэл почти идеализирует Марио – втайне. Марио – (полу)ходячее чудо, уверен

Хэл, неважно, божественное или нет. Люди, обожженные, обиженные при рождении, скукоженные или покалеченные так, что ни о какой справедливости и не подумаешь, – они либо догорают дотла, либо восстают из пепла. Скукоженный ящерицеобразный гомодонт 119 Марио, на взгляд Хэла, святой. Он зовет его Бубу, но сам боится его мнения больше, чем, наверное, мнения любого другого человека, не считая Маман. Хэл помнит бесконечные часы за кубиками и мячиками на паркете дома детства 36 по Белль-авеню, Уэстон, Массачусетс, танграмы и See 'N Spell [96], как большеголовый Марио всегда был рядом, хотя не умел играть, участвовал в фантазиях, которые не были интересны ему ничем, кроме близости к брату. Аврил помнит, как Марио в тринадцать все еще просил, чтобы мыться и одеваться ему помогал Хэл, – в возрасте, когда большинство детей-неинвалидов стыдятся самого пространства, которое занимают их здоровые розовые тельца, – и просил не ради себя, а ради Хэла. Несмотря на все усилия (и выдавая поразительное непонимание образа мышления Маман), Хэл опасается, что Аврил видит настоящее дарованье в семье именно в Марио – погруженный в себя, не поддающийся классификациям гений-савант, нечто очень редкое и яркое, хоть его интуиция – заторможенная, но верная – пугает ее, академическое бессилие – огорчает, а улыбка, которой он встречает ее каждое утро без исключения со времен самоубийства отца – заставляет жалеть, что она не может заплакать. Вот почему она всегда так торопится оставить Марио одного, не кружить над ним и не баловать, не относиться поособенному, как ни хотелось бы: это ради него. Довольно благородно, и достойно жалости. Ее любовь к сыну, рождение которого стало неожиданностью, сильнее любых других чувств и питает ее жизнь. Как подозревает Хэл. Именно Марио, а не Аврил, принес Хэлу первые издания несокращенных Оксфордских словарей, когда Хэлу все еще нельзя было выйти из дома в ожидании оценки умственного развития, – Бубу приволок их домой на тележке в своих премолярах по асфальтовым дорогам в деревенском стиле Уэстона, за несколько месяцев до того, как Хэла протестировали на Что-нибудь Сверхэйдетическое с помощью Мнемонической вербальной анкеты, разработанной дорогим и близким коллегой Маман по Брандейсу. Именно Аврил, а не Хэл, настаивала, чтобы Марио жил не в ДР с ней и Чарльзом Тэвисом, а с Хэлом в общежитии ЭТА. Но в Год Молочных Продуктов из Сердца Америки именно Хэл, а не она, когда легат в вуали из Унии Радикально Обезображенных и Травмированных явился у ворот ЭТА, чтобы обсудить с Марио дихотомию слепого приобщения к обществу и визуального остранения, а также открытость скрытости, которую дарит вуаль, именно Хэл, хоть Марио и посмеялся, и сделал полупоклон, именно Хэл, поигрывая своей палкой от «Данлоп», заявил мужику, чтобы тот шел впаривать свое тряпье куда подальше.

30 апреля/1 мая Год Впитывающего белья для Взрослых «Депенд»

Небо над американовой пустыней было засеяно синими звездами. Стояло уже глубоко за полночью. Только над американовым городом в небе было пусто от звезд; цвет неба жемчужный и пустой. Марат пожал плечи.

– Возможет быть, в тебе назревает понимание, что граждане Канады не есть реальные коренья угрозы.

Стипли покачал голову в кажущемся раздражении.

– Сам-то понял, что сказал? – спросил он. Дикий парик его соскользнул затем, как он двинул голову в сильной резкости.

Впервые Марат выдал намек на какие-либо чувства – чересчур суетливо разгладил по пледу на коленях.

– Я хочу говорить, что в финальном итоге не квебекуа нанесут пинок в l'aine des Etats Unis [97]. Воззри: факты ситуации говорят сами по себе. Что знается? Это американовое производство, этот картридж Развлечения. Создан американским мужем в США. Аппетит на его привлекательство: также американовый. Жажда американов к очевидению, которое взращивает ваша культура. Как я и говорил: вот почему выбор – это все. Вот почему, когда я говорю тебе выбирать с заботой в любви, а ты фырчишь, я взираю и думаю: верить ли очам меня, что он фырчит про такое? – Марат слегка наклонился вперед на культях, отпустив пистолет-пулемет, чтобы применить обе руки в аргументации. Стипли видел, как это важно Марату: он действительно в это верил.

Вещая, Марат делал руками в воздухе выразительные кружки и зарубки:

– Эти факты ситуации, которые сами по себе говорят о страхе твоего Бюро пред samizdat: вот что случается, когда люди выбирают любить ничего, кроме себя, каждый самого. Американ, который готов умирать – и дать своим чадам умирать тоже, каждый самого – за так называемое идеальное Развлечение, этот фильм. Который готов умирать ради шанса кормиться большими ложками этой смерти от удовольствия, в уюте дома, одиночкой, не шевелясь: Хью Стипли, в полной серьезности, будучи гражданин твоего соседа, я говорю тебе в лицо: забудь на мгновение о Развлечении и подумай лучше о США, где такое достаточно, чтобы твой Департамент страшился: как долго ли будет тянуть в будущем такое США? Выживать как нация народа? Молча уже о том, чтобы простирать владение на другие нации других народов? Тем паче если эти другие народы еще помнят, что значит выбирать? и предадут себя на погибель за что-то большее? и пожертвуют уютом дома, возлюбленной женщиной дома, ногами, даже жизнью ради чего-то того, что больше своих собственных желаний настроения? и выберут не умереть ради удовольствия, одиночкой?

Стипли с холодной решимостью закурил новую в очереди сигарету Бельгии и теперь с одной спички. Затушил спичку в круговом взмахе и тычке рукой. Все это прошло в молчании. Марат расслабился и осел. Марат предался вопросу, отчего наличие поблизости американов всегда придает ему слабый стыд из-за того, что он говорил, во что истинно верил. Послевкусие стыда после признания в страсти к убеждениям любого сорта, если невдалеке наличие американцев, словно он делал метеоризм, а не признание.

Стипли водрузил локоть на предплечье второй руки перед своими протезами, чтобы курить женственно:

– Хочешь сказать, что администрация даже не почесалась бы из-за Развлечения, не знай они, что мы смертельно слабы. Как нация, в смысле. Хочешь сказать, что сам факт, что мы паримся, уже многое говорит о нас как о нации.

Марат пожал плечи.

– У нас – мы ни к чему не понукаем американов в уюте дома. Мы только делаем доступным. Развлечение. А значит, дальше грядет выбор, испробовать его или выбрать не испробовать, – слегка разглаживая по пледу на коленях. – Как выберут американы? Кто учил их выбирать с заботой? Как ваши Департаменты и Агентства защитят их, ваш народ? Законами? Убийствами квебекуа? – Марат приподнялся, но очень слегка. – Как вы убивали колумбийцев и боливийцев, чтобы защитить граждан США, которые жаждали их наркотиков? И что же, помогло это вашим Агентствам и Департаментам, убивание? Как скоро мертвецов Колумбии заменили бразилийцы?

Парик Стипли накренился на правый борт.

– Реми – нет. Наркодилеры не хотят твоей смерти, необязательно; хотят они бабла. Так что есть разница. Ваши, очевидно, хотят нашей смерти. Не просто возврата купчей на Впадину. Не просто сецессии Квебека. FLQ – они, может, и типа боливийцев. Но Фортье хочет только нашей смерти.

– И ты пропускаешь обратно, что важное. Почему BSS не в могуществе нас понять. То, что мертво, убить нельзя.

– Говори-говори, пайсано, еще посмотрим, кто тут мертвый.

Марат сделал жест, как будто бил себя поверх лба.

– И обратно пропускаешь важное. Этот аппетит выбрать смерть от удовольствия, если возможно ее выбрать, – этот аппетит твоего народа не пребывать в могуществе выбирать аппетиты, вот что смерть. То, что ты зовешь смертью, – коллапс: это будет лишь формальность. Ты не понимаешь? Вот гений Гийома Дюплесси, чему мсье Дюплесси учил ячейки, хотя FLQ и les Fils не поняли. Молча уже об альбертанцах, у которых болен царь в голове. Мы из AFR, мы понимаем. Вот почему именно эта ячейка квебекцев, эта опасность такого хорошего Развлечения, что оно убивает зрителя, если они есть – конкретность не важна. Конкретные время смерти и способ смерти – это все уже неважное. Не для вашего народа. Желаешь их защитить? Но можешь только отсрочить. Не спасти. Развлечение уже существует. Атташе и жандармы из инцидента сырного бора – очередное доказательство. Оно есть, существует. Выбор смерти головы от удовольствия – существует, и ваши власти это знают, иначе бы ты не пытался теперь остановить удовольствие. Ваш SansChriste [98] Джентл в одном, говоря, был правый: «Найти того, кого винить».

– Реконфигурацию тут приплел. Реконфигурация была просто самосохранением.

– Это: забудь это. Это злодей, коий был вам нужен, коего президент нашел, чтобы отложить распад. Чтобы объединить вас, ненавидя когото другого. У Джентла болен царь в голове, но в этом «Найти того, кого винить», говоря, он был правый. Un ennemi commun.[99] Но не извне вас, этот враг. Кто-то или кто-ты в вашей истории уже загубили американовый народ, Хью. Кто-то, у кого была власть, или у кого была власть, но не проявил эту власть. Я не знаю. Но кто-то когда-то дал вам забыть, как выбирать, и что. Кто-то дал вашему народу забыть, что только это было важное – выбирать. Так далеко забыть, что, когда я говорю тебе «выбирать», ты делаешь лицом выражения, как-то: «И понесло-о-о-ось». Кто-то научил, что святыня – только для фанатиков, и забрал святыни, и обещал, что в святынях нет нужды. А теперь не осталось спасения. И нет карты для нахождения спасения в святынях. И вы бредете наобум, запутавшись в дозволенности. Бесконечное стремление к счастью, хотя изза кого-либо вы забыли про то старое, что делало счастье возможным. Как вы говорите поговорку: «Любой стоимостью»?

– И вот поэтому нас и передергивает при одной только мысли, каким станет суверенный Квебек. Выбирайте, что вам скажут, забейте на собственные желания и страсти, жертвуйте. За Квебек. За государство.

Марат пожал плечи.

– L'etat protecteur.[100]*

Стипли сказал:

– Тебе эта пластинка ничего не напоминает, Реми? Национал-Социалистическое Неофашистское Государство Суверенного Квебека? Да вы хуже последних альбертанцев. Тоталитарность. Куба со снежком. На лыжах прямиком в ближайший лагерь перевоспитания, на инструктаж по выбору. Моральная евгеника. Китай. Камбоджа. Чад. Несвобода.

– Несчастье.

– Без личной свободы, Букару, вообще не бывает выбора. Это не мы мертвые. То, что вы в нас принимаете за слабость и ничтожность, – это просто побочные эффекты свободы.

– Но что хочет означить это американовое выражение, это «Букару»?

Стипли отвернулся в пространство, над которым они располагались.

– А теперь – понесло. Теперь ты заведешь волынку, дескать, что ж у нас за свобода такая, если помаши перед нами смертельным плодом – и мы не справимся с искушением. А мы тебе отвечаем – «человеческая». Мы говорим, что нельзя быть человеком без свободы.

Кресло Марата слегка скрипнуло, когда перенесся его вес.

– Всевечно с тобой ваша свобода! В вашей застенной стране всевечно кричат «Свобода! Свобода!», словно бы всем очевидно, что это хочет означить, это слово. Но воззри: не все в этой мере просто. Ваша свобода – свобода-от: никто не говорит вашим драгоценным индивидуальным американовым «Я», что они должны делать. Только это значение, только свобода от ограничений и насильного давления, – Марат вдруг осознал над плечом Стипли, почему небеса над блистающим городом были лишены звезд: дым выбросов от огоньков движущихся авто поднялся и скрыл звезды от города, и заполнил пустоту купола неба перламутровым люмом города Тусона. – Но как же свобода-к? Не просто свобода-от. Не все порывания следуют извне. Ты делаешь вид, что не замечаешь этого. Как же свобода-к? Как человеку свободно выбрать? Как выбирать все, кроме жадных детских выборов, если нет исполненного любовью отца, чтобы вести, объяснять, учить человеков, как выбирается? Как есть свобода выбирать, если не учиться, как выбирать?

Стипли выкинул сигарету и частично обратился к Марату, с края:

– А теперь пошла история про богача.

Марат сказал:

– Богатый отец, который может позволить как цену лакомств для чад, так и пищи: но если он кричит «Свобода!» и позволяет своим чадам выбирать только сладкое, кушать только лакомство, но не суп из гороха, хлеб и яйца, тогда его чада станут слабые и хворые: может ли быть богач, который кричит «Свобода!», хороший отец?

Стипли издал четыре тихих звука. От возбуждения прыщики электролизовой сыпи американца стали красны даже в молочно-размытом свете люма и низких звезд. Луна над горами Ринкон лежала на боку, цвета лица толстяка. Марат услышал, что с пустынного дна снизу донеслись голоса молодежных американов в каком-то сонме, которые кричали и смеялись, но не видел ни фар, ни молодежного сонма. Стипли рассержено топнул по камню каблуком. Стипли сказал:

– Но мы-то не считаем американских граждан детьми, чтобы попатерналистски думать и выбирать за них. Люди – они не дети.

Марат вновь притворился, что шмыгнул.

– Ах да, но ты-то скажешь: «Нет?» – продолжил Стипли. – «Нет, – скажешь ты, – не дети?» Скажешь: «А поясни-ка, в чем разница, если, когда записываешь удовольствие такое развлекательное и привлекательное, что даже смертельное, находишь копируемую копию, копируешь и распространяешь, чтобы мы выбирали, смотреть или выключить, а мы не можем выбрать сопротивляться удовольствию и не можем выбрать жизнь?» Скажешь то, чему учит этот твой Фортье, что мы дети, а не взрослые, в отличие от благородных квебекцев, всего лишь дети – задиры, конечно, но все равно в душе дети, – и сами поубиваемся без вашей помощи, если положить рядом конфету.

Марат попытался выразить лицом гнев, что для него оказалось трудным.

– Вот что возымело место: ты воображаешь то, что я скажу, а потом говоришь это за меня, а потом злишься. Без моего участия ртом; он не открывался. Ты говоришь с собой, изобретаешь стороны. Это само по себе привычка детей: лениво, одиноко, эго. Я могу быть даже не здесь, чтобы слушать.

Оба из них не упоминали, как, забери черт, оба из них собираются слезать с горного хребта или подниматься на него во мраке ночи американовой пустыни.

8 ноября - Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

День Взаимозависимости Gaudeamus igitur [101]

Каждый год в ЭТА где-то дюжина детей между двенадцатью и пятнадцатью – в самых разных стадиях пубертатности и способности к реально абстрактному мышлению, когда аллергия на тесные реалии настоящего только начинает проявляться в виде странной ностальгии по тому, чего в глаза не видел 120,– где-то дюжина детей, в основном мальчиков, фанатично увлекаются игрой академии под названием Эсхатон. Эсхатон – самая сложная детская игра, о которой слышали в ЭТА и ее окрестностях. Никто не знает точно, кто ее принес в Энфилд и откуда. Зато довольно легко можно определить дату зарождения игры по самой ее механике. Базовая структура Эсхатона уже сложилась, когда оллстонцу Майклу Пемулису стукнуло двенадцать и он помог сделать его еще более захватывающим. Именно элегантная сложность игры, удовольствие от выполнения простых ролей и полный отрыв от реалий настоящего составляют большую часть ее привлекательности для детей. Плюс она такая захватывающая, что можно и подсесть, а также шокирует взрослых.

В этом году шапочку ведущего и статистика Эсхатона носит Отис П. Господ, тринадцатилетний бейслайнер и математический феномен из Уилмингтона, штат Делавэр, хотя у Пемулиса, раз он еще никуда не делся и все еще величайший действующий игрок в Эсхатон в истории ЭТА, и остается некая неофициальная власть заслуженного деятеля в отставке поправлять расчеты и вердикты Господа.

Для Эсхатона требуется от восьми до двенадцати человек, 400 таких убитых и тухлых теннисных мячей, что даже для тренировок больше не годятся, плюс открытое пространство, равное четырем смежным кортам, плюс голова для сбора информации и холодного логического мышления, а также как минимум 40 мегабайт свободной оперативной памяти и широкий ассортимент теннисных аксессуаров. Свод правил, который в ГЧКП Пемулис уговорил написать Хэла Инканденцу – с приложениями, диаграммами решений c: \Pink2\Mathpak\EndStat и распечаткой самой доступной работы по азам теории игр, которую смог найти

Пемулис, – такое же длинное и интересное, как ошеломляющее «Путешествие пилигрима в небесную страну» Дж. Баньяна, и в паре слов его по-быстрому не перескажешь (хотя каждый год очередная дюжина учеников ЭТА зазубривала текст с таким фанатизмом, что, говорят, иногда бормотала цитаты под легкой стоматологической или косметической анестезией, годы спустя). Но если взять Хэла под прицел люгера и потребовать его пересказать, он бы, наверно, начал с того, что каждый из 400 тухлых теннисных мячей в глобальном арсенале игры представляет собой термоядерную боеголовку на 5 мегатонн. Из всего числа игроков в данный день 121 трое составляют гипотетический аншлюс АМНАТ, еще трое – СОВВАР, один-двое – КРАСКИТ, еще один-двое – бестолковый, но неуемный ЛИВСИР или более внушительный ИРЛИВСИР, а оставшиеся игроки, в зависимости от сложных и произвольных расчетов, формируют что угодно: от ЮЖАФР и ИНДПАК до какой-нибудь там независимой ячейки канашек-инсургентов с 50-км гаубицей и большими планами. Каждая команда называется Комбатантом. Комбатанты расставляются на открытом пространстве смежных кортов согласно их положению на планете Земля, представленному по Слегка прямоугольной настенной карте мира Рэнда Макнэлли 122. Практическое распределение полного мегатоннажа требует навыков применения формулы конечных приращений для непрерывных функций 123, но в синопсических целях Хэлу достаточно сказать, что мегатоннаж распределяется между Комбатантами согласно выведенному в результате интегральной регрессии соотношению А) годового военного бюджета Комбатанта в процентах от годового ВНП Комбатанта к Б) обратной величине стратего-тактических расходов в процентах от годового военного бюджета Комбатанта. В былые деньки мячи делились между Комбатантами просто по броску красного блестящего кубика от «Ятзы». Но на прихотливую фортуну больше не полагаются, потому что Пемулис скачал на устрашающий позабытый накрытый тканью от пыли DEC 2100 покойного Джеймса Инканденцы элегантный софт для статистических расчетов EndStat от MathPak Unltd.124 и научил Отиса П. Господа, как ночью вскрывать замок в кабинете Штитта талоном на питание из столовой и подключать DEC к трехконтактной розетке под левым нижним углом гигантской копии «Зверя с семью головами» Дюрера на стене за соответствующим краем большого стеклянного стола, так что Штитт и Делинт даже не поймут, что он подключен, когда подключен, а потом через сотовый модем связать его со стильным переносным «Юситю» с цветным монитором, установленном на ядерном театре военных действий. Обычно АМНАТу и СОВВАРу достается по 400 мегатонн, остальное неравномерно делится. При желании уравнение Пемулиса конечных приращений можно усложнить, введя какие-нибудь переменные вроде исторической инцидентности политик агрессии и умиротворения, уникальных характеристик известных национальных интересов и т. д., но Господ – сын не одного, а двух банкиров – сторонник раздачи строго в духе «баш-на-баш», а равно прагматичный Майкл Пемулис только обеими руками за. На территориях Комбатантов аккуратно располагаются предметы теннисной экипировки, чтобы отразить и отметить стратегические цели. Сложенные красно-серые футболки ЭТА – МЕТРО, главные метрополисы. Полотенца, натыренные из разных мотелей во время юниорских турниров, отвечают за аэропорты, мосты, базы спутникового слежения, транспортники, традиционные электростанции, важные ж/д-узлы. Красные теннисные шорты с серой оторочкой – СОВОСы, сосредоточения вооруженных сил. Черные хлопковые напульсники ЭТА – на случай, избавь боже, траура – обозначают устаревшие на момент игры атомные электростанции, фабрики по обогащению урана/плутония, газодиффузионные установки, токамаки, реакторы-размножители, лаборатории нейтронного рассеяния, реакторы по производству трития, тяжеловодные установки, получастные снарядные концерны, линейные ускорители и особенно дорогие по очкам НИИ кольцевого синтеза в нью-ньюйоркских Северных Сиракузах и мэнском Преск-Айле, в кургистанском Ченскрге и румынском Плиску, и где-нибудь еще, если надо. Красные шорты с серой оторочкой (в малом количестве, потому что команды на выезде их крепко недолюбливают) – ПУСКи, равно немногочисленные, но богатые на очки пункты стратегического командования. Носки – либо ракетные, либо противоракетные установки, либо изолированные кластеры шахтных пусковых установок, либо эскадрильи B2 или SS5 с крылатыми ракетами на вооружении, – опустим же завесу милосердия над прочими ВОЕНАББРЕВ, зависящими от того, мужские теннисные ли, мужские уличные ли, женские теннисные с помпончиками на пятке ли, женские теннисные без помпончика ли это носки. Сношенные бесплатные брендовые кроссовки сидят, раззявив раструбы, безмятежно смертельные, ровно как подводные лодки, которые они и символизируют.

В игре 5-мегатонные боеголовки Комбатантов можно запускать только с теннисных ракеток. Отсюда требование реального физического навыка прицеливания, именно он отличает Эсхатон от верандовых игр в холокост, в которые играют на кухонных столиках с транспортирами и ПК. Параболический межконтинентальный полет стратегического носителя на жидком топливе близко напоминает свечу с верхней подкруткой. Одна из причин, почему администрация и тренерский состав ЭТА неофициально разрешают студентам отвлекаться и тратить энергию на Эсхатон, возможно, кроется в том, что приверженцы игры оттачивают на ней роскошные свечи. Пемулис свечой выбивает монету на задней линии с любой стороны корта два раза из трех – вот почему его привычка всякий раз дурнем нестись к сетке вместо того, чтобы подпускать к ней противника, такая идиотская. Боеголовки можно запускать отдельно, а можно – в хитро завязанных суспензориях, которые раскрываются в воздухе и выстреливают разделяющиеся головные части с блоками индивидуального наведения – РГЧИНы. РГЧИНы, будучи форменным расточительством по отношению к доступному мегатоннажу Комбатанта, как правило, применяются только тогда, когда Эсхатон переходит от контролируемых «спазматических обменов» – СПАЗОБов – к открытой апокалипсической серии ударов по гражданскому населению – УГРАНам. Редкий Комбатант пойдет на УГРАН, если только не вынудит безжалостная логика теории игр, потому как обмены УГРАНами обычно стоят обоим Комбатантам стольких очков, что они выбывают из дальнейшего соревнования. Команда-победитель в Эсхатоне – просто Комбатант с самым благоприятным соотношением очков между ПРИСРАВИС – причинение смерти, разрушений и выведение из строя, – и ПОСРАВИС – самоочевидно, – хотя присвоение стоимости в очках каждой футболке, полотенцу, шортам, напульснику, носку и кроссу игрока – статистическая засада, плюс держим в уме дико запутанные поправки по изначальному мегатоннажу, плотности населения, распределению носителей типа земля-воздух вода и расходам на устойчивую к ЭМИ противовоздушную оборону, так что на подтверждение официального победителя Отису П. Господу требуется три часа танцев с бубном вокруг EndStat и по меньшей мере четыре мотринки.

Еще одна причина, почему каждому мастеру-статистику нужно быть особым гибридом технаря и маньяка – барочный аппарат каждого Эсхатона прорабатывается заранее, а затем преподносится несколько незрелым мировым лидерам, которые могут очень быстро заскучать. Кворум Комбатантов должен одобрить симуляцию конкретной мировой ситуации, которую Господ разрабатывал ночами напролет: силовое распределение земля-вода-воздух; этническая, социологическая, экономическая и даже религиозная демография каждого Комбатанта, плюс набросанные в общих чертах психологические портреты всех участвующих глав государства; превалирующая погода в разных квадрантах карты; и т. д. Затем все играющие в данный день распределяются по командам Комбатантов и садятся за дистиллированной водой и обезжиренными чипсами разрулить такие комбатантские вопросы, как альянсы по обороне, конвенции против бесчеловечных актов, средства для внутрикомбатантской коммуникации, уровни DEFCON [102], импорт-экспорт и проч. Поскольку каждая команда Комбатанта знает только свой профиль Ситуации и общий мегатоннаж – и поскольку даже на четырехкортовом театре склады боеголовок скрываются под идентичными белыми пластмассовыми ненужными ведрами из-под технического растворителя, которые во всех академиях и у всех серьезных игроков используются на тренировках под мячи 125,– в игре полно покер-фейсов из-за решений об ответно-встречных ударах, готовности на УГРАН, принципиальных позиций, иммунитета к ЭМИ, распределению стратегических сил и приверженности геополитическим идеалам. Вы бы видели, как Майкл Пемулис, когда еще сам участвовал, на предэсхатонных саммитах простотаки пожирал весь мир заживо. Его команды выигрывали большинство игр еще до того, как падала первая свеча.

Часто дольше всего кворум собирается по Стартовой ситуации каждой игры. Здесь у Господа, как и у многих статистических светочей, проявляется ахиллесова пята воображения, но зато у него имеются добрых пять-шесть лет прецедентов Эсхатона, откуда можно черпать вдохновение. Русско-китайский пограничный спор из-за Синьцзяна перерастает в конфликт. Компьютрекер АМНАТа в Алеутах принимает косяк гусей за три УР-20 °CОВВАРа на входе в атмосферу. Израиль переходит танковыми дивизиями Иордан на севере и востоке после того, как группировка, близкая к обоим Хуссейнам, сбивает в небе аэробус El Al. Чокнутые Черные альбертанцы проникают в закрытые пусковые шахты Форта Чимо и проводят два РГЧИНа через ПВО ЮЖАФРа. Северная Корея вторгается в Южную Корею. И наоборот. АМНАТ в течение 72 часов запускает неуязвимые противоракетные спутники, и безжалостная логика теории игр вынуждает СОВВАР пойти на УГРАН, пока еще есть шанс.

В День Взаимозависимости, 8.11, в воскресенье, Стартовая ситуация гейм-мастера Господа, с точки зрения Пемулиса, разворачивается славненько. Взрывы подозрительного происхождения прогремели на станциях спутникового слежения АМНАТа от Турции до Лабрадора, тогда как три важных канадских министра обороны исчезли, а затем спустя пару дней всплыли их фотографии в волгоградском бистро со стопками «Столичной» и славянскими красотками на коленях 126. Затем два траулера СОВВАРа, чуть чиркнув по внутренним водам у Вашингтона, получают ракету с бреющего полета от патрулирующих границу F-16 с военно-морской базы «Кейп-Флеттери». И АМНАТ, и СОВВАР переходят от DEFCON 2 к DEFCON 4. КРАСКИТ переходит к DEFCON 3, в ответ на что авиабазы и противоракетные сети СОВВАРа от Иркутска до Джугджурских гор переходят на DEFCON 5, в ответ на что бомбардировщики и противоракетные-ракетные шахты Стратегического авиационного командования АМНАТа в Небраске и Южной Дакоте объявляют Максимальную готовность. Лысый премьер СОВВАРА с винным пятном звонит морщинистому президенту АМНАТа 127 и спрашивает, не квартира ли это Зайцевых. Очередной довольно таинственный взрыв стирает с лица земли станцию РЛС СОВВАРа на Сахалине. Газодиффузионная установка по обогащению урана «Дженерал Атомик Инк.» в Портсмуте, Огайо, сообщает о пропаже четырех килограммов обогащенного гексафторида урана, а потом гибнет в катастрофическом пожаре, который приводит к эвакуации шести подветренных штатов. Минный тральщик АМНАТа из Шестого флота на учениях в Красном море подбит и затоплен торпедами «Морской орел» КРАСКИТа с Мигов-25 ЛИВСИРа. Италия, из-за какого-то каприза EndStat, на вопросы о котором Отис П. Господ только загадочно улыбается, вторгается в Албанию. СОВВАР слетает с катушек. Апоплексический премьер звонит посреди ночи президенту АМНАТа, только чтобы спросить, не стадион ли это. ЛИВСИР шокирует христианский мир, взорвав в атмосфере полумегатонную бомбу в двух километрах от Тель-Авива, жертвы среди населения достигают шестизначных чисел. На DEFCON 5 теперь переключаются все кому не лень. Борт номер один покидает аэропорт. ЮЖАФР и КРАСКИТ объявляют нейтралитет и умоляют охладить пыл. Танковые колонны Израиля под прикрытием тяжелой тактической артиллерии за двенадцать часов входят в Сирию по самый Абу-Кемаль: в Дамаске пылают огненные бури; ЭнНабка, по сообщениям, вообще больше нет. Несколько правых тоталитарных режимов в Третьем мире после военных переворотов сменяются на левые тоталитарные режимы. Тегеран и Багдад объявляют полную дипломатически-военную поддержку ЛИВСИРа, таким образом превратив ЛИВСИР в ИРЛИВСИР. АМНАТ и СОВВАР активизируют все силы гражданской обороны и армейские резервы и объявляют эвакуацию некоторых МЕТРО. ИРЛИВСИР сегодня представляет Эван Ингерсолл, при взгляде на которого Аксфорд, как слышит Хэл, даже сейчас рычит себе под нос. Член Объединенного комитета начальника штабов с вороватым взглядом исчезает и не появляется больше ни на каких фотографиях. Албания капитулирует. По всему Израилю от Хайфы до Ашкелона детонируют грубые и явно самодельные ядерные устройства малокилотонного калибра. Триполи перестает отвечать на вызовы после по меньшей мере четырех термоядерных взрывов, вызвавших ожоги второй степени до самого Меденина в Тунисе. Артиллерийская тактическая ракета с 10-килотонной боеголовкой взрывается над командным центром 3-й чешской армии в Остраве, что приводит, по комментарию одного из аналитиков Пентагона, к «большому барбекю с жареными сосисками». Несмотря на то, что никто, кроме самого СОВВАРа, не мог ударить по Остраве с дальности гаубицы, СОВВАР хранит мертвое молчание в ответ на сожаления и заявления о невиновности АМНАТа. Президент АМНАТа пытается дозвониться до премьера СОВВАРа с самолета, но все время попадает на автоответчик. АМНАТ не может решить, стратегической или тактической была череда подрывов радарных установок вдоль Арктического круга. ЦРУ/АНБ докладывают, что 64 % гражданского населения МЕТРО СОВВАРа успешно передислоцированы под землю в укрепленные бомбоубежища. АМНАТ отдает приказ об эвакуации всех МЕТРО. МиГи-25 СОВВАРА вступают в бой с авианосцем КРАСКИТА у Тяньцзиня. Самолет вице-президента идет на взлет, но сдувается одна из покрышек. Одна-единственная мегатонная УР-200 избегает противоракетных ракет и детонирует ровно над Прово, штат Юта, с которым тут же обрывается связь. Гейм-мастер Эсхатона предполагает – но не берет на себя смелость открыто настаивать, – что игровое дерево решений EndStat теперь предписывает СПАЗОБ от АМНАТа.

Непосвященные взрослые, которые паркуют поблизости мятно-зеленый «форд»-седан с рекламой на боку или случайно прогуливаются у четырех восточных теннисных кортов ЭТА и видят, как у загорелых и энергичных детишек разворачивается атавистический глобальный ядерный конфликт, и оттого, естественно, ожидают увидеть, как лысые зеленые боеголовки без разбора шинкуют небо, пока все присутствующие упиваются черной танатической яростью на свежем ноябрьском воздухе, – эти взрослые к своему удивлению обнаружат, что настоящий сеанс Эсхатона до странного тих, почти как под транквилизаторами. Стандартный раунд Эсхатона проходит на скорости шахматного матча гроссмейстеров. Ибо игроки на корте становятся почти пародийно взрослыми – степенными, трезвомыслящими, гуманными и рассудительными двенадцатилетними мировыми лидерами, которые стараются не дать неподъемному весу ответственности – ответственности перед нацией, планетой, здравым смыслом, идеологией, совестью и историей, перед живыми и еще не рожденными, – не дать мучительному страху, который они почувствовали, когда настал сей день – сей черный день, о котором они молились, чтобы он не настал, и предприняли всевозможные меры, рационально соотносимые со стратегическими интересами, чтобы избежать его, предотвратить, – не дать страшному весу ответственности сломить их решимость пойти на все, что потребуется, лишь бы сохранить строй жизни своего народа. И они играют – логически, осмотрительно, такие искренние и взвешенные в своих расчетах, что кажутся совсем и странно взрослыми, почти как раввины над

Талмудом, издали. Над головой проносится пара чаек. Под забранной решеткой ворот проехал мятно-зеленый «форд-седан», который теперь пытается параллельно припарковаться между двумя помойками на круговой дорожке за Западным корпусом, который за и до хруста в шее слева от павильона «Гаторейда». В небе осенний привкус и хрупкая серая шелуха облачности, плюс постоянный далекий гул линии вентиляторов ATHSCME о Санстренд-плазы.

Стратегическая проницательность и погружение, разумеется, у всех детей разные. Когда Эван Ингерсолл из ИРЛИВСИРА начинает фигачить боеголовками по поясу резервных шахт Третьей волны в Казахстане и становится очевидно, что АМНАТ переманил ИРЛИВСИР на свою сторону зловещими обещаниями сравнять с землей Израиль, последний – хотя за него сегодня никто и не играет, – похоже, с досады какимто образом убедил ЮЖАФР, за который сегодня маленький твердолобый Джош Гопник из Бруклина, Нью-Йорк, – тот самый Джош Гопник, который, кстати говоря, подписан на «Комментарий» [103],– потратить все свои шестнадцать зеленых пушистых боеголовок на продольный истощающий удар по дамбам, мостам и базам АМНАТа от Флориды до Бахи. Все заинтересованные стороны отдают приказ о полном выводе населения из МЕТРО. Затем, без всяких расчетов, ИНДПАК, который сегодня Джей Джей Пенн – топовый тринадцатилетний игрок, но, прямо скажем, не самое искристое полешко в рождественском камельке, – сбрасывает три перевязанных ракушки РГЧИНов на Израиль, причем большая часть мегатоннажа уходит в пустынные районы под Беэр-Шевой, которые и до взрывов выглядели примерно так же. Под плотным огнем стеба от Трельча, Аксфорда и Инканденцы из тени павильона «Гаторейда» под вышкой Штитта Пенн визгливо вопит им, что Пакистан – мусульманское государство и заклятый враг всех кафирных противников ислама, но только молча дергает струны своего пускового устройства, когда Пемулис радостно напоминает, что за Израиль сегодня никто не играет, а потому на его территории корта нет даже завалящего носка. В Эсхатоне не бывает дела принципа.

Не считая шквала ЮЖАФРа и косяка ИНДПАКа, игра 8.11 проходит правильно и с холодной осмотрительностью – сегодня пауз и тихих совещаний с поглаживаниями подбородков даже больше нормы. Единственный человек с затравленным видом на карте в 1300 кв. м – Отис П. Господ, которому приходится носиться с одного континента на другой, толкая тележку для еды из нержавейки с двумя полками, свистнутую из больницы Святого Иоанна Божьего, с мигающим портативным «Юситю» на одной полке и на две трети заполненным ящиком с 256 дискетами на второй, бока обеих обвешаны лязгающими планшетами: Господу нужно вручную драматизировать предписания реальной логики и необходимости, подтверждая, что решения команд – допустимые производные от ситуации и возможностей (на ЮЖАФР и ИНДПАК он лишь пожал плечами в нейтральном «Пофиг»), находя нужную информацию для подземных премьеров, диктаторов и президентов с воздушной болезнью, удаляя выжженные предметы одежды с мест прямых попаданий и только взбучивая или складывая их в местах близких ударов или взрывных волн, триангулируя ЭМИ от подтвержденных попаданий для проверки на обрыв связи, – это выматывающая работа, он более-менее играет в Бога, ведет учет соотношений поражения, уровней радиоактивности и параметров осадков, уровней стронция-90 и йода, вероятности воспламенений и пожаров в МЕТРО с различными средними высотами небоскребов и индексами возгораемости. Несмотря на потрескавшуюся кожу на руках и сопливый нос, время реагирования Господа на запросы информации впечатляет – в основном благодаря тайному подключению к DEC и продуманным файлам с алгоритмами принятия решений, которые Пемулис написал три года назад. Отис П. Господ сообщает СОВВАРу и АМНАТу, что топографическая плоскость Пеории, штат Иллинойс, повышает эффективный радиус поражения 5-мегатонного прямого попадания СОВВАРа до 10,1 километра – т. е. в эвакуационных пробках у шоссе 74 сгорает дотла пол НАС МЕТРО. «Минитмен» АМНАТа может нести максимум восемь РГЧИНов, вне зависимости от того, что в титаническую ракушку, которые Ламонт Чу добыл из сумки Тедди Шахта в пятницу вечером, влезает тринадцать тухлых мячей. Учитывая климатические условия, зона пожара от атмосферного взрыва будет в 2п раза больше, чем район ЯВ. В Торонто достаточно учитываемых небоскребов, чтобы гарантировать пожар от минимум двух ударов в пределах 2п (1 / общая площадь Торонто в м^2) от эпицентра попадания. В ходе термоядерной реакции пяти мегатонн тяжелого водорода выделяется по меньшей мере на 1 400 000 кюри стронция-90,– т. е. в Монреале еще двадцать два поколения будут рождаться микроцефалы, и да, остряк Маккенна из АМНАТ, мир наверняка заметит разницу. Сбит и Тревор Аксфорд громко болеют из-под зеленого навеса с надписью «Скорая помощь при жажде от «Гаторейд» у открытого павильона за ограждением южной стороны Восточных кортов, где (в смысле, у павильона) они с Майклом Пемулисом, Джимом Трельчем и Хэлом Инканденцой раскинулись на сетчатых летних стульях в уличной одежде, закинув уличные кроссы на сетчатые подставки для ног, Сбит и Аксфорд – с подозрительно бодрящими «Гаторейдами» и чем-то подозрительно напоминающим вручную свернутую психохимическую сигарету, которая идет по кругу. 8.11 – день обязательного тотального отдыха в ЭТА, хотя интоксиканты на людях – это уже перебор. У Пемулиса пакетик с красным арахисом, который он почти не ест. Тревору Аксфорду дым попал не в то горло и он сломался в кашле пополам, с багровым лбом. Хэл Инканденца сжимает теннисный мяч и наклоняется далеко вправо, сплевывая в стакан НАСА на земле, и переживает внутреннюю борьбу между мощным желанием кайфануть второй раз после завтрака и сильной неприязнью к курению с/перед другими, особенно перед Младшими товарищами, – ему кажется, это выходит за рамки хорошего вкуса, хотя он и затрудняется внятно себе объяснить, за какие. Во рту сверху слева электрически гудит на холодном воздухе зуб. Пемулис – хотя по его дергающемуся правому глазу и видно, что он уже прибег к Тенуату (что объясняет и несъеденные орешки), – в данный момент воздерживается и сидит на руках, чтобы те не замерзали, орешки – на земле, как можно дальше от стакана НАСА. Павильон, подарок корпорации «Стоукли Ван Кэмп», открыт со всех сторон и являет собой всего лишь большой пышный навес из зеленого войлока над настоящей травой и кованой мебелью с пластмассовой сеткой; обычно в нем во время выставок на Восточных шоу-кортах 7, 8, 9 рассаживаются приглашенные зрители; иногда на летних тренировках в самую жару во время перерывов под ним кучкуются эташники. Зеленую покрышку снимают, когда на зиму ставят Легкое. Эсхатон традиционно занимает корты 6–9 – очень хорошие Восточные корты – если только там не играют в настоящий теннис. Все зрители-старшеклассники, кроме Джима Сбита, – бывшие любители Эсхатона, хотя Хэл и Трельч – не сказать, чтобы большие. Трельч, который тоже, очевидно, на Тенуате, поражен нистагмом левого глаза и комментирует действие в неподключенный головной микрофон, но Эсхатон трудно оживить, вербально, даже под воздействием стимуляторов. Он же в целом медленный и умозрительный.

Сбит советует Аксфорду заложить руки за голову, а Пемулис советует Аксфорду задержать дыхание. А теперь звенящим от стресса голосом Отис П. Господ говорит, что ему очень нужно, чтобы Пемулис реально быстренько заскочил в ворота, вырезанные в рабице «Циклон» на юге корта 12 и прошел по четырехкортовой карте театра мира, чтобы показать Господу, как включить формулу EndStat, по которой каждая тысяча рентген обычного рентгеновского и гамма-излучений приводят к 6,36 смертям на сто НАС, а для 93,64 значат сокращение продолжительности жизни на (Общее количество Р – 100) (.0636(Общее количество Р – 100)2) лет, т. е. в Минске, так сказать, еще долго не будет роста цен на вставные челюсти. И тому подобное.

После того, как было потрачено где-то пол оставшегося мегатоннажа планеты, стало ясно, что пока на коне АМНАТ. Хотя они с СОВВАРом и СПАЗОБаются туда-сюда с пугающей точностью – ответственным ракетчиком СОВВАРА сегодня играет мужеподобная и подозрительно мускулистая Энн Киттенплан (которая в двенадцать с половиной похожа на белорусскую толкательницу ядра, и покупает мочу чаще чем раз в квартал, и может похвастаться куда более пышными и впечатляющими усами, чем, к примеру, мог бы отрастить Хэл, и известна жуткими припадками гнева), но, в общем, Киттенплан за весь день не выбила ничего меньше непрямого попадания, а пусковик АМНАТа – Тодд («Полтергейст») Потлергетс, тринадцатитлетний эндоморф из Эдины, штат Миннесота, весь раздражающий игровой стиль которого состоит исключительно из кик-подач и свеч с верхней подкруткой и который последние два года был СЦС 128 Эсхатона с такой точностью, что это просто надо видеть, – все же обе стороны пока искусно избегали эскалации конфликта до УГРАНов, которые обычно тут же выводят обоих сверхкомбатантов из игры; и президент АМНАТа Ламонт Чу под предлогом эмоциональных ударов Гопника по Югу США плюс арациональных свечей Пенна по Израилю – тот на саммите недвусмысленно включили в договор взаимной обороны АМНАТа, – под этими тактическими золотыми жилами предлогов набил серьезные очки ПРИСРАВИСа по ЮЖАФРу и ИНДПАКу, скоропалительный оборонный альянс и неверная рука которых пока не достигли ничего серьезнее косяков облученной трески у Глостера. Когда случается прямое попадание, Трельч подскакивает и пользуется шансом вставить восклицание, которое считает своей визитной карточкой как ведущего: «Вот-те-НА!» Но СОВВАР, обложенный по двум направлениям АМНАТом и ИРЛИВСИРом (чьи периодические свечи в сторону Израиля АМНАТ, вызывая бурю дипломатических протестов от ЮЖАФРа и ИНДПАКа, убеждает Господа вводить как «прискорбные промахи»), бедный старый СОВВАР даже с передовой гражданской обороной и ЭМИ-устойчивыми коммуникациями наловил такой серьезный побочный ПОСРАВИС, что логика теории игр неумолимо подталкивает его к позиции, где у него в целом нет выбора, кроме как начать УГРАНы по АМНАТу.

Теперь премьер СОВВАРА Тимми («Сонный ТиПи») Питерсон подает петицию О. П. Господу на возможность/разрешение сделать зашифрованный звонок на борт номер один. «Зашифрованный звонок» означает, что им не надо кричать друг другу через всю карту кортов; Господу приходится доставлять сообщения с одного края в другой, с точностью вплоть до наклонов головы, приглушенных тонов и т. д. Премьер и президент обмениваются стандартными формальностями. Премьер просит прощения за шутку про стадион. Хэл, который, как он твердо решил, говорит «нет» химии на публике, подсмотрел в черновые подсчеты Пемулиса по ПОСРАВИС/ПРИСРАВИС Комбатантов на данный момент и соглашается биться с Аксфордом об заклад на пятюню американских гринов, что АМНАТ ни за что не согласится на предложения СОВВАРа. В такие бессобытийные дипломатические затишья Трельчу остается только снова и снова повторять «Какой чудесный день для Эсхатона» и просить окружающих озвучить мысли по игре, пока Пемулис не говорит, что кое-кто напрашивается на поджопник. Вокруг практически никого: Тэвис и Штитт уехали давать, по сути, рекламные речи в закрытых клубах западного пригорода; Пемулис одолжил Шпале Полу Шоу изгербованный тягач, чтобы свозить Марио в Городской сад посмотреть с «Болексом Н64» на народные гуляния на День В.; местные ребята на выходной часто разъезжаются по домам; большинство оставшихся предпочитает неподвижно валяться в Комнатах отдыха весь День В. до самого вечернего банкета. Господ носится туда-сюда между кортами 6 и 8, дребезжа тележкой. Пемулис с Аксфордом приобрели ее у жуликоватого санитара из больницы СИБ, которого Пемулис знал с Оллстона, классическое безумное левое переднее колесико, такое, например, в супермаркетах всегда оказывается именно на твоей тележке, и на большой скорости дребезжит отчаянно), доставляя сообщения, в которые, как понимают парни до-18, АМНАТ и СОВВАР намеренно напускают мраку и туману, чтобы Господ побольше побегал: Бог никогда не был особенно популярной ролью в игре, и этой осенью Господ уже стал жертвой нескольких злых розыгрышей в интернат-стиле, даже слишком ребяческих, чтобы пересказывать. Дж. А. Л. Сбит-младший как обычно нажрался подозрительно бодрящими стаканчиками «Гаторейда», резко блюет на колени, а потом как бы сползает набок в кресле, с обмякшим и белым лицом, и не слышит блиц-анализ Пемулиса, что Хэл уже сейчас может отслюнявить $ Аксанутому, ведь Ламонт Чу умеет прокачивать дерево решений лучше их всех вместе взятых, а деревцето демонстрирует в своем эквиваленте древесных ярких неоновых букв неминуемый мирный договор, потому что главный приоритет АМНАТа сейчас, на 15:15, избежать УГРАНов с СОВВАРом, ведь если игра остановится прямо сейчас, то АМНАТ наверняка победил, тогда как если они начнут УГРАНиться с СОВВАРом, разменивая огромное причинение ПРИСРАВИСа на огромные количества ПОСРАВИСа по всей территории, более-менее оставаясь наравне, АМНАТ, конечно, все равно останется на то же количество очков впереди СОВВАРа, но нарвется на такой дебет ПОСРАВИСа, что ИРЛИВСИР – никогда не списывайте со счетов ИРЛИВСИР, сегодня он, под великолепным, хотя и дерзким имамством Эвана Ингерсолла из Бингхэмптона, Нью-Нью-Йорк, – не влезая в УГРАНуху и спорадически отбамбливаясь по СОВВАРу достаточно часто, чтобы поднять серьезный такой ПРИСРАВИС, но при этом не выбесить СОВВАР и не вызвать себе на голову волну возмездия из УР-200, которая приведет к значительному ПОСРАВИС, получит серьезный шанс обогнать АМНАТ по итогам Эсхатона, особенно если учесть в f(x) преимущество по воинственной политике и отсутствующей гражданской обороне. В какой-то момент Аксфорд передал окурок сигареты Сбиту, не оглянувшись посмотреть, что того в кресле уже нет, и Хэл обнаруживает, что взял предложенный дюбуа и курит дурь на людях, даже не обдумав это и не приняв сознательное решение. И правда, дребезжание бедного раскрасневшегося сопливого Господа между кортами 6 и 8 уже слишком затянулось, виднеется явный пакт о ненападении. Эван Ингерсолл в усиленных темпах разрабатывает недра правой ноздри. Наконец Господ прекращает гонять туда-сюда, занимает позицию на правом квадрате корта 7 и загружает в «Юситю» новую дискету. Сбит что-то стонет, кажется, на иностранном языке. Остальные старшеклассники отодвинули кресла подальше от него. Трельч протягивает ладонь с кровавыми мозолями и трет кончики пальцев перед Хэлом, и Хэл отдает Аксфорду пятерку, но почему-то не тонкую сигарету. Пемулис напряженно наклонился вперед, положив острый подбородок на ладони; он кажется полностью поглощенным игрой.

Эсхатон на День Взаимозависимости ГВБВД входит в свою, наверное, самую важную фазу. Господ, за тележкой и портативным ТП, надевает белую шапочку (NB: не черную или красную), которая обозначает временное прекращение СПАЗОБов между двумя Комбатантами, но позволяет остальным Комбатантам преследовать свои стратегические цели, как они посчитают нужным. СОВВАР и АМНАТ теперь, т. о., довольно уязвимы. СОВВАРовские премьер Питерсон и маршал авиации Киттенплан, со своим белым уборщицким арсеналом-ведром в руках, шагают через Европу и Атлантику на переговоры с АМНАТовскими президентом Чу и верховным главнокомандующим Потлергетсом приблизительно в районе, кажется, Сьерра-Леоне. Тихо тлеют разные территории. Остальные игроки стоят и колотят руками по груди, чтобы не замерзнуть. Появляются и кружат несколько несмелых белых снежинок, и тают темными звездами, как только касаются корта. Пара мнимых мировых лидеров крайне непредставительно бегают туда-сюда с открытыми ртами, стараясь поймать первый осенний снег. Вчера было теплее и шел дождь. Аксфорд рассуждает, означает ли снег, что Штитт уступит и надует Легкое до фандрайзера через две недели. Сбит грозит выпасть из кресла. Пемулис, напряженно наклонившись вперед в своей фуражке мистера Хауэла, игнорирует всех. Он ненавидит печатать и ведет подсчеты при помощи карандаша и планшета а ля Делинт. «Форд»-седан на холостом ходу бросается в глаза болезненной цветной рекламой аспирина от «Нунхаген» на зелени правой передней дверцы. Хэл и Аксфорд, и иногда Трельч, обмениваются тем, что издали кажется Комбатантам некурящейся конфетой «Тутси-Ролл». У Тревора («Аксанутого») Аксфорда на правой руке всего лишь три с половиной пальца. Из Западного корпуса слышно, как миссис Кларк и кухонный персонал в сокращенный праздничный день готовятся к банкету Дня Взаимозависимости, где всегда подают десерт.

Теперь КРАСКИТ, в поисках, где бы тайком поднять безответный ПРИСРАВИС, шлет в квадрант ИНДПАКа высокую свечу с верхней подкруткой, выбивая, как утверждает КРАСКИТ, прямое попадание по Карачи, а как утверждает расстрелявший все боеголовки ИНДПАК, только непрямое попадание по Карачи. Опасный момент: в реальном мире реального Бога подобных прений не бывает, потому как правда проявилась бы в настоящем виде настоящих жареных сосисок в настоящем Карачи. Но здесь Бога играет Отис П. Господ, а Господ так яростно стучит по клавиатуре «Юситю» в попытках подтвердить правдоподобие мирного договора АМНАТа и СОВВАРа, что не может даже притвориться, будто видел, куда КРАСКИТ попал по ИНДПАКу относительно футболки Карачи – которая, между прочим, действительно сдвинута и взбучена, хотя, вполне возможно, по большей части ветром и ногами, – и из-за этого пробела во всеведении встает в тупик, как распределять соответствующие очки ПОСРАВИС и ПРИСРАВИС. Трельч не знает, говорить «Вот те НА!» или нет. Господ, в досаде из-за пробела, которого на самом деле не мог избежать ни один смертный, обращается за независимым мнением к Майклу Пемулису; и когда Пемулис тяжело качает головой в белой фуражке, подразумевая, что Господ – Бог, и он либо видит, либо нет, в Эсхатоне, у Господа случается кратковременная истерика, которая резко усиливается, когда Джей Джей Пенн из ИНДПАКа ни с того ни с сего заявляет, что снег по-любому влияет на зону поражения, пожара и интенсивность ЭМИ, а то и, кто знает, на ядерные осадки, и говорит, что Господу теперь надо полностью переделать коэффициенты ущерба, прежде чем игроки начнут формировать реалистичные стратегии.

Ножки стула Пемулиса визжат и рассыпают красный арахис в конической форме, как из рога изобилия, и он входит в роль этакого серого кардинала Эсхатона, и звенит сеткой-рабицей театра, отвечая Джей Джей Пенну в самых отборных выражениях. Вдобавок к тому, что он весьма чувствителен к любым угрозам цельности карты – угрозам, которые возникали и раньше и которые, на взгляд Пемулиса, угрожают захватывающему реализму игры (каковой зависит от того, веришь ли ты в иллюзию, что 1300 кв. м покрытия теннисных кортов представляют прямоугольную проекцию планеты Земля), – Пемулис также заклятый враг всех Пеннов во все времена: старший брат Джей Джей Пенна Майлс Пенн – теперь двадцатиоднолетний профи, он пыхтит в безысходном сателлитном турнире Третьего мира, играя в мрачных дизентерийных краях за оплату расходов на поездки, – когда Пемулис впервые попал в ЭТА в одиннадцать лет, окрестил его Майклом Хренулисом и почти на год убедил в том, что если нажать на пупок, у Пемулиса отвалится задница 129.

– Снег идет на гребаной карте, а не на самой территории, дебил! – орет Пемулис Пенну, у которого уже дрожит нижняя губа. У Пемулиса лицо человека, которому однажды понадобятся лекарства от давления, – его конституции Тенуат вообше не идет на пользу. Трельч выпрямился и очень тихо и быстро тараторит в микрофон. Хэл, который в свое время ни разу не носил шапочку и обычно отыгрывал какую-нибудь маргинальную страну в глубине ядерных трущоб, обнаруживает, что пенновская путаница карты и территории его больше заинтриговала, чем расстроила, а то и позабавила.

Пемулис оборачивается к павильону и всем своим видом как бы говорит Хэлу: «Хоспади!»

– Только считается ли территория реальным миром, вот вопрос! – окликает Аксфорд Пемулиса, который мечется так, будто завидел за забором добычу. Аксфорд прекрасно знает, что в таком состоянии Пемулису вполне можно трахать мозг: он всегда потом отходит и во всем раскаивается.

Сбит пытается крикнуть Пемулису «Облом», но не может попасть ртом в мегафон из сложенных рук.

– Реальный мир – то, что обозначает в игре карта! – поднимает голову от «Юситю» и кричит Аксанутому Господ, стараясь угодить Пемулису.

– А как по мне, снег тут у нас вполне реальный, ЭмПэ, – отвечает Аксфорд. Лоб у него все еще багровый от кашля. Трельч пытается описать разницу между символической картой усеянных экипировкой кортов и глобальным стратегическим театром военных действий, который она обозначает, используя только клише спортивных комментаторов. Хэл переводит взгляд с Аксанутого на Пемулиса, потом на Господа.

Сбит наконец со стуком вываливается из кресла, но его ноги запутались в ножках. Снег идет все сильнее, и темные звезды таяния множатся и покрывают все корты. Отис Господ пытается одновременно печатать и вытирать нос рукавом. Дж. Гопник и К. Маккенна бегают по своим квадрантам, высунув языки.

– Снег реального мира не считается, если он падает на сраную карту!

Из совещающегося кружка глав АМНАТа и СОВВАРа вокруг компьютерной тележки Господа высовывается коротко стриженная голова Энн Киттенплан.

– Твою мать, отвали ты от нас! – вопит она Пемулису. Трельч выдыхает в микрофон «Ого». О. Господ возится с защитным зонтиком тележки, на поднимающемся ветру вращается маленький белый пропеллер на шапочке. Волосы игроков запорашивает снежком.

– Снег идет в реальном мире, только если он уже учитывается в сценарии! – Пемулис по-прежнему обращается только к Пенну, который все это время не говорил ни слова и теперь как бы небрежно пинает футболку Карачи в Арабское море, очевидно, надеясь, что в метатеоретических спорах забудется изначальная детонация. Пемулис бушует у западного ограждения Восточных кортов. Комбинация нескольких спансул Тенуата и эсхатонового адреналина пробудила в нем синеворотничкового ирландца. Он мускулистый, но физически фундаментально узкий парень: голова, руки, острый хрящ на кончике носа, – Хэлу кажется, что все в нем заостряется и сходится в одну точку, как на плохом Эль Греко. Хэл наклоняется сплюнуть и смотрит, как Пемулис мечется зверем в клетке, пока Господ лихорадочно трудится над матрицей решений мирных переговоров EndStat. Хэл задумывается, и не в первый раз, может, он в глубине души тайный сноб, когда дело касается цвета воротничков и Пемулиса, а затем над тем, уменьшает ли ту вероятность, что он действительно сноб, факт того, что он способен над этим задумываться. Хотя Хэл сделал не больше четырех-пяти затяжечек дюбуа на людях, это уже яркий пример так называемого марихуанового мышления. Все видно по тому, как Хэл наклонился, чтобы сплюнуть, но так запутался в парализующей мысленной спирали, что до сих пор не плюнул, хотя и находится в позиции для бомбежки ровно над стаканом НАСА. Еще он замечает, что загвоздка с реальным/ нереальным снегом в Эсхатоне крайне абстрактная, но почему-то куда интереснее, чем сам Эсхатон, пока что.

Между тем боец ИРЛИВСИРа Эван Ингерсолл, 1,3 м роста, согретый детским жирком и энергозатратными упражнениями для ума, сидел на корточках, как бейсбольный кэтчер, к западу от Дамаска, рассеяно крутил в руках пусковую установку «Россиньоль», наблюдая за односторонним спором между Пемулисом и соседом Ингерсолла по комнате Джей Джей Пенном, который теперь угрожает все бросить и пойти пить какао, если они хоть раз не поиграют в Эсхатон без старших над душой. Мысленные шестеренки Ингерсолла вертятся с тонким жужжаньем. По длительности саммита в Сьерра-Леоне и задумчивым пустым выражениям лиц участников довольно очевидно, что СОВВАР и АМНАТ договорятся: СОВВАР согласится не УГРАНить АМНАТ в обмен на то, что АМНАТ даст СОВВАРу поУГРАНить ингерсолловский ИРЛИВСИР, ведь если СОВВАР будет УГРАНить ИРЛИВСИР, у которого в старом ведре осталась всего пара боеголовок (Ингерсолл знает, что они знают), то СОВВАР набьет кучу ПРИСРАВИСа, не рискнув ПОСРАВИСом, при этом причинив ИРЛИВСИРу столько ПОСРАВИСа, что тот больше не будет угрозой для лидирующего положения АМНАТа по очкам и для них на данный момент в старой матрице теории игр это выгодней всего. Конкретные соотношения выгод для Ингерсолла – что филькина грамота, он еще дроби никак не выучит, но все же четко понимает, что это самый безжалостно логичный сценарий, благоприятный и для Ламонта Чу, и особенно для Сони – Питерсона, который и так без всяких причин и смысла несколько месяцев лютой ненавистью ненавидит Ингерсолла, Ингерсолл нутром чует.

Хэл, парализованный и поглощенный игрой, наблюдает, как Ингерсолл качается на корточках, и перекладывает палку из руки в руку, и яростно соображает, и, наконец, логически заключает, что главная стратегическая выгода ИРЛИВСИРА – расстроить договор АМНАТа и СОВВАРа.

Хэл так и видит, как над головой Ингерсолла загорается мрачная лампочка. Пемулис втолковывает Пенну, что стоять над душой и позволять мелким говнюкам вроде Джеффри Джозефа Пенна попирать шипастыми бутсами границы правил, которые суть сама плоть и кровь Эсхатона, – две большие разницы. Чу и Питерсон рассудительно кивают друг другу, пока Киттенплан хрустит костяшками, а Потлергетс рассеянно чеканит боеголовку на струнах.

И вот Эван Ингерсолл поднимается с корточек, только чтобы снова согнуться и достать из хозведра ИРЛИВСИРа боеголовку, и Хэл как будто единственный видит, как Ингерсолл очень аккуратно выверяет вектор по тощему пальцу, со вкусом замахивается и выстреливает мяч точно в кружок лидеров-сверхкомбатантов в Западной Африке. Это не свеча. Мяч летит прямо, словно из винтовки, и с громким «тук» бьет Энн Киттенплан точно в затылок. Она разворачивается на восток, с рукой на ежике, ведет глазами и останавливает взгляд на Дамаске, ее лицо – каменная маска смерти тольтеков.

Пемулис, Пенн, Господ и все остальные застывают, безмолвные и сраженные, так что слышны только странное блестящее шуршанье снега и карканье парочки ворон, беседующих на соснах у ДР. Вентиляторы ATHSCME молчат, а над трубами «Санстренда» висят четыре облака дыма в виде шерстяных носков. Все замерло. Ни один Комбатант Эсхатона ни разу намеренно не запускал в другого Комбатанта – физического человека 5-мегатонный термоядерный аппарат. Как бы ни психовали игроки, в этом никогда не было ни капли смысла. Тратить ограниченный мегатоннаж Комбатантов на личные атаки вне карты – дорогое удовольствие. Это всегда было таким негласным, но всем понятным правилом.

Энн Киттенплан охвачена шоком и яростью, стоит, как громом пораженная, и дрожит, не спуская глаз с Ингерсолла и его дымящегося «Россиньоля». Отис П. Господ чешет шапочку.

Ингерсолл теперь неторопливо изучает миниатюрные ноготки на левой руке и между прочим замечает, что ИРЛИВСИР только что в прямом 5-мегатонном наземном взрыве уничтожил всю ракетную мощь ОВВАРа, а именно маршала авиации Энн Киттенплан, а также ракетную мощь АМНАТа, плюс артиллерию и глав государств обоих Комбатантов, так удобно устроившихся в радиусе поражения взрыва, – который, по приблизительным расчетам Ингерсолла, пролегает от Берега Слоновой Кости до Сенегала в парном коридоре корта. Если только, конечно, на этот радиус каким-то образом не влияет возможное наличие климатического снега, добавляет он с лучезарной улыбкой.

Пемулис и Киттенплан одновременно выдают линейные залпы антиингерсолловой брани, которые заглушают друг друга и спугивают ворон на деревьях.

Но Отис Господ – который, потемнев, наблюдал за произошедшим, и ввел что-то релевантное в субдиректорию метарешений TREEMASTER программы EndStat, – вдруг, ко всеобщему ужасу, снимает с шеи шнурок с ключиком цвета никеля, нагибается к маленькой запертой шкатулке Соландера [104] на нижней полке тележки, и, пока все наблюдают в ужасе, открывает шкатулку и с почти торжественной аккуратностью заменяет белую кепочку на красную кепочку, которая обозначает «Полный глобальный кризис». В наводящую страх красную кепочку ПГК доселе гейм-мастер Эсхатона облачался лишь раз, и это было больше трех лет назад, когда человеческий фактор при вводе данных в EndStat по совокупному ПРИСРАВИСу во время трехстороннего УГРАНа вызвал возгорание атмосферы Земли.

Теперь на заметенный тонкими белыми узорами ландшафт театра ядерной войны опускается холод реального мира.

Пемулис говорит Господу, что глазам своим поверить, сука, не может. Говорит Господу, как смел он облачиться в наводящую страх красную шапочку по столь очевидному случаю картотерриториальной эквивокационной херни, которую пытается протащить Ингерсолл.

Господ, склонившись над мигающим «Юситю» на тележке, отвечает, что, похоже, у них проблема.

Ингерсолл насвистывает и делает вид, что приплясывает чарльстон между Абу-Кемалем и Эс-Сувейдой, пользуясь ракеткой как тросточкой.

Хэл наконец сплевывает.

Под бешеным взглядом Пемулиса Господ прочищает горло и обращается к Ингерсоллу, неуверенно заявляя, что в ходе сегодняшних предыгровых переговоров по Стартовой ситуации было установлено, что в странушке Сьерра-Леоне размером с пятак не имеется важных стратегических целей.

Ингерсолл отвечает через Средиземное море, что цель острого стратегического интереса появилась в Сьерра-Леоне в тот же самый миг, когда в Сьерра-Леоне решили припереться главы государств и полные ракетные мощи АМНАТа и СОВВАРа. Следовательно, впредь Сьерра-Леонне является – вернее, являлась, наигранно исправляется он с улыбкой, – де-факто ПУСКом. Если президенты и премьеры возжелали покинуть защиту своих отечественных оборонных сетей и устроить элитарные, не допускающие прочих Комбатантов уютные переговоры в какой-то халабуде в горах – это их дело, но Господ был в белой кепочке, недвусмысленно позволяющей чрезмерно эксплуатируемым и недостаточно вооруженным защитникам Единой Веры преследовать свои стратегические интересы, а ИРЛИВСИР был как раз остро заинтересован в совокупных очках ПРИСРАВИСа, которые капнули на его счет благодаря распылению стратегических мощей обоих Комбатантов всего одним ударом, подобным взмаху Пылающего Меча Высших Сил.

Энн Киттенплан делает пару дрожащих шажочков к Ингерсоллу, но ее удерживает и оттаскивает Ламонт Чу.

«Сонный ТиПи» Питерсон, который даже в лучших обстоятельствах какой-то контуженный, просит у Отиса П. Господа определения слова «эквивокационный», из-за чего Хэл Инканденца уже не сдерживается и хохочет во все горло.

За забором театра Пемулис кипит от гнева – не исключено, что не без воздействия дринов – и буквально прыгает на одном месте, да так, что с каждым приземлением фуражка на голове слегка подскакивает, после совещания Трельч и Аксфорд приходят к выводу, такое они прежде видели только в мультфильмах. Пемулис воет, что Господ своей нерешительностью потворствует Ингерсоллу в его ингерсолловых попытках беспрецедентно насрать на саму квинтэссенцию Эсхатона 130. Игроки не могут быть целью. Игроки не внутри сраной игры. Игроки – часть аппарата игры. Они – часть карты. Снег падает на игроков, а не на территорию. Они часть карты, а не злоебучей территории. Стрелять можно только по территории. Не по карте. Это же одна-единственная основная граница, которая удерживает Эсхатон от того, чтобы сползти в хаос. Эсхатон, господа, это логика, аксиома, математическая справедливость, дисциплина, неподкупность и порядок. За то, что бьешь по реальным людям, очков не дают. Реальны только носки на карте. Пемулис все оглядывается через плечо на павильон и вопит «Хо-оспади!»

Сосед Ингерсолла по комнате Джей Джей Пенн пытается вставить, что на распыленной Энн Киттенплан несколько предметов одежды, которые стоят до фига ПРИСРАВИСа, и все велят ему заткнуться. Снег теперь сыпет так, что становится главной характеристикой окружения, и с точки зрения Хэла все вне крытого павильона выглядят размытыми, словно за пеленой.

Господ бешено стучит по клавиатуре под наконец раскрывшимся старым пляжным зонтом, который приварил к тележке предыдущий гейммастер. Господ утирается носом о то же плечо, которым обычно прижимает телефон к уху, неуклюже, и докладывает, что проверил директорию «Эсхатон Аксиома» на DEC через Ртк2-совместимый модем и, к сожалению, со всем уважением к Энн и Майку, там не оговаривается четко, что игроки со стратегическими функциями не могут стать целями, если попрутся за пределы своих оборонных сетей. Ламонт Чу спрашивает, как же тогда перед игрой ни разу не распределялись очки за игроков, черт подери, и Пемулис кричит из-за корта, что это настолько не по существу, что какая разница; игроки в ESCHAX.DIR четко не исключены потому, что именно благодаря их исключению Эсхатон и его аксиомы вообще, сука, возможны. «Форд»-седан, фырчащий вхолостую за павильоном, покидает бледная кильватерная струя выхлопа и, поднимаясь, ширится, растворяется. Пемулис говорит, что иначе – башкой подумайте разок, – иначе бы пробудились нестратегические эмоции и Комбатанты постоянно фигарили бы мячи в физических друг друга, и Эсхатон в своей ледяной элегантной теоретической форме вообще не был бы возможен. Он хотя бы уже не скачет, замечает Трельч. Исключение игроков из-под огня само собой разумеется, говорит Пемулис; да это же как бы предаксиома. Пемулис советует Господу очень тщательно подумать над тем, что он делает, так как, на взгляд Пемулиса, Господ, похоже, готов, весьма вероятно, запороть карту Эсхатона навсегда. Проректор девушек до-16 и -18 Мэри Эстер Тод пыхтит на скутере слева направо за павильоном по длинной дорожке от круга до ворот, останавливается, поднимает тонированный экран шлема и кричит издали Киттенплан, чтобы она надела шапку, если собирается играть на снегу со своим ежиком. Это при том, что Киттенплан даже, строго говоря, не в юрисдикции мисс Тод, замечает Аксфорд Трельчу, который передает этот факт в микрофон. Хэл двигает челюстью и пытается собрать слюну в пересохшем рту – а если жуешь щепотку «Кадьяка», это не очень-то приятно. Энн Киттенплан последние пару минут бьют едва ли не паркинсоновские припадки, ее лицо корчится, а усы едва ли не топорщатся. Ламонт Чу повторяет, что игроки со стратегическими функциями не могут в принципе быть разрешенными целями, если в уравнения расчета EndStat не были введены их стоимость ПОСРАВИС/ПРИСРАВИС. Пемулис приказывает Чу не отвлекать Господа от невероятно сильнодействующей и смертельной угрозы, куда Ингерсолл с разрешения Господа их заводит. Он говорит, тут пока еще никто даже не представляет, что такое на самом деле «кризис». Ингерсолл кричит Пемулису, что его ветеранское право вето распространяется только на расчеты Господа, а не на решения сегодняшнего игрового Бога о том, что входит в игру, а что нет. Пемулис предлагает Ингерсоллу заняться чем-то анатомически невозможным. Пемулис спрашивает Ламонта Чу и Энн Киттенплан, собираются ли они и дальше так стоять, считать ворон и позволять Господу позволять Ингерсоллу раз и навсегда стереть карту Эсхатона ради одной жалкой подлой победы во всего одном апокалипсисе. Киттенплан дрожит, щупает затылок со вздувшимися венами и через Средиземноморье смеряет Ингерсолла взглядом человека, который знает, что обязательно сядет за то, что хочет сделать. Аксфорд предлагает некоторые крайне маловероятные физические условия, при которых то, что Пемулис посоветовал Ингерсоллу, не так уж невозможно. Хэл сплевывает толстую нитку слюны и пытается сплюнуть еще, не отрывая глаз от происходящего. Трельч замечает, что вокруг Мэри Эстер Тод всегда витает странный слабый витаминный аромат, который он никак не может узнать. Из-за слоя облаков раздается внезапный трехчастный вжих катапульт «Эмпайр Вейст Дисплейсмент» в далекие северные края. Хэл определяет непонятный аромат Тод как вонь тиамина, который Тод по одной ей известным причинам принимает в промышленных количествах; и Трельч передает информацию и ссылается на Хэла как на «близкий источник», что почему-то вдруг кажется Хэлу странным и каким-то неправильным, хотя он и не понимает, почему. Киттенплан вырывается из рук Чу, бросается, хватает боеголовку из переносного арсенала СОВВАРа и кричит, что ну ладно, раз игроки могут быть целями, то в таком случае: и запускает в голову Ингерсолла реальную комету, от которой тот едва успевает закрыться «Россиньолем», крича в ответ, что Киттенплан уже не может стрелять ничем и ни во что, потому что ее распылил 5-мегатонный наземный взрыв. Киттенплан советует Ингерсоллу пожаловаться на этот счет в вышестоящие инстанции и, невзирая на просьбы Ламонта Чу все спокойно обсудить, хватает еще несколько теоретически драгоценных боеголовок из ведра для промышленного раствора и всерьез увлекается бомбардировкой Ингерсолла, перемещаясь по Нигерии и Чаду на восток, вынуждая Ингерсолла бежать на север по карте кортов на впечатляющей скорости, бросив боевое ведро ИРЛИВСИРа, топоча по Сибири и вопя «Фол». Господ тщетно блеет, призывая к порядку, но сотрудники госаппаратов других Комбатантов уже почуяли, что Эван Ингерсолл превратился в объект травли – с чутьем, которое у детей на подобные вещи поразительное, – и генсек КРАСКИТа, специалист по траекториям АМНАТа и Джош Гопник вместе начинают двигаться на северо-восток по карте, со всей силы обстреливая Ингерсолла, который уронил свою пусковую установку и панически трясет закрытую на цепь калитку на северной стороне, где миссис Инканденца запретила выходить с Восточных кортов, чтобы не топтали ее кореопсисы; а уж что-что, а бить по мячам эти детишки умеют. Хэл уже не может набрать слюны, чтобы плюнуть. Одна боеголовка чиркает Ингерсолла по шее, а другая попадает ровно в бедро. Ингерсолл начинает хромать маленькими кругами, держась за шею и душераздирающе замедленно хныча, как хнычут дети из-за того, что им больно, а не из-за самой боли. Пемулис пятится от южной ограды к павильону с поднятыми руками то ли в призыве остановиться, то ли в ярости, то ли из-за чегото еще. Аксфорд говорит Хэлу и Трельчу, что ему даже совестно за мрачный кайф, который он получает при виде избиения Ингерсолла. В волосах неподвижно лежащего Джима Сбита запуталась прозрачная шкурка красного арахиса. О. П. Господ пытается постановить, что Ингерсолл уже не на четырех кортах Земли Эсхатона, а значит, даже теоретически не является целью. Уже неважно. Дети окружают Ингерсолла, триангулируя бомбардировку, во главе атаки – Т. Питерсон. В Ингерсолла попадают несколько раз, один раз – рядом с глазом. Джим Трельч вскочил и бежит к забору, чтобы все это прекратить, но Пемулис ловит его за провод микрофона и говорит, пусть сами теперь расхлебывают. Хэл, наклонившись вперед, сложив пальцы домиком, обнаруживает, что почти парализован, так поглощен происходящим. Тревор Аксфорд, подперев кулаком подбородок, спрашивает Хэла, не бывало ли у него такого, чтобы он ненавидел кого-нибудь просто до белого каления и при этом не знал, за что. Хэл понимает, как сильно его завораживает расползающаяся игра, которая кажется такой ужасно абстрактной и чреватой таким количеством вариантов и последствий, что даже мысли о том, как это артикулировать, вызывают сложный стресс, и быть практически обездвиженным в поглощении – почти единственный выход из стресса. Теперь Пенн из ИНДПАКа и Маккенна из АМНАТа, у которых свои давние личные счеты с Энн Киттенплан, отходят, перезаряжаются и зажимают Энн Киттенплан в клещи. Она получает два мяча в спину в упор. Ингерсолл давно лежит на земле, но все равно получает мячами. Господ во всю глотку постанавливает, что АМНАТ ни в коем случае не может стрелять по себе, и получает в грудину шальной боеголовкой. Вцепившись в грудь одной рукой, второй он раскручивает пропеллер на красной кепочке, прежде ни разу не раскручивавшийся и чье вращение возвещает о самом худшем и полностью вышедшем из-под контроля Армагеддоне. Тимми Питерсон получает мячом в пах и валится, как мешок с рафинированной мукой. Все собирают потраченные боеголовки и совершенно нереалистично перестреливают их по второму и третьему разу. Забор содрогается и поет под дождем мячей. Ингерсолл теперь напоминает зверька, которого сбили на дороге. Трельч, впервые заметивший седан у помоек Западного корпуса и спрашивающий, не знает ли кто, чей это «Форд» с рекламой аспирина от «Нунхаген», кажется, единственный зритель-старшеклассник, который не испытывает крайнего немого отвращения. Энн Киттенплан отшвырнула ракетку и бросается на Маккенну. Она получает две ракеты в грудь, прежде чем вырубает его впечатляющим левым кроссом. Ламонт Чу со спины сбивает Тодда Потлергетса с ног. Сбит, кажется, обмочился во сне. Джей Джей Пенн поскальзывается на боеголовке, приземлившейся у Фиджи, и красиво падает. От снегопада все одновременно размытое и ужасно четкое, весь визуальный задний фон скрыт, так что действие на карте резкое и сюрреалистическое. Теннисные мячи уже забыты. Джош Гопник бьет Ламонта Чу в живот и Ламонт Чу кричит, что его ударили в живот. Энн Киттенплан одной рукой душит Кирана Маккенну, второй размеренно бьет его по макушке. Отис П. Господ складывает пляжный зонт и толкает тележку с вихляющим колесом на дискетно-дребезжащей скорости к открытым южным воротам 12 корта, не прекращая яростно раскручивать пропеллер на кепочке. Волосы Сбита продолжают обрастать шелухой от орехов. Пемулис под навесом, но по-прежнему стоит, ноги врозь, руки на груди. Человек в зеленом «форде» на холостом ходу ни разу не пошевелился. Трельч говорит, что лично он бы не рассиживался и не разлеживался, если бы Младшие товарищи под его личной ответственностью там вовсю находились под угрозой травм, и Хэл думает, что действительно чувствует некую нарастающую тревогу, но не успевает разобрать почти, кажется, бесконечные смыслы слов Трельча, чтобы определить, возникла ли тревога из-за того, что он видит, или в связи с тем, что говорит Трельч, и степенью того, насколько он поглощен происходящим за забором, то есть расползающимся хаосом настолько сложным в своем беспорядке, что даже не сразу скажешь, это такая продуманная хореография или просто хаотический беспорядок. Ламонта Чу тошнит в Индийский океан. Тодд Потлергетс держится руками за лицо и вопит чтото про свой «ндоз». Теперь, вне всяких сомнений и эквивокаций, валит снег. Небо белесое. Господ и тележка буквально взбивают пушистые бразды на пути к краю карты. Эван Ингерсолл не шевелится уже несколько минут. Пенн лежит в белеющем квадрате подачи, подвернув ногу под невозможным углом. Кто-то вдалеке свистит в спортивный свисток. Энн Киттенплан мчится за генсеком КРАСКИТа по азиатскому субконтиненту. Пемулис сообщает Хэлу, что ему не хочется лишний раз говорить, но он же им говорил. Хэл видит, как Аксфорд, тщетно щелкая пустой зажигалкой, наклонился далеко из-под навеса, закрывая от ветра что-то маленькое. Он осознает, что сегодня третья годовщина, как Аксанутый потерял правый указательный палец и пол правого большого. Маленький лютый Дж. Гопник размахивает кулаками и говорит, что если еще кто-то хочет, то давай, давай. Отис П. Господ и его тележка с лязгом несутся по Индокитаю к южным воротам. Хэл вдруг понимает, что Трельч и Пемулис морщатся, а он не морщится и не уверен, почему морщатся они, и вглядывается в кучу-малу определить, стоит ли морщиться ему, когда генсек КРАСКИТа, громко зовущий мамочку и на бегу оглядывающийся через плечо на перекошенное лицо Энн Киттенплан, врезается прямо в мчащуюся тележку Господа. Раздается такой грохот, как все несчастные случаи в кафетериях вместе взятые. 3,6-Мб-е дискеты разлетаются, как летучие мыши, там, где, если бы не снег, должна быть задняя линия корта 12. Из покатившейся шкатулки Соландера, сломанная защелка на которой торчит как язык, высыпаются разноцветные кепочки. Монитор ТП, модем и корпус «Юситю», с большей частью нервной системы Эсхатона на жестком диске, стартуют по параболическому вектору на юго-запад. Высота полета тяжелого оборудования впечатляет. Наступает странный немой момент неподвижности, ТП зависает в воздухе. Пемулис орет, прижав руки к щекам. Отис П. Господ перескакивает поломанные тележку и генсека и бежит сломя голову по снегу на карте корта, пытаясь спасти аппаратуру, которая теперь на вершине радуги. Очевидно, не судьба. Момент замедленного действия. Снегопад уже стал бураном, думает Хэл, оправдывая Господа, который не видит прямо перед собой Ламонта Чу, на карачках, блюющего. Господ спотыкается об изогнувшегося Чу на высоте колен и зрелищно взлетает. В водительском окне «форда» на холостом ходу вдруг появляется лицо. Аксфорд трясет корпус зажигалки у уха. Энн Киттенплан размеренно тыкает лидера КРАСКИТа лицом в сетку южного ограждения. Парабола полета Господа не так зрелищна по оси Y, как парабола ТП. Корпус «Юситю» при приземлении издает неописуемый звук и выпускает разноцветные платы-кишки. Цветной монитор падает на заднюю часть, на экране в белые небеса мигает «ERROR». Хэл и все остальные могут представить конечную точку полета Господа за миг до приземления. В краткий миг, который позже Хэл сочтет совершенно и неуютно непонятным, Хэл щупает свое лицо, чтобы понять, морщится он или нет. Далекий свисток подчирикивает. Господ, как все и ожидали, влетает головой в экран монитора и там и остается – кроссовки торчат, утепленные штаны сползают и обнажают черные носки. Также имел место не предвещающий ничего хорошего хруст стекла. Пенн корчится на спине. Потлергетс, Ингерсолл и Маккенна истекают кровью. Бум сирены второй 16:00-часовой смены на «Санстренд Энергия & Свет» жутковато приглушен незвуком снегопада.

8 ноября - Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

День Взаимозависимости Gaudeamus Igitur

Бостонские АА не похожи ни на какие другие АА на планете. Как и любые АА где угодно, бостонские делятся на множество отдельных Групп АА, и у каждой Группы есть свое особое название, например Группа «Реальность», или «Оллстонская Группа», или Группа «Чистота и Трезвость», и каждая Группа раз в неделю проводит собрание. Но почти все собрания бостонских Групп – собрания спикерские. Это значит, что на них перед всеми за кафедру с микрофоном выходят выздоравливающие спикеры-алкоголики и «делятся своими опытом, силами и надеждой» 131. Своеобразно для Бостона то, что спикеры – никогда не члены Группы, проводящей собрание. Спикеры на каждом конкретном еженедельном собрании Группы всегда из какой-то другой конкретной бостонской Группы АА. Люди из другой Группы, которые приехали выступать в вашей Группе, прибыли для так называемого Служения. Служение – когда несколько членов одной Группы должны выйти на дорогу и поехать на собрание другой Группы, чтобы публично выступить по-спикерски с кафедры. Затем на другой вечер куча народу из Группы-хозяйки выезжает по второй полосе той же дороги на собрание Группы-гостя, тоже спикерствовать. Группы обмениваются Служениями: вы приезжайте выступать у нас, мы поедем выступить у вас. Это может показаться вычурным. Выступать у себя нельзя. На собрании собственной Группы ты хозяин; просто сидишь и внимательно слушаешь, и завариваешь кофе из капсул на 60 чашек, и расставляешь одноразовые чашки высокими зиккуратами, и продаешь лотерейные билеты, и нарезаешь бутерброды, а когда отвыступают спикеры из другой Группы – вычищаешь пепельницы, и выскребаешь урны, и моешь полы. Никогда не делишься своими опытом, силой и надеждой из-за фибролитовой кафедры с дешевым нецифровым микрофоном, кроме как перед какой-нибудь другой бостонской Группой 132. Каждый вечер по Бостону снуют облепленные стикерами машины, забитые совершенно трезвыми людьми с пустым взглядом от кофеина, которые пытаются разобрать каракули адресов в свете приборки, в поисках церковных подвалов, залов для бинго или кафетериев домов престарелых других Групп АА для Служения. Жизнь активного члена бостонской Группы АА, наверно, немного похожа на жизнь серьезного музыканта или там спортсмена, в плане нескончаемых гастролей.

Группа «Белый флаг» Энфилда, Массачусетс, в метрополии Бостона, встречает воскресенья в кафетерии дома престарелых «Провидент» на Ханнеман-стрит, на авеню Содружества в паре кварталов к западу от плосковерхого холма Энфилдской теннисной академии. Сегодня Группа «Белый флаг» принимает Служение от Группы «Продвинутые основы» из Конкорда, пригорода Бостона. Народ из «Продвинутых основ» добирался почти час, плюс вечная проблема городских улиц без знаков и непонятых указаний по телефону. В вечер следующей пятницы небольшая орда белофлаговцев поедет в Конкорд, чтобы в порядке алаверды Служить перед Группой «Продвинутые основы». Путешествовать на большие расстояния по улицам без знаков, стараясь разобрать указания типа «Второй поворот налево с круга и прямо до хиропрактики», и теряться, и убивать весь вечер после долгого дня ради всего где-то шести минут за фанерной кафедрой называется «Проявлять Активность в Своей Группе»; само выступление называется «Работа по 12 шагам», или «Отдавать». Отдавать – кардинальный принцип бостонских АА. Термин произошел от эпиграмматического описания реабилитации бостонскими АА: «Отдаешь все, чтобы вернуть, чтобы опять отдать». Трезвость в Бостоне считается не столько даром, скольком неким космическим займом. За него нельзя расплатиться, но можно передать другим, распространяя послание, что, вопреки всему, АА помогает, распространяя послание для каждого новенького, который прокрался на встречу и сидит в заднем ряду, из-за трясучки не в силах держать в руках кофе. Единственный способ сохранить трезвость – отдавать ее, а даже просто 24 часа трезвости стоят чего угодно – трезвый день не иначе чем чудо, если у тебя Болезнь, как у него, говорит член «Продвинутых основ», отвечающий за Служение сегодняшнего вечера, который выступает всего с парой слов, прежде чем открыть собрание, ретироваться на стул возле кафедры и случайным образом вызывать спикеров из своей Группы. Председатель говорит, что и жалких 24 минуты не мог выдержать без того, чтобы не приложиться, когда Пришел впервые. «Прийти» означает признать, что тебе надрали зад, и приплестись к бостонским АА, будучи готовым на что угодно, лишь бы эта жопа прекратилась. Председатель из «Продвинутых основ» похож на идеальное совмещение фотографий Дика Каветта и Трумена Капоте 133, вот только при этом он, типа, совершенно, почти даже пышно лысый, и вдобавок в ярко-черной кантри-рубашке с барочными завитушками, как крем на торте, на груди и плечах, и в галстуке-ленточке, плюс остроносых мокасинах из какойто странно черепитчатой кожи рептилии, и вообще представляет собой поразительное зрелище, гротескный на поразительный манер, афиширующий гротескность. В этом широком зале больше дешевых металлических пепельниц и одноразовых чашек, чем ты встретишь где-либо в мире. Гейтли сидит прямо в первом ряду, так близко к кафедре, что видит щербинку между выдающимися резцами председателя, но ему нравится оборачиваться и смотреть, как люди приходят, бродят, стряхивая воду с верхней одежды, ищут пустые места. Даже в вечер праздника Дня В. к 20:00 кафетерий «Провидента» забит. АА уходит на праздники не чаще, чем Болезнь. Это большое воскресное собрание для аашников со всего Энфилда, Оллстона и Брайтона. Каждую неделю приезжают завсегдатаи из Уотертауна, и Восточного Ньютона, если только не Служат спикерами в других Группах. Стены кафетерия, окрашенные в неопределившийся зеленый, сегодня завешаны переносными фетровыми баннерами со слоганами АА в бойскаутских синих и золотых цветах. Слоганы такие бессодержательные, что о них и говорить не хочется. Взять «Один день за раз», например. Напыщенный мужик в ковбойском наряде завершает открывающую проповедь, объявляет начальный Момент молчания, читает Преамбулу АА, достает случайное имя из расшитого стетсона в руках, деланно щурится при чтении, говорит, что хотел бы пригласить первого случайного спикера от «Продвинутых основ» и спрашивает, присутствует ли его одногруппник Джон Л., здесь, сегодня.

Джон Л. поднимается за кафедру и говорит: «Раньше на такой вопрос ответить я был не в состоянии». Прокатывается смех, позы у всех становятся расслабленней, ясно, что Джон Л. ведет трезвую жизнь довольно давно и не окажется одним из тех спикеров АА, которые так нервничают и стесняются, что сопереживающая аудитория тоже начинает нервничать. Все в зале нацелены на полное сопереживание спикеру; так они смогут принять послание АА, донести которое тот пришел. Сопереживание у бостонских АА называется «Идентификация».

Затем Джон Л. называет свое имя и говорит, кто он есть, и все отвечают «Здравствуй».

«Белый Флаг» – одно из местных собраний АА, которые обязательны для посещения жильцам Эннет-Хауса. Каждый вечер на неделе тебя должны видеть на назначенном собрании АА или АН, иначе до свидания, выселение. Жильцов, когда они идут на назначенные собрания, должен сопровождать сотрудник Хауса, чтобы официально их там, собственно, видеть 134. Консультанты жильцов Хауса предлагают садиться в самом первом ряду, чтобы было видно поры на носу спикера, и стараться Идентифицироваться, а не Сравнивать. Еще раз: Идентифицироваться значит сопереживать. Идентифицироваться – если только вам не важнее Сравнивать – тут совсем не трудно. Потому что если сидишь впереди и слушаешь внимательно, то знаешь, что все истории деградации, падения и смирения спикеров, по сути, одинаковы и похожи на твою: веселье с Веществом, затем постепенно все меньше веселья, затем значительно меньше веселья из-за, типа, отключек, когда вдруг очухиваешься на шоссе на скорости 145 км/ч со спутниками, которых первый раз в жизни видишь, ночей, когда просыпаешься в незнакомой постели рядом с кем-то, кто даже на известное науке млекопитающее не похож, трехдневных отключек, после которых приходится покупать газету, чтобы хотя бы понять, в каком ты городе; да, постепенно все меньше и меньше реального веселья, зато теперь есть физическая потребность в Веществе, вместо былого добровольного веселья; затем в какой-то момент вдруг вообще ну очень мало веселья, вкупе со страшной, до трясущихся рук, ежедневной потребностью, затем ужас, тревога, иррациональные фобии, тусклые воспоминания о веселье, как песни сирен, проблемы с разнообразными представителями власти, головные боли, от которых колени подгибаются, легкие припадки и литания всего того, что бостонские АА зовут Утратами…

– Затем настал день, когда я из-за выпивки потерял работу, – у конкордца Джона Л. огромное свисающее брюхо и практически нет задницы – у некоторых толстяков постарше бывает, будто задница втягивается в тело и вываливается с другой стороны в виде брюха. Трезвый Гейтли качает пресс из страха, что это внезапно произойдет и с ним, раз тридцатилетие не за горами. Гейтли такой огромный, что на нескольких рядах за ним никто не садится. У Джона Л. самая большая связка ключей, что Гейтли видел в жизни. Они на вытягивающемся ретракторе, как у уборщиков, тот прикрепляется к шлейке на поясе, и спикер рассеянно, сам не замечая, их перебирает – его единственная уступка страху сцены. Еще на нем серые штаны уборщика.

– Потерял чертову работу, – говорит он. – То бишь так-то я знал, где она и все дела. Просто прихожу в один прекрасный день, а там уже какой-то другой мужик, – снова смех в зале.

…и еще Утраты, и вот уже Вещество кажется единственным утешением в боли от накапливающихся Утрат, и, конечно, ты Отрицаешь, что само Вещество и вызывает те самые Утраты, которые утешает…

– Алкоголь убивает медленно, но верно, вот как мне сказал один мужик в первый вечер, когда я Пришел, у себя в Конкорде, и этот же мужик в итоге стал моим наставником.

…затем уже не такие легкие припадки, белая горячка из-за неудачных попыток слишком быстро ограничить потребление, первое знакомство с субъективными жуками и грызунами, затем еще один запой и еще жуки мурашками по телу; затем, наконец, ужасное признание, что какая-то черта бесповоротно пересечена, и клятвы с потрясаниями-кулаками-Господу-свидетелю завязать, бросить отныне и навсегда, соскочить, затем, может, пара дней первоначального успеха благодаря Самодеятельности, и вдруг срыв, затем снова обеты, наблюдение за стрелками часов, барочные правила для самого себя, повторные срывы к облегчению Вещества после где-то двух дней воздержания, жуткие похмелья, пеплопосыпательная вина и отвращение к себе, надстройки дополнительных правил (например, не раньше 09:00, не в вечер после работы, только когда луна прибывает, только в компании шведов), которые тоже подводят…

– Когда я напивался, хотел протрезветь, а когда был трезвый, хотел напиться, – говорит Джон Л. – Я так годами жил, и скажу как на духу: это не жисть, а чертова смерть заживо.

…затем невероятная психическая боль, словно перитонит души, психическая агония, страх надвигающегося безумия (почему я не могу бросить, если так хочу, – может, я ненормальный?), появления в больничных вытрезвителях и клиниках реабилитации, домашние неурядицы, финансовое пике, рано или поздно – домашние Утраты…

– А потом я из-за выпивки потерял жену. То бишь так-то я знал, где она и все дела. Просто однажды прихожу, а там уже какой-то другой мужик, – тут смеха уже немного, в основном горькие кивки: истории часто у всех одинаковые, в плане домашних Утрат.

…затем ультиматумы по месту работы, нетрудоустраиваемость, финансовое дно, панкреатит, подавляющее чувство вины, кровавая рвота, циррозная невралгия, недержание, невропатология, нефрит, черная депрессия, жгучая боль, и Вещество дарует все более краткие периоды облегчения; затем, наконец, больше никакого облегчения, нигде; наконец, невозможно кайфануть так, чтобы заморозить свои чувства от такой жизни; и теперь ты уже ненавидишь Вещество, ненавидишь, но понимаешь, что все равно не можешь бросить, это Вещество, понимаешь, что, наконец, хочешь бросить больше всего на свете, и это уже совсем невесело, и ты поверить не можешь, что тебе вообще когда-то нравилось, но бросить все равно не можешь, ты как будто совершенно свихнулся на хер, тебя как будто стало два; а когда готов продать родную мамочку, чтобы бросить, и все равно, понимаешь ты, бросить не можешь, тогда-то и спадает последний слой дружелюбной славной маски твоего старого приятеля-Вещества, пробила полночь и маски сброшены, и ты вдруг видишь Вещество как оно есть, впервые видишь Болезнь как она есть, как была все это время, смотришь ночью в зеркало и видишь, чему ты принадлежишь, что становится тобой…

– Чертова живая смерть, говорю, это и близко на жисть не похоже, я стал как неживой и немертвый, и говорю вам как на духу, мысль о смерти была чепухней по сравнению с мыслью о такой вот жисти еще пятьдесять лет, и только потом уже смерти, – и головы слушателей кивают рядами, как луг под ветром; ох, как тут не Идентифицироваться.

…а потом у тебя серьезные проблемы, очень серьезные, и ты это понимаешь, наконец-то, смертельно серьезные проблемы, потому что Вещество, которое ты считал единственным другом, за которое отдал все, с радостью, которое так долго приносило тебе облегчение боли от Утрат, вызванных любовью к облегчению, Утрат твоей матери, и второй половины, и бога, и товарища, наконец сорвало свою слащавую маску, обнажило бездонные глаза и хищную пасть, и клыки вот досюда – это Лицо-В-Полу, щерящийся лик блед твоих худших кошмаров, и это лицо – теперь твое собственное лицо в зеркале, это ты, Вещество поглотило или заменило тебя и стало тобой, и ты срываешь футболку в рвоте, слюнях и Веществе, которую вы оба носили неделями не снимая, и стоишь и смотришь на свою бледную грудь, а там, где должно биться сердце (которое ты отдал Ему), в центре его обнаженной груди и бездонных глазах только беспросветная дыра, и еще зубы, и когтистая лапа зазывно манит чем-то соблазнительным, и теперь ты видишь, что тебя поимели, по-королевски кинули, раздели, поматросили и бросили, как плюшевую игрушку, валяться как упал во веки веков. Теперь ты видишь, что Оно – твой враг, твой худший кошмар, и проблемы из-за Него отрицать уже невозможно, – а бросить все равно не можешь. Теперь принимать Вещество – как посещать черную мессу, но бросить все равно не можешь, хотя о кайфе уже и думать забыл. Тебе, как тут говорят, Конец. Ты не можешь напиться и не можешь протрезветь; не можешь кайфануть и не можешь попуститься. Ты за решеткой; ты в клетке, и куда ни глянь – вокруг только прутья решетки. Ты попал так, что теперь твоя жизнь либо оборвется, либо круто изменится. Ты на развилке, которую бостонские АА зовут Дном, хотя термин не самый подходящий, ведь все согласны, что это место, напротив, очень высокое и неустойчивое: ты на краю чего-то очень высокого и наклоняешься вперед…

Если слушать внимательно, то кажется, будто все путешествия с Веществом под ручку у спикеров кончались на одном и том же обрыве. Теперь тебе как потребителю Вещества Конец. Ты перед пропастью. Теперь у тебя два варианта. Или стереть себе напрочь карту – лучше всего бритвой, или есть еще таблетки, или всегда можно тихо задохнуться в выхлопах твоей неоплаченной машины в заложенном гараже бессемейного дома. Не по-взрывному, а так, всхлипом [105]. Лучше чисто, тихо и (раз вся твоя жизнь была долгим тщетным бегством от боли) безболезненно. Хотя некоторые из алкоголиков и наркоманов, составляющих 70 % суицидников каждый год, стараются уйти по-балаклавски [106] роскошно и красиво: одна из старейших членов Группы «Белый флаг» – прогнатическая дама по имени Луиза Б., которая в 81-м году до э. с. хотела стереть себе карту в прыжке со старого Хэнкок-билдинг в центре, но всего через шесть этажей после прыжка ее подхватил порыв термического восходящего ветра и кувырнул назад, в затемненное окно офиса арбитражной фирмы на тридцать четвертом этаже, где она и приземлилась на лакированный конференц-стол, отделавшись только порезами, открытым переломом ключицы и опытом намеренного самоуничтожения, прерванного вмешательством извне, отчего стала оголтелой христианкой – просто-таки до пены у рта, – так что ее сравнительно игнорируют и избегают, хотя ее история – в целом обычная, но более зрелищная – вошла в мифологию бостонских АА. Но, в общем, когда оказываешься на этом обрыве в Конце своего пути с Веществом, можно либо взять люгер или бритву и стереть собственную карту – хоть в шестьдесят, хоть в двадцать семь, хоть в семнадцать, – либо можно открыть самое начало «Желтых страниц» или Файла Психослужб Интернета и лепетать в 02:00 в трубку, и признаться доброму дедушкиному голосу, что у тебя проблемы, смертельно серьезные проблемы, и голос постарается тебя утешить и уговорить продержаться еще пару часов, пока на пороге перед рассветом не появятся с улыбкой двое приятно-искренних, до странного спокойных мужчин в консервативных костюмах, будут тихо беседовать с тобой несколько часов и уйдут, и ты не вспомнишь ничего, что они говорили, кроме ощущения, что они жутко напоминали тебя, были когда-то на твоем месте – в говне по уши, но теперь почему-то больше нет, не в говне, по крайней мере, не похоже, если только все это не какая-то невероятно запутанная афера, все это их АА, и ну, в общем, ты сидишь на остатках мебели в лавандовом рассвете и осознаешь, что теперь у тебя буквально не осталось иного выбора, кроме как попробовать эту тему с АА или стереть свою карту, так что весь оставшийся день в последнем безрадостном горьком прощальном запое ты добиваешь все Вещество, какое находишь дома, и на следующий день решаешь рискнуть, смирить гордость и, может быть, еще здравый смысл, и попробовать эти самые собрания этой самой «Программы», которая в лучшем случае – какой-нибудь наивный унитарно-церковный бред, а в худшем – прикрытие для коварного и мозгопромывающего культа, где будешь трезвым только потому, что 24 часа в сутки продаешь целлофановые букетики искусственных цветов на разделительных полосах загруженных шоссе. Но что характеризует этот обрывистый нексус ровно двух вариантов, эту жалкую развилку, которую бостонские АА называют Дном, – в этот момент ты думаешь, может, продавать цветы на разделительных полосах – не так уж и плохо, по сравнению с тем, что в это время творится в твоей жизни. И именно это в первую очередь и объединяет бостонских АА: оказывается, именно это самое усталое, жалкое отчаяние «хоть-промывайте-мозги, – хоть-эксплуатируйте, – чтоугодно» стало обрывом практически для всех АА, которых ты повстречаешь, – это выясняется, как только по-настоящему набираешься смелости прекратить шнырять по углам собраний и подходишь к людям с протянутой влажной рукой и пробуешь по-настоящему познакомиться лично с бостонскими АА. Как говаривает один суровый старик или старушка, которых ты всегда особенно боялся, но к которым тянулся, никто не Приходит потому, что у него жизнь удалась, все замечательно и просто хочется закрыть дырки в социальном распорядке вечера. Все – нет, все Приходят с мертвым взглядом, рвотно-белым лицом, поджав хвост и с припрятанным дома зачитанным до дыр каталогом оружия и боеприпасов (для своей карты), на случай, если эта последняя отчаянная соломинка с обнимашками и клише обернется просто наивным бредом. Ты не один такой, скажут они: эта изначальная безнадега знакома каждой живой душе в просторном холодном помещении салат-бара. Они как выжившие с «Гинденбурга». И если продержаться подольше, то по ощущениям каждое собрание – как воссоединение.

А затем трясущихся новичков, достаточно отчаянных и жалких, чтобы Держаться, приходить и заглянуть под малообещающую бессодержательную поверхность, как обнаружил Дон Гейтли, затем объединяет второй общий опыт. Шокирующее открытие, что все это, похоже, реально помогает. Удерживает от употребления Вещества. Это неправдоподобно и шокирует. Когда на Гейтли наконец после четырех месяцев пребывания в Эннет-Хаусе неожиданно снизошло, что вот уже несколько дней как он не тешил себя обычной идеей выскользнуть в блок № 7 и как-нибудь неуремически кайфануть, чтобы ни один суд не доказал, и вот уже несколько дней как он даже не думал об оральных наркотиках, или туго скрученном дюбуа, или ледяном пенном пивасике в жаркий денек… когда он осознал, что различные Вещества, без поглощения которых он и дня прожить не мог, даже не вспоминались почти неделю, Гейтли испытал не столько благодарность или радость, сколько чистый шок. Сама мысль, что АА реально каким-то образом помогают, застала его врасплох. Он подозревал какую-то подставу. Какую-то новую подставу. На этом этапе он и прочие жильцы Эннета, которые еще держались и на которых начало снисходить, что АА помогают, стали вместе засиживаться допоздна и совместно сходить с ума от мозгового штурма, ведь оказалось попросту невозможным понять, как же так АА помогли. Да, видимо, это все, похоже, действительно как-то помогает, но Гейтли никак в ум взять не мог, чем может помочь просиживание задницы каждый вечер на недружелюбных к геморрою складных стульях, глядя на носовые поры и слушая клише. Еще никто не сумел разгадать АА, вот очередная скрепляющая воедино общность. А народ с кучей лет в АА просто из себя выводит, если спрашивать «Как». Спросишь страшных стариканов, «Как помогают АА», а они только улыбнутся своими леденящими улыбочками и ответят: «Отлично». Помогает – и все; и точка. Всем новичкам, которые отринули здравый смысл, решились Держаться и приходить, а потом обнаружили, что их клетки через какое-то время вдруг распахнулись, самым что ни на есть таинственным образом, знакомо это ощущение глубокого шока и возможной подставы; у бостонских аашников позеленее, где-то с шестью месяцами трезвости, вместо блаженного ликования все еще видно туповатое подозрение – вид лупоглазых дикарей, впервые узревших зажигалку «Зиппо». И, в общем, это их объединяет, эта робкая совокупность возможных проблесков чего-то вроде надежды, неохотный шаг к вроде бы признанию, что эта самая неромантичная, немодная, клишированная тема АА – такая маловероятная и малообещающая, настолько противная всему, что они привыкли так сильно любить, – действительно может держать зубастую пасть любовника на замке. Процесс – ловкий реверс всего того, что привело тебя на Дно и Сюда: сначала Вещества такие волшебно прекрасные, такие недостающие детальки внутреннего пазла, и поначалу ты знаешь, в глубине души, что они тебя ни за что не подведут; ну просто знаешь. Но они подводят. А затем эта придурошная анархическая клоунада встреч в дешевых помещениях, затертых слоганов, приторных улыбок и отвратительного кофе – такой идиотизм, и ты просто знаешь, что это ну никак не может помочь, разве что самым полнейшим дебилам… и вдруг Гейтли вроде бы обнаруживает, что АА – тот самый верный друг, которого он уже вроде как потерял, когда Пришел. И так что ты Держишься, не употребляешь, а потом из чистого ужаса перед ожогом от молока дуешь на воду и принимаешь близко к сердцу неправдоподобные предупреждения по-прежнему просиживать все вечерние собрания от звонка до звонка, даже когда жажда Вещества затихла и тебе кажется, что наконец-то все под контролем и дальше справишься сам – все равно не решаешься справляться сам, принимаешь к сердцу предупреждения, ведь теперь ты уже не веришь, что способен отличить правду от вымысла, ведь АА помогают, хоть это и неправдоподобно, а без веры в свое восприятие ты запутавшийся, обескураженный, и когда люди со временем в АА настойчиво советуют продолжать приходить, ты киваешь как робот и продолжаешь, и моешь полы, и вычищаешь пепельницы, и заполняешь заляпанные стальные капсулы отвратительным кофе, каждые утро и вечер падаешь на большие колени и просишь помощи у неба, которое все равно кажется полированным щитом, от которого мольбы только отскакивают, – как вообще можно молиться «Богу», в которого, как ты до сих пор думаешь, верят одни дебилы? – но старики говорят, неважно, во что ты там веришь или не веришь, Просто Делай, говорят они, и, словно выдрессированный организм без всякой независимой человеческой воли, ты и делаешь как велено, продолжаешь и приходишь, ежевечерне, и теперь готов на все, лишь бы тебя не выкинули из «дома на полпути», где сперва так старательно напрашивался на выселение, Держишься и Держишься, собрание за собранием, теплый день за холодным днем…; и не только более-менее уходит позыв кайфануть, но и вообще все по жизни – прямо как тебе неправдоподобно обещали, когда ты только Пришел, – все постепенно становится как-то лучше, внутри, какое-то время, потом опять хуже, потом намного лучше, потом какое-то время хуже, но так, что все равно лучше, реальнее, чувствуешь себя странно разослепленным, а это здорово, пусть многое, что ты теперь видишь в себе и в своей прошлой жизни, видеть невыносимо, – и к этому времени все происходящее уже настолько неправдоподобно и непостижимо, ты настолько обескуражен, что понимаешь: у тебя поврежден мозг, до сих пор, от стольких лет употребления Вещества, – и тогда решаешь, что лучше и дальше Держаться в бостонских АА, где народ постарше и как будто не такой больной на голову – ну или по крайней мере не настолько этим обескураженный – объяснит в жестких императивных инфинитивах, что делать, где и когда (хотя ни за что – Как или Зачем); и в этот момент уже начинаешь почти по-библейски Слепо Верить в стариков-аашников – Слепая Вера рождается не из фанатизма или даже доверия, но просто из хладнокровного понимания, что в себя-то ты все равно уже ни капельки не веришь 135; и теперь, если старики скажут Прыгать, ты попросишь показать рукой желательную высоту, и теперь ты принадлежишь им, и ты – свободен.

Второй спикер от Группы «Продвинутые основы», чье имя Гейтли не разобрал из-за громкого «Здравствуй» зрителей, но инициал которого – И., мужик еще огромнее, чем Джон Л., ирландец с грин-картой в фетровой кепке, толстовке «Шинн Фейн» и брюхом как мешок с мукой, но и вполне заметной задницей, чтобы уравновесить брюхо, делится своим переживанием надежды, перечисляя, что приобрел, когда последовал своему решению Прийти, заткнуть бутылку, завернуть флакон с гидрохлоридом фентермина 136 и бросить дальнобоить по 96 часов кряду в состоянии химического психоза. Вознаграждение за воздержание, подчеркивает он, было более чем духовное. Только в бостонских АА можно услышать, как пятидесятилетний иммигрант разливается соловьем о первом твердом испражнении во взрослой жизни.

– Мня страсть как поносило всю сызнательную жизню. Нах слали в сральниках всех стоянок отсюдыть и до Ньорка. Епт, без б, в родном толкане обои снизу аж кучерявились. Но однажды короч… До гроба не забуду. Эт, знач, неделя, как я значок в стольник получил. Три месяца ни капли. Сижу, знач, дома в комнате задумчивости, да. Ну, короч, тужусь, как обычно, ниче такова… и вдруг аж прибалдел. Плеск такой, я уж думал – лопатник в очко проеб, пушт не приык к плескам. Вот вам крест, думал, лопатник. Ну и нагибаюсь промеж колен, зырю чо, в темноте-то, и глазам не верю. И, люди добрые, аж перед парашей на колени бухнулси и ну реально зырить. С любовью зырить, сечете? И, тарищи, не в словах описать, какая то была красотень. В хезнике-то говно плаает. Реальное говно, диситыльна. Твердое, по краям закрухленное, хнутое слихка. Его будт… на заводе слабали и ко мне поклали, а не плеснули. И вид такой, как Бох велел шоб было. Тарищи, у таво говна чуть ли не пульс билси. И тама, на коленях, я вазблаарил Вышшие Силы, кторые предпачаю звать Всесильным Бохом, и с тех пор все блаарю и блаарю Вышшие Силы, утром, днем и вечером, а в доме неизвеснава архитекра – уж завсехда. – красное кожаное лицо мужика весь его рассказ сияет. Гейтли и остальные белофлаговцы катаются от хохота, – говно с пульсом, ода твердому стулу; но беспросветные глаза некоторых трясущихся позади новичков ширятся в одной им понятной Идентификации и возможной надежде, они не смеют и вообразить… Послание донесено.

Самое главнейшее достоинство Гейтли как сотрудника с проживанием в Эннет-Хаусе – не считая размера, который не стоит так просто списывать со счетов в месте, где нужно поддерживать порядок среди новоприбывших с отходняком, еще в Отмене, с вращающимися глазами, как у перепуганной коровы, с сережкой в веке и татуировкой «Рожден быть неприятным», – не считая того, что его руки размером с отрубы говядины, какие редко видишь где-то кроме крюков мясника, – в общем, его большой плюс вот в чем: он умеет передать собственный опыт, как сперва ненавидел АА, новеньким жильцам Хауса, которые ненавидят АА и терпеть не могут, когда их заставляют ходить, сидеть на пороносовой близости и слушать вечер за вечером левую неправдоподобную клишированную чушь. АА правда кажутся какими-то левыми, сперва, а иногда и есть левые, рассказывает Гейтли новым жильцам, и говорит, что ни в коем случае не ожидает, будто они поверят ему на слово, будто если они достаточно отчаянные и жалкие, чтобы какое-то время вопреки здравому смыслу Держаться, то АА обязательно помогут. Но, говорит, он зато откроет самое прекрасное в АА: тебя никто не выгонит. Если ты Пришел, так Пришел. Никого не выгоняют, ни за что. А значит, можно говорить что угодно. Рассказывай про твердое говно сколько влезет. Агрегатное состояние говна – это еще цветочки. Гейтли говорит, что руку дает на отсечение, у новых жильцов Эннет-Хауса не получится стереть улыбки с лиц бостонских аашников. Невозможно, говорит он. Этот народ уже наслушался. Энурез. Импотенция. Приапизм. Онанизм. Фонтанирующее недержание. Автокастрация. Сложные параноические галлюцинации, самая грандиознейшая мегаломания, коммунизм, крайний бирчизм, национал-социалистский бундизм, нервные срывы, содомия, скотоложство, растления дочерей, признания в любых уровнях неприличия. Копрофилия и – фагия. Да блин, личная предпочитаемая Высшая Сила четырехлетнего белофлаговца Гленна К. – Сатана. Ну да, никто в «Белом Флаге» Гленна К. не жалует, и надвинутый капюшон, макияж и канделябр, который он с собой таскает, вызывают недовольство, но Гленн К. все равно останется членом ровно столько, сколько сам захочет Держаться.

Так что говорите что хотите, предлагает Гейтли. Отправляйтесь на Собрание для новичков в 19:30, поднимите трясущуюся граблю и расскажите все правду без прикрас. Что в голову придет. Валяйте. Этим утром Гейтли, сразу после обязательной утренней медитации, рассказывал новенькому одержимому татушками плюгавенькому Юэллу, который какой-то юрист, с гипертоническим румянцем и белой бородкой, рассказывал, как он, Гейтли, значительно воспрял духом после 30 дней трезвости, когда обнаружил, что на Собрании новичков можно поднять здоровенную граблю и во всеуслышанье заявить, как же он ненавидит эту левую аашную чушь про благодарность, и покорность, и чудеса, и как же он это все ненавидит и считает, что это бред сивой кобылы, и аашников ненавидит, и все они самовлюбленные самодовольные дебилы, и говноеды с этими своими лоботомированными улыбочками и левыми телячьими нежностями, и как он им всем желает невероятно жестокого зла во всех красках техниколора, – Гейтли стоял и плевался ядом, мокрогубый и красноухий, напрашивался, чтобы его выгнали, специально выбешивал аашников, чтобы дали ему пенделя, и он бы вернулся в ЭннетХаус, и сказал бы калеке Пэт Монтесян и своему консультанту Эухенио М. в лицо, что в АА ему дали пенделя, как его умоляли искренне раскрыть душу, и ну пожалуйста, он искренне и раскрыл по самое не балуй, а лыбящиеся лицемеры потрясали кулаками и прогнали его на фиг… и ну, в общем, яд так и хлестал гейзерами на собраниях, и но как он обнаружил, ветераны-белофлаговцы всей Группой, пока он, типа, вслух желал им зла, только и делали, что яростно кивали в сопереживающей Идентификации и раздражающе подбадривали, выкрикивая: «Приходи еще!», а один-два флаговца со средними количествами трезвой жизни подходили после собрания и говорили, как славно, что он поделился, и бляха-муха, как же они сегодня Идентифицировались на славу и разделили его глубочайшие искренние чувства, и как он им услужил, подарив реальный опыт типа «А-когда-то-мы-сами», потому что теперь они вспомнили, что чувствовали себя в точности как Гейтли, когда Пришли впервые, – только, признавались втайне они, им-то не хватало духу честно поделиться этим с Группой, – и вот так они неправдоподобно и безумно перевернули все вверх ногами, и Гейтли чувствовал себя какимто героем АА, гением ядовитого духа, одновременно разочарованным и ликующим, а прежде чем пожелать ему оревуаров и попросить возвращаться, каждый обязательно записывал свой телефонный номер на корешке лотерейного билета – телефонные номера, по которым Гейтли и не подумал бы звонить (о чем с ними говорить-то?), но которые вдруг оказалось просто приятно иметь при себе в кошельке, просто носить с собой, просто на случай мало ли чего; и еще плюс, может, после собрания, где Гейтли разливал яд, к нему медленно подползал бочком, как краб, один из стариков энфилдцев-белофлаговцев с геологическими количествами трезвой жизни в АА, перекрученным больным стариковским телом и чистыми ярко-белыми глазами, и тянулся похлопать по огромному вспотевшему плечу, и говорил с надтреснутым фремитическим хрипом курильщика, что «ну, ты хотя бы задорный засранец, поддал нам жару», и что «ну, может, все у тебя будет как надо, Дон Г., всякое может быть, ты только Приходи Еще, и, если интересно послушать совет от человека, который наверняка за день выжирал столько, сколько ты-то за всю жизнь не выпил, попробуй просто тихо посидеть на собраниях, и вынуть бананы из ушей, и забить их в рот, и заткнуться на хрен, и послушать в кои-то веки, хоть раз, наверно, в своей жизни по-настоящему послушать, и тогда-то, может быть, все у тебя будет как надо»; и вот они не предлагали телефонные номера – только не настоящие старики, – и Гейтли знает, что надо наступать на горло своей гордости и самому ртом просить номера больных угрюмых спокойных старожилов «Белого Флага» – «Крокодилов», как их зовут белофлаговцы помладше, потому что перекрученные старики обычно сбиваются вместе с отвратительными, похожими на какашки сигарами в углу кафетерия «Провидента» под глянцевой фотографией 16 х 20 крокодилов или аллигаторов, греющихся на солнышке на каком-то буйно-зеленом бережку, на которой кто-то в шутку, где только доля шутки, снизу фломастером начеркал легендарную надпись «Угол стариканов», и эти старики сбиваются под ней, крутят зеленые сигары в кривых пальцах и говорят, не раскрывая рта полностью, на какие-то совершенно таинственные темы, доступные только давним трезвенникам. Гейтли как бы даже побаивается этих аашных стариков во фланелевых рубахах с варикозными носами и седыми ежиками, коричневыми зубами и прохладным лукавым одобрением во взгляде, чувствует себя третьеразрядным дубиной-охотником племени в присутствии невозмутимых вождей, которые правят по какому-то негласному шаманскому праву 137, и так что он, конечно, их ненавидит, Крокодилов, из-за того, что побаивается, но, как ни странно, с удовольствием сидит в том же большом кафетерии дома престарелых, что и они, и смотрит в том же направлении, что и они, каждое воскресенье, а чуть позже обнаруживает, что ему даже нравится кататься самое большее на 30 км/ч в их идеально отлаженных седанах 25-летней давности, когда его стали брать на Служения «Белого флага» в другие Группы бостонских АА. В итоге он даже прислушивается к немногословному предложению и начинает сам выходить и рассказывать свою личную страшную историю публично, из-за кафедры, вместе с другими членами «Белого Флага» – Группой, в которую он нехотя наконец официально вступил. Так и надо поступать, если ты новенький, обладаешь так называемым Даром Отчаяния и готов на любые мучения, лишь бы вести трезвый образ жизни, – официально вступаешь в Группу, вписываешь имя и дни трезвости в официальный список секретаря Группы и лично близко знакомишься с остальными членами Группы, и по-талисмански хранишь их номера в кошельке; и – самое главное – Проявляешь Активность в Группе, что здесь, в бостонских АА Гейтли, значит не просто мыть затоптанные полы после «Отче наш», и варить кофе, и вычищать пепельницы от окурков и мерзких мокрых от слюны обрубков сигар, но и регулярно появляться в обычные вечерние часы в обычном притоне «Группы Белого Флага» – «Элит ой (неон в букве «Н» не горит) Закусочной» по соседству с «Пончиками Стива» в Энфилдском Центре, – появляешься и выпиваешь зубогубительные литры кофе, и затем залезаешь в отлаженные седаны Крокодилов, подвески которых просаживаются под весом Гейтли, и едешь, с глазами, пустыми от кофеина, сигарного дыма и ангста из-за публичных выступлений, в какую-нибудь лоуэлльскую Группу «Радости жизни», или чарльзтаунскую Группу «Закрытой бутылки», или в бриджуотерский государственный вытрезвитель, или конкордскую тюрьму, и, кроме одного-двух других бледных новичков с пустыми глазами и «Даром крайнего Отчаяния», в этих машинах в основном только Крокодилы с геологическими эпохами трезвой жизни – это в основном мужики, которые посещают «Белый Флаг» десятилетиями и до сих пор выезжают на каждое запланированное Служение, каждый раз, надежные как смерть, и даже когда по Спонтанному играют «Келтикс», они все равно выходят на дорогу по зову Служения, не устают Проявлять бешеную Активность в Группе; и Крокодилы в машине советуют Гейтли вовсе не считать совпадение долгого воздержания и бешено неустанной Активности в АА совпадением. Их шеи сзади изрезаны складками. Крокодилы спереди смотрят в зеркало заднего вида, щурятся своими мешковатыми ярко-белыми глазами на Гейтли с другими ребятами на перекошенном заднем сиденье и говорят, что не пересказать, сколько они повидали новичков, которые Приходили, а потом их снова засасывало Туда, ненадолго Приходили в АА, и Держались, и набирали немного времени трезвой жизни, и все становилось получше, в плане головы и по жизни, а через какое-то время потерянные новенькие наглели, решали, что уже «Выздоровели», и вдруг засиживались за новой работой, которую нашли благодаря трезвости, а может, покупали сезонный абонемент на «Келтикс», или по-новому открывали для себя трах и трахались напропалую (эти сушеные, заскорузлые, беззубые, совершенно постсексуальные пни реально говорили «трахаться»), но так или иначе несчастные наглые бестолковые новенькие засранцы постепенно откалывались от бешеной Активности в Группе, а потом и от самой Группы, а потом малопомалу вообще от собраний АА, а затем, без защиты собраний или

Группы, через некоторое время – о, а время не вопрос, Болезнь дьявольски терпелива, – как через некоторое время они забывали, что это такое, – те, кто нагло откалывался, – они забывали, кто и что они такое, забывали про Болезнь, пока, типа, в один прекрасный день, типа, например, приходят такие на «Келтикс» – «Сиксерс», и в старом добром Межштатном Центре «Флит/Ферст» духота, и кажется, что ну какой вред от одного холодного пивасика, после стольких лет трезвости, теперь-то, когда они «Выздоровели». Всего одну баночку. Не убьет же. А после одной они как будто и не бросали, если у них Болезнь. И как через месяц, или шесть, или через год они Возвращались, назад в залы бостонских АА и в свою старую Группу, покачиваясь, с белой горячкой, снова поджав хвост, а может, пройдет и пять-десять лет, прежде чем они наберутся сил Вернуться, снова размазанные по стенке, а может, их организм уже не готов к повторному злоупотреблению после трезвой жизни, и они Там и умирают – Крокодилы всегда говорили «Там» приглушенно, с вьетнамской серьезностью, – а может – еще хуже – кого-нибудь убивали по пьянке и остаток жизни мотали срок в ИУМ-Уолполе, напиваясь самогоном на изюме, выгнанном в параше без сидушки, и все силясь вспомнить, что же они натворили такого, Там, что попали сюда; а может – что самое страшное – эти наглые новички откалывались Туда и с ними не происходило абсолютно ничего ужасного, чтобы настал Конец, просто напивались 24/7/365, возвращались к нежизни, за решетками, к несмерти, снова-здорова в клетку Болезни. Крокодилы рассказывают, что со счета сбиваются, когда вспоминают тех, кто Приходил ненадолго, откалывался, возвращался Туда и умирал, или, к сожалению, не умирал. Некоторых белофлаговцы даже показывают – изможденных серых призраков, ползущих по тротуарам со всеми своими пожитками в мусорном мешке, – пока они медленно проезжают мимо в отлаженных машинах. Старый эмфиземный Фрэнсис Г. особенно любит стопорить свой «Лесабр» на углу перед каким-нибудь горемычным бездомным хмырем, который когда-то был в АА и нагло откололся, опускать окно и кричать: «Живи на всю катушку!»

Естественно – тут Крокодилы толкают друг друга узловатыми локтями, фыркают и хрюкают, – когда они говорят Гейтли либо Держаться в АА и быть бешено Активным, либо сдохнуть в канаве – это же только предложение. Тут они хрипят, давятся и шлепают по коленям. Это классическая шутка для своих. По ратифицированной традиции в бостонских АА не бывает «должен» и «не должен». Никаких доктрин, догм, правил. Выгнать тебя никто не может. Необязательно делать, как тебе скажут. Делай как хочешь – если ты все еще себе веришь. Крокодилы ревут, фыркают, колотят по приборке и скачут на переднем сиденье в безрадостном смехе АА.

Бостонские АА считают себя доброкачественной анархией, любой порядок в их рядах – функция от Чуда. Ни «обязан», ни «должен», – только любовь, поддержка и изредка скромное предложение, основанное на разделенном опыте. Неавторитарное, свободное от догм движение. При этом цинику от бога с прирожденным чутьем на брехню, Гейтли понадобилось больше года, чтобы понять, в чем, как ему кажется, бостонские АА втайне догматичны. Естественно, нельзя принимать альтернативных Веществ; это само собой; но официальная линия Содружества – если ты сорвешься, отколешься, накосячишь или оступишься, выйдешь на ночь Туда, употребишь Вещество и снова заведешь Болезнь, то знай: они не только зовут, но настаивают, чтобы ты вернулся на собрания как можно скорее. В этом они довольно искренни, ведь многие новенькие по чутьчуть срываются и косячат, в плане стопроцентного воздержания, поначалу. Никто не будет осуждать или читать нотации. Все хотят только помочь. Все знают, что вернувшийся оступант и так наказал себя сверх всякой меры, просто снова побывав Там, и что, когда ты снова накосячил, а Вещество все зовет тебя без умолку, требуется невероятное отчаяние и покорность, чтобы свернуть шею гордости, приплестись назад и снова отложить Вещество прочь. Сопереживание возможно благодаря какому-то искреннему состраданию к косякам, хотя некоторые из АА и покивают с самодовольным видом, когда узнают, что оступант не послушал простых советов. Даже новичков, которые еще не могут бросить и приходят с подозрительными выпуклостями в карманах курток размером с фляжку и в течение собрания все сильнее кренятся на правый борт, настойчиво призывают приходить еще, Держаться, оставаться, – главное, чтобы не перебивали. Нетрезвым после «Отче наш» не рекомендуют ехать домой в одиночку, но насильно ключи отнимать никто не станет. Бостонские АА подчеркивают независимость индивидуальности. Пожалуйста – говорите и делайте что хотите. Конечно, есть дюжина простых советов 138, и конечно, те, кто нагло решают, что не желают следовать простым советам, вечно возвращаются Туда, а потом плетутся назад, поджав хвост, и признаются из-за кафедры, что не последовали советам и расплатились за свою гордыню сполна, и научились на горьком опыте, но теперь они снова здесь и, видит Бог, уж в этот раз будут следовать советам неукоснительно, сами увидите, зуб дают. Наставник Гейтли Фрэнсис («Грозный Фрэнсис») Г. – Крокодил, которого Гейтли наконец набрался смелости попросить стать наставником, – сравнивает совершенно необязательные простые советы бостонских АА со, скажем, когда ты прыгаешь из самолета, тебе «советуют» надеть парашют.

Но, конечно, так-то поступай как знаешь. Затем он хохочет, пока так не заходится в кашле, что приходится сесть.

Главная засада в том, что нужно хотеть. Если не хочешь делать, как тебе велят, – то есть, простите, как тебе советуют – значит, тобой все еще управляет твоя воля, а Эухенио Мартинез из Эннет-Хауса не устает указывать, что твоя личная воля – паутина, до сих пор которую плетет Болезнь. Воля, которую ты по-прежнему называешь своей, уже пропиталась Веществом кто знает сколько лет тому назад. Она вся заросла паутинными волокнами Болезни. Его собственный термин для Болезни – Паук 139. Паука надо Морить Голодом: от своей воли придется отказаться. Вот почему большинство Приходит и Держится только после того, как их чуть не убила собственная запутанная воля. Нужно хотеть отказаться от воли и слушать тех, кто знает, как Морить Голодом Паука. Нужно хотеть слушать советы, хотеть следовать традициям анонимности, смирения, сдаться на волю Группы. Если не подчиниться, никто тебя не выгонит. Им не придется. Ты сам себя выгонишь, если и дальше будешь следовать капризам собственной больной воли. Поэтому, наверное, почти все в Группе «Белый флаг» так стараются быть такими отвратительно смиренными, добрыми, полезными, тактичными, веселыми, неосуждающими, чистыми, энергичными, жизнерадостными, скромными, щедрыми, честными, порядочными, терпеливыми, терпимыми, внимательными, правдивыми. Это не Группа их заставляет. А просто в АА по-настоящему долго может продержаться только тот, кто сам готов стать таким. Вот почему циничным новичкам или зеленым жильцам Эннет-Хауса серьезные аашники кажутся странной помесью Ганди и мистера Роджерса [107] с татухами, увеличенной печенью и без зубов, которая раньше била жен и растлевала дочек, а теперь поет серенады о своем кишечнике. Все это совершенно необязательно; делай или умри.

Но, в общем, например, Гейтли долгое время озадачивало, почему собрания АА, где никто не поддерживает дисциплину, такие дисциплинированные. Никто не перебивает, не распускает кулаков, не орет благим матом, не перемывает косточек и не срется за последнее «Орео» на тарелке. Где же тот суровый держиморда, который вбивает в головы принципы, которые, по заверениям АА, спасут твою задницу? Пэт Монтесян, Эухенио Мартинез и Крокодил Грозный Фрэнсис не отвечали Гейтли, когда же начнут вбивать. Только улыбались лукавыми улыбками и говорили Приходить еще – апофегма, которую Гейтли находил такой же заезженной, как «Тише Едешь!» и «Сам Живи и Другим Не Мешай!»

Почему заезженное такое заезженное? Почему правда обычно не просто не-, но антиинтересная? Потому что все до единого критические миниэпифании, какие переживаешь в первые дни АА, всегда полиэстерно-банальны, признается Гейтли жильцам. Он расскажет, что в бытность свою жильцом, сразу после того, как индастриал-гранжевый пост-панк с Гарвардской площади, – которого звали Бернард, но он заставлял всех звать его Плазматрон-7,– так вот, сразу после того, как старый добрый Плазматрон-7 выхлебал девять флаконов Найквила в мужском туалете наверху и на ужине рухнул лицом в тарелку с пюре быстрого приготовления, тут же на месте был выселен и вынесен на плече Кельвина Болта прямо на остановку зеленой ветки на Содружке, и Гейтли переселили из пятиместной спальни самых новеньких на койку Плазматрона-7 в трехместной спальне для не таких новеньких, ему приснился эпифанический ночной сон об АА, который он первым готов признать заезженным 140. Во сне Гейтли и ряд за рядом совершенно среднестатистических и неуникальных американских граждан стояли на коленях на полиэстеровых подушках в тесном дешевом церковном подвале. Подвал – самый обычный дешевый церковный подвал, только стены во сне были из какого-то тонкого чистого прозрачного стекла. Все стояли на коленях, устроившись на дешевых, но удобных подушках, и все было так странно – потому что, кажется, никто не понимал, зачем им стоять на коленях, а поблизости не виднелось никакого босса высшего звена или держиморды, который бы их заставлял, и все же чувствовалось, что на коленях они стоят не просто так. Как во всех снах, когда смысла нет, но есть. И но потом какая-то женщина слева от Гейтли поднялась с коленей и вдруг встала прямо, просто как бы потянуться, и в ту же секунду ее вдруг как потащит назад с ужасной силой и как засосет в одну из прозрачных стеклянных стен подвала, и Гейтли уже зажмурился перед серьезным таким звоном стекла, но стеклянная стена не столько разбилась, сколько просто раздалась перед кувыркающейся женщиной и снова сомкнулась, и все, нет ее. Ее подушка и, как потом заметил Гейтли, еще пара полиэстеровых подушек в нескольких рядах тут и там были пусты. И именно тогда, оглядываясь, Гейтли во сне медленно поднял голову на обнаженные трубы на потолке и вдруг увидел в метре над разношерстными и разноцветными головами коленопреклоненного собрания – увидел медленно и бесшумно плывущий багор, как посох исполинского пастуха, как такой крюк, который появляется слева и вытаскивает из зоны обстрела помидорами бездарных актеров, медленно вырисовывавший над ними французские завитушки, почти застенчиво, как будто неторопливо выискивая; а когда поднялся мужик в кардигане с добрым лицом, попался на загнутый посох и улетел вверх тормашками сквозь беззвучную стеклянную мембрану, Гейтли повернул большую голову до упора, не отрываясь от подушки, и теперь увидел, прямо за прозрачным листом стекла, чрезвычайно аккуратно одетую авторитарную фигуру, поводящую исполинским посохом пастуха одной рукой, спокойно изучая ногти на второй с лицом, скрытым маской, на которой был нарисован просто желтый смайлик, с таким обычно желают хорошего дня. Фигура была внушительная, надежная и уверенная в себе, одновременно привлекательная и успокаивающая. Авторитарная, она излучала хорошее настроение, неотразимое очарование и безграничное терпение. Тралила большой палкой спокойно и со знанием дела, как рыбак, который, сразу видно, не собирается выбрасывать улов назад. Медленная бесшумная палка с крюком – вот почему они все стояли на коленях под барочными окружностями ее траектории.

Одна из ночных посменных обязанностей сотрудников с проживанием в Эннет-Хаусе – не спать и быть наготове в переднем кабинете всю ночь на Ночной смене: люди на ранних стадиях реабилитации от Вещества часто видят реальное хоррор-шоу, или травматически-соблазнительные сны о Веществе, а иногда сны заезженные, но важные и эпифанические, и сотруднику на Ночной смене нужно возиться с бумажками, или качать пресс, или таращиться в широкое окно эркера переднего офиса на первом этаже, чтобы быть в любую минуту готовым заварить кофе, выслушать сбивчивый пересказ сна и предложить практичную позитивную точку зрения бостонских АА на возможный показатель прогресса в реабилитации жильца, – но тут Гейтли незачем было мчаться вниз за мнением сотрудника, таким был мощно, заезженно очевидным этот сон. Гейтли стало ясно, что у бостонских АА самый безжалостно суровый и умелый держиморда на планете. Гейтли лежал, свисая со всех четырех сторон койки, со вспотевшим от откровения лбом: держиморда бостонских АА ждал снаружи дисциплинированных залов собраний, в том самом пресловутом «Там», где гудели от веселья завлекательные клубы, сулящие хорошее настроение, под знаками с бесконечно льющимися неоновыми бутылками. Терпеливый надзиратель АА всегда и везде поджидал Там: выискивал заусенцы на пальцах в слепящем флуоресцентном сиянии аптек, где за увесистую доплату брали поддельные рецепты на Талвин, в луковом свете, льющемся через бумажные шторки из меблированных комнаткок обдолбанных медсестер, которые финансировали надлежащее состояние собственных клеток краденными фармацевтическими образцами, в изопропиловой вони кабинетов старых, сутулых, беспрерывно курящих врачей, у которых всегда под рукой лежал блокнот с листами для рецептов и кому достаточно было только услышать «боль» и увидеть нал. В доме задохнувшегося соплями канадского ВИПа и в офисе непримиримого помпрокурора Ревира, жена которого в тридцать пять лет купила вставные зубы. Контролер АА выглядел чертовски славно, пах еще лучше, одевался как бог и не забывал о вежливой черно-желтой улыбке, когда искренне желал хорошего дня. Всего еще одного хорошего дня. И еще.

В эту ночь циничный Гейтли впервые с готовностью последовал простому совету встать на большие колени у узкой продавленной койки Эннет-Хауса и Просить Помощи у кого-то, в кого он все еще не верил, просить, чтобы его укушенную Пауком волю отняли, дезинфицировали и раздавили.

Но и плюс у бостонских АА, к сожалению, как оказалось, все же есть догмы; и некоторые одновременно устаревшие и пафосные. А еще в Содружестве свой сбивающий с толку жаргон – псевдопсихологический диалект, который сперва вообще невозможно разобрать, на это в лотерейном перерыве на собрании «Белого флага» Дону жалуется Кен Эрдеди – рекламщик с высшим, полуновенький в Эннет-Хаусе. Собрания бостонских АА необыкновенно длинные – полтора часа вместо общепринятого часа, – но зато здесь после 45 минут устраивают перерыв, где все могут перехватить бутерброд или «Орео» под шестую чашку кофе, постоять и поболтать, и почувствовать единение, когда можно оттащить наставника в сторонку и поделиться каким-нибудь заезженным прозрением или эмоциональной белибердой, которые наставник быстренько и без лишних ушей одобрит, а еще поместит в больший императивный контекст первостепенной необходимости не употреблять сегодня Вещество, хотя бы сегодня, любой ценой. Пока остальные единятся и беседуют в странной системе поговорок, еще проходит лотерея – очередная выдумка бостонцев: самые зеленые новички «Белого флага» пытаются Проявлять Активность в Группе и бродят с ротанговыми корзинами и пачками билетов – один за бакс и три за пятак, – а победителя объявляют в конце с кафедры, и все шипят, кричат «Проплачено!» и смеются, а победитель получает «Большую книгу», «Как это видит Билл» или «Как я уверовал», которые, если у него довольно трезвых дней за плечами и потому уже есть вся литература АА с прошлых лотерей, он публично предлагает любому желающему новичку – то есть любому новичку, у которого хватает смиренного отчаяния подойти, попросить и рискнуть получить еще в нагрузку и телефонный номер, чтобы хранить в кошельке.

На лотерейных перерывах «Белого флага» Гейтли обычно курит с жильцами Эннет-Хауса, чтобы отвечать на вопросы и сопереживать жалобам. Сам он обычно спрашивает и жалуется после собрания Грозному Фрэнсису, с которым сегодня Гейтли делит важную обязанность по «прилизыванию зала» – мытью полов, чистке пепельниц и протирке длинных столов кафетерия, – в чем участие Г. Ф. Г. ограничено, поскольку он на кислороде, а потому его участие в основном заключается в том, что он стоит, дышит кислородом и держит незажженную сигару, пока зал прилизывает Гейтли. Кен Эрдеди, который пришел в Хаус месяц назад из какой-то понтовой клиники в Белмонте, в целом пришелся Дону по душе. Эрдеди человек с деньгами, – мать Гейтли назвала бы его яппи, – старший бухгалтер в рекламном агентстве «Вайни и Вилс» в центре, как сказано в его приемке, и, хотя он примерно возраста Гейтли, такой мягко миловидный на вид – как и все выпускники Гарварда и Тафтса, с чем-то от манекена во внешности, – и всегда выглядит таким ухоженным и лощеным, даже в джинсах и простом хлопковом свитере, что Гейтли он кажется моложе, незнакомым с жизнью, и он мысленно зовет Эрдеди «малЫм». Эрдеди в Хаусе в основном из-за «марихуановой зависимости», а Гейтли непросто Идентифицироваться с любым, кто изза травки умудряется променять работу и квартиру на койку в комнате с татуированными мужиками, которые курят во сне, и на подработку где-нибудь на бензоколонке (Эрдеди только что начал свою девятимесячную работу Кротости на заправке «Мерит» на Северной Гарвардской улице в Оллстоне), 32 часа в неделю по МРОТу. Или чтобы нога вот так дрыгалась все время из-за Отмены: от долбаной травки? Но не Гейтли судить, что считается поводом для того, чтобы Прийти, а что нет, – ни для кого, кроме себя, – а наставник грудастой, но проблемной новенькой Кейт Гомперт – которая если не на собраниях, в основном только лежит в кровати в новой женской пятиместной спальне, и находится на «суицидном контракте» с Пэт, и живет без обычного давления по поводу скорее найти работу Кротости, и каждое утро получает из медицинского шкафчика какие-то рецептурные лекарства, – консультант Кейт Гомперт Даниэлла С. на прошлой Летучке сотрудников сообщила, что Кейт наконец раскрылась и тоже призналась, что Пришла в основном из-за травки, а не легковесных рецептурных транков, как указала в приемке. Гейтли раньше считал травку тем же табаком. Он был не из тех наркоманов, которые курят, если не могут надыбать что-нибудь еще; он и травку курил всегда, и всегда мог надыбать что-нибудь еще, и иногда курил травку одновременно с тем, что мог надыбать. По травке Гейтли не скучает. А шокирующее Чудо АА – что он не скучает и по Демеролу.

Суровый ноябрьский ветер брызжет моросью по широким окнам зала. Кафетерий дома престарелых «Провидент» освещен шахматным порядком больших лампочек на потолке, многие из них тусклые, и свет в них дрожит. Из-за мерцающих лампочек Пэт Монтесян и прочие склонные к световым припадкам аашники никогда не посещают «Белый флаг», предпочитая Группу «Свободный путь» в Бруклайне или собрания для неженок «Лейк-стрит» в Западном Ньютоне по воскресным вечерам, куда Пэт М., как ни странно, едет от самого дома на Южном побережье в Милтоне, чтобы послушать, как народ рассказывает про своих аналитиков и «Саабы». Вкусы в АА непредсказуемые. Зал «Белого флага» освещен так ярко, что Гейтли видит в окнах только блестящую жидкую темноту, фон для бледных отражений присутствующих.

«Чудо» – один из терминов бостонских АА, который, как жалуются Эрдеди и новенькая, вся дрожащая девушка в вуали, стоящая над плечом Гейтли, переварить очень непросто, как, например, в оборотах «Мы Все Маленькие Чудеса», «Не Уходи За Пять Минут До Чуда» и «Оставаться Трезвым 24 Часа – Чудо».

Хотя новенькая девушка – то ли Джоэль В., то ли Джоэль Д., – которая по дороге в «Провидент» рассказывала, что бывала на паре собраний еще до Дна и пришла к выводу, что они совершенно отвратительны, и до сих пор настроена довольно цинично и мнения не поменяла, пока Гейтли следил за новыми жильцами, – говорит, что даже слово «Чудо» предпочтительней постоянной болтовни АА про «Милость Божью», та напоминает ей о каких-то родных местах, где, как она заметила, в культовых сооружениях часто ходили алюминиевые трейлеры или фанерные хижины, и паства на службах возилась с медянками, чтобы почтить что-то там про змей и языки.

Еще Гейтли обратил внимание, что Эрдеди разговаривает по тафтсгарвардски – как будто не двигая нижней челюстью.

– Тут как будто своя собственная страна, – жалуется Эрдеди, закинув ногу на ногу немножко по-пидорски, оглядываясь в лотерейном перерыве, сидя в широкой тени Гейтли. – Когда я впервые выступил, на собрании в Святой Е. в среду, после молитвы ко мне кто-то подошел и сказал: «Хорошо было тебя услышать, я по-настоящему Идентифицировался с чувствами дна, которыми ты поделился, с изоляцией, с двойным „не можешь", давно не чувствовал себя таким зеленым». А потом дал лотерейный билет с его телефонным номером, который я даже не просил, и сказал, что я там, где и должен быть, что, признаться, звучит довольно снисходительно.

Лучше всего Гейтли удается смех – рокочущий и успокаивающий, со смехом с его лица сходит некая загнанная жесткость. Как и у большинства здоровяков, у Гейтли довольно высокий хриплый голос; у него словно сдавлена гортань. «Я сам до сих пор ненавижу эту тему с „тытам, – где-и-должен-быть", – говорит он со смехом. Ему нравится, что Эрдеди смотрит прямо на него, слегка склонив голову набок, показывает, что он весь внимание. Гейтли не знает, что это обязательное выражение для работы белых воротничков, где надо показать, что ты целиком погружен в проблемы клиента, ведь тот платит круглые суммы и ожидает в ответ явную демонстрацию внимания. Гейтли все еще плохо разбирается в людях высшего общества, не считая того, где они обычно прячут ценности.

Бостонские АА, с их акцентом на Группе, явление глубоко социальное. Лотерея все никак не заканчивается. Бомж подшофе с венозным носом, отсутствующими передними зубами и в башмаках, замотанных изолентой, пытается спеть «Volare» в микрофон на пустой кафедре. Его мягко, весело уводит со сцены, приобняв за плечо, Крокодил с бутербродом. В доброте Крокодила есть определенный пафос – в том, как он положил чистую руку во фланели на заляпанные плечи, – и Гейтли его чувствует и очень этому рад, продолжая между тем разговор с Эрдеди:

– Но хотя бы привык уже к «Хорошо тебя услышать». Тут так просто говорят, когда кто-нибудь выступит. Ведь нельзя сказать «Хорошо выступил» или «Молоток», потому что не нам судить, хорошо, плохо или как. Понимаешь, а, Крошка?

Крошка Юэлл, в синем костюме, с лазерным хронометром и в крошечных туфлях, в блеске от которых можно читать, сбивает пепел в ту же грязную алюминиевую пепельницу, что и Нелл Гюнтер со стеклянным глазом, который она для развлечения вставляет наоборот, чтобы зрачок и радужка смотрели внутрь, а жуткий белок и крошечные теххарактеристики производителя с другой стороны – наружу. Они оба делают вид, что изучают стол под светлое дерево, а Юэлл подчеркнуто и несколько враждебно не смотрит и не отвечает на реплику Гейтли и вообще не вступает в разговор, но это его и только его выбор, так что Гейтли не в обиде. Уэйд Макдэйд слушает «Уокмен», что в лотерейный перерыв технически не грех, но вообще не лучшая мысль. Чандлер Фосс чистит зубы нитью и делает вид, что бросает использованную в Дженнифер Белбин. Большинство жильцов Эннет-Хауса социализируются удовлетворительно. Пара черных жильцов Эннет-Хауса социализируется с другими черными 141. Паренек Диль и Дуни Глинн развлекаются тем, что травят анекдоты про гомосексуалистов Моррису Хэнли, который сидит и приглаживает волосы кончиками пальцев, делая вид, что даже не слышит, – его левая рука до сих пор перебинтована. Альфонсо Парьяс-Карбо стоит с тремя ребятами из «Оллстонской Группы», широко улыбаясь и кивая, не понимая ни слова. Брюс Грин спустился в мужской, сперва спросив разрешения у Гейтли, чем его немало посмешил. Гейтли сказал ему ни в чем себе не отказывать. У Грина здоровые руки и отсутствует брюхо, даже после Веществ, и Гейтли подозревает, что тот когда-то играл в футбол. Кейт Гомперт целиком ушла в себя за столом для некурящих у окна, игнорирует свое бледное отражение, строит шалашики из лотерейных билетов и двигает их по столу. Кленетт Хендерсон обнимает другую черную, смеется и несколько раз восклицает «Подруга!» Эмиль Минти сидит, схватившись за голову. Джофф Дэй в черной водолазке и блейзере шныряет между разными группками, делая вид, что участвует в разговорах. Никаких признаков Берта Ф. Смита или Шарлотты Трит. Рэнди Ленц, в своих вполне когнито белых усах и баках, наверняка у таксофона в северо-восточном углу холла «Провидента» внизу: Ленц проводит за телефоном или в попытках занять телефон почти недопустимые количества времени. «И ведь что мне нравится, – говорит Гейтли Эрдеди (Эрдеди правда слушает, хотя на краю его зрения сидит привлекательно вульгарная девушка легкого поведения в короткой белой юбчонке и абсурдных черных чулках в сетку, красиво скрестив ноги, – еще и в черных „Феррагамос" на низкой шпильке с одним ремешком, – и женщина эта с каким-то бугаем, отчего она еще привлекательнее; а еще вполне привлекательны и притягивают внимание груди и скрипичные ключи бедер девушки в вуали рядом, хоть она и в длинном мешковатом синем свитере в тон вышитой кайме на вуали), – что мне реально нравится: «„Хорошо тебя услышать" в итоге имеет, типа, сразу два смысла». Гейтли также обращается и к Джоэль, с которой, как ни странно, всегда сразу ясно, что она смотрит на тебя, несмотря на вуаль. Сегодня в зале «Белого флага» еще где-то с полудюжину людей в вуалях; солидная доля народа из 11-шаговой Унии радикально обезображенных и травмированных также состоит в 12-шаговых содружествах по причинам, не связанным с ужасной обезображенностью. Большинство аашников с вуалью в помещении – женщины, хотя есть и один мужчина из УРОТа, активный белофлаговец, Томми то ли С., то ли Ф., который когда-то давным-давно заснул на акриловом диване с бутылкой «Реми» и закуренным «Типарилло», – теперь он носит вуали УРОТ и целый набор шелковых водолазок, различных шляп и солидных водительских перчаток из овчины. Гейтли уже пару раз вкратце объясняли философию УРОТа-и-вуалей, но он так и не понял, и ему они кажутся знаком стыда и желания скрыться до сих пор. Пэт Монтесян говорила, что в Эннет-Хаусе побывали несколько уротистов – до Года Молочных Продуктов из Сердца Америки, когда приплелся на постой новенький жилец Гейтли, – эта вот Джоэль ван Дайн, – о которой у Гейтли до сих пор вообще нет мнения как о человеке или насколько серьезно она решила отложить Вещества и Прийти, чтобы реально начать трезвый образный жизни, – эта Джоэль – первый жилец с вуалью под началом Гейтли как сотрудника. Эта самая Джоэль даже не мариновалась два месяца в листе ожидания на прием, очутилась в доме враз по какой-то частной договоренности с кем-то из Совета директоров Хауса – обеспеченных энфилдцев, которым нравится благотворительность и директорство. И собеседования на прием с Пэт у нее не было; девушка просто взяла и пришла два дня назад после ужина. Она провела пять дней в Женской Бригэмской после какого-то очень несчастного случая с передозировкой, в котором поучаствовали, как говорят, и дефибрилляторы, и священники. Багажа у нее хватало на двоих, включая такую как бы китайскую переносную штуковину для переодеваний с облачками и лупоглазыми драконами, которая даже складывалась и которую пришлось волочь наверх вместе Грину и Парьясу-Карбо. В ее случае пока даже не заикались о работе Кротости, и Пэт проводит сеансы с девушкой лично. У Пэт какая-то своя договоренность с девушкой; Гейтли уже насмотрелся на личные договоренности между некоторыми сотрудниками и жильцами, пришел к выводу, что это, пожалуй, какой-то такой дефект Эннет-Хауса. Девушка из Группы «Молодежь Бруклайна» в юбке чирлидерши и пошлых чулках в двух рядах от них игнорирует все пепельницы и тушит экстрадлинную сигарету о стол, и заливисто ржет над чем-то, что сказал рябой мужик в длинном пальто из верблюжьей шерсти, которое он не снял в помещении, и кожаных балетках на босу ногу, Гейтли его прежде на собраниях не видел. И когда она давит сигарету, он кладет свою руку на ее. Раньше такие вещи, как тушить сигарету о пластмассовый стол под дерево, на котором Гейтли уже видит черную проплавленную лунку, такие вещи, как вонь, никогда его не цепляли, пока Гейтли не согласился с подачи Грозного Фрэнсиса Г. на работу по прилизыванию-зала-и-протирке-столов, и теперь у него в отношении мебели «Провидента» какие-то собственнические чувства. Но он же все равно не может пойти и разбирать чужие качества, и говорить, как им себя вести. Он только развлекает себя мыслью о том, как девушка летит вверх тормашками в стеклянную стену.

– Когда так говорят, имеют в виду как бы следующее: то, что ты сказал, для них хорошо, как-то им помогает, – говорит он, – но плюс я теперь тоже так люблю говорить, потому что, если подумать, это еще и значит, что хорошо иметь возможность слышать. Реально слышать, – он пытается неуловимо переводить взгляд с Эрдеди на Джоэль и обратно, будто обращается сразу к обоим. С этим у него не очень. Голова слишком большая для неуловимости. – Потому что, помню, где-то, наверное, первые шестьдесят дней я ни хрена не слышал. Ничего не слышал. Просто сидел и Сравнивал, и говорил себе, типа, «А у меня машины никогда не было», «От меня жена никогда не уходила», «У меня кровь из анального отверстия никогда не шла». Эухенио мне советовал просто приходить еще, и рано или поздно я научился бы и слушать, и слышать. Он сказал, что реально слышать – трудно. Вот только не объяснял, в чем разница между «слушать» и «слышать», это меня жутко бесило. Но через какоето время я научился реально слышать. И оказалось – может, только у меня так, – но оказалось, что слышать спикера – значит, внезапно понять, как, блин, одинаково он и я себя чувствовали, Там, на Дне, до того, как мы оба Пришли. Вместо того, чтобы сидеть тут и ненавидеть всех вокруг и думать, что у него шла кровь из анального отверстия, а у меня нет, и как это значит, что мне пока лучше, чем ему, и все еще можно вернуться Туда.

Одна из хитростей, как по-настоящему помогать новичкам, – не читать лекции и не подсказывать, а только рассказывать о личном опыте, и что тебе говорили, и что ты обнаружил сам, и делать это небрежно, но позитивно и ободряюще. Плюс надо стараться как можно сильнее Идентифицироваться с чувствами новичков. Грозный Фрэнсис Г. говорит, это один из вариантов, чем могут быть полезны люди с годом-двумя трезвой жизни: искренне Идентифицироваться с новенькими Больными и Страждущими. Грозный Фрэнсис говорил Гейтли, пока они протирали столы, что если Крокодил с десятками лет сухой жизни в АА попрежнему может искренне сопереживать и Идентифицироваться со вздрюченным пучеглазым проеденным Болезнью новичком, то значит, с реабилитацией Крокодила какой-то абзац, ек-макарек. Крокодилы с десятилетиями сухости живут в совершенно другой духовной галактике, внутри. Один из старожилов говорит, что у него будто целый новый уникальный внутренний духовный замок, внутри, и там он живет.

Отчасти эта самая новенькая Джоэль кажется Кену Эрдеди притягательной не из-за одной сексуальности ее тела, которая еще больше подчеркивается тем, как растянутый и заляпанный кофе синий свитер должен преуменьшить тему тела, без высокомерия и попыток его скрыть, – халтурная сексуальность притягивает Эрдеди, как освещенное окно – ухоженного светляка, – но еще и из-за вуали, загадки, что же за ужасный контраст с привлекательностью тела скрывается, распухший или перекошенный, под вуалью; от этого притягательность приобретает какой-то извращенный ракурс, из-за чего еще больше отвлекает, и Эрдеди наклоняет голову еще ниже и прищуривается, чтобы изобразить внимательный вид перед Гейтли еще усерднее. Он не подозревает, что из-за некоторой рассеянной дистанции во взгляде кажется, будто он скорее тщательно примеривается железной семеркой с песка на десятой дорожке; вид не транслирует то, чего, как ему кажется, хочет аудитория.

Лотерейный перерыв закругляется, когда все начинают мечтать о своей личной пепельнице. Из кухонных дверей за столиком с литературой выносят еще две капсулы с кофе. Эрдеди – наверное, второй по трясучести ногой в помещении, после Джоффри Д. А Джоэль в. Д. теперь говорит что-то очень странное. Очень странный моментец, прямо под конец лотерейного перерыва, и Гейтли позже обнаружит, что даже не знает, как его описать в Журнале вечерней смены. Здесь он впервые осознает, что голос Джоэль – искристый, глубокий и до странного полый, с акцентом чуть южным и со странным – как выяснится потом, кентуккийским – пропуском в произношении всех апикальных согласных, кроме «с», – какой-то отдаленно знакомый в том смысле, что он и знакомый, и все же Гейтли точно уверен, что ни разу с ней лично не встречался, Там. Она ненадолго склоняет плоскость вуали с синей каймой к кафельной плитке пола (ужасной плитке, цвета струпа, тошнотворной, самая худшая вещь в большом помещении), снова поднимает (в отличие от Эрдеди, она стоит, и в туфлях без каблуков ростом почти с сидящего Гейтли) и говорит, что ей особенно трудно стерпеть, когда эти искренние побитые жизнью люди на подиуме говорят, что они «Здесь Кабы Не Милость Божья», только странно еще не это, ведь когда Гейтли закивал и начал уже про «То же самое было…», и хотел пуститься в довольно стандартные агностически-толерантные рассуждения бостонских АА о том, что «Бог» в слогане – только сокращение для совершенно субъективной и личной «Высшей Силы», и АА только духовные, а не догматически религиозные – некая доброкачественная анархия субъективного духа, Джоэль обрывает его спич и говорит, что ее это беспокоит вот почему: «Кабы Не Милость Божья» – в сослагательном наклонении, контрфактическое придаточное, говорит она, и имеет смысл только в связке с условным предложением, например «Кабы Не Милость Божья, я бы умерла на полу ванной Молли Ноткин», так что употребление в изъявительном наклонении, вроде «Я здесь Кабы Не Милость Божья», говорит она, буквально бессмысленно, причем вне зависимости, реально слышит она спикера или нет, и что от энтузиазма с пеной у рта, с которым местные произносят то, что на деле ничего не значит, ей хочется засунуть голову в микроволновку «Рэдэрэйндж», то есть Вещества довели ее до такого состояния, когда приходится Слепо Верить в подобные выражения. Гейтли смотрит на окаймленный синим прямоугольник чистого льна, чьи мягкие колыхания практически не выдают черты лица, смотрит на нее и понятия вообще не имеет, серьезно это она или нет, или она с приветом, или, как доктор Джофф Дэй, с какой-то интеллектуальной показухой выстраивает фортификации Отрицания, и не знает, что сказать в ответ, во всей большой голове не находится абсолютно ничего, что поможет Идентифицироваться или за что можно зацепиться, или чем приободрить, и на миг кафетерий «Провидента» будто погружается в гробовую тишину, и сердце вдруг сжимает его, как ребенок – оградку манежа, и он чувствует, как накатывает старая и почти незнакомая паника, и на секунду кажется неизбежным, что рано или поздно он снова кайфанет и вернется обратно в клетку, ведь на секунду пустая белая вуаль перед глазами кажется экраном, на который вполне можно спроецировать желтый смайлик, с оскалом, и он чувствует, как все мышцы лица обмякают и сползают вниз; и этот миг повисает, растягивается, пока ноябрьский координатор лотереи «Белого флага» Гленн К. в алом велюровом плаще с подбоем, макияже и с канделябром со свечами такого же цвета, как кафельная плитка, не вспархивает за микрофон кафедры и не заканчивает официально пластмассовым молотком перерыв и призывает к тому, что тут сходит за порядок, пора тянуть билеты. Уотертаунец со средним количеством сухой жизни, который выигрывает «Большую книгу», публично предлагает ее любому желающему новичку, и Гейтли с удовольствием видит, как огромную руку поднимает Брюс Грин, и решает, что просто перевернет страницу, а потом спросит Грозного Фрэнсиса Г. насчет сослагательных наклонений и контрсексуалов, и ребенок внутри него отстает от оградки, и кратко всхлипывают пазы длинного стола, к которому прикреплен его стул, когда он устраивается поудобнее на вторую половину собрания с мысленной молитвой о помощи настроиться и реально слушать изо всех сил.

У гигантской статуи на острове Свободы в порту Нью-Нью-Йорка солнце-корона, что-то типа огромного фотоальбома под железной мышкой, а во второй руке, вознесенной ввысь, – продукт. Продукт меняется каждое 1 янв. смельчаками с кошками и кранами.

Но забавно, что им кажется забавным – аашникам на бостонских собраниях, пока они слушают. Следующий парень из «Продвинутых основ», которого вызывает блестяще лысый ковбойский председатель, кошмарно, до мозга костей несмешной: болезненно новенький, но притворяется, что в своей тарелке, тертый калач, отчаянно пытается развлечь и впечатлить. У парня какой-то профессиональный бэкграунд, он явно часто пытался впечатлить скопления людей. Ему до смерти хочется, чтобы его любили. Он выступает. Белофлаговцы все это понимают. Даже полные идиоты среди них видят его насквозь. Это не обычные слушатели. Бостонские АА очень чувствительны к проявлениям эго. Когда новый спикер представляется, делает ироничный жест и говорит: «Мне достался Дар Отчаяния. Теперь я ищу окошко для обмена», – это так очевидно неспонтанно, отрепетированно – плюс является незаметным, но тяжелым преступлением по отношению к Посланию из-за того, что упрекает он как будто Программу, а не Себя, – а потому в ответ доносится только пара вежливых смешков, и люди ерзают на стульях с легким, но многозначительным дискомфортом. Самое худшее наказание спикеру на Служении, которое видел Гейтли, – когда слушателям-хозяевам становится за него стыдно. Спикеры, которые привыкли работать с аудиторией и предоставлять то, что она хочет, быстро понимают: эта аудитория не хочет, чтобы ей предоставляли то, что, как может показаться другим, она хочет. Очередной ребус, на котором у Гейтли наконец кончился мозговой заряд. Важное условие для полной акклиматизации в бостонских АА – разрядить мозг полностью, когда дело доходит до таких ребусов. Потому что они буквально бессмысленные. Порядка двухсот человек наказывают одного тем, что им за него стыдно, убивают его тем, что умирают в сопереживании вместе с ним, за него, там, за кафедрой. В аплодисментах, когда парень заканчивает, чувствуется облегчение разжатых кулаков и пальцев ног, а крики «Приходи еще!» такие искрение, что почти больно слышать.

Но затем в равно парадоксальном контрасте взглянем, как следующий спикер «Продвинутых основ» – высокий расползшийся толстяк, тоже болезненно новенький, только этот бедолага совершенно и открыто на нервах: шатается по дороге на сцену, лицо блестит от пота, а речь полна замедлений и логических скачков, – рассказывает с ужасной застенчивой досадой, как пытался сохранить работу Там по мере того, как утренние похмелья становились все изнурительней и изнурительней, пока он не стал таким трясущимся и афатичным, что даже не смел появиться перед клиентами, которые приходили к порогу его отдела – он с 08:00 до 16:00 принимал жалобы покупателей в универмаге «Филен»…

– …И наконец я решил – Господи, даже не знаю, как мне эта тупость в голову взбрела – принести из дома молоток, и принес, и положил прямо под столом, на полу, и когда кто-нибудь стучал в дверь, я просто… я как бы прыгал на пол, и заползал под стол, и хватал молоток, и колотил по ножке стола, со всей силы, тыдыщ-тыдыщ, будто что-то там чинил. И если они наконец открывали дверь и все равно заглядывали, или заглядывали пожаловаться, что я не открываю дверь, я так там и сидел, под столом, и долбил как ненормальный, и кричал, мол, я тут хотел, минутку, только минутку, срочный ремонт, буду с ними моментально. Догадываюсь, что вы догадываетесь, каково мне там было долбить, ну знаете, с квадратной головой-то по утрам. Я там прятался и долбил, и долбил молотком, пока они не сдавались и не уходили, а я смотрел изпод стола и видел, когда они наконец уходили, из-под стола было видно ноги.

…И как долбежка-под-столом выручала, как ни поразительно, почти целый год запоев, который окончился где-то в районе прошлого Дня труда, когда один мстительный жалобщик наконец нашел, куда в «Филен» пожаловаться на отдел жалоб, – и белофлаговцы аж попадали от смеха и удовольствия со стульев, Крокодилы повынимали сигары изо рта и ревут, и хрипят, и топают ногами по полу, и показывают страшные зубы, все ревут от Идентификации и удовольствия. Хотя, как открыто выдает сконфуженность спикера от их восторга, его история вовсе не задумывалась как веселая: это просто правда.

Гейтли обнаружил, что главное – это говорить правду. Он изо всех сил старается реально слушать спикеров – с первых дней жизни в Эннет-Хаусе сохранил привычку сидеть в первых рядах, откуда видны щербинки и поры, чтобы без помех или голов между ним и кафедрой, так что спикер занимает все поле зрения, благодаря чему куда легче реально слушать – стараться сконцентрироваться на том, чтобы слушать Послание, а не накручивать себя по поводу странного темного мига афатического ужаса от этой как бы псевдоинтеллектуальной девушки в вуали, у которой наверняка просто какое-то сложное Отрицание, или по поводу того забытого и, несомненно, мрачного периода жизни, по которому, как ему кажется, он знает этот гладкий, чуть южный голос без эха. Главное – говорить правду, тогда все пойдет как по маслу. Чтобы это не было просчитанным в угоду толпе спектаклем, и чтобы это была правда без замалчиваний, без фортификаций. И максимально неироничная. Иронист на собрании бостонских АА – как ведьма в церкви. Здесь не иронизируют. То же касается лукавой неискренней манипулятивной псевдооткровенности. Откровенность с подоплекой – то, что местная побитая жизнью публика знает и боится, ведь всех научили вспоминать лукаво искренние, ироничные, сами по себе растущие фортификации, которые они воздвигали, чтобы продолжать жить Там, под бездонной неоновой бутылкой.

Это, однако, не значит, что нельзя заниматься болтологией или лицемерием. Как ни парадоксально. Отчаявшимся, свежетрезвым белофлаговцам всегда рекомендуется вспоминать и пользоваться болтологическими слоганами, которых они еще не понимают или в которые не верят, – например, «Тише едешь!», «Переверни страницу!» и «Один день за раз!» Это называется «Сперва Притворись, Потом Претворись» – само по себе частый слоган. Любой на Служении, кто выходит публично выступать, начинает с одного и того же: говорит, что он алкоголик, – говорит вне зависимости, верит он в это или еще нет; затем обязательно говорит, как он Благодарен, что сегодня трезвый, и как прекрасно проявлять Активность на Служении с Группой, даже если он не благодарен и вовсе не рад Активности. Это рекомендуется повторять, пока не начнешь верить, как, например, если спросить кого-нибудь с серьезной продолжительностью сухой жизни, сколько еще придется тащиться на эти чертовы собрания, он улыбнется своей раздражающей улыбкой и ответит, что ровно до того, пока самому не захочется тащиться на эти чертовы собрания. Есть в Программе АА (само слово «Программа» вызывает мрачные ассоциации у тех, кто боится промывания мозгов) некоторые определенно сектантские, промывательные элементы, и Гейтли по этому вопросу с жильцами старается быть откровенным. Но еще он пожимает плечами и добавляет, что к концу своих карьер грабителя и орального наркомана все равно пришел к выводу, что старому мозгу не помешало бы хорошенько ополоснуться и отмочиться. Говорит, он, по сути, сам протянул свой мозг Пэт Монтесян и Эухенио М., чтобы они промывали на здоровье. Но, говорит он жильцам, теперь ему кажется, что Программа – это скорее депрограммирование, чем настоящая промывка, учитывая, что с их психикой сделал Паук Болезни. Самый значительный признак прогресса в обращении Гейтли к трезвости, не считая того, что он больше не уезжает в ночь с пожитками чужих людей, заключается вот в чем: он почти всегда старается быть устно как можно честнее, без расчетов, что подумает слушатель о его словах. Это труднее, чем кажется. Но, в общем, именно поэтому на Служении, когда он заливается потом за кафедрой так, как заливаются потом только здоровяки, его фишка в том, что он всегда говорит, как ему Повезло быть сегодня трезвым, а не что он Благодарен, ведь первое, признается Гейтли, – верно всегда, каждый день, а Благодарности он часто до сих пор не чувствует – скорее шок, что все это помогает, плюс часто стыд и депрессию из-за того, как он прожег полжизни, и страх, что Вещества повредили ему мозг и он теперь умственно отсталый, плюс также обычно все как в тумане относительно того, куда он направляется в своей трезвости или что надо делать, или вообще относительно всего – кроме одного: он точно не торопится вернуться Туда, за какие-нибудь решетки. Грозный Фрэнсис Г. любит бить Гейтли в плечо и говорить, что он ровно там, где и должен быть.

В общем, но и еще стоит знать, что каузальная атрибуция, вроде иронии, – смерть, в плане выступлений на Служениях. Височные вены Крокодилов даже вздуваются и пульсируют от раздражения, если начнешь винить в своей Болезни ту или иную причину, и все с любой продолжительностью трезвой жизни бледнеют и ерзают на стульях. См., например, дискомфорт публики «Белого флага», когда тощая жесткая девушка из «Продвинутых основ», предпоследняя на сегодня, утверждает, что стала угорелым героиновым торчком и употребляла по восемь пакетиков в день, так как в шестнадцать ей пришлось стать стриптизершей и полушлюхой в печально известном клубе «Голая правда» на Шоссе 1 (глаза некоторых мужчин в зале озаряются внезапным узнаванием и, вопреки всем волевым усилиям, автоматически сползают по ее телу сверху вниз, и Гейтли видит, как от дрожи Джоэль В. затряслись все пепельницы на столе), и но еще что стриптизершей в шестнадцать ей пришлось стать, так как она сбежала от приемной семьи в Согасе, штат Массачусетс, а сбежать от приемной семьи ей пришлось потому… – и тут как минимум часть дискомфорта зала кроется в том, что слушатели понимают: этиология будет до ломоты в висках многословной и запутанной; девушка еще не научилась говорить Проще, – …потому что, ну, если с самого начала, ее удочерили, и у приемных родителей была своя родная биологическая дочь, и биологическая дочь, с рождения, была полностью парализованная, умственно отсталая и кататоническая, и приемная мать в хозяйстве была – как потом Джоэль В. перефразирует для Гейтли – шандарахнутая наглухо, и в полном Отрицании того, что ее биологическая дочь – овощ, и не только настаивала на том, чтобы относиться к беспозвоночной биологической дочери как к полноценному члену типа хордовых, но и настаивала, чтобы отец и приемная дочь также относились к ней как к нормальной и здоровой, и заставляла приемную дочь делить одну спальню с Этим, приводить Это на ночевки к подругам (спикер использует для беспозвоночной сестры слово «Это», а еще, сказать по правде, употребляет оборот «таскать Это», а не «приводить Это», над чем Гейтли мудро надолго не задумывается), и даже в школу, и на тренировки по софтболу, и к парикмахеру, и на свечки герлскаутов, и т. д., где Это, куда бы она его не приволокла, лежало кулем, истекая слюной и экскрементами в купленном мамой модном прикиде, специально приспособленном для атрофии, и первоклассной косметике от «Ланком», которая на Этом выглядела безобразно, и издавая непередаваемые булькающие звуки, и видны были только белки глаз, а жидкости так и сочились изо рта и прочих отверстий, и вся она была бледная, влажная и дохлая; и затем, когда приемной дочери за кафедрой исполнилось пятнадцать, покатоличенная на голову приемная мамаша даже объявила, что вот, теперь, раз приемной дочери пятнадцать, ей вполне можно ходить на свидания, но только в том случае, если возьмет Это с собой, другими словами, что пятнадцатилетняя приемная дочь имела право ходить только на двойные свидания с Этим и его каким-либо недомлекопитающим сопровождением, какое она только была в силах для Этого откопать; и как все это тянулось и тянулось; и как одной кошмарности бледной сырой вездесущности Этого в юной жизни достаточно, чтобы послужить причиной и объяснением последующей наркозависимости спикера, кажется ей, но случилось еще так, что тихий улыбчивый патриарх приемной семьи, который работал в «Этне» [108] с 09:00 до 21:00 обработчиком страховых претензий, так вот оказалось, что по сравнению с веселым улыбчивым приемным отцом ненормальная приемная мамаша была дорической колонной стабильности, так как отец нашел предельные парализованную податливость и кататоническую неспособность производить ничего, кроме непередаваемых булькающих звуков, биологической дочери весьма полезными свойствами для некоторых извращенных занятий, которые, говорит спикер, ей трудно открыто обсуждать, даже сейчас, даже после тридцать одного месяца трезвости в АА, будучи до сих пор Травмированной; и ну, в общем, подводя итоги, ее практически вынудили сбежать от удочерившей ее приемной согасской семьи и таким образом стать стриптизершей в «Голой правде», и таким образом стать угорелым торчком, не потому, что, как в стольких неуникальных случаях, ее инцестно растлевали, но потому, что негуманно вынуждали делить спальню со слюнявым беспозвоночным, которое в четырнадцать лет само стало объектом инцестных растлений на еженощной основе со стороны улыбчивого биологического отца-обработчика претензий, который – спикер делает паузу, чтобы набраться смелости, – который, оказывается, любил притворяться, что Это – Ракель Уэлч, былая пленочная секс-богиня полового зенита отца, и он даже называл Это «РАКЕЛЬ!» в моменты инцестовых экстремумов; и как новоанглийским летом, когда спикеру исполнилось пятнадцать и ей приходилось волочь Это с собой на двойные свидания, а затем обязательно волочь домой не позже 23:00, чтобы Это успело подвергнуться инцестным растлениям, этим летом улыбчивый тихий приемный отец даже купил, где-то нашел, дурацкую резиновую маску Ракель Уэлч на всю голову, с волосами, и теперь еженощно приходил в темноте, приподнимал вялую мягкую голову Этого и с трудом натягивал маску, чтобы соответствующие отверстия для дыхания оказались на нужных местах, затем растлевал до самого экстремума, кричал «РАКЕЛЬ!», и затем – но затем просто скатывался и уходил из темной спальни, с улыбкой и удовольствием на лице, и чаще всего так и оставлял маску на Этом, как будто забывал, или плевать хотел, точно так же, как словно не помнил (в каком-то смысле – Кабы Не Милость Божья) о неподвижно свернувшейся в калачик тощей приемной дочери на соседней кровати, в темноте, притворяющейся, что спит, молча, почти не дыша, отвернувшись тощим жестким травмированным донаркозависимым лицом к стенке, в соседней кровати, своей кровати, без опускающихся больничных перил, как в колыбели, по краям… Зал уже держится за коллективные виски – к этому времени только отчасти из сопереживания, – пока спикер расписывает, как именно ее де-факто в эмоциональном смысле едва ли не заставили бежать, раздеваться и нырнуть в мрачную духовную анестезию активной наркозависимости в неблагополучной попытке психологически справиться с одной особенно травмирующей переломной ночью унизительного ужаса, неописуемого ужаса от взгляда Этого – биологической дочери, – с которым она посмотрела на нее – на спикера – один конкретный последний раз в один конкретный случай из многих других, когда спикеру приходилось подниматься с кровати после того, как отец пришел и ушел, и прокрадываться на цыпочках к изголовью Этого, наклоняться над холодными железными больничными перилами, и снимать резиновую маску Ракель Уэлч, и убирать в прикроватную тумбочку под какие-то старые номера «Рампартс» и «Коммонуил», аккуратно сдвинув раздвинутые ноги Этого и натянув на нее дизайнерскую запятнанную ночнушку, – все это ей приходилось делать, когда отец предпочитал умыть руки, по ночам, чтобы ненормальная мамаша не пришла на утро, не обнаружила Это в резиновой маске Ракель Уэлч, задранной ночнушке и с раскинутыми ногами и не сложила два и два, и не пережила травму лопнувшего Отрицания изза того, почему приемный отец всегда ходит по дому с молчаливой жуткой улыбкой, и не психанула и не заставила отца беспозвоночного кататоника прекратить растлевать Это – потому что, решила спикер, если приемному отцу придется прекратить растлевать Это, то не нужно быть Салли Джесси Рафаэль, магистром соцработы, чтобы догадаться, кого тогда повысят до роли Ракель, в соседней кровати. Молчаливый улыбчивый отец-обработчик ни слова не говорил о постинцестовых уборках приемной дочери. Дико неблагополучным семьям присуще подобное извращенное негласное соучастие, признается спикер, добавив, что еще является гордым членом родственного Содружества 12-шагов – объединения, основанного на философии о Внутреннем ребенке, под названием «Настрадавшиеся в Юности – Ныне Исцеленные». Но, в общем, говорит она, однажды в конкретную ночь после того, как ей исполнилось шестнадцать, отец пришел, ушел и снова беззаботно забыл маску на Этом, и снова спикеру пришлось красться в темноте к кровати Этого, чтобы прибраться, и но в этот раз оказалось, что длинные рыжие локоны из лошадиной гривы на маске Ракель Уэлч запутались в полуживых прядях залитой муссом сложной прически Этого, и приемной дочери, чтобы попробовать рискнуть отцепить парик Ракель Уэлч, пришлось включить множество лампочек по периметру зеркала туалетного столика Этого, и когда маска наконец поддалась, в сиянии огней туалетного столика, говорит спикер, она была вынуждена впервые взглянуть на освещенное пострастлительное паралитическое лицо Этого, и что ставшее зримым выражение на нем всенепременно вынудило бы любого здорового человека с действующей лимбической системой 142 рвать когти из дома неблагополучной приемной семьи, равно как и из Согаса, штат Массачусетс, и стать бездомным, травмированным и гонимым темными психическими силами прямо в печально известный притон неонового разврата и зависимости на Шоссе 1, чтобы забыться, rasa свою tabula, стереть память начисто, оглушить опиатами. С дрожащим голосом она принимает предложенную председателем бандану, сморкает каждую ноздрю по очереди и говорит, что видит почти как сейчас: выражение Этого: в огнях туалетного столика видны только белки глаз Этого, и хотя предельные кататония и паралич препятствовали сокращению околоротовых мускулов безобразно разрумяненного лица, тем не менее какойто отвратительно подвижный и выразительный слой во влажных областях под выразительным лицевым слоем настоящих людей, какой-то уникальный для Этого слой, отвечающий за медленные тики, все же слепо сокращался, необъяснимо, и комкал пустое мягкое тесто лица Этого в некое напряженное судорожное выражение неврологической концентрации, которое обозначает плотское наслаждение куда лучше улыбок или стонов. Лицо Этого выглядело так же посткоитально, как, если представить, выглядели бы посткоитальные вакуоль и оптическая система простейшего, которое содрогнулось и эякулировало свой одноклеточный заряд в холодные воды какого-нибудь реально древнего моря. Выражение лица Этого, одним словом, говорит спикер, было непередаваемо, незабываемо отвратным, гадким и травмирующим. Почти такое же выражение, как на лице дамы в каменном халате на фотографии без названия какой-то католической статуи, которая висела (фотография) в прихожей неблагополучного домохозяйства прямо надо тиковым столиком, где неблагополучная приемная мать держала четки, бревиарий и требник, фотография статуи женщины в полузадранном и скомканном на самый богомерзкий чувственно-похотливый манер каменном халате, откинувшейся на необработанную скалу, с задранным халатом, свесив со скалы каменную ногу и раздвинув ноги, с щерящимся мелким совершенно психованным на вид херувимчиком, стоящим над раскрытыми бедрами дамы и нацеливающим обнаженную стрелу на скрытую каменным халатом холодную сиську, – лицо этой женщины запрокинуто и напряжено в том же самом выражении содрогающегося простейшего за пределами удовольствия или боли. Ненормальная приемная мамаша ежедневно преклоняла перед фотографией колени, почтительно и с четками, и также ежедневно требовала, чтобы приемная дочь поднимала

Это из не упоминавшегося ранее инвалидного кресла, брала под мышки и опускала перед фотографией на пол в приблизительно коленопреклоненной почтительности, и пока Это булькало, а его голова моталась, каждое утро спикер всматривалась в фотку с неизъяснимым отвращением с мертвым весом Этого на руках, приподнимая подбородок Этого от груди, а теперь была вынуждена наблюдать в свете зеркала то же самое выражение на лице девушки-кататоника, которую только что инцестно растлевали, выражение одновременно благоговейное и алчное, на лице, соединенном мертвыми волосами с обмякшим и болтающимся ликом секс-богини былых времен. И, короче говоря (утверждает спикер, и, насколько понимают белофлаговцы, не шутит), травматически раненная приемная девочка сорвалась из спальни и приемной семьи в нависающую северобережную гостеприимную ночь, и была стриптизершей, полушлюхой и внутривенной наркоманкой до самого стандартного бинарного утеса зависимости – все в надеждах Забыть. Вот в чем причина, говорит она; вот от чего она пытается восстановиться, Один День за Раз, и она еще как благодарна, что сегодня здесь со своей Группой, трезвая и отважно помнящая, и новички обязательно должны Приходить еще… Пока она пересказывает свою этиологическую правду, хотя монолог и кажется искренним, непосредственным и как минимум на 4+ по шкале внятности историй АА, лица в зале отвращены, виски сжаты, а зады неловко ерзают в сопереживающем стрессе из-за подоплеки истории «смотрите-какая-я-несчастная», причем интонация жалости к себе менее оскорбительна (хотя у многих белофлаговцев, как знает Гейтли, бывали такие детства, что история девушки по сравнению с ними покажется погожим деньком в парке «Шесть флагов» в Поконосе), чем подтекст объяснения, обращения к внешней Причине, который так легко, в разуме наркомана, может привести к Оправданию – каузальная атрибуция, которую бостонские АА боятся, отвергают, наказывают стрессом сопереживания. «Почему» Болезни – лабиринт, который всем аашникам строго рекомендуется бойкотировать, в котором обитают близнецыминотавры «Почему я?» и «Почему бы и нет?», они же «Жалость к себе» и «Отрицание», два самых страшных адъютанта улыбчивого держиморды. «Здесь» бостонских АА, которое не дает опять оказаться «Там», не требует объяснять причины Болезни. Оно требует только соблюдать придурошно-простой рецепт, как помнить день за днем, откуда взялась Болезнь, как думать о Болезни день за днем, как не давать соблазнительному призраку давно скрывшегося кайфа поймать тебя на крючок, подсечь и вытащить обратно Туда, и сожрать твое сердце заживо, и (если повезет) стереть карту навсегда. Так что все «почему» и «отчего» запрещены. Иными словами – проверяйте головы на входе. Хотя, конечно, заставлять соблюдать этот рецепт никто не будет, он – истинная краеугольная аксиома бостонских АА, почти классически авторитарная, может, даже протофашистская. Какой-то иронист, еще в Год Медицинских Салфеток «Такс» отбывший обратно Туда и бросивший свои шмотки, чтобы их упаковали и закинули на чердак Эннет-Хауса, перманентно высек засапожным ножом с палисандровой рукояткой на пластмассовом стульчаке туалета в мужской пятиместной спальне собственную трактовку настоящей Главной Директивы АА:

«Если хочешь ЖИТЬ Про почему надо ЗАБЫТЬ Сам же будишь РАД Если делать как ГОВОРЯТ» 143.

30 апреля / 1 мая Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Хореография встречи свелась в вид того, что Стипли курил, положив голые руки крестом, медленно опускаясь и поднимаясь на носках высоких каблуком туфель, а Марат чуть сутулился в железном кресле, округлив плечи и опустив чуть вперед голову в тренированной осанке, которая позволяла почти спать, при этом будучи внимательным к каждому пустяку беседы или утомительной слежки. Он (Марат) натянул плед по грудь. На высоте уступа было все сильнее прохладно. Они чувствовали, как останки тепла американовой пустыни Сонора поднимаются мимо них в засеянный звездами флаг неба, которое было поверх них. Рубашка, пододетая за ветровкой Марата, – не гавайского типа.

Марат в этот период времени оставался незнающим, о чем днссшайский Хью Стипли желает от него узнать, или удостоверить, через предательство Марата. Почти в полночь Стипли дал ему информацию, что он (Стипли) пребывал в личном супружеском отпуске по причине недавнего развода, и теперь вернулся в поле долга, с протезами грудей и легендой женщины-журналиста, на задание внедрить себя во внутренние круги коллег и родных предположительного кинорежиссера Развлечения. Марат исполнил мягкую шутку про неоригинальность прикрытия журналистом, позже – менее мягкую шутку про фальшивое имя прикрытия Стипли, выразив тем самым веселые сомнения, что мясистое электролизованное лицо Стипли способно погнать в путь хоть одно судно или же корабль.

В первую брутальную зимнюю ночь, еще в начале онанской темпоро-спонсированной эры, вскоре после распространения «ИнтерЛейсом» «Человека, который стал подозревать, что он стеклянный», пьяный Сам вышел из сауны и отправился к Лайлу в соплях и депрессии: даже сволочи из авангардных журналов сетовали, что и в коммерческих развлекательных вещах Инканденцы его смертельная ахиллесова пята – сюжет, что в произведениях Инкандецы нет цепляющего сюжета – ничего, способного затянуть и протащить до конца 144. Марио и мисс Джоэль ван Дайн – наверное, единственные, кто знает, что Найденная Драма 145 и антиконфлюэнциализм произросли из той ночи с Лайлом.

Но не подумайте, что бостонские АА испытывают отвращение к идее ответственности в принципе. Причина – нет; ответственность – да. Видимо, все зависит от того, куда указывает стрелка предполагаемой ответственности. Приемная стриптизерша с жестким лицом представила себя объектом внешней Причины. А теперь у последнего и, возможно, лучшего спикера от «Продвинутых основ» сегодняшнего собрания, очередного новичка, кругленькой розовенькой девушки вообще без ресниц и с прогнившими зубами кокаинщицы, стрелка разворачивается на 180, когда она поднимается и рассказывает с без-«р»-ым южнобостонским говором о том, как забеременела в двадцать и курила осьмушки фрибейс-кокаина как угорелая в течение всей беременности, хотя и знала, что для ребенка это вредно, и отчаянно хотела бросить. Она рассказывает, как однажды глубокой ночью в номере ночлежки для бездомных у нее отошли воды и начались схватки, пока она как раз раскуривала осьмушку, ради которой весь вечер пришлось делать невероятно гадкие и унизительные вещи; ради кайфа она была готова на все, говорит она, даже во время беременности, говорит она; и, говорит она, даже когда боль от схваток стала невыносимой, она по-прежнему не могла оторваться от трубки, чтобы поехать в бесплатную клинику и родить, и что во время родов она сидела на полу номера гостиницы и курила (вуаль этой самой новенькой Джоэль так и ходит от дыхания, замечает Гейтли, прямо как во время описания последним спикером оргазма статуи на религиозной фотографии неблагополучной покатоличенной матери кататоника); и как она наконец разродилась мертвым младенцем, прямо на ковре комнаты, на боку, как корова, при этом компульсивно набивала стеклянную трубку и курила; и как младенец показался весь сухой и жесткий, как какашка при запоре, без защитной смазки и без послеродового материала следом, и как показавшийся младенец был крошечный, сухой, весь скукоженный и цвета крепкого чая, и мертвый, и еще без лица – не развил в чреве ни глаз, ни ноздрей, а только безгубый дефис рта, и конечности у него были скрюченные и арахнодактилические, и с какими-то прозрачными, рептильными как бы перепонками между остроконечными пальчиками; губы спикера – дрожащая дуга горя; ее ребенок отравился, еще не успев ни развить лицо, ни принять какие-то решения в жизни, и даже покажись он живым, все равно бы скончался от Отмены Вещества в боросиликатном инкубаторе бесплатной клиники, понимала она, в таком она была кокаиновом угаре в год беременности; и но в конце концов осьмушка кончилась, затем она скурила экран и шарик из губки в самой трубке, и скурила дотла вторяк подготовительного фильтра, а затем, конечно, собрала с ковра и тоже скурила все пылинки подозрительного вида, и наконец девушка отключилась, так и связанная пуповиной с мертвым младенцем; и как, когда она пришла в себя в беспощадном свете дня и увидела, что до сих пор висело на скукоженной пуповине ее пустой утробы, она познакомилась с реально острым концом стрелки ответственности, и, когда она глядела в дневном свете на скукоженного безликого мертворожденного ребенка, ее так захлестнуло горем и ненавистью к себе, что она воздвигла фортификацию из полного и черного Отрицания – Отрицания в кубе. Она обняла и покачала трупик, будто он был живой, а не мертвый, и стала всюду носить его с собой, как, по ее мыслям, всюду носят с собой младенцев любящие матери, завернув безликого младенца в розовое одеялко, которое наркозависимая женщина в положении позволила себе купить в «Вулворте» на седьмом месяце, а также не смела тронуть пуповину, пока ее конец не отвалился и не стал болтаться, и вонять, и она носила с собой мертвого младенца куда бы ни шла, даже когда делала гадкие вещи, потому что, несмотря на материнство, ей по-прежнему нужно было кайфануть и попрежнему она была готова ради кайфа на все, так что она носила по улицам запеленатого в одеялко младенца на руках, в бархатных минишортах цвета фуксии, коротком топе и на зеленых шпильках, и делала грязные вещи, пока, когда она патрулировала квартал, не появились явные свидетельства, – а стоял август, – просто скажем, неопровержимые свидетельства, что младенец в заляпанном коконе из одеялка в руках не был биологически жизнеспособным, и пешеходы на улицах Южного Бостона начали отшатываться с побелевшими лицами, когда она проходила мимо, с растяжками, бурыми зубами и без ресниц (ресницы стали жертвой несчастного случая с Веществом; фрибейс идет рука об руку с пожароопасностью и дисплазией зубов), и еще просто-таки мертвецки спокойная, нечувствительная к обонятельному хаосу, который сеяла на знойных улицах, и но ее августовский бизнес по гадким вещам скоро резко заглох, по понятным причинам, и, в конце концов, по улицам прошел слух о серьезной проблеме с младенцем и Отрицанием, и ее знакомые южнобостонские торчки и коллеги приходили к ней с далеко не порицающими без-«р»-ыми увещеваниями, надушенными платками и мягкими пытливыми руками и старались вывести ее из Отрицания, но она ничего не слушала, оберегала дитя от злого мира и не выпускала из рук ни на миг – он все равно к этому моменту уже как бы к ней прилип и его трудно было бы отделить вручную, – и продолжала блуждать по улицам отверженная, неконкурентоспособная и нищая, и в ранней стадии Отмены Вещества, с останками пуповины из животика мертвого младенца, болтающимися из непослушной складки в теперь зловеще надувшемся и покрытом коркой одеялке из «Вулворта»: вот вам и Отрицание, да эта девчушка знакома с крупнокалиберным Отрицанием не понаслышке; и но, наконец-то, бледный и отшатнувшийся патрульный сообщил о срочной обонятельной тревоге в пресловутый Департамент социальных служб Содружества Массачусетса – Гейтли видит, как по всему залу мамаши-алкоголички крестятся и содрогаются при одном упоминании о ДСС, худшем кошмаре каждого зависимого родителя, – ДСС, вооруженном несколькими невразумительными юридическими определениями Неблагополучности и тараном с вольфрамовым наконечником для дверей квартир на тройном замке; в темном окне Гейтли видит отражение одной из мамаш в компании брайтонских аашников, которая пришла на собрание с двумя маленькими дочками и которая при упоминании ДСС инстинктивно прижимает их к груди, по голове на каждую грудь, пока одна девочка ерзает и поджимает коленки в книксенах позывов к горшку, – но, в общем, теперь в дело вступил ДСС, и на улицы Южного Бостона на охоту за зависимым спикером и ее покойным безликим младенцем вышел взвод вежливо-эффективных полевых оперативников ДСС в черных женских деловых костюмах от «Шанель» с дипломами Уэлсли и планшетами; и но, наконец, в ужасной аномальной жаре конца августа прошлого года свидетельства, что у младенца серьезные проблемы с биожизнеспособностью, стали настолько неоспоримыми, что даже подсевшая на Отрицание внутренняя наркоманка матери не могла их больше игнорировать или выкинуть из головы – свидетельства, умолчание о которых спикера (достаточно сказать, что они включали проблему, связанную с насекомыми) делает все только хуже для сопереживающих белофлаговцев, потому как провоцировали мрачное воображение, которого у всех злоупотреблявших Веществами в избытке, – и но, в общем, мать говорит, как она наконец сломалась, эмоционально и обонятельно, под давлением свидетельств, на цементной детской площадке у заброшенного панельного здания ее собственной покойной матери за Л-стрит Бич в Южном Бостоне, и тогда ее окружила готовая к захвату полевая бригада ДСС, и захватила ее с младенцем, и пришлось посылать за особыми распылителями с растворителями, чтобы отделить одеялко из «Вулворта» от ее материнской груди, и содержимое одеялка более-менее пересобрали и поместили в гробик ДСС, который, как вспоминает спикер, был размером с футляр для макияжа «Мэри Кэй», и кто-то с планшетом из ДСС посвятил спикера в некоторые медицинские подробности о том, что мальчик отравился еще во время развития; и мать, после дилатации и кюретажа поврежденной матки, остававшейся все это время внутри, затем провела следующие четыре месяца в закрытой палате Городского государственного госпиталя в Уолтеме, Массачусетс, сходя с ума от отложенного из-за Отрицания чувства вины, Отмены кокаина и жгучей ненависти к себе; и как, когда ее наконец выписали из Городской психбольницы с первым чеком ССС [109] по психическому расстройству, она обнаружила, что ей более не интересны порошки или хлопья, а хотелось ей только высоких гладких бутылок, на этикетках которых говорилось о содержании алкоголя, и она пила, пила и пила, уверенная в глубине души, что никогда не остановится и не смирится с правдой, но, наконец, достигла момента, когда пришлось смириться с ней, с правдой ответственности; как она быстро допилась до старого доброго бинарного подоконника гостиницы и потом лепетала в трубку, и вот она здесь, извиняется, что так долго рассказывала, пытается поведать правду, с которой однажды, надеется она, смирится, в глубине души. Чтобы попытаться жить дальше. Когда в завершение она просит помолиться за нее, это даже не звучит нелепо. Гейтли старается не думать. Нет никаких Причин или Оправданий. Просто вот как получилось. Последний спикер по-настоящему новенькая, готовая: все защиты сожжены. Гладкокожая и неуклонно розовеющая, за кафедрой, с зажмуренными глазами, – кажется, что это она тут младенец. Хозяевабелофлаговцы отплачивают этой тени былого человека главным комплиментом бостонских АА: им приходится применять сознательные усилия, чтобы хотя бы не забывать моргать, пока слушают. Идентификация как по маслу. Никто не осуждает. Очевидно, что она и так натерпелась. И ведь, по сути, это опять все та же история, про Там. И то, что ее так хорошо было услышать, так здорово, что даже Крошка Юэлл и Кейт Гомперт, и все остальные самые худшие сидят и слушают, не моргая, не столько глядя на лицо спикера, сколько всматриваясь в него, помогает Гейтли с новой силой вспомнить, какое же это все-таки трагическое приключение, на которое никто здесь не подписывался.

Они были странной парочкой собутыльников – мускулистый фитнесгуру и высокий сутулый оптик/режиссер, – частенько засиживались в качалке до утра, сидя на диспенсере для полотенец, попивая: Лайл – диетическую колу без кофеина, Инканденца – бурбон. Марио буквально стоял на карауле, на случай если кончится ведро со льдом или Самому понадобится моральная поддержка по дороге к туалету. Если дело шло к утру, Марио часто засыпал – клевал носом, стоя и наклонившись вперед, поддерживаемый верными полицейским замком и свинцовым бруском.

Джеймс Инканденца был из тех людей, у которых при опьянении переключаются личности: трезвым он казался тихим, взвешенным и почти равнодушным, но выпив, перекидывался на противоположную сторону человеческого эмоционального спектра, и раскрывался почти безрассудно.

Иногда, допоздна собутыльничая с Лайлом в свежеоборудованной качалке ЭТА, Инканденца раскрывал и изливал самый вязкий химус своего сердца всем на обозрение, забыв о потенциальных травмах. Например, однажды ночью Марио, уперевшись в полицейский замок, проснулся под слова отца, что если бы он оценивал свой брак, то поставил бы ему 3-. Это кажется в высшей степени безрассудно, потенциально, хотя Марио, как и Лайл, привык воспринимать любую информацию относительно.

Лайл, который порою сам косел, когда поры Самого начинали выделять бурбон, частенько во время этих всенощных сеансов вспоминал Блейка – то есть Уильяма Блейка, – и читал Блейка Инканденце наизусть, но голосами каких-нибудь мультяшных персонажей, что Сам в итоге стал считать глубоким подходом 146.

8 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд» Gaudeamus Igitur

Если кажется странным, что первый сколько-нибудь членораздельный кинокартридж Марио Инканденцы – 48-минутная вещь, снятая три лета назад в обставленной с вниманием к деталям подсобке уборщиков общежития Б с помощью головного «Болекса Н64» и педали, – если кажется странным, что первое завершенное развлекательное кино Марио – кукольное шоу, – т. е. как бы детское кукольное шоу, – тогда, наверное, еще более странным покажется, что этот фильм стал более популярным у взрослых и подростков ЭТА, чем у прискорбно исторически невежественных детей, для которых снимался. Он стал настолько популярным, что теперь его демонстрируют ежегодно каждое 8.11, в День Континентальной Взаимозависимости, на картриджном проекторе с широким лучом и экране на штативе в столовой ЭТА, после ужина. Это традиция банкета – но довольно ироничный способ ежегодно праздновать День В. в академии, основатель которой женился на канадке, и обычно он начинается где-то в 19:30, показ, и все собираются в столовой, и смотрят, и по праздничному указу Чарльза Тэвиса 147 на время просмотра всем разрешается есть по-македонски, а не сжимая в одной руке теннисные мячи, но и это еще не все – на час полностью забываются и обычные диетические правила ЭТА, и миссис Кларк, диетолог на кухне, – бывший четырехзвездный десертный повар, здесь разжалованный до ремесленника, который только поставляет в организм протеин и жонглирует сложными карбогидратами, – миссис Кларк наконец расчехляет свой мягкий поварской колпак и дает сахарозную волю рукам, на блестящей кухне Западного корпуса. Сегодня все должны носить головной убор: Аврил Инканденца, безусловно, выдается над толпой в той же остроконечной шляпе ведьмы, в которой ведет уроки каждое 31.10, а Пемулис – в сложных фуражке и плетеных погонах, а бледный и распухший Сбит – в лыжной шапочке с каким-то легкомысленным плюмажем, а Хэл – в черной шляпе проповедника с идеально круглыми подогнутыми вниз полями, и т. д., и т. п.148 – и Марио как режиссера и якобы автора популярного кино приглашают произнести пару слов, а именно где-то шесть: – Всем спасибо и надеюсь, вам понравится, – вот что он говорит в этом году, пока Пемулис позади, кривляясь, поливает мараскином небольшой завиток взбитых сливок «Реди-Вип», выдавленный О. Стайсом на головной «Болекс Н64» Марио, который считается за шляпу, когда зенит десерта к завершению вечернего банкета Дня В. слегка выходит из-под контроля. Эти пара слов и аплодисменты – ежегодный публичный звездный час Марио в ЭТА, и не сказать, что он его любит или не любит – как и сам неназванный фильм, который вообще-то был задуман как детская адаптация «Онантиады», четырехчасового тенденциозно антиконфлюэнциального политического пародийного эпика, давно забытого архивистами его покойного отца как третьеразрядная работа. Произведение Марио на самом деле не сильно лучше отцовского; просто другое (плюс, конечно, куда короче). Довольно очевидно, что кто-то еще из семьи Инканденц приложил к сценарию хотя бы корректорскую руку, но зато Марио лично руководил хореографией и игрой большинства кукол – его ручки в форме буквы «S» и серповидные пальчики идеальны для изогнутых от тела к мордашке стандартных большеголовых политических кукол – и, безусловно, именно маленький квадратный «Хаш Паппи» Марио нажимал на управляющую педаль Н64, пока сам «Болекс» стоял на штативе «Хаски VI TL» из закрытой туннельной лаборатории в другом конце залитой слепящим светом подсобки, швабры и тускло-серые ведра в которой аккуратно сдвинули из кадра с двух сторон от маленькой бархатной сценки.

Энн Киттенплан и две девушки с ежиками постарше сидят в одинаковых федорах с заломленными сзади полями, скрестив руки, правая рука Киттенплан забинтована. Мэри Эстер Тод втихаря проверяет контрольные работы. Глаза у Рика Дункеля закрыты, но он не спит. Кто-то специально в честь сегодняшнего случая нацепил на гостя – профи из сирийского сателлита – кепку «Ред Сокс», и профи из сирийского сателлита сидит с большинством проректоров, с потерянным видом, примотанным к плечу компрессом с регулируемой грелкой, вежливо отзывается о сравнительной аутентичности пахлавы миссис К.

Все собираются и все замолкает, не считая звуков слюноотделения и чавканья, и разносится сладко-пивной запах трубки тренера Штитта, и самой младшей ученице ЭТА Тине Эхт в гигантском берете поручается погасить свет.

Вещь Марио начинается без титров – только квазилинотипный текст, цитата из второй инаугурационной речи президента Джентла: «Пусть каждая страна, к какой мы не брезгуем обратиться, знает, что новое поколение американцев, готовых к приходу нового тысячелетия, выжгло наше прошлое» [110], грубо наложенный на фотопортрет персонажа, которого поистине невозможно перепутать. Это проецируется лицо Джонни Джентла, Славного Крунера. Это Джонни Джентл, урожденный Джойнером, ресторанный певец, ставший секс-символом молодежи, ставшим столпом фильмов категории Б, два долгих десятилетия известный под пренебрежительным прозвищем «Самый чистый человек в индустрии развлечений» (он чистюля мирового класса, в духе покойного Говарда Хьюза, в самом жестком духе, в духе людей с парализующим страхом перед воздушно-капельными инфекциями, в духе «либо-хирургическая-микрофильтрационная-маска, – либо-пусть-все-вокруг-носят-хирургические-шапочки-и-фильтрационные-маски, – и-браться-за-ручкидверей-только-с-прокипяченным-платком, – и-принимать-четырнадцатьдушей-в-день, – только-это-вообще-то-не-совсем-души, – а-такие-кабинки-с-гипоспектральным-облучением-от-«Дермалатрикс», которое-в-одну-ослепляющую-вспышку-сжигает-внешний-слой-кожи-и-ты-становишься-гладенький-и-стерильный-как-попка-младенца, – как-только, – понятно, – смахнешь-эпидермальный-пепел-прокипяченным-платком), затем ставшим промоутером в стерильном парике и большой шишкой в профсоюзах индустрии развлечений, вегасовский агент шлягеров и глава одиозной Гильдии бархатноголосых вокалистов – загорелого и побрякивающего золотыми цепочками профсоюза, который несет ответственность за семь месяцев одиозно ужасной «Живой тишины» 149, бесштрейкбрехерская солидарность и сценическая тишина которой поразили варьете и киноплощадки от Пустыни до побережья НьюЙорка больше чем на полгода, пока с руководством профсоюза не договорились на справедливую формулу компенсаций за некоторые ретроспективные пластинки и диски конца века, заказываемые по телефону из магазинов на диване в духе «Так что не забудьте позвонить до полуночи!» Потому впредь – Джонни Джентл, поставивший на колени GE/RCA [111]. И затем, в поворотный момент на рубеже веков очень мрачной эпохи США, он перешел в национальную политику. Крупные планы, склейки которых Марио сделал наплывом, принадлежат Джонни Джентлу, Славному Крунеру, основателю и знаменосцу новой, эпохальной «Чистой партии Соединенных Штатов Америки» – на вид необычное, но политически прозорливое круглостоловое братство ультраправых «на-оленей-с-полуавтоматом» джингоистов и крайне левых макробиотических «спасем-озон, – тропические-леса, – китов, – пятнистых-сов-и-

водоемы-с-высоким-фактором-кислотности» веганов с конскими хвостами, сюрреалистический союз одинаково разочарованных противоположностей – приверженцев Раша Л. и Хилари К., которые на первом своем Съезде (проведенном в стерильном помещении) вызвали у общественности и СМИ только здоровый смех, какая-то ларушевская [112] маргинальная партия, первым пунктом программы которой стало «Запустим наши отходы в космос» 150, какое-то послеперовское [113] национальное посмешище в течение трех лет, пока – палец в белой перчатке не отпускал пульс все более астматического, замазанного кремом от солнца и выбешенного американского электората – ЧП вдруг не одержала четырехлетнюю победу в таком разъяренном протестном припадке голосования, при виде которого UWSA [114], ларушевцы и либертарианцы отправились закуривать друг другу сигареты в некотором отдалении, а слоны и ослы [115] стояли по свои стороны баррикад и глупо хлопали глазами, как теннисисты в парном соревновании, каждый из которых был уверен, что у второго-то все под контролем, – две уважаемые мейнстримные партии расползлись по старым философским швам в самые мрачные времена, когда свалки забились с горкой, трава стала желтее, а дождь кое-где кое-когда не капал, а стучал, а также, не стоит забывать, в постсоветскую и – джихадскую эру, когда – отчего-то это оказалось даже хуже – не осталось достойной объединяющей Внешней угрозы, которую можно было бы бояться и ненавидеть, и США как бы обратились против себя, против своего философского переутомления и чудовищных благоухающих отходов, в припадке гневной паники, которая теперь, ретроспективно, кажется возможной только во времена геополитического превосходства и вытекающего из него затишья, утраты всякой зарубежной Угрозы, которую можно ненавидеть и бояться. Это неподвижное лицо на экране ЭТА – Джонни Джентл, звезда Третьей партии. Джонни Джентл, первый американский президент в истории, во время инаугурационной речи крутивший микрофон за провод. Новенькая свита в белой химзащите из Департамента неопределенных служб которого требовала от посетителей инаугурации чиститься, надевать маску, а затем пройти через ванночки для ног с хлоркой, как в бассейнах. Джонни Джентл, умудряющийся выглядеть по-президентски в микрофильтрационной маске «Фукоама», обращение к народу которого предвестило приход Чистой, Четкой Нации. Который дал слово очистить правительство, урезать бюджет, дать по рукам, вышвырнуть отходы, промыть наши химически неблагополучные улицы и почти глаз не смыкать, черт подери, пока не придумает, как избавить американскую психосферу от неугодного мусора отброшенного прошлого, вернуть «вольные янтари и пурпурные плоды» [116] культуры, которую он клянется избавить от токсичной скверны, удушающей наши шоссе, засоряющей наши обочины, заслоняющей наши закаты и загромождающей те гавани, в которых, судя по телерепортажам, на приколе стоят мусорные баржи, грязные и бесполезные среди волнующихся облаков толстопузых чаек и тех отвратительных синих мух, которые питаются говном (первый американский президент, всенародно сказавший «говно», бр-р), проржавевшие баржи, бороздящие бензиновые разводы прибрежных вод или лежащие на боку, вонючие, забитые и испускающие CO в ожидании открытия новых свалок и хранилищ токсичных отходов, которые Народ требует в каждом городе, кроме своего. Джонни Джентл, ЧП которого абсолютно откровенно призналось, что представляет обновление Америки как по сути своей эстетическое мероприятие. Джонни Джентл, давший слово стать, возможно, непопулярным архитектором более-менее Умытой Америки, Которая Убирается В Своем Дворе. Нации новой эры, что следит только за собой, некогда Мировым полицейским, который теперь уходит на покой и сдает униформу в химчистку, а потом в тройных пластиковых пакетах складывает в чулане, и вешает наручники на гвоздь, чтобы наконец провести пенсию в домашней обстановке, подравнивая газон, почистив за холодильником и качая отмытых детей на колене в аккуратно выглаженных штатских брюках. Джентл, за которым ласково улыбался Линкольн из диорамы Мемориала Линкольна. Джонни Джентл, который в эту новую минуту хотел, чтобы каждая страна знала: он пришел «не ради конкурса популярности» (тряпичные куклы на палочках от леденцов в аудитории речи президента отвечают озадаченными выражениями поверх крохотных зеленых хирургических масочек). Президент Джей Джи, С. К., который заявил: он пришел не для того, чтобы просить нас делать трудной выбор, а для того, чтобы пообещать, что выберет за нас. Который просил нас просто откинуться и наслаждаться. Который отреагировал на бурные овации от чэпэшников в камуфляже и чэпэшников в пончо с сандалиями с невозмутимой грацией настоящего профи. У которого черные волосы и серебристые бакенбарды, прямо как у его большеголовой куклы, и пыльный загар цвета кирпича, присущий только людям без домов или с домами, в которых установлена Гипоспектральная персональная кабинка для стерилизации «Дермалатикс». Который объявил, что ни «Налоги и траты», ни «Экономия и долги» не выпишут билет в совершенно новую эру (тут публика инаугурации становится еще более озадаченной, что Марио изображает, резко поворачивая маленькие напалечные куклы личиком друг к другу, потом обратно, потом опять друг к другу). Который обещал, что созревшие и доступные Инновационные Средства Пополнения Бюджета так и ждут, незамеченные его предшественниками из-за деревьев (?). Который предвидел урезание жировой прослойки бюджета реально большим тесаком. Тот самый Джонни Джентл, который прежде всего подчеркивал, что положит конец – по многочисленным просьбам и обещаниям – атомизированному междоусобному обвинению американцев друг друга в наших ужасных 151 внутренних проблемах. Это заявление встречают кивками и улыбками как куклы в дорогих зеленых масках, так и бездомные куклы в тряпках, разноцветных ботинках и с бэушными хирургическими масками, – все сделанные четырехи пятиклассниками на уроках труда ЭТА под присмотром миссис Хит из спичек, щепок от палочек от леденцов и сукна для бильярдного стола, с блестками вместо глаз и нарисованными тонким карандашом улыбающимися/хмурыми рожицами под масками.

Тот самый Джонни Джентл, глава государства, который бьет кулаком в резиновой перчатке по кафедре так, что чуть не роняет Большую печать, и объявляет, что провалиться ему на этом самом месте, если не найдется обвинить хоть кого-то, кроме нас самих. Против кого можно объединиться. И он обещает мало есть и спать того меньше, пока не найдет их – на Украине, или тевтонцев, или чокнутых латиноамериканцев. Или – замерев с поднятой рукой и опущенной головой в кульминационном вегасовском жесте – даже почти под самым нашим носом. Он клянется, что найдет нам Другого, который станет для нас новым скрепляющим раствором. А затем сделает трудный выбор. Обещает совершенно новую Северную Америку в безумном мире нового тысячелетия. Первый американский президент, употребивший прилагательное «крутецкий». То, как он бросил свои хирургические перчатки в миниатюрную инаугурационную толпу в качестве сувениров, – штришок самого Марио.

И идея Марио Инканденцы представить кабинет президента Джентла как собрание из куколок черных девочек с высокими прическами в ярких платьях с пайетками, конечно, также не основана на исторических событиях, хотя почетное включение в состав этого кабинета на второй год работы Presidente Мексики и премьер-министра Канады – и соответствует фактам, и, конечно, эпохальное событие:

ПРЕЗ. МЕКС. И П.-М. КАН. (хором и неразборчиво из-за зеленых масок): Это огромная честь – заседать в кабинете под руководством любимого соседа нашей родной [вставьте нужное].

ДЖЕНТЛ: Спасибо, ребят. Вы замечательная публика.

Это не самая сильная сцена картриджа – много официоза и рукопожатий двумя руками. Но исторический факт, что Presidente Мексики и премьер Канады получили почетные назначения «секретарями» Мексики и Канады (соответственно) от президента Джентла – как будто соседи в новом тысячелетии уже стали какими-то американскими протекторатами, – подается как зловещий благодаря дрожащему ре-минору органа в саундтреке – «Вурлитцер» миссис Кларк, записанный у нее дома, – но соответственно смуглое и галльское выражения лиц обоих лидеров под аккомпанемент нескончаемого потока официоза остаются невозмутимыми под зелеными масками.

Поскольку из-за ограничений бюджета и чулана изящные переходы между сценами были непрактичным решением, Марио прибег к приему «антракта», когда Джонни Джентл, Славный Крунер, исполняет самые бодрые из шлягеров своего репертуара, пока члены кабинета помотаунски [117] волнуются и подпевают позади, а остальные куколки в такт музыке запрыгивают или спрыгивают со сцены согласно требованиям сценария. Об аудитории кинофильма можно сказать, что большинство эташников до -12, зарядив мозги сластями, что выпадают раз в год, к этому моменту уже гиперактивно эмигрировали под ниспадающие скатерти длинных столов, собрались на полу столовой и принялись на карачках исследовать второй, особый детский мир лодыжек, ножек и плитки, который существует под ниспадающими скатертями, учиняя всякие детские пакости, – с прошлогоднего Дня В. все еще продолжается расследование по делу связанных шнурков Обри Делинта и присуперклеенной к стулу левой ягодицы Мэри Эстер Тод, – зато все достаточно гликемически-зрелые, чтобы спокойно сидеть и смотреть картридж, наслаждаются вовсю, поедая шоколадное канноли, двадцатишестислойную пахлаву, по желанию – взбитые сливки из баллончика, домашний изюм в шоколаде или такие карамельные штучки со сливочной начинкой, и иногда выкрикивают шутки или ироническое «ура», время от времени бросаясь сластями, прилипающими к экрану, придавая гладкому стерильному Джентлу некий фурункулезный вид, каковой эффект все в целом одобряют. Много острот и баритоновых пародий на президента, которого уже два срока как никто не любит. Только Джон Уэйн и горстка других канадских учеников сидят без шляп, флегматично жуя, со взглядами туманными и далекими. Для них чуждо американское стремление к оправданию через иронию. Канадские ребята помнят только голые факты, и прозрачную стену Великой Выпуклости, порядок эффектуаторов ATHSCME на юге которой сдувает северные американские оксиды на север, на их родину; и 8.11 перед их внутренним взором с особенной четкостью предстают последствия их пребывания здесь, к югу от границы, на учебе, в стане их противника-союзника; и менее одаренные среди них спрашивают себя, смогут ли они вернуться домой после выпуска, если не заладится с карьерой профи или стипендией. Уэйн достал платок и вытирает нос.

Откровенно инфантильное переложение Марио взглядов его отца на возникновение ОНАН и американского экспериализма выражается в преломленных отрывках реальных и фальшивых новостей и закрытых диалогах между архитекторами и делателями трудных выборов нового тысячелетия:

ДЖЕНТЛ: Как насчет еще кусочка дегустированного сливового коблера, Джей Джей Джей Си [118]?

П.-М. КАН.: Обтрескался. Не лезет. Дышать трудну. Но еще от пива не уткажусь.

ДЖЕНТЛ:…

П.-М. КАН.:…

ДЖЕНТЛ: В общем, у нас с вами согласие и гармония по постепенному и аккуратному, но бесповоротному разоружению и роспуску НАТО как системы соглашений по взаимозащите.

П.-М. КАН. (не так неразборчиво, как в последней сцене, поскольку теперь в его хирургической маске проделано трапезное отверстие): По этому вопросу мы с вами плечум к плечу и горой. Пусть ЕЭС [119] впредь само платит за свою уборону. Пусть наскребают уборонные бюджеты, а потом попрубуют субсидировать фермеров, чтобы те подрывали НАФТА. Пусть едят пушки и масло сами по себе, для разнообразия. Ай?

ДЖЕНТЛ: Слова не мальчика, но мужа, Джей Джей. Ну а теперь, может, вместе нацелим хладнокровное внимание на наши внутрибратские дела. Наш собственный внутренний уровень жизни. Перенаправим приоритеты назад, на этот безумный континент, который мы все зовем родным. Меня все секут?

П.-М. КАН.: Джон, я упережаю тебя на килуметры. У меня как раз с собой ежедневник на весь срок. Раз мы уладили все с этими фрапперами, теперь нам интересно, какую мне вписать дату ухода для фрапперов МБР НАТО из Манитобы.

ДЖЕНТЛ: Отложи-ка карандаш, канадский красавчик. Прямо пока мы тут языки чешем, у меня к твоим шахтам катится больше длинных блестящих фур с короткострижеными здоровяками в белой химзащите, чем у тебя кленовых листьев. Глазом моргнуть не успеешь, как всю стопроцентность канадской стратегической мощи вырвут, как больной зуб.

П.-М. КАН.: Джон, пузволь мне стать первым мировым лидером, который назовет тебя настоящим гусударственником.

ДЖЕНТЛ: Нам, североамериканцам, надо держаться вместе, Джей Джей Джей Си, уж особенно – сейчас, а? Я прав или прав? Мы ж взаимозависимые. Мы ж кореша.

П.-М. КАН.: Мир сейчас стал маленьким.

ДЖЕНТЛ: А континент – еще меньше.

Здесь переход в антракт и исполнение песни «Это маленький мир» [120], где вместо слова «мир» втиснуто «континент», каковой анжамбеман нисколько не облегчает работу ритм-секции девочек из кабмина на подпевках, зато символизирует начало совершенно новой эры.

Но может ли гуру отвечать стандартам прямо 100 %-го освобождения от человеческих страданий из-за рудиментарных страстей? Нет. Не на 100 %. Вне зависимости от уровня просветления или диеты.

Лайл, во мраке качалки на День Взаимозависимости, иногда вспоминает игрока ЭТА, выпустившегося несколько лет назад, имя которого было Марлон, а фамилию Лайл, насколько ему известно, так и не узнал 152.

Дело в том, что этот Марлон всегда был мокрый. Подмышки так и журчат, темная V на футболке, лицо и лоб блестят. Напарник Орина по игре. У нее был лимонный, низкокалорийный вкус, у всесырости паренька. Даже потом трудно назвать, потому что стоит лизнуть лоб – как тут же текут новые капли. Не фрустрирующе постепенное накопление настоящего пота. Паренек вечно торчал в душе, старался изо всех сил оставаться чистым. Пробовал и тальки, и таблетки, и электрические аксессуары. И все равно Марлон истекал и блестел. Паренек писал достойные детские стихи про сухого и чистого мальчика внутри, который не может вырваться из-под влажной поверхности. Лайла он не стеснялся. Однажды признался ему в тишине качалки, что пошел в спорт высокого уровня, в основном чтобы иметь какое-то оправдание, почему он так потеет. Марлон вечно выглядел так, будто только что с дождя. Только дождь был ни при чем. Как будто Марлон так и не высох с тех пор, как покинул чрево. Как будто он протекал. То были мучительные, но также, с другой стороны, и золотые годы, в прошлом. В воздухе разливалась мучительно-неопределенная надежда. Лайл тогда сказал пареньку все, что мог.

Но сегодня дождь идет. Как часто случается осенью под Великой Впадиной, вечерний снег уступил место дождю. За высокими окнами качалки злой ветер швыряет во все стороны завесы ливня, сотрясаются и сочатся окна. На небе бардак. Гром и молния разом. Медный бук снаружи скрипит и стонет. Молния когтит небо, на миг высвечивая Лайла в лотосе и спандексе на диспенсере для полотенец, склонившегося вперед, чтобы принимать подношения во мраке качалки. Пустые тренажеры с противовесами в краткой вспышке похожи на насекомых. Ответ на жалобы некоторых новичков, какого черта Лайл делает ночью в запертой пустой качалке, в том, что ночная качалка редко бывает пустой.

Да, вечерние уборщики Кенкль и Брандт ее запирают, но дверь можно вскрыть, даже если самым неуклюжим образом провести карточкой на питание в столовой ЭТА между косяком и замком. Кухонные работники всегда удивляются, почему столько карточек всегда такие пожеванные. Хотя пустые тренажеры страшные, а в темноте в помещении пахнет почему-то еще хуже, они все равно чаще приходят ночью – эташники, которым нужен Лайл. Сидят в сауне рядом с цементной лестницей, пока не наберут на коже подношение, потом крадутся, мокрые и блестящие, в полотенцах, к двери качалки, заходят по очереди – иногда у двери сразу несколько эташников, обтекают в полотенцах, молчат, некоторые притворяются, что у них тут свои дела, крадутся, потупляют глаза, как пациенты в приемной клиники по лечению импотенции или у психолога. Нельзя шуметь и включать свет. Как будто администрация будет смотреть сквозь пальцы, пока подыгрываешь. Из столовой, восточные окна которой выходят на Админку, слышно каждый приглушенный смешок, стеб и редкий вопль с просмотра кукольного фильма Марио на Взаимозависимость. Между Западным корпусом и качалкой – тихий медленный двусторонний ручеек мокрых ботинок и желтых дождевиков: все знают скучные моменты, когда можно улизнуть и ненадолго спуститься к Лайлу – посовещаться. Они вскрывают замок и заходят по очереди, в полотенцах. Подносят капли на плоти. Говорят о вещах, заготовленных для ночного гуристического тет-а-тета, шепотом без эха от резиновых полов и влажного белья.

Иногда Лайл выслушает, пожмет плечами, улыбнется и скажет: «Это древний мир», или еще какое общее Наблюдение, и откажется развивать тему. Но важно то, как он выслушает, вот почему сауны всегда полные.

Молния когтит восточное небо, и во мраке качалки это особенно зрелищно, потому что Лайл в немного другой позе и под разными углами всякий раз, как свет через окно над тренажерами падает на его руки, плечи, грудные мышцы, так что кажется, будто в разные ослепительные моменты там разные Лайлы.

Ламонт Чу, безволосый и блестящий, в белом полотенце и с наручными часами, запинаясь, признается, что ему все больше мешает одержимость теннисной славой. Он так хочет попасть в Шоу, что это желание едва ли не поедом его ест. Чтобы его фотография была в глянцевых журналах, чтобы он был вундеркиндом, чтобы мужчины в синих блейзерах И/SPN описывали каждое его движение на корте и настроение спортивными клише и с придыханием. Чтобы его одежду облепили нашивки с названиями брендов. Чтобы про него делали мягкое профилирование. Чтобы его сравнивали с недавно почившим

М. Чангом; чтобы его называли следующей Великой Желтой Надеждой США. О видеожурналах или Сетке даже начинать не стоит. Он признается Лайлу как есть: он хочет славы; хочет! Иногда он представляет, что снимок с ударом у сетки, который он вырезает из глянцевых журналов, – с ним, Ламонтом Чу. Но тут он понимает, что не может есть, или спать, или даже писать, так ужасно он завидует взрослым в Шоу, которых снимают у сетки для журналов. Иногда, говорит он, в последнее время он не рискует на турнирах, даже когда риски нормальны или даже нужны, и понимает, что слишком боится проиграть и повредить своим шансам на будущие Шоу, шумиху и славу. Пару раз в этом году, уверен он, из-за холодящего кровь страха проиграть он проигрывал. Он начинает опасаться, что у палки бешеных амбиций, похоже, больше одного конца. Стыдится своей тайной жажды хайпа в академии, где к хайпу и соблазну хайпа относятся как к великому мефистофелевскому падению и серьезной угрозе таланту. В основном это его слова. Он чувствует себя, как будто он в темном мире, внутри, – пристыженным, потерянным, запертым. Ламонту Чу одиннадцать, он играет с двух рук с обеих сторон. Он не упоминает об Эсхатоне или ударе в живот. Перед одержимостью славой в будущем меркнет все. Запястья у него такие тонкие, что часы приходится натягивать чуть не до плеча, и они придают ему гладиаторский вид.

Лайл, когда слушает, втягивает щеки. Когда он слегка ерзает на диспенсере для полотенец, на коже у него появляются и исчезают очертания рельефных мускулов. Для таких, как Чу, диспенсер высотой где-то до плеча. Как все хорошие слушатели, Лайл слушает одновременно внимательно и успокаивающе: проситель чувствует себя одновременно уязвимо голым и странным образом защищенным, от всевозможного осуждения. Как будто Лайл применяет не меньше усилий, чем ты. На краткий миг чувствуешь себя неодиноким. Лайл втягивает сперва одну щеку, потом вторую.

– Ты горишь желанием видеть свою фотографию в журнале.

– Боюсь, да.

– Еще раз, почему?

– Наверное, чтобы люди относились ко мне так же, как я отношусь к игрокам в журналах.

– Почему?

– Почему? Наверное, чтобы в жизни был какой-то смысл, Лайл.

– И, еще раз, как это поможет?

– Лайл, я не знаю. Я. Не. Знаю. Просто поможет. Обязательно. Иначе почему бы еще я так горел желанием, вырезал тайком фотографии, не рисковал, не спал и не писал?

– Тебе кажется, люди с фотографиями в журналах очень переживают из-за фотографий в журналах. Находят в них жизненный смысл.

– Мне кажется. Они находят. И я буду. Иначе почему бы я еще так горел желанием чувствовать себя так же, как они?

– В смысле, чувствовать смысл, который чувствуют они. Благодаря славе.

– Лайл, а разве они не чувствуют?

Лайл втягивает щеки. Он вовсе не снисходит и не тянет тебя за собой. Он размышляет так же тяжело, как и ты. Он – как будто ты, но в прозрачном пруду. Это ощущение тоже из-за его внимания. Одна из щек едва ли не провалилась внутрь от размышления.

– Ламонт, возможно, сперва чувствуют. Первая фотография, первый журнал, прилив одобрения, видят себя чужими глазами, агиография образа, все возможно. Возможно, в первый раз: удовольствие. После этого, если можешь поверить, поверь мне: они не чувствуют того, чем ты горишь. После первого прилива они только переживают, что фотографии неудачные или неуклюжие, или не отражают всей правды, или что их частная жизнь, то, от чего ты так хочешь сбежать, то, что они зовут частной жизнью, больше таковой не является. Что-то меняется. После того, как первая фотография побывает в журнале, знаменитые люди не столько получают удовольствие от фотографий в журналах, сколько боятся, что их фотографии перестанут появляться в журналах. Они в ловушке – как и ты.

– И это хорошая новость? Это же ужасная новость.

– Ламонт, хочешь услышать Наблюдение о правде?

– Оки-доки.

– Истина сделает тебя свободным. Но только когда с тобой разберется.

– Наверное, мне уже пора.

– Ламонт, это очень древний мир. Ты попал в капкан некой неправды. Ты поверил в наваждение. Но это хорошая новость. Ты попал в капкан наваждения, что у зависти есть противоположность. Ты предполагаешь, что у твоей болезненной зависти к Майклу Чангу есть оборотная сторона: а именно чувство удовольствия Майкла Чанга от зависти Ламонта Чу. Нет такой буквы в этом слове.

– Буквы?

– Ты горишь от жажды к питью, которого не существует.

– И это хорошая новость?

– Это истина. Когда к тебе испытывают зависть, восхищение – это не чувство. Как и слава – не чувство. Есть чувства, которые связаны со славой, но немногие из них приятнее, чем чувства, которые связаны с завистью к славе.

– Горение не проходит?

– Если питать огонь, разве он умрет? Здесь тебя хотят лишить не самой славы. Верь им. Слава сопряжена со страхом. Ужасный и тяжелый страх, который трудно нести, с которым трудно совладать. Возможно, они хотят только отложить славу, пока ты не наберешь нужный вес, чтобы самому притягивать ее к себе.

– Я покажусь неблагодарным, если скажу, что мне совсем не стало легче?

– Ламонт, правда в том, что этот мир невероятно, невероятно, неимоверно древний. Ты страдаешь от рудиментарной страсти древнейшей лжи мира. Не верь фотографиям. Слава не есть выход из клетки.

– То есть я при любом раскладе застрял в клетке. Слава – или мучительная зависть к славе. Выхода нет.

– Ты должен учесть, что выход из клетки, разумеется, в первую очередь требует понимания, что ты находишься в клетке. И, кажется, у тебя на виске капелька пота, прямо… здесь.

И т. д.

Раскаты грома стихли до бормотанья, а брызги на окне стали случайными и по-послегрозовому печальными.

Девушка из ЭТА (девушки приходят в двух разных полотенцах), плоскогрудая старшеклассница, которая почти не потеет, озабочена тем, что, когда бы ни обедала со своим женихом, слышит несмолкающий писк комара, которого она не видит и никто больше не слышит. Зимой и летом, в помещении или под открытым небом. Но только за обедом и только с женихом. Суть не всегда в самих Наблюдениях или совете. Иногда смысл страдания чуть ли не пронзительно пищит, чтобы его хоть кто-то услышал. Как и все фитнес-гуру, Лайл – ориентированный на результат и практичный 153. Десятилетний Кент Блотт, родители которого – адвентисты седьмого дня, еще маленький, чтобы мастурбировать, но часто об этом слышит – что не удивительно – от старшеклассников, в довольно ярких подробностях, о мастурбации, и обеспокоен, какие потенциально порочные и вредные для души порнографические картриджи будут проигрываться в его психическом проекторе во время мастурбации, когда он в конце концов начнет мастурбировать, и беспокоится, будут ли различные фантазии и их комбинации предвещать различные психические отклонения или извращения, и хочет с этими беспокойствами покончить. Без шума дождя звуки банкета в столовой частые и спазматические. Лайл советует Блотту не позволять весу, который он потянет на себя, превышать его собственный вес. Слева между окном и поднявшейся луной, как чернила в воде, бегут остатки грозовых туч. Президентская кукла Марио Инканденцы как раз собирается торжественно положить начало эре спонсирования. Антона Дусетта из до-16 Б к Лайлу привела, говорит он, растущая стеснительность из-за большой круглой темной родинки на верхней губе, прямо под левой ноздрей. Всего лишь родинка, но назально выглядит довольно страшно. Те, с кем он впервые знакомится, обычно отводят его в сторонку и предлагают «Клинекс». В последнее время Дусетт мечтает, чтобы исчезла либо родинка, либо он сам. Даже если люди не таращатся на родинку, то не таращатся они как будто изо всех сил. Дусетт бьет себя в грудь и по коленке, предположительно во фрустрации. Он просто не может смириться с тем, как выглядит. И половое созревание только усугубляет проблему, усиливает тревожность. А в порочном круге тревожность вызывает нервный тик на правой стороне лица. Он начинает подозревать, что некоторые старшеклассники за спиной зовут его Антоном («Соплей») Дусеттом. Тревожность как будто парализует его, и он не может дорасти до более взрослых тревог. Он не представляет, что делать. Но Лайл знает, что удары – скорее признак бессознательной ненависти к себе. Дусетт кривится и говорит, что ему уже хочется играть в теннис, одной рукой прикрывая нос и верхнюю губу. Но он играет с двуручным бэкхэндом, и меняться уже поздно, да и не разрешат ему меняться на одноручную хватку только из эстетических соображений. Лайл отсылает Антона Дусетта прочь с указанием возвращаться с Марио Инканденцой в ту же минуту, как закруглится банкет Дня В. Лайл довольно часто направляет эстетически-стеснительных жалобщиков к Марио. Ни один тип или ранг гуру не может быть выше перепоручений. Это вроде закона. Дусетт говорит, что он как будто застрял. Думает только об одном. Это уже по дороге к выходу. Прочие родинки на его спине не образуют очертаний или порядка. Лайл вскрывает диетическую колу без кофеина, которую Марио часто приносит по вечерам к ужину. Между взломами двери и посещениями Лайл выполняет изометрические растяжки шеи, для напряжения.

Благодаря трубке Герхардта Штитта и «Бенсон & Хеджес» Аврил Инканденцы, а также жевательному табаку за кое-чьими щеками – плюс иступляющим ароматам меда, шоколада и грецких орехов с реально высоким содержанием липидов из кухонной вентиляции, плюс более 150 очень здоровых тел, только пара из которых побывала сегодня в душе – в столовой тепло, уютно и мультиблагоуханно. Марио как автор предпочитает пародийный прием покойного отца – смешивать реальные и фальшивые новостные картриджи, журнальные статьи и исторические заголовки из последних немногих великих ежедневных газет для демонстрации течения времени и определенных изменений, ведущих к Взаимозависимости, эре спонсирования, картографической Реконфигурации и обновлению более четких и значительно более чистых экспериалистических Соединенных Штатов Америки под Джентлом:

УКРАИНА И ЕЩЕ ДВА БАЛТИЙСКИХ ГОСУДАРСТВА ПОДАЛИ ЗАЯВКУ НА ВСТУПЛЕНИЕ В НАТО – жирный заголовок 16-м кеглем;

НУ И ЗАЧЕМ НАМ ТОГДА НАДО ЭТО НАТО? – заголовок редакторской колонки;

ЕЭС ОБЪЕДИНЯЕТСЯ С ТИХООКЕАНСКИМ РЕГИОНОМ, ПОДНИМАЕТ ТАРИФЫ В ОТВЕТ НА КВОТЫ США – заголовок;

ДЖЕНТЛ О ХРАНЕНИИ ОТХОДОВ РАСФОРМИРОВАННОГО НАТО: «НЕ В МОЕЙ СТРАНЕ, ДЕТКА» – подзаголовок 12-м кеглем;

«Под улыбки и рукопожатия двумя руками, за которыми скрывается натянутое как струна напряжение, лидеры двенадцати из пятнадцати стран – участниц НАТО сегодня подписали договор, согласно которому пятидесятипятилетний оборонный альянс Западного блока окончательно расформировывается», – закадровый голос картриджа новостных сводок;

АМЕРИКАНСКАЯ И КАНАДСКАЯ ПОДДЕРЖКА С САМОГО НАЧАЛА ПОДОРВАЛА ОБРЕЧЕННЫЙ САММИТ НАТО, ЗАЯВЛЯЕТ ИСЛАДСКИЙ ПОЛИТИК – заголовок;

НУ А ЧЕГО БЫ НЕ КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ АЛЬЯНС, ТЕПЕРЬ-ТО, НЕ? – заголовок редакторской колонки;

МЕКСИКА СОГЛАСНА НА КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ АЛЬЯНС «ОРГАНИЗАЦИЯ НЕЗАВИСИМЫХ АМЕРИКАНСКИХ НАЦИЙ»; НО КВЕБЕКСКИЕ СЕПАРАТИСТЫ ВЫСТУПАЮТ ПРОТИВ «ФИНЛЯНДИЗАЦИИ» СТРАНЫ АЛЬЯНСОМ «ОНАН»; И ДЖЕНТЛ – КАНАДЕ: ЕСЛИ ДОГОВОР ПО ОНАН НЕ БУДЕТ ПОДПИСАН – НАФТА АННУЛИРУЕТСЯ, МАНИТОБСКИЕ БОЕГОЛОВКИ ОСТАЮТСЯ, ВНУТРИКОНТИНЕНТАЛЬНОЕ ЗАГРЯЗНЕНИЕ И УТИЛИЗАЦИЮ ОТХОДОВ КАЖДАЯ СТРАНА «РЕШАЕТ, КАК УЖ ТОГДА САМА ЗАХОЧЕТ» – заголовок от опытного, но зависимого от метамфетамина редактора заголовков, в итоге пониженного после неоднократных выговоров из-за траты места;

БЮДЖЕТНИКИ ПРОТЕСТУЮТ ПРОТИВ ВНЕЗАПНЫХ ГИГИЕНИЧЕСКИХ ЭКРАНОВ ДЛЯ НОГТЕЙ – заголовок 12-м кеглем;

ДЖЕНТЛ ПРЕДЛАГАЕТ НАЦИОНАЛИЗАЦИЮ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЕНТ» – заголовок; УТВЕРЖДАЕТ, ПРАВИТЕЛЬСТВО ЗАСЛУЖИВАЕТ «ПОУЧАСТВОВАТЬ В ДВИЖУХЕ» НА РЫНКЕ ВИДЕО, КАРТРИДЖЕЙ И ДИСКОВ – подзаголовок 8-м кеглем;

ВЛАДЕЛЕЦ «БУРГЕР КИНГ», «ПИЛЛСБЕРИ» ПОЛУЧИЛ ПРАВА НА НОВЫЙ ГОД – заголовок; ВЛАДЕЛЕЦ «ПИЦЦА ХАТ», «ПЕПСИКО» ПОДАЕТ ИСК НА НАЛОГОВУЮ США – подзаголовок 12-м кеглем; АКЦИИ КАЛЕНДАРНЫХ И ЧЕКОВЫХ ТИПОГРАФИЙ ВЗЛЕТАЮТ – подзаголовок

8- м кеглем;

Трое небритых заключенных в антикварно-полосатых робах вскрывают замок камеры и сбегают под аккомпанемент сирен и танца пересекающихся прожекторов, но не к стене, а прямиком в пустой ночной кабинет начальника тюрьмы, где увлеченно прилипают к его старенькому «Макинтошу» с двойным модемом, хлопают по коленкам, тыкают пальцами в экран и подталкивают друг друга в бока, забрасывая в рот непонятно откуда взявшийся попкорн из пачек, под закадровый голос: «Картриджи по модему! Только вставьте пустую дискету! Вырвитесь из клетки вашего набора каналов!» – еще куклы с уроков труда миссис Хит в Б-пародии на рекламы «ИнтерЛейс ТелИнтертейнмент», которые кабельные сети с необъяснимым суицидальным упорством крутили без перерыва последний год перед эрой спонсирования;

СОСТОЯЛОСЬ ПОДПИСАНИЕ ПАКТА ОНАН – суперзаголовок 24-м кеглем;

«КАНАДАПИТУЛЯЦИЯ» – суперзаголовок 24-м кеглем нью-йоркского ежедневного таблоида;

КИСЛОТНЫЕ ДОЖДИ, СВАЛКИ, БАРЖИ, ТЕХНОЛОГИЯ СИНТЕЗА, МАНИТОБСКИЕ БОЕГОЛОВКИ БЫЛИ «АМЕРИКАНСКИМИ ДУБИНАМИ», ПРИЗНАЕТ КРЕТЬЕН – заголовок 16-м кеглем;

КОРОТКОСТРИЖЕНЫЕ МУЖЧИНЫ В БЛЕСТЯЩИХ ГРУЗОВИКАХ НЕ РАЗБИРАЮТ МАНИТОБСКИЕ БОЕГОЛОВКИ, А ПЕРЕВОЗЯТ ИХ ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ В ИНДЕЙСКУЮ РЕЗЕРВАЦИЮ ТЕРТЛ МАУНТИН, ОБВИНЯЕТ ВОЗМУЩЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО СЕВ. ДАКОТЫ – подзаголовок 12-м кеглем от пониженного редактора заголовков, уже не в фаворе и в отделе подзаголовков;

ЭКСКЛЮЗИВНЫЕ ЦВЕТНЫЕ ФОТО, НА КОТОРЫХ ОТВАЖНЫЕ ВРАЧИ ТЩЕТНО ПРИКЛАДЫВАЮТ ВСЕ УСИЛИЯ, ЧТОБЫ УДАЛИТЬ КОСТЫЛЬ ИЗ ПРАВОГО ГЛАЗА КАНАДСКОГО ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА – заголовок 16-м кеглем нью-йоркского ежедневного таблоида;

КАБИНЕТ ПРЕЗИДЕНТА – «ОБСЕССИВНО-КОМПУЛЬСИВНОЕ ХОРРОР-ШОУ», СООБЩАЕТ УВОЛИВШИЙСЯ ЗАВХОЗ – «желтый» заголовок с фотографией старика с, по сути, одной бровью на лбу и исполинской пластиковой урной в руках, в которой, по его словам, только однодневая порция межзубных стимуляторов, проспиртованных ваток, бутылок с водой уровня прорентгененных препаратов для прочистки кишечника, эпидермального пепла, хирургических масок и перчаток, ватных палочек, «Клинексов» и тюбиков из-под гомеопатических мазей от зуда;

ДИРЕКТОР ДНССША ТАН: ОБВИНЕНИЯ, ЧТО ОВАЛЬНЫЙ КАБИНЕТ ЗАВАЛЕН «КЛИНЕКСАМИ» И ЗУБНЫМИ НИТЯМИ – «ЧИСТЫЙ ПРИМЕР ГРЯЗНЫХ ОБВИНЕНИЙ» – заголовок уважаемого ежедневного издания;

ПЕРЕГРУЖЕННЫЕ БАРЖИ СТОЛКНУЛИСЬ И ПЕРЕВЕРНУЛИСЬ У ГЛОСТЕРА – заголовок бостонского ежедневного издания;

ВОНЮЧАЯ СЛИЗЬ РАСПУГИВАЕТ ОТДЫХАЮЩИХ С ПЛЯЖЕЙ ОБОИХ ПОБЕРЕЖИЙ КЕЙП-КОДА – равно большой подзаголовок;

ДЖЕНТЛ ГОВОРИТ, ЧТО У США «ЗАПОР КОНТИНЕНТАЛЬНЫМИ ОТХОДАМИ», НА ВЫПУСКНОЙ РЕЧИ В УНЛВ [121] – заголовок;

РЕКЛАМНЫЙ СОЮЗ СООБЩАЕТ: КАМПАНИИ АГЕНТСТВА «ВАЙНИ & ВИЛС» О ЛИПОСАКЦИИ И СКРЕБКАХ ДЛЯ ЯЗЫКА НЕЛЬЗЯ НАЗВАТЬ ПРИЧИНОЙ УГРОЗ ВЗРЫВА БОМБЫ В ЗДАНИИ ABC – заголовок в «Эдвертайзинг Эйдж»;

«Губернаторы Мэна, Вермонта и Нью-Гемпшира сегодня жестко отреагировали на организацию президентом Джентлом полномочной комиссии экспертов по отходам для изучения возможности создания массовых свалок и заводов по переработке отходов в северной Новой Англии» – лид уважаемого нью-йоркского ежедневного издания;

«МЫ ВАМ НЕ СИГМОВИДНАЯ КИШКА КОНТИНЕНТА», – ПРЕДУПРЕЖДАЕТ ДЖЕНТЛ НА СОВМЕСТНОМ СОВЕЩАНИИ ОНАН – заголовок;

ВРАЧ БЕТЕСДЫ: ПРЕЗИДЕНТ ПОСЛЕ НЕВНЯТНОГО ОБРАЩЕНИЯ К ОНАН ПОМЕЩЕН НА ЛЕЧЕНИЕ ИЗ-ЗА «ГИГИЕНИЧЕСКОГО СТРЕССА» – заголовок;

БЛАГОДАРЯ ГОЛОГРАФИИ ГАМБИТ УЛЬТРАТОКСИЧНОГО СИНТЕЗА БЕЗОПАСЕН ДЛЯ РАБОТНИКОВ И ГРАЖДАН, ЗАВЕРЯЕТ МИНЭНЕРГО ВРАЧЕЙ МЕТУЭНА – заголовок бостонского ежедневного издания;

ДЖЕНТЛ ВЫПИСАЛСЯ ИЗ ВОЕННО-МОРСКОГО ГОСПИТАЛЯ БЕТЕСДЫ И ОБРАТИЛСЯ К КОНГРЕССУ США ПО «РЕКОНФИГУРАТИВНЫМ ВАРИАНТАМ» ДЛЯ «ЧИСТОЙ, ЧЕТКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ЭРЫ» – заголовок;

все это по-журналистски, крутясь, вылетает из черно-шелкового (один из старых тренировочных костюмов «Фила» О. Стайса) фона в винтажной аллюзии к старым ч/б-фильмам под звуковой аккомпанемент печально-сопливой итальяноподобной мелодии, которые так любит использовать Скорсезе, и заголовки сменяются наплывом на диагонально наложенные кадры скромного Джентла в зеленой маске, принимающего рукопожатия и поздравления от мексиканских и канадских насупленных представителей в честь соглашения о назначении президента США первым председателем Организации Независимых Американских Наций, а мексиканского Presidente и канадского премьер-министра под нововведенной усиленной охраной – вице-председателями. Первое обращение к ОНАН Джентла, с которым он выступил перед увеличившимся втрое конгрессом в самый последний день солнечного времени «до э. с.», сдерживает данное слово о совершенно ярком ревущем новом тысячелетии жертв, вознаграждений и «не так уж невозможно радикально измененном виде» континента благодаря Взаимозависимости.

Нельзя недооценивать предметы! Лайл говорит, что важность этого правила невозможно переоценить: нельзя недооценивать предметы. Гений-«сеточник» Орто («Тьма») Стайс из Партриджа, штат Канзас, самый лучший в команде А разряда 16-летних, чей торс только что из сауны поблескивает так же, как лунный свет на железе пустых тренажеров, сходит с ума от того, что засыпает он на кровати у одной стены комнаты, и но потом просыпается в своей же кровати у ваще другой стены. У Стайса уже было несколько срачей с соседом Кайлом Д. Койлом, потому что было очевидно, это Койл двигает кровать со Стайсом, пока тот спит. Но потом Койл оказался в лазарете с подозрительными выделениями, и отсутствовал в комнате последние две ночи, а вот Стайс по-прежнему просыпается в кровати у другой стены. И, короче, потом он подумал, что, типа, это Аксфорд или Сбит вскрывают дверь карточкой на питание, влезают под покровом ночи к нему в комнату и по неведомым мотивам развлекаются с кроватью Стайса. Короче, вчера ночью Стайс заклинил дверь стулом и свалил на стуле пустые банки из-под теннисных мячей, чтобы в случае любого взлома раздался грохот, и выстроил еще больше банок на подоконниках всех трех окон, до кучи; и но, короче, сюда он пришел потому, что сегодня утром проснулся в кровати, придвинутой к стулу у двери под углом, который его ваще не порадовал, а все банки стояли пирамидой на пыльном прямоугольнике, где полагается быть кровати. Орто Стайс может придумать только три возможных объяснения для происходящего, и он представляет их втянувшему щеки Лайлу в порядке возрастания кошмарности. Первая – Стайс телекинетик, но только во сне. Вторая – кто-то другой в ЭТА телекинетик, и имеет зуб на Стайса, и по какой-то причине хочет довести его до охренения. Третья – Стайс ходит во сне и переставляет вещи в комнате, бессознательно, что значит, что он жесткий, сука, сомнамбула, что значит – один господь бог ведает, чего он еще может учудить во сне. Тренеры говорят, он многообещающий; у него вполне реальный шанс на Шоу после выпуска. Который он не хочет запороть какими-нибудь телекинетическими или сомнамбулическими выходками. Стайс преподносит свои торс и лоб. На нем одно из его личных полотенец, черное. Он тощий, но жилистый и с красивым рельефом, и потеет легко и на славу. Он говорит, что отлично помнит, как два года назад пренебрег советом Лайла по поводу блочного тренажера, и жалеет об этом. Он приносит чистосердечные извинения за случай прошлой весной, когда подговорил Сбита и Аксфорда отвлечь Лайла, а потом присуперклеил спандекс на лайловской левой ягодице к деревянной крышке диспенсера полотенец. Стайс говорит, что осознает: он последний, у кого есть право прийти к Лайлу после подстебок насчет диеты, прически и вообще, с повинной и снятой шляпой. Но вот он, со снятой шляпой, вернее, скуфейкой, преподносит свое просауненное тело, просит мнения Лайла.

Лайл отмахивается от обид, как от гнуса, которого почти не замечаешь. Он целиком увлечен проблемой. Молния – уже далеко над Атлантическим океаном – теперь высвечивает его слабым стробированием. Нельзя недооценивать предметы, советует он Стайсу. Не сбрасывай предметы со счетов. В конце концов, мир, который совершенно древний, состоит в основном из предметов. Лайл наклоняется, просит жестом подойти Стайса еще ближе и решается рассказать Стайсу историю одного человека, которого он когда-то знал. Человек этот зарабатывал на жизнь, посещая различные публичные заведения, где собирались и скучали нетерпеливые и циничные люди: он заходил и держал пари, что может встать на любой стул, а потом поднять стул с пола, не сходя с него. По всем признакам чистый развод. Его модус операнди был таков: он вставал на стул и объявлял публично: «Эй, я могу поднять этот стул, не сходя с него». Случайный зевака собирал ставки. И хандрящий автовокзал, или очередь на получение прав, или больничная приемная обалдевают. Они смотрят на человека, тот 100 % стоит на стуле, а потом берет его за спинку и поднимает на несколько метров от пола. Зрители бурно обсуждают фокус, устраивают побочные пари. Набожный экспериментальный онколог, сам умирающий от неоперабельной колоректальной неопластики, плачет: «Почему, о Господи, почему ты дал этому человеку идиотскую шутовскую силу, а я не властен над собственными разбушевавшимися колоректальными клетками!» И прочие безмолвные вариации на подобные размышления среди зрителей. Пари выиграно, $ сгребаются и выдаются ему – человеку, которого, как говорит Лайл, он когда-то знал, – тот спрыгивает на пол, рассыпая из карманов при приземлении случайную мелочь, поправляет галстук и уходит, а обалдевшие зрители таращатся на предмет, который он не недооценивал.

Как и многие молодые люди, генетически предрасположенные к тайным проблемам с наркотиками, Хэл Инканденца также испытывал тяжелые проблемы с зависимостью от никотина и сахара. Потому что курение во время тренировок тупо убьет – только Бриджет Бун, стероидная девочка из 16-летних по имени Кэрол Сподек и одна из близняшек Воут достаточно мазохистичны, чтобы курить, хотя и Тедди Шахт известен тем, что время от времени балуется панателлой. Жажду никотина Хэл как может старается утихомирить, несколько раз в день засовывая под губу пригоршню бездымного табака «Кадьяк Зимолюбка», сплевывая либо в дорогой сердцу с детства стакан НАСА, либо в пустую банку из-под «Протеинового напитка на завтрак «Спиру-Теин», та даже сейчас стоит – на пустом пятачке, который все обходят стороной, – рядом с горкой теннисных мячей, которые детям за столом сегодня не надо сжимать за едой. Более серьезные проблемы у Хэла с сукрозой – вечно манящей сиреной любителей Хоупа, – потому что он жаждет его постоянно – Хэл, сахара, – хотя в последнее время чувствует, что любая доза сахара свыше уровня 56-граммового энергетического батончика «АминоПэл» теперь вызывает странные и некомфортные эмоциональные состояния, которые вовсе не идут на пользу на корте.

Сидя в шляпе проповедника с набитым многослойной пахлавой ртом, Хэл отлично понимает, что Марио унаследовал фетиш на картриджи с куклами, антрактами и зрителями от их покойного отца. Сам во время среднего антиконфлюэнциального периода прошел через субфазу одержимости идеей о связи зрителей с различными типами зрелищ. Хэлу даже вспоминать не хочется ту жуткую штуку про карнавал глаз 154. Но другая высокотехнологичная короткометражка называлась «Медуза против Одалиски» и была съемкой несуществующей постановки в театре Форда в столице страны Вашингтоне, которая, как и все его произведения про зрителей, влетела Инканденце в копеечку из-за расходов на массовку. В этой вещи массовка была хорошо одетой зрительской аудиторией из мужчин с бачками и дам с веерами, которые заполняют зал от первого ряда до лож бенуара и балконов и смотрят невероятно жестокую и зацикленную на себе пьеску под названием «Медуза против Одалиски», относительно бессюжетный сюжет которой заключается в том, что мифическая Медуза, с волосами-змеями и вооруженная мечом и отполированным щитом, сражается не на жизнь, а на смерть или окаменение с L'Odalisque de Ste. Therese [122], персонажем из квебекской мифологии, предположительно, она была настолько нечеловечески красива, что любой бросивший на нее взгляд мгновенно обращался от восхищения в огромный самоцвет. Итак, у Медузы вполне очевидное оружие, а у Одалиски вместо него только пилочка для ногтей, но зато еще и ручное косметическое зеркальце, и они с Медузой, по сути, двадцать минут кружат, скачут по изукрашенной сцене, стараясь картануть друг друга холодным оружием и/или обездвижить друг друга отражательными поверхностями, для чего каждая скачет в такую позицию, чтобы вторая увидела свое отражение анфас и тут же окаменела, осамоцветилась или что угодно. В картридже по их молочно-пиксельной прозрачности и бесплотности в глаза бросается, что они – голограммы, но неясно, кто они на уровне пьески – видит / не видит ли аудитория их как призраков, или духов, или «реальных» мифических существ, или чего. Но на сцене происходит безостановочный экшен – со сложной хореографией, азиата-постановщика для которой Сам выписал из какой-то коммерческой студии и поселил в ДР, где тот ел как птичка, все время вежливо улыбался и не сказал никому ни слова, кроме, кажется, Аврил, к которой азиат-хореограф сразу проникся теплыми чувствами, – балетный, полный завораживающих маневров, почти-промахов и твистов, и театральная аудитория в восторге и явно с полными штанами радости, потому что спонтанно ударяется в овации – вполне возможно, из-за одной только хореографии пьески в фильме, – и тогда это, по сути, мета-аплодисменты, полагает Хэл, – потому что хореография у боевой сцены гениальная, ведь обе противницы постоянно обращены к зрителям соответственно чешуйчатой и молочно-белой спинами 155, по очевидным причинам… вот только пока щит и зеркальце смертоносно вращаются в руках под разными стратегическими углами, некоторые члены прилично одетой аудитории пьески постепенно начинают улавливать фатальные отражения противников, и тут же обращаться в некие такие рубиновые статуи в креслах первых рядов, или каменеть и сыпаться, как летучие мыши с эмболией, с лож и балконов, и т. д. Картридж длится, пока в креслах театра Форда не остается никого живого, чтобы аплодировать вложенному нарративу пьесы – боевой сцены, и кончается, пока перед немой аудиторией разноцветных камней по-прежнему разворачивается бешеное фехтование двумя эстетическими орудиями. Зрители самой «Медузы против Одалиски» были невысокого мнения о фильме, потому что киноаудитория так и не улавливает достойного взгляда анфас на то, что именно в бойцах оказывает такой мелодраматический эффект на живую аудиторию в театре, а потому киноаудитория чувствует, что ее только раздразнили, а в конечном итоге и в чем-то обманули, и кино не выпускалось за пределами одного региона, и картридж брали в прокат так же активно, как вчерашние газеты, и теперь его практически невозможно найти. Но этот фильм даже с натяжкой не назвать тем, который аудитория возненавидела у Джеймса О. Инканденцы больше всего. А больше всего она возненавидела его штуку с вариабельной длиной под названием «Прикол», которая совсем недолго держалась в прокате, да и то лишь в разрозненных последних доинтерлейсовских общественных арт-кинотеатрах в таких местах, как Кембридж, Массачусетс, и Беркли, Калифорния. И «ИнтерЛейс» никогда не рассматривал фильм для переиздания в «сигнале на заказ» – по очевидным причинам. Афиши, вывески и постеры арткинотеатров должны были гласить следующее: «ПРИКОЛ: Мы настоятельно рекомендуем вам НЕ выкладывать денежки за этот фильм», что артхаусные завсегдатаи, естественно, сочли умным, ироничным и антирекламным приколом, и потому еще как выкладывались на бумажные билетики, собирались на сеанс в свитерах-безрукавках, твидовых пиджаках и юбках в сборку, и налегали на эспрессо в кафе, и искали места, и рассаживались, и предкиношно закидывали ногу на ногу поудобнее, и оглядывались с безразличной внимательностью, и думали, что камеры «Болекс Н32» с триплетами – за одной стоял высокий сутулый старик, а вторая была водружена на огромную голову странного мальчика, который опирался на какой-то стальной шип, торчащий из груди, – большие камеры у светящихся красных «Выходов» по бокам от экрана, думали посетители, здесь для рекламной, или антирекламной, или закулисной метадокументалки, или еще чего такого, ну понятно. Но это до того момента, когда гас свет, начинался фильм и на широком экране появлялся только широкоугольный бинокулярный кадр этой самой аудитории арт-кинотеатра, которая собирается с эспрессо, ищет места, рассаживается, оглядывается, закидывает ногу на ногу и изрекает всякие предкиношные мысли своим вторым половинам в очках с толстыми линзами о том, что наверняка означают реклама «Не-тратьте-деньги» и камеры «Болекс» в художественном смысле, и откидывается, когда гаснет свет, и глядит на экран (т. е. теперь на самих себя, как выясняется) с прохладно заинтересованными улыбками в ожидании высокоинтеллектуального развлечения, улыбками, которые, как теперь фиксируют камеры и проекция на экран, начинают медленно сползать с лиц, когда зрители видят, как они рядами пялятся сами на себя со все менее и менее заинтересованными и все более и более пустыми, а затем озадаченными, а затем, в конце концов, разъяренными выражениями. Полный хронометраж «Прикола» составлял ровно столько, сколько последнему посетителю со скрещенными ногами хватало терпения смотреть на свое огромное изображение, таращившееся на него в ответ с особым раздражением разочарованного и обобранного посетителя арт-кинотеатров, т. е. гдето примерно не больше двадцати минут, и то когда в зале сидели критики или киноакадемики, изучавшие себя, изучающих себя, черкающих в блокнотах с неугасающим наслаждением, и уходившие только тогда, когда их звал в уборную эспрессо, – на этом этапе Сам и Марио спешно паковали камеры, кофры для объективов и кабели и неслись и ковыляли так, что только пятки сверкали, на следующий рейс из Кембриджа в Беркли или из Беркли в Кембридж, т. к. им, очевидно, нужно было лично находиться на месте, чтобы подготовить «Болексы» для каждого сеанса в каждом зале. Марио говорил, что Лайл говорил, что Инканденца признавался: он обожал то, каким публично статичным, элементарным и тупым был «Прикол», а редкие критики, защищавшие фильм в запутанных статьях с аргументами вроде того, что элементарный стазис – и есть эстетический тезис фильма, были в корне не правы – как обычно. До сих пор неизвестно, что именно – штука с фрик-шоу-и-глазами, «Медуза против…» или «Прикол» – так повлияло на поздний интерес их покойного отца к агрессивно антиреалистическому жанру «Найденной Драмы», который, пожалуй, стал историческим зенитом намеренно-тупого стазиса, хотя его зрители не возненавидели, по априорным причинам.

ИНЖЕНЕР ПОГИБ В НЕСЧАСТНОМ СЛУЧАЕ НА СТАТУЕ СВОБОДЫ – заголовок; СМЕЛЬЧАК НА КРАНЕ РАЗДАВЛЕН ПЯТИТОННЫМ

ЧУГУННЫМ БУРГЕРОМ – подзаголовок 12-м кеглем;

ДЖЕНТЛ ОБЕЩАЕТ СКЕПТИЧЕСКОМУ СОБРАНИЮ БОЙСКАУТОВ, ЧТО К КОНЦУ ПЕРВОГО ГОДА СРОКА С ТЕРРИТОРИИ США «МОЖНО БУДЕТ ЕСТЬ» – заголовок;

НОВЫЙ ЛАВ-КАНАЛ [123]? – суперзаголовок 24-м кеглем; ТОКСИЧНЫЙ УЖАС СЛУЧАЙНО ОБНАРУЖЕН НА СЕВЕРЕ НЬЮ-ГЕМПШИРА – подзаголовок размером с заголовок 16-м кеглем;

«Природоохранные органы Нью-Гемпшира вчера выступили с опровержением информации о том, что огромное количество протекающих бочек, содержащих промышленные растворы, хлориды, бензолы и токсины, были «случайно» обнаружены 18 федеральными сотрудниками Агентства по охране окружающей среды во время самой обычной игры в софтбол к востоку от Берлина, штат Нью-Г емпшир, заявив, что на самом деле поврежденные контейнеры были незаконно размещены там короткострижеными здоровяками в белой химзащите, которые приехали в длинных блестящих трейлерах с официальным гербом ОНАН – орлом в сомбреро и с кленовым листом в клюве, – по бокам. В столице администрация Джентла обещала «широкое и энергичное расследование» в ответ на сообщения жителей Берлина, НьюГемпшир, и Рамфорда, Мэн, что количество новорожденных с мягким черепом и лишними глазами в токсифицированной зоне намного превышает средние показатели по нации», – главная новость ежевечернего прокатного новостного картриджа за $3.75;

В МОНПЕЛЬЕ, ШТАТ ВЕРМОНТ, ОБНАРУЖЕН СЕКРЕТНЫЙ ПОЛИГОН СИНТЕЗА-В-ТОКСИЧНЫХ-УСЛОВИЯХ – заголовок «Сайентифик Норт-Американ»;

У МОЕГО РЕБЕНКА ШЕСТЬ ГЛАЗ, НО ПРАКТИЧЕСКИ НЕТ ЧЕРЕПА– яркий цветной таблоидный заголовок 32-м кеглем, издание Ланкастера, Нью-Гемпшир;

СОФТБОЛИСТЫ-ЛЮБИТЕЛИ ИЗ АГЕНТСТВА ПО ОХРАНЕ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ ЗАЯВЛЯЮТ, ЧТО «НАТКНУЛИСЬ» НА ДВЕ НОВЫЕ «КОШМАРНЫЕ СВАЛКИ ЯДОВИТЫХ ОТХОДОВ» У СЕВЕРНЫХ СИРАКУЗ И СТАРОЙ ТИКОНДЕРОГИ – заголовок нью-йоркского ежедневного издания;

ВЕЛИКОЕ ИСКУССТВО «СЛУЧАЙНО НАТЫКАТЬСЯ»: В СТРАНЕ КАКОЙ-ТО БУМ СОФТБОЛА – заголовок редакторской колонки в «ПостСтандарт» Сиракуз, штат Нью-Йорк;

КАНАДСКИЙ ПРЕМЬЕР ОТРИЦАЕТ ТАЙНУЮ ВСТРЕЧУ НА МИНИГОЛЬФЕ С ВЗБЕШЕННЫМИ СОТРУДНИКАМИ АДМИНИСТРАЦИИ НОВОЙ АНГЛИИ – на удивление маленький заголовок 10-м кеглем на третьей странице;

ДЖЕНТЛШОК – какой-то почти нечитаемый суперсуперзаголовок 32-м кеглем перл-харборовского масштаба; ВЗЛЕТАЮТ АКЦИИ «МЭЙФЛАУЭР», «РЭД БОЛЛ», «ЭЛЛАЙД», «Ю-ХОЛЛ» [124] – подзаголовок 16-м кеглем финансового ежедневного издания; ДВА СЕВЕРОВОСТОЧНЫХ ГОСЧИНОВНИКА ГОСПИТАЛИЗИРОВАНЫ С ИНФАРКТОМ И АНЕВРИЗМОЙ – подзаголовок 10-м кеглем;

ДЖЕНТЛ ОБЪЯВЛЯЕТ НА ВСЕЙ ТЕРРИТОРИИ США К СЕВЕРУ ОТ ЛИНИИ СИРАКУЗЫ – ТИКОНДЕРОГА, НЬЮ-ЙОРК, ТИКОНДЕРОГА, НЬЮ-ЙОРК – САЛЕМ, МАССАЧУСЕТС, ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ, ПРЕДЛАГАЕТ ФЕДЕРАЛЬНУЮ ПОМОЩЬ ЖЕЛАЮЩИМ ПЕРЕЕХАТЬ ЖИТЕЛЯМ СЕВЕРА ШТАТОВ И НОВОЙ АНГЛИИ, ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО ТРЕБУЕМЫЙ АГЕНТСТВУ ПО ОХРАНЕ СРЕДЫ БЮДЖЕТ ДЛЯ ОЧИСТКИ – «ВНЕ КАРТЫ ВОЗМОЖНОГО» (SIC) – заголовок от химически сверхмногословного редактора заголовков, уволенного в итоге и из отдела подзаголовков за превышающие стандарты вербальные параметры и теперь наступающего на те же грабли в куда менее престижной ежедневной газете;

и так далее, и тому подобное. В старой оптической монтажной лаборатории Самого есть шрифты от «Компьюграфик» и техника для наложения: трудно сказать, какие заголовки и прочее реальны, а с какими побаловались, – особенно, если ты слишком молод, чтобы помнить реальную хронологию. Как минимум пара заголовков поддельные, это дети знают; вот про мини-гольф – точно. Но точность кукольного переложения событий эпохальной встречи, вошедшей в историю как «Кабинет Впадины», невозможно сличить с историческими фактами. Никто из не присутствовавших лично 16 января не знает, что и когда было сказано, или кем, – администрация Джентла отстаивает позицию, что записывающее оборудование Овального кабинета оказалось настоящей чашкой Петри живых организмов. Мотаунская клака кабинета Джентла – в сиреневых платьях, с помадой и лаком для ногтей одинакового цвета, а их куафюры так ослепительно залиты «Афрошином», что в хозяйственной подсобке возникли проблемы со специальным освещением и скоростью пленки:

МИНФИН: Вы сегодня пышете здоровьем, сэр.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х Х-х-ху-ух-х-х Х-х-ха-ах-х-х Х-х-ху-ух-х-х.

ПРЕЗ. МЕКС./СЕК.МЕКС./В.-П. ОНАН: Позвольте спросить, Senor, почему сегодня отсутствовать мой выдающийся совице-председатель ОНАН.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х Х-х-ху-ух-х-х.

М-Р РОДНИ ТАН, ДИРЕКТОР, ДЕПАРТАМЕНТ НЕОПРЕДЕЛЕННЫХ СЛУЖБ: Президент сегодня на чистом кислороде, ребятки, и уполномочил меня быть его устным посредником в этот, не побоюсь этого слова, день исторических возможностей. Канадский премьер нынче малость не в духе. Предпочитает предаваться нытию в СМИ в окружении своей конной полиции и где-то вдали от Квебека в кевларовом жилете занимается тем, что у канадцев называется «дуться», несомненно, рыдая над соцопросами, подготовленными сутулыми парнями в канадских очках в роговой оправе.

МЕКС. И НЕКОТОРЫЕ ДРУГИЕ СЕКР. И МИН.: (Недоумевающие и одобряющие голоса).

ТАН: Уверен, вам всем сообщили о беспрецедентном, но дарующем возможности кризисе, имеющем место к северу от почти идеально горизонтальной линии между Буффало и северо-востоком Массачусетса.

ТАН расставляет фотографии на гербовых пюпитрах: нью-гемпширский сток с такой жидкостью, цвета которой никто из присутствующих раньше не видел; дальний план с бочками с черепами и коротко стриженными мужчинами в белой химзе, которые с озабоченным видом вращают ручки на блестящих датчиках и считывают показания; очень странный химический восход, близкий по цвету к помаде членов кабинета, над каким-то лесом в южном Мэне, который выглядит выше и в целом буйнее, чем положено январским лесам; пара снимков многоглазого ребенка в помещении, ползущего задом наперед с ухом к ковру, волоча бесформенную голову, как мешок с картошкой. От последнего зрелища слезы сами собой наворачиваются на глаза.

ВСЕ СЕКР. И МИН.: (Озабоченные и сочувствующие голоса).

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х Х-х-ху-ух-х-х.

ТАН: Господа, позвольте президенту просто сказать, что никто не в силах сказать, что же случилось, или даже какую преданную, в кавычках, часть Союза или Организации можно признать ответственной, но пока что и прямо сейчас показывать пальцами или поливать грязью – не первоочередная задача администрации. А задача наша – реагировать, действовать – и реагировать, и действовать решительно. Стремительно. И решительно.

МВД: Мы получили чрезвычайно приблизительные оценки по тратам на детоксификацию и/или дерадиацию большей части четырех американских штатов, сэр, и должен вам сообщить, господа, что даже в атмосфере неопределенности на данный момент из-за невозможности точно узнать, какие виды и комбинации соединений были – эм-м – обнаружены и насколько широки ваши – не ваши лично, сэр, Джей Джи, а «ваши» как сокращение для – наверное, просто можно было не говорить, – насколько широки параметры токсичности и распространения – эм-м, – вынужден доложить, что у итоговых цифр ошеломляющее количество нулей, сэр, господа.

ТАН: Покороче и поподробней об «ошеломительности», пожалуйста, Блейн.

МВД: Даже при самых минимальных мерах мы говорим об ошеломляющем количестве людей из частного сектора в белой химзащите и шлемах, как вот ваш шлем, сэр, с соразмерно огромным счетом за комплекты химзащиты и шлемы, плюс перчатки и расходные материалы, и большом количестве очень блестящего оборудования с огромным количеством ручек и датчиков. Сэр.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х Х-х-ху-ух-х-х.

ТАН: Господа, уважим президента и перейдем сразу к сути дела. Помоему, позицию президента вполне себе четко обозначает чистый кислород, с которым он сегодня был вынужден к нам прийти. Мы не можем позволить такой скандально грязной и замусоренной территории порочить уже четкую и чистую территорию Соединенных Штатов новой эры Америки. Президент содрогается при одной мысли об этом. При одной лишь мысли ему приходится обращаться к кислороду.

ПРЕЗ. МЕКС./СЕК.МЕКС./В.-П. ОНАН: Лично я и слышать не хотеть, какие варианты ваше федеральное и наше континентальное правительство думать для дальнейшего позволения, senor'bi.

ПРОЧИЕ МИН.: (Осторожные озадаченные кивки и одобрительные голоса вразнобой).

ТАН: Будучи избранным и наделенным властью благодаря чистой платформе ЧП, публично объявившей войну отходам, президент неотвратимо вынужден прибегнуть к единственному жизнеспособному варианту: все сдать.

ГОССЕК: Все сдать?

ТАН: Однозначно.

ГОССЕК: Вы хотите сказать – просто раскрыть правду? Все сдать? Что платформа ЧП Джонни влечет – учитывая неосуществимость запуска национальных отходов в космос, потому как у НАСА уже больше десяти лет не было ни одного удачного запуска и ракеты просто падают, взрываются и создают еще больше отходов, – что – и учитывая количество дополнительных отходов, которые начнет производить пуск кольцевого синтеза в ту же минуту, как мы этот пуск произведем, – что его платформа неизбежно влечет единственный второразрядный вариант трансформации некоторых земельных угодий территории США в необитаемые и, вероятно, огороженные колючей проволокой свалки, засиженные мухами помойки и гнилостные пурпурнотуманные токсичные захоронения? Публично признаться, что все софтбольные игры Агентства по защите среды ни в коей мере не были случайными и уж тем более находками? Что вы позволили Богу Роду убедить вас 156 уполномочить Неопределенные службы пойти на незаконные массовые токсичные захоронения и черепосмягчения из-за, по сути, того же трудного выбора, Всеобщего Блага, вынудившего Линкольна забыть о Конституции и бросить в тюрьму активистов Конфедерации без предъявления обвинений на все время последнего великого территориального кризиса США? И/или даже то, что эти конкретные территории были выбраны в основном потому, что Нью-Гемпшир и Мэн не допустили ЧП к голосованию как независимого кандидата, а мэру Сиракуз не повезло во время кампании чихнуть на президента? Сдать всю стратегию, которую вы замыслили в каком-то своем стерильном уголке? Ты это имеешь в виду под «все сдать», Род?

ТАН: Bof. Не кипишуй, Биллингсли. «Все» в президентском предложении «сдать все» – это территория.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х.

ТАН: Мы сдадим весь этот омраченный клочок земли.

ГОССЕК: Можно сформулировать – экспортируем.

ТАН: Это инновационное и инициативное средство, прибегнуть к которому не хватало воображения или экологических яиц ни одному

государственнику. Если у нас еще и остался какой-то натуральный ресурс – так это территория.

ПРЕЗ. МЕКС./СЕК.МЕКС./В.-П. ОНАН И НЕКОТОРЫЕ ДРУГИЕ СЕКР. И МИН.: (Пытаются вернуть брови на лоб).

ТАН: Президент Джентл решил, что мы создадим заново не просто правительство, но и историю. Выжжем прошлое. Предначертаем новую судьбу.[125] Ребятки, мы сейчас по самое не балуй введем серьезную такую внутрионанскую взаимозависимость.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х Х-х-ху-ух-х-х.

ТАН: Господа, мы преподнесем беспрецедентный внутриконтинентальный дар из нескольких, как выясняется, расходных северо-восточных американских территорий в обмен, за неимением лучшего, на доступ к этим территориям для перемещения отходов США. Позвольте проиллюстрировать, что имеет в виду Лур… что имеет в виду президент.

ТАН помещает на два казенных пюпитра две огромные карты (также любезно предоставленные классом труда миссис Хит). Обе на первый взгляд изображают старые добрые США. Первая карта – более-менее традиционный стандарт, с очень большими США белого цвета, северными окраинами Мексики деликатного розового цвета дамской комнаты и свисающей нижней кромкой Канады кричащего, почти угрожающе красного. Вторая карта Северной Америки не выглядит ни старой, ни такой уж доброй, с традиционной точки зрения. На ней появилась впадина. Как будто какой-то человек/люди оставили глубокий рваный клыкастый укус сверху справа, в правом конце идущей вверх, а потом опускающейся вниз границы которого примостилась старая и ныне оскверненная Тикондерога, штат Нью-Йорк; а зона к северу от изломанной линии теперь броского красного канадского цвета. На красной Впадине подобно изюму пестрят несколько игрушечных мух для розыгрышей – синепузых, тех, что живут в экскрементах. ТАН держит в руках фирменную раздвижную указку синоптика, с которой играет вместо того, чтобы на что-нибудь показывать.

ГОССЕК: Этакий экологический джерримендеринг?

ТАН: Президент предлагает вам, господа, рассмотреть эти иллюстративные материалы как некую репрезентацию до-и-после «предполагаемой внутрионанской территориальной редемаркации», или как мы там это назовем. Субарендность – наверное, слишком непонятно.

ГОССЕК: Все еще – со всем уважением – не совсем уверен, что мы в правительстве представляем, как населенные территории можно представить народу как «расходные», если эту территорию, судя по всем данным, населяет приличный процент того самого народа, Род.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х.

ТАН: Президент инициативно решил не скрывать этот дорогостоящий и, возможно, непопулярный факт трудного выбора решительного лидера, парни. Мы на всех парах ожидаем развитие крайне сложных сценариев передислокации, о которых будут предупреждены директора различных агентств 157. Директоры. Директоры или директора? Марти уже занят сценариями развития ситуации. Набросаешь нам суть, Марти?

МИНТРАНС: Мы предвидим целую кучу людей, которые очень-очень быстро перемещаются на юг. Мы предвидим машины, легкие грузовики, грузовики потяжелее, автобусы, «Виннебаги» – или «ВиннебагА»? – реквизированные фургоны и автобусы, и, возможно, реквизированные «Виннебаги», или «Виннебага». Мы предвидим транспортные средства с полным приводом, мотоциклы, джипы, лодки, мопеды, велосипеды, каноэ и пару самодельных плотов тут и там. Снегоходы, лыжники и роллеры на таких странных коньках, на которых только одна линия колесиков. Мы предвидим людей с рюкзаками, в шортах, ботинках, тирольских шляпах и с посохом. Мы предвидим просто людей, которые убегают как угорелые, – вполне возможно, Род. Мы предвидим самодельный гужевой транспорт, нагруженный нехитрым скарбом. Мы предвидим военные мотоциклы BMW с колясками и мужиков в гогглах и кожаных шлемах. Мы предвидим пару скейтбордов тут и там. Мы предвидим строго временное разрушение тонкого лоска цивилизации на душах, по сути, перепуганных и стронутых в панике животных. Мы предвидим мародерство, поножовщину, перестрелки, взлет цен, межэтническую рознь, промискуитет, роды на дорогах.

МИНЗДРАВ: Ты, наверное, про эти, как их, про «роллерблейды», Марти.

МИНТРАНС: Приветствуются любые замечания и дополнения, Трент. Кое-кто из молодых интернов в офисе предвидел дельтапланы. Лично я, на данный отдельно взятый момент, не предвижу демографически значительное дельтапланирование. Как и – хотя и незачем лишний раз подчеркивать – настоящих беженцев.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х х-х-ху-ух-х-х-х-х-х.

ТАН: Ни в коем разе, Март. Термины с депрессовыми ассоциациями вроде «беженцы» неприемлемы. Я не устану об этом повторять.

Непринудительное отчуждение собственности: да. Самоотверженная жертва во имя обновления: еще бы. Герои, новые первопроходцы новой эры, которые отважно прокладывают путь вглубь старых добрых давно освоенных, но незагрязненных американских территорий: bien sflr.

ГОССЕК: Bien sflr?

ПРЕСС-СЕКР.: (с дивной комбинацией кудряшек, афрои бифокальных очков на тонкой цепочке-бусах, лежащих на декольте): Нил из Связей с общественностью перерыл всю матчасть. Оказывается, термин «беженец» можно смело отрицать, если – я цитирую по докладу Нила – если а) самодельный гужевой транспорт с нехитрым скарбом не тянет медленный рогатый скот с загибающимися рогами, и б) если процент детей младше шести – которые либо а) голые, либо б) рыдают в три ручья, либо в) и то, и другое одновременно, – ниже 20 % от общего числа детей младше шести в дороге. Правда, ключевой источник Нила тут «Тоталитарное руководство по тираническим связям с общественностью» Пола и Дяня, но в Связях уверены, что с этим проблем не будет.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ху-ух-х-х.

ТАН: Люди Марти и Джея дневали и ночевали на работе, разрабатывая стратегии упреждения любого так называемого беженства.

ПРЕСС-СЕКР. (склонив набрильянтиненную голову так, как склоняют люди в бифокальных очках, читая текст): Любой крупный рогатый скот с загибающимися рогами пристреливается на месте. Лучшие оперативники Рода из ДНС в блестящих грузовиках на стратегически расположенных пунктах вдоль дорог раздают одежду для младенцев марки «Винни-Пух», любезно предоставленную «Сирс», чтобы придушить наготу на корню.

МИНФИН: Пока еще подбиваем бабки по договору с «Сирс», Род.

ТАН: Президент обеими руками уверен в тебе, Чет. И кажется, Марти и Джей как раз подходили к транспортному coup de grace.

МИНТРАНС: Мы ходатайствуем на разрешение ставить знаки, по которым разрешается ехать по аварийным полосам очень-очень быстро.

ПРЕСС-СЕКР.: Аварийным полосам в южном направлении.

ВСЕ СЕКР. И МИН.: (Стройное бормотанье).

ГОССЕК: Все равно не понимаю, почему бы просто не оставить картографическое название токсичных областей, только передислоцировать граждан и движимое имущество, ну и использовать землю как нашу собственную зону для утилизации. Этакий угол чулана в коридоре или специальное ведро под национальной кухонной раковиной, так сказать. Подбить бабки по системам доставки национальных отходов в область, оградить, поддерживать съедобность прочей территории согласно платформе Джонни.

МИНЗДРАВ: Зачем уступать жизненно необходимые ресурсы для утилизации заклятому союзнику?

ТАН: Биллингсли, Трент, а кто сказал, что мы не можем использовать эти территории для этих самых целей, не обращая внимания, кому они принадлежат? Взаимозависимость есть Взаимозависимость.

ПРЕЗ. МЕКС./СЕК.МЕКС./В-П ОНАН: iQue?

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х?

ТАН: И все же Биллингсли прав в том, что эта расползающаяся, обезлюденная, ныне канадская территория может обеспечить потребность в чистоте всего совершенно великого континентального альянса на грядущие десятилетия. Ну а потом – держись, Юкон! ПРЕЗ. МЕКС./СЕК.МЕКС./В.-П. ОНАН: (С зеленым лицом и влажно-темной маской в районе верхней губы): Позвольте уважительно спросить президента Джентла, как вы собираться просить моего недавно назначенного совице-председателя нашей континентальной Организации быть возможным принять обширные простиранства вопиюще отравленной земли от имени его своего населений?

ТАН: Логичный вопрос. Простой ответ. Три ответа. Государственничество. Партнерство (загибая сильные чистые белые здоровые пальцы). Балансирование на грани.

И новые – и теперь еще более инфантильные – журналистские спецэффекты, вылетающие из черноты на китчевой скорости под играющий на 45 об./сек 1 /3-об. /сек-ный диск уборщика Дэйва («К.Н.») Пала «Полет шмеля»:

ДЖЕНТЛ – КАНАДСКОМУ ПРЕМЬЕРУ: ВОТ ВАМ ТЕРРИТОРИЯ – заголовок;

КАНАДСКИЙ ПРЕМЬЕР – ДЖЕНТЛУ: ЧТО ВЫ, НЕ НАДО, НО СПАСИБО ЗА ПРЕДЛОЖЕНИЕ – заголовок;

ДЖЕНТЛ – КАНАДСКОМУ ПРЕМЬЕРУ: НО Я НАСТАИВАЮ – заголовок;

КВЕБЕКСКИЙ БЛОК – КАНАДСКОМУ ПРЕМЬЕРУ: ПРИМИТЕ ТОКСИЧНУЮ ВЫПУКЛУЮ ДОБАВКУ К НАШЕЙ ПРОВИНЦИИ, И МЫ

ОТВЯЖЕМСЯ ОТ ВАС ТАК БЫСТРО, ЧТО ДАЖЕ ДЫМОК В ВИДЕ СИЛУЭТА ЗАВИСНЕТ В ВОЗДУХЕ И ПОТОМ ТАКОЙ РАСТВОРИТСЯ – опять заголовок от того самого парня;

КАНАДСКИЙ ПРЕМЬЕР – ДЖЕНТЛУ: СЛУШАЙТЕ, У НАС ТЕРРИТОРИИ И ТАК ХОТЬ ОТБАВЛЯЙ, ВЫ ТАМ ХОТЬ НААТЛАС ПОСМОТРИТЕ, МЫ УЖЕ НЕ ЗНАЕМ, ЧТО СО ВСЕЙ ЭТОЙ ТЕРРИТОРИЕЙ ДЕЛАТЬ, ПЛЮС НЕ ХОЧУ ПОКАЗАТЬСЯ ГРУБЫМ, НО НАС ОСОБЕННО НЕ ТЯНЕТ ПРИНИМАТЬ ОТ ВАС, РЕБЯТ, БЕЗНАДЕЖНО ЗАГРЯЗНЕННУЮ ТЕРРИТОРИЮ, И МОЖЕТЕ НЕ РАССКАЗЫВАТЬ О ВЗАИМОЗАВИСИМОСТИ, – НУ ВОТ ПРАВДА, НУ НИКАК – и опять;

ЧЛЕН ЕЭС ОБВИНЯЕТ США В «ЭКСПЕРИАЛИСТСКОМ ДОМИНИРОВАНИИ» – заголовок; НА ЗАСЕДАНИИ ООН В ХОДЕ СКАНДАЛА ШВЫРЯЛИ ОВОЩИ ТРЕТЬЕГО МИРА – подзаголовок 10-м кеглем;

ДЖЕНТЛ – ПРЕМЬЕРУ: СЛУШАЙ, ДЕТКА, НЕ ВОРОТИ НОС ОТ ТЕРРИТОРИИ ИЛИ РЕАЛЬНО, РЕАЛЬНО ПОЖАЛЕЕШЬ – заголовок;

ПСИХОЛОГ ГОРОДА ГРЕХОВ: САМЫЙ БАРХАТОГОЛОСЫЙ ВОКАЛИСТ СТРАНЫ БЫЛ ДВАЖДЫ ГОСПИТАЛИЗИРОВАН ИЗ-ЗА ДУШЕВНОЙ БОЛЕЗНИ – заголовок таблоида;

ВРАЧ ИЗ ЛАС-ВЕГАСА ЗАЯВЛЯЕТ О ДАВНЕЙ «ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ НЕСТАБИЛЬНОСТИ» ГЛАВЫ ГОСУДАРСТВА – заголовок уважаемого издания;

В МОЕМ ОГОРОДЕ ТЕПЕРЬ РАСТУТ ПОМИДОРЫ, КОТОРЫЕ Я БЫ НЕ СМОГ ПОДНЯТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ ПРОРУБИЛСЯ К НИМ С МАЧЕТЕ – заголовок таблоида, издание Монпелье, Вермонт, с фотографией, которую ну не могли не отредактировать;

ЧП ПОПАДАЕТ ПОД РАССЛЕДОВАНИЕ ФИК [126] – заголовок; «СТРАТЕГИЧЕСКОЕ УМАЛЧИВАНИЕ» О ПСИХИЧЕСКОМ ЗДОРОВЬЕ КАНДИДАТА ПОДВЕРГЛО НАЦИЮ И КОНТИНЕНТ УГРОЗЕ, ОБВИНЯЮТ ДЕМОКРАТЫ – суперподзаголовок 12-м кеглем;

ВЫСШЕЕ РУКОВОДСТВО ПРЯЧЕТСЯ ПОД СТОЛ, КОГДА ВОЛНЕНИЯ ИЗ-ЗА «ПАТОЛОГИЧЕСКОЙ НЕСПОСОБНОСТИ (ДЖЕНТЛА) ИНИЦИАТИВНО ПРИНИМАТЬ ОТКАЗ» УСИЛИВАЮТСЯ ИЗ-ЗА КАНАДСКОГО КРИЗИСА – зависимый от мета редактор заголовков меняет уже третье издание за 17 месяцев;

«И финансовое, и дипломатическое сообщества с тревогой отреагировали на сообщения, что президент Джентл изолировался в небольшой личной палате в Военно-морском госпитале Бетесды со звуковым и стерилизационным оборудованием на несколько тысяч долларов и целыми днями невпопад распевает леденящие кровь шлягеры полковнику Морской пехоты США, который стоит у Гипоспектрального устройства стерилизации «Дермалатрикс», прикованный наручниками к ядерному чемоданчику Соединенных Штатов с кодами пуска. Представители Департамента неопределенных служб отказались комментировать сообщения о таких загадочных распорядительных актах, как-то: приказ Министерству обороны реквизировать всю имеющуюся в наличии у торговой сети «Сирс» детскую одежду марки «Винни-Пух» согласно положению 414 плана действий в случае угрозы национальной безопасности; требование вооруженным силам приступить к учениям по прицельной стрельбе в картонные силуэты животного, похожего на быка, буйвола или техасского лонгхорна; подготовка картриджа с обращением президента к нации, которое, по слухам, целиком состоит из одного кадра президента за столом, обхватившего руками в перчатках голову и нараспев повторяющего без конца «Какой смысл продолжать?»; инструкция персоналу ракетных шахт на всех базах стратегического воздушного командования к северу от 44° извлечь ракеты из шахт, а затем установить обратно вверх дном; и декрет по установке исполинских обращенных на север «эффектуаторов перемещения воздуха» в 28 км к югу от каждой подобной шахты – главная новость какого-то полуфарсового еженедельного новостного картриджа с упором на сенсации;

«БЕСПРЕЦЕНДЕНТНЫЕ» ПРИБЫЛИ «ПИЛЛСБЕРИ/БК В III КВАРТАЛЕ СТАЛИ ВОЗМОЖНЫ БЛАГОДАРЯ ДЖЕНТЛУ, «ТВОРЧЕСКИ И ИНИЦИАТИВНО» В ДОХНУВШЕМУ ЖИЗНЬ В ПОСТКАБЕЛЬНУЮ РЕКЛАМУ – цветной заголовок 14-м кеглем «Эд Уик»;

ДЖЕНТЛ СОВЕРШЕННО РЕХНУЛСЯ, ЗАЯВЛЯЕТ ДОВЕРЕННОЕ ЛИЦО – ДИРЕКТОР ДНС ТАН НА ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИИ: УГРОЖАЕТ ДЕТОНИРОВАТЬ ПЕРЕВЕРНУТЫЕ РАКЕТЫ В АМЕРИКАНСКИХ ШАХТАХ И ОБЛУЧИТЬ КАНАДУ С ПОМОЩЬЮ АДСКИХ ВЕНТИЛЯТОРОВ ATHSCME – заголовок; «ГОТОВ СТЕРЕТЬ СОБСТВЕННУЮ КАРТУ ИЗ

ЧИСТОЙ ОБИДЫ», ЕСЛИ КАНАДА СОРВЕТ РЕКОНФИГУРАТИВНЫЙ ТРАНСФЕР «ЭСТЕТИЧЕСКИ НЕПРИЕМЛЕМОЙ» ЗЕМЛИ – довольно очевидно, самодельный подзаголовок.

Катаболический момент сюжета кукольного фильма – когда Джонни Джентл, Славный Крунер, угрожает разбомбить собственную страну и отравить соседей в безумной капризной досаде из-за неохоты Канады принять в субарендованное владение самую настоящую помойку ОНАН, – глубоко резонирует с теми зрителями в ЭТА, кто знает, что весь этот пародийный псевдо-«Онантиадский» сценарий – на самом деле кукольная аллюзия с ключом к мрачной легенде об Эрике Клиппертоне и Бригаде Клиппертона. В последние пару лет солнечного, неспонсированного времени этот паренек Эрик Клиппертон впервые появился как непосеянный шестнадцатилетний игрок на региональном турнире Восточного побережья. Маленький слот с аккредитацией от города или академии после имени Клиппертона в турнирных сетках гласил «Нез.», предположительно обозначая «Независимый». Никто о нем не слышал и не знал, откуда он взялся. Он просто вдруг всплыл, словно живой радон, из каких-то неведомых глубин, а впоследствии придал клише «Победи или умри» новый, гротескно буквальный смысл.

Ибо легенда о Клиппертоне берет начало с того факта, что у этого самого Клиппертона был ужасный полуавтоматический «Глок 17» в безукоризненном состоянии и в стильном футляре из светлого дерева с кожаными ручками, надписью на немецком готическим шрифтом на крышке и бархатным углублением в форме пистолета внутри, где и покоился, поблескивая, «Глок 17», и еще прямоугольной нишей для 17-зарядного магазина; и что он выносил футляр и «Глок 17» с собой на корт, вместе с полотенцами, бутылкой с водой, палками и сумкой с экипировкой, и с первого же появления на юниорском турнире Восточного побережья довольно ясно дал понять, что готов вышибить себе мозги публично, прямо на корте, в том случае, если хоть раз – хотя бы раз – проиграет.

И так появилась на свет группа сперва из трех ребят – как и на большинстве турниров, сетка там начиналась с 64 игроков, – затем четырех, к полуфиналу пяти и, наконец, шести ребят, которая и сформировала бригаду Клиппертона на этот турнир – теннисистов, которым не повезло столкнуться с Эриком Клиппертоном и клиппертоновским смазанным «Глоком 17» и которые, понятно, отказались стать причиной, по которой Клиппертон навсегда и публично сотрет себе карту, ради чего-то настолько сравнительно нелепого, как победа в турнире над Клиппертоном. Победа над Клиппертоном не имела никакого смысла, потому что и поражение от него тоже не имело никакого смысла и не вредило никому в региональных рейтингах и рейтингах ТАСШ – как только народ из компьютерного центра ТАСШ уловил стратегический модус операнди Клиппертона. И так ранний вылет из сетки из-за проигрыша Клиппертону стал считаться чем-то вроде уока [127] в бейсболе, в плане статистики; и юноша, который попадал в бригаду Клиппертона и, следовательно, оказывался не у дел, рассматривал турнир как неожиданные каникулы, шанс на передышку, залечить раны, подставить для разнообразия солнышку и грудь, и лодыжки, поработать над брешами в обороне, немного пофилософствовать на тему того, что все это значит, в конце концов.

Первую бессмысленную победу Клиппертон одержал в шестнадцать, без посева, на Открытых хартфордских юниорских первенствах, в первом раунде, над Россом Ритом из Мэддокса, Огайо, от только что открывшейся Энфилдской теннисной академии. По какой-то необъяснимой причине на этой истории как бы специализируется Сбит, и он никогда не упускает шанса поведать новеньким эташникам повесть о матче Клиппертона против Рита. Клиппертон – такой себе игрок: ничего выдающегося, но и не абсурдно неуместный на турнире регионального уровня; а вот Рит в пятнадцать – матерый и топовый, и в Хартфорде посеян третьим; и Рит какое-то время – по традиции игроков с высоким посевом в первом раунде – практически чистит у себя под ногтями этим неведомым несеяным Эриком Клиппертоном. На 1: 4 во втором сете Клиппертон садится на скамейку и вместо того, чтобы утираться полотенцем, лезет в спортивную сумку и достает свой стильный футляр из светлого дерева, и берет в руки «Глок 17». Ласкает. Извлекает магазин, взвешивает и загоняет опять в основание рукоятки со звонким щелчком, от которого кровь стынет в жилах. Поглаживает левый висок тупым блестящим стволом. Все посетители матча едины во мнении, что это чертовски уродливое и нешуточное средство самообороны. Клиппертон влезает по ступенькам на вышку, как у пляжных спасателей, где сидит арбитр в синем блейзере 158, и через микрофон арбитра объявляет о намерении в случае поражения расплескать свои мозги по всему корту ужасным «Глоком». Редкие зрители первого раунда замирают, вдыхают и довольно долго не выдыхают. Рит звучно сглатывает. Рит – высокий, веснушчатый, хороший паренек, один из птенцов Инканденцы, хотя и не гений – ему так ярко светят сателлитные турниры, что он уже в пятнадцать делает прививки от холеры и учит курсы валют третьего мира. И но остаток матча (который длится еще ровно одиннадцать геймов) Клиппертон играет в теннис, не отрывая «Глок 17» от левого виска. Из-за пистолета в его подачах появляется расхлябанность, но Рит все равно и близко к его мячам не подходит. Никто из тренерского состава ЭТА даже не подумал прийти и поддержать Рита на предположительно стандартной чистке ногтей первого раунда, так что Рит и стратегически, и эмоционально совсем один, и он даже не притворяется, что старается, учитывая, чем готов пожертвовать ради победы несеяный Клиппертон. Росс Рит стал первым и последним юниором, пожавшим в конце матча свободную руку Клиппертону, и этот момент запечатлен на фотографии «Хартфордских ведомостей», которую какой-то эташный остряк приклеил к двери Сбита таким количеством «Элмера», что сорвать ее можно только вместе с лаком, она так и висит всем в коридоре на обозрение: Рит у сетки на одном колене, одной рукой закрывает глаза, вторую протягивает Клиппертону, который попросту растоптал его психологически. И с тех пор Росс Рит уже не был прежним, заверяют Штитт и Делинт всех милосердно настроенных юношей ЭТА.

И, как гласит легенда, впредь Эрик Клиппертон не проигрывает. Никто не решается победить его и рискнуть жить дальше с выстрелом «Глока» перед глазами. Никто так и не знает, откуда Клиппертон является на игру. Его не видят ни в аэропортах, ни на съездах с межштатных шоссе, ни даже загружающимся карбогидратами в «Деннис» между матчами. Он по-прежнему материализуется, всегда один, на юниорских турнирах все более высокого уровня, с записью «Нез.» рядом с именем, играет в теннис с «Глоком» у левого виска 159; а его оппоненты не могут решиться пожертвовать заложником Клиппертона (самим Клиппертоном), попрежнему практически не стараются, или переходят на невозможные углы и подкрутки, или разговаривают по мобильному во время игры, или пробуют отбить каждый мяч между ног или спиной к сетке; а зрители матчей не рискуют освистывать Клиппертона; и Клиппертон попрежнему садится и взвешивает 17-зарядный магазин, и иногда достает 9- мм патроны в медной оболочке, и задумчиво пощелкивает ими друг о друга, сидя на стуле в перерывах после нечетных геймов, и иногда во время перерывов учится крутить пистолет в стиле стрелков из вестернов; но когда игра продолжается, Клиппертон снова настроен смертельно серьезно и не отрывает «Глок 17» от виска, во время игры, и выносит апатичную бригаду Клиппертона раунд за раундом, и выигрывает целые турниры по исключительно технически-психологическим причинам, а потом, забрав приз, исчезает так, словно сама земля его вдохнула. Единственный, кого на юниорских турнирах можно с натяжкой назвать его другом, – восьмилетний Марио Инканденца, с которым Клиппертон пересекся потому, что, хотя этим летом за юношеским контингентом игроков (включая солидного, но плотно застрявшего на своем плато и больше не развивающегося семнадцатилетнего Орина Инканденцу) присматривают Дисней Лит и бывший проректор по имени Кантрелл, на отечественных спортивных событиях довольно часто мелькает ректор ЭТА доктор Дж. О. Инканденца, снимая под предлогом заказа ТАСШ двухчастную документалку о юниорском теннисе, стрессе и свете, так что Марио с кофрами для объективов, треногами «Таффи» и т. д. ковыляет по округе большинства значительных летних спортивных событий, и пересекается там с Клиппертоном, и находит Клиппертона интригующим и в каком-то смысле, который не смог бы сформулировать, забавным, и теплеет к нему душой и ищет его, Клиппертона, компании, ну или по крайней мере относится к нему как к живому человеку, в то время как к концу июля отношение большинства к Клиппертону напоминает подчеркнуто заметное непризнание, с каким, например, реагируют на пускание газов во время формальных мероприятий. Единственную съемку покойного Эрика Клиппертона – судя по преобладанию в кадре пачек таблетированной соли, разбросанной полирольной шелухи и карет скорой помощи округа Дэйд, произведенную во время эпидемии коликов на августовских Пригласительных юниорских первенствах «Санкист» в Майами, – содержит 160 один из коротких тест-картриджей Самого, снятый, чтобы проверить поперечную аберрацию при различных ракурсах солнца, гласит наклейка на коробке: всего пара засвеченных метров Клиппертона, тот с опущенной головой и сгорбившийся на низких оранжевых трибунах, с костлявыми плечами, без рубашки и в развязанных «Найках», со своим футляром с готической надписью на коленях, облокотился на ноги и распластал ладони по щекам, уставившись между ног и еле сдерживая улыбку, пока рядом стоит, уперевшись в переносной полицейский замок, скукоженный до размеров младенца и накренившийся вперед Марио с экспонометром и чем-то слишком засвеченным, чтобы разобрать, и заливается гомодонтовым смехом над каким-то, видимо, остроумным замечанием Клиппертона.

Хэла, за этот континентальный выходной день забившего четыре косяка в четырех разных случаях – дважды в компании, – плюс все еще наматывающего узлы в животе от какого-то виноватого шока из-за полуденного побоища на Эсхатоне и его неспособности вмешаться или хотя бы встать с летнего стула, – Хэла немножко накрыло, и он только что доел четвертое шоколадное каноли за полчаса, и чувствует ледяное электрическое покалывание как будто зарождающегося кариеса в левомолярной области, и еще как всегда, ухряпавшись сладким, чувствует, как проваливается, в эмоциональном смысле, в какую-то отстраненную панику. Кукольное кино так сильно напоминает о Самом, что единственным еще более депрессивным предметом для размышлений или воспоминаний остается лишь реклама и последствия онанской Реконфигурации для рекламной индустрии США. В фильме Марио через чересчур витиеватый рваный монтаж показывает возведение вдоль новой американской границы люцитовых фортификаций и установок по перемещению ATHSCME и ЭВД, с одной стороны, и катастрофическую романтическую линию любви Родни Тана к роскошной кукле, изображающей приснопамятную и энигматичную квебекскую фаталь, известную общественности только как «Лурия П», с другой. Крошечная коричневая

суконная ручка куклы Тана лежит на коленке из сногсшибательно обшитой палочки от леденца Лурии в знаменитом стейкхаусе «Сычуань» в Вене, штат Вирджиния, где, согласно мрачной легенде, на кружевной бумажной салфетке с китайскими знаками зодиака Р. Тан замыслил эру спонсирования. Хэл исключительно хорошо ознакомился с падением и взлетом рекламы США на рубеже веков, потому что одной из всего двух академических работ, которые он писал о чем-то хотя бы отдаленно киношном 161, была толстенная монография о переплетенных судьбах эфирного телевещания и американской рекламной индустрии. Это был последний и решающий для оценки проект в годовом курсе «Введение в исследования интертейнмента» мистера У. Огилви в мае ГЧКП; и Хэл, в то время семиклассник, добравшийся только до «Р» в сокращенном Оксфордском словаре, написал о кончине рекламы с почтительным тоном, будто эти события имели место в туманном прошлом ледников и мужиков в шкурах, а не три-четыре года назад, более-менее накладываясь внахлест на зарождение эры Джентла и экспериалистскую Реконфигурацию, которые вышучивал кукольный мультфильм Марио.

Нет никаких сомнений, что индустрия телесетей – в смысле, речь о Большой Тройке плюс громко начавшем, да быстро сдувшемся «Фокс», т. к. PBS – совсем другой зверь, – уже тогда столкнулась с серьезными проблемами. При экспоненциальном распространении кабельных каналов, растущей популярности ручных устройств дистанционного и целиком зрительского управления, исторически известных как «пульты», и инноваций в видеоплеерах, которые благодаря сенсорам звука и истерического визга позволяли вырезать из любой записанной программы почти всю рекламу (и здесь многословное отступление о судебных баталиях между телесетями и производителями видеоплееров из-за функции «редактирования», рядом с которым мистер О. от нетерпения нарисовал на полях большой красный зевающий черепок), телесети испытывали проблемы с привлечением аудитории, необходимой, чтобы оправдать рекламные тарифы, которые требовала бездонная слюнявая пасть накладных расходов. Немезидой Большой Четверки были 100+ американских региональных и национальных кабельных телесетей, которые – в домиллениумную эру Лимбо необычайно широкого толкования актов Шермана Минюстом – объединились в неуживчивую, но могучую Торговую ассоциацию под предводительством Малоуна из TCI, Тернера из TBS и таинственного альбертанца, которому принадлежали «Канал Видов-из-симуляций-окон-различных-богатых-домов-в-экзотическихместностях», «Канал Святочного камелька», образовательная матрица на кабельном канале CBC и четыре из пяти крупных канадских телесетей магазинов-на-диване Le Groupe Videotron. Наращивая агрессивную кампанию, нацеленную на умы и души, которая высмеивала «пассивность» сотен миллионов зрителей, вынужденных ежевечерне выбирать всего лишь между четырьмя статистически изнеженными телевещателями, а затем превозносила «настоящий американский выбор» из 500+ малопонятных кабельных вариантов, Избранный совет кабельных распространителей Америки атаковал самое больное идеологическое место Четверки – психическую матрицу, в которой зрителей приучили (причем – что особенно смачно – не в последнюю очередь те же телесети Большой четверки и их рекламисты, отмечает Хэл) ассоциировать Свободу Выбора и Право на Развлечение со всем американским и настоящим.

Кампания ИСКРы, блестяще организованная бостонским агентством «Вайни и Вилс», била Большую четверку в фискальное подвздошье вездесущим антипассивным слоганом «Не соглашайся на меньшее», но совершенно нечаянный контрольный выстрел в жизнеспособность телесетей произвело побочное предприятие «Вайни и Вилс». «В & В» – которому, как и большинству американских рекламных агентств, жадность отбивала всякое обоняние в отношении денег, – не преминуло воспользоваться рухнувшими рекламными тарифами Большой четверки, чтобы запустить на телевидении эффективные кампании для продуктов и услуг, которые прежде не могли себе позволить известность в национальном масштабе. Для малоизвестной локальной компании «Нунхаген Аспирин» из Фрамингема, Массачусетс, «Вайни и Вилс» уговорили базирующийся в Энфилде Национальный фонд черепно-лицевой боли проспонсировать огромную передвижную выставку картин о мучительной черепно-лицевой боли художников, страдающих от мучительной черепно-лицевой боли. Итоговые ролики «Нунхагена» были просто немыми 30-секундными кадрами некоторых экспонатов с надписью бледными пастельными тонами в левом нижнем углу «Аспирин Нунхаген». Сами же картины были невыносимы, тем более когда у зрителей – по крайней мере, в очень фешенебельном доме Инканденц – появилось

HDTV. О роликах с картинами о боли более зубного свойства Хэлу даже вспоминать не хочется, особенно из-за кусочка каноли, который застрял где-то сверху-слева, в связи с чем он озирается в поисках Шахта, чтобы попросить провести осмотр с маленьким зеркальцем. Один из роликов, что он помнит, – лицо обычного американского мужчины среднего класса, но из правой его глазницы вырывается торнадо, и рот – в воронке торнадо, разверст в крике. И это еще цветочки 162. Ролики стоили сущие копейки. Продажи «Аспирина Нунхаген» взлетели до небес в национальном масштабе, в то время как рейтинги роликов «Нунхагена» сползли с низких до ничтожных. Люди считали картины такими невыносимыми, что продукт покупали, но ролики терпеть не могли. Можно подумать, раз сам продукт так отлично пошел по рукам, то какая разница, что миллионы телезрителей по всей стране щелкали пультом на другой канал, стоило на экране появиться немому нарисованному перекошенному лицу с топором во лбу. Но ролики «Нунхагена» оказались фатальными потому, что заодно обрушили рейтинги роликов, следующих за ними, и передач, во время которых показывали ролики «Нунхагена», а самое главное, оказались катастрофическими, так как были настолько неприятны, что пробудили от зрительской дремы буквально миллионы приверженцев телесетей, до настоящего времени пребывавших в таком отупении и оцепенении, что обычно даже не тратили мышечную энергию пальцев, чтобы щелкать пультами, пробудили легионы вдруг перепуганных и возмущенных зрителей и напомнили о власти, которую им даровали пальцы.

Следующая эфирная золотоносная курица «Вайни и Вилс» – врезающаяся в память серия спотов национальной сети клиник по липосакции – укрепила тренд «В & В» на высокие продажи, но жуткие рейтинги; и вот от этих спотов Большую четверку по-настоящему пробило на пот, потому что – хотя критики, родительские комитеты и женские общества, ориентированные на пищевые расстройства, поливали грязью рекламу «ЛипоВака» с колышущимся целлюлитом и откровенными клипами процедур, напоминающих смесь гиперболизированных демонстраций пылесосов «Гувер», документальных съемок аутопсий и антихолестериновых кулинарных шоу, где полпередачи показывают отсос жира из индейки, и хотя бегство аудитории от спотов «ЛипоВака» выпотрошило рейтинги соседних роликов и передач – и беспокойные сны руководителей телесетей охватили яркие REM-видения [128] вялых атрофированных больших пальцев, которые, подергиваясь, вдруг возвращаются к жизни над кнопками пульта, – хотя споты снова оказались фатальными, благодаря им сетевые клиники «ЛипоВака» заполнились так неприлично, что «ЛипоВак Анлтд.» скоро могло позволить себе платить телесетям за 30-секундные споты неприличные суммы, поистине неприличные, без которых осажденной со всех сторон Четверке было попросту не выжить. И вот ролики «ЛипоВака» крутились и крутились, большие деньги перетекали из рук в руки, а общие рейтинги телесетей проседали, будто проколотые чем-то тупым. Теперь, ретроспективно, легко обвинить корпорации телесетей в жадности и близорукости относительно показа откровенной липосакции; но, доказывал Хэл с пылом, который мистер Огилви счел удивительным для семиклассника, как тут сохранять хладнокровие и дальнозоркость, когда бьешься со зловещей кровожадной кабельной камарильей в сотрудничестве с «В & В» до последней капли фискальной крови, день за днем.

Тем не менее задним числом становится ясно, что последней каплей для Большой четверки стали три ролика «В & В», ч/б и с глубоким фокусом для крошечного висконсинского кооператива, который продавал скребки для языков по почте. Вот эти-то ролики, очевидно, и пересекли какую-то психоэстетическую границу, несмотря на то, что при этом в одиночку построили с нуля национальную индустрию скребков для языков и отправили «НоуКоут Инк.» [129] из Фон-дю-Лак прямиком в список Fortune 500 163. Стилистически напоминая бессердечные рекламные ролики жидкостей для полоскания, дезодорантов и шампуней от перхоти, в которых роковая встреча антигероя с роскошным предметом его желаний заканчивалась отвращением и чувством стыда из-за определенной гигиенической неполноценности, которую легко исправить, холодящая кровь эмоциональная мощь спотов «НоуКоут», возможно, скрывалась в карикатурной омерзительности едва ли не геологического слоя серо-белой субстанции, покрывающей язык в остальном очаровательного прохожего, принявшего кокетливое приглашение роскошной счетчицы с парковки лизнуть мороженое в рожке, которое она только что купила у добродушного старичка-мороженщика. Этот неторопливый наезд на высунутый язык просто надо было видеть. Замедленный крупный план лица счетчицы, которое морщится от гадливости, когда она отшатывается, выпадающий из ее парализованных отвращением пальцев возвращенный рожок. Кошмарное слоу-мо, с которым подавленный прохожий отпрянул на тротуар, прикрыв всей рукой рот, гневное и раскрасневшееся лицо мороженщика, с которым он выкрикивает гигиенические инвективы.

Как оказалось, эти ролики потрясли зрителей до экзистенциального мозга костей. Отчасти это был вопрос вкуса: рекламные критики заявляли, что споты «НоуКоут» – это как если бы, например, противогеморройный «Препэрейшн Х» снимал проктоосмотры, или если бы камера Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд» скользила по лужам на полу церковного собрания. Но Хэл в своей работе утверждал, что уровень, на котором реагировала аудитория Большой четверки, находился куда ближе к душе, чем способна зацепить обычная безвкусица.

Кампания «НоуКоут» от «В & В» стала хрестоматийным кейсом эсхатологии эмоциональных реакций. Эта уберреклама грозно высилась, отбрасывая жирную тень на эфирную агитацию всего прошедшего века. Она делала все, что и должна делать реклама: создавала страх, который исправляется простой покупкой. Просто делала это скорее хорошо, чем тонко, учитывая уязвимую психику все более гигиенически сознательных США в те времена.

У кампании «НоуКоут» было три важных итога. Первый – тот ужасный год, который Хэл уже вспоминает с трудом, когда страна сошла с ума из-за состояния своих языков, когда народ скорее вышел бы из дому не помывшись, не причесавшись и не надушившись, чем без скребка и запасного скребка. Год, когда к местам перед зеркалами над раковиной в общественных туалетах стало страшно подходить. Кооперативщики из «НоуКоут» сменили свои шмотки от «Би'Гош» и пончо ручной вязки на «Армани» и «Диор», а потом молниеносно развалились после разных тяжб из-за сумм с восемью нулями. Но к этому времени все, от «Проктер & Гэмбл» до «Томс о Мэн», уже выпустили свой бренд скребка, некоторые – с барочными и потенциально опасными электрическими аксессуарами.

Вторым итогом стало то, что телесети Большой четверки наконец сыграли в ящик, в финансовом смысле. На гребне недовольства аудитории, невиданного со времен реклам арахисового масла «Джиф», где незнакомцы лезли своим блестящим носом в твою открытую банку, кабельная камарилья во главе с Малоуном, Тернером и таинственным альбертанцем переманила в ИСКРу даже тех спонсоров, реклама которых занимала седьмые-восьмые споты вокруг тошниловки «НоуКоут». Истинные ангелы смерти эфирного телевещания США, Малоун и Тернер немедленно превратили свежую инъекцию спонсорского капитала в неотзываемые ставки на права трансляции «Финала четырех» НАСС, Мировой серии MLB [130], Уимблдона и Турнира профессионального боулинга, после чего уже Большую четверку бросили на погибель с одной стороны «Шик» и «Жиллетт», а с другой – «Миллер» и «Бад». В тот же понедельник, когда ИСКРа сделала заявление об удачных переговорах, «Фокс» подала на защиту по части 11 [131], а индекс Доу у GE [132], «Парамаунта» и «Диснея» и т. д. тут же достался на растерзание гризли [133]. В течение пары дней трое из Большой четверки телесетей прекратили вещание, а ABC пришлось перейти на марафоны древних «Счастливых деньков» такой продолжительности, что угрозами о взрыве бомбы обложили и руководство сети, и беднягу Генри Уинклера, ныне безволосого и с сахарной зависимостью, обретающегося в Ла Хонде, Калифорния, и всерьез склоняющегося к мысли попробовать эту жуткую на вид, но обнадеживающую процедуру «ЛипоВака»…

И но третий ироничный итог – почти все крупные пафосные рекламные агентства со значительной долей дохода от телесетей, в том числе икароподобных «Вайни и Вилс», тоже засосало в воронку затонувшей Большой четверки, а за собой они утащили и несчетные студии, художников, бухгалтеров, мастеров компьютерных спецэффектов, красноязыкие лица продуктов, очкастых демографов и проч. Миллионы граждан, по тем или иным причинам лишенные кабельного местного телевидения областей, загнали видаки до дыр, до смерти устали от «Счастливых деньков», а после столкнулись с жуткой реальностью долгих часов без выбора и развлечений; и рост убийств на бытовой почве, как и попросту суицидов, взлетел до значений, которые придают особый мрачный оттенок предпоследнему году тысячелетия.

Но итог этих итогов – в духе остроумной иронии янки, свойственной всем истинным возрождениям, – наступает, когда Большая четверка с новыми силами, немая и незримая, но с какими-то спасенными от кредиторов капиталами, которые ныне подпитывают только самые хищные и гениальные умы руководителей, переживших многочисленные сокращения и без того сокращенного персонала, восстает из кучи пепла и рвется в последний отчаянный бой, иронически подключив старый добрый вайни-вилсовский посыл «за-выбор / против-пассивности», чтобы растоптать ИСКРу, всего пару месяцев назад растоптавшую Большую четверку, и отправить Малоуна из TCI на грешную землю на округлом золотом парашюте, а Тернера из TBS – в добровольное морское изгнание:

Потому что приветствуйте единственную и неповторимую Норин Лейс-Форше, могулессу видеопрокатов с дипломом Университета Южной Калифорнии, которая в 90-е до э. с. превратила сеть «Видео для досуга „Феникс"» из солнечного пояса [134] США в национального дистрибьютора, уступающего по чистой прибыли только «Блокбастер Интертейнмент». Женщину, которую Гейтс из «Майкрософта» назвал «Королевой революционных программ», а Хайзенга из «Блокбастера» – «единственной женщиной, которую я боюсь».

Убедив хищные сокращенные останки Большой четверки консолидировать совмещенные производство, дистрибуцию и капитал под вывеской единой компании, которую она зарегистрировала и отложила простаивать вхолостую еще с тех пор, когда впервые предвидела эфирный апокалипсис как побочный психофинансовый эффект роликов «Нунхагена», – концерна с ничего не говорящим названием «ИнтерЛейс ТелИнтертейнмент», – Лейс-Форше затем уговорила рекламного маэстро П. Тома Вилса – на тот момент Вилс в особняке на Бикон-Хилл активно топил горе из-за партнера, который, мучаясь угрызениями совести, полувинтом прыгнул с моста Тобин, – взять себя в руки и срежиссировать глубокое национальное разочарование в «пассивности», заложенной даже в просмотре кабельного телевидения на основе DSS:

«Какая разница, 4 у вас „выбора" или 104, или 504? – спрашивала кампания Вилса. – Ведь ну вот сидишь ты – если, конечно, у тебя есть подключение к кабелю или тарелка и готовность ежемесячно оплачивать тариф, не зависящий от того, что ты „выбираешь" каждый месяц, – вот ты сидишь, хаваешь только то, чем пичкают по капризу далекой ИСКРы твой развлекательный кругозор. Вот ты заглушаешь тревоги о зависимости и пассивности, щелкая пультом со скоростью пулемета, – что, кстати, как говорят врачи, может привести к развитию в отдаленном будущем стремных видов эпилепсии. И обещание кабельной камарильей „настоящести", – заявляла кампания, – все равно лишь выбор между 504 визуальными ложками, для которых ты сидишь, раскрыв рот 164. В общем, не стоит сидеть на попе ровно и выбирать между 504 меньшими злами, – продолжала их кампания, – vox и digitus populi сможет сделать свое домашнее развлечение буквально и поистине большим и взрослым. Что, если, – согласно „ИнтерЛейсу", – что если зритель сам может более-менее на 100 % выбирать, что показывают в любой отдельно взятый момент? Выбирать и брать напрокат – через ПК, модем и оптоволокно – десятки тысяч фильмов повторного проката, документалок, некоторых спортивных трансляций, старых любимых сериалов – которые не „Счастливые деньки", – целиком новых передач, всяких там культурных штук и т. д., заранее подобранных в проверенных временем гигантских архивах и затем подготовленных производственными мощностями ныне отощавшей Большой четверки и распространенных „ИнтерЛейс ТелЭнт" в удобных оптоволоконных сигналах, которые один в один умещаются на новые, ложащиеся в ладонь 4.8-мб ПК-дискеты, которые „ИнтерЛейс" продавал как „картриджи"? Доступные к просмотру прямо на твоем верном мониторе ПК с высоким разрешением? Или – если ты предпочел и сознательно выбрал – подключаемые к старому доброму домиллениумному широкоэкранному ТВ всего одним-двумя коаксиальными кабелями? Самостоятельное программирование сетки вещания, оплачиваемое любой картой или с помощью специального счета „ИнтерЛейса" с низкой комиссией, доступного 76 % американских домохозяйств, где есть ПК, телефонная линия и чистая кредитная история? Что, если, – размышляла вслух представительница Вилса, – что, если зритель будет сам себе программным директором; что, если он/а сможет самостоятельно определить развлекательное счастье, к которому он/а имеет полное право стремиться?»

Остальное, для Хэла, уже недавняя история.

К тому времени, как появились картриджи или сигналы на картриджи не только голливудских релизов повторного проката, но и множества премьер, новых ситкомов, криминальных драм и почти прямых спортивных трансляций, а еще ежевечерние новостные картриджи со знаменитыми ведущими, погодные, об искусстве, здоровье и финансах, ряды собственных производителей видеопитания для ложечек ИСКРы съежились обратно до региональных систем крупных метрополий в духе «старое-кино-и-вечерний-бейсбол», как в каких-нибудь 80-х до э. с. Интерес к пассивному просмотру иссяк. Американский массовый интертейнмент стал по существу инициативным, подчиненным клиенту. А поскольку теперь из телевизуального уравнения вывели рекламу – ведь каждый вменяемый ЦПУ Power PC благодаря функции «рецензирования» умел вырезать с развлекательной дискеты любые пронзительные или неотрадные вставки, – производство картриджей (то есть теперь и спутниковое «спонтанное распространение» зрительских меню, и заводские программы для настройки сетки вещания на 9.6-мб дискетах – доступных по цене и проигрываемых на любой системе с дисковым приводом), да, производство картриджей – хотя в него и запустил щупальца «ИнтерЛейс», который запатентовал процесс цифровой передачи двигающихся изображений и держал больше акций, чем любой из пяти «деток Беллс» [135], участвовавших в оптоволоконной сети передач ИнтерНет, купленной за 0.17 центов с доллара у GTE [136], когда «Спринт» [137] всплыла кверху брюхом, надорвавшись во время запуска примитивно голой ранней формы видеофонии без масок и Заставок, – стало почти по-гоббсовски свободным рынком. Больше никаких сомнений телесети, производить или не производить слишком развлекательную передачу, из страха, что в сравнении с ней побледнеет сопровождающая реклама. Чем больше радовал картридж, тем больше на него поступало заказов; а чем больше поступало заказов на данный картридж, тем больше «ИнтерЛейс» обращалась к той творческой единице, у которой его изначально приобрела. Все просто. Личное удовольствие и валовая прибыль наконец-то оказались на одном графике спроса, по крайней мере в рамках домашних развлечений.

И так как итоговая прямая покупка «ИнтерЛейсом» производственных мощностей и талантов телесетей, двух крупных конгломератов домашних компьютеров, лицензий на передовой Froxx 210 °CD-ROM у «Эйэппс Инк.», орбитальных телеспутников DSS и патентов на оборудование у RCA [138] и патентов на цифровую совместимость для монитора с визуально улучшенным изображением все-еще-влетающей-в-копеечку технологии HDTV с микропроцессорными схемами и 2/(площадь) большим количеством линий оптического разрешения, – так как эти приобретения позволили сети картриджного распространения Норин ЛейсФорше достичь вертикальной интеграции и экономии за счет масштаба, плата зрителей за прием сигналов и картриджи заметно снизилась 165; а еще более повысившиеся прибыли от расширения потока заказов и проката провидчески вбухали в прокладку новых оптоволоконных кабелей ИнтерСеток, прямую покупку трех из пяти «деток Беллс», с которых пошел ИнтерНет, а также в крайне привлекательные для клиентов скидки на особые, новые, разработанные «ИнтерЛейсом» ПК с архитектурой RISC 166, экранами высокой четкости и материнскими платами с миметичным качеством изображения для просмотра картриджей (переименованные для узнавания парнями Вилса из отдела Узнавания продукта в «телепьютеры», или ТП), в волоконные модемы и, разумеется, в высококачественное развлечение, которое зрители свободно возжаждут выбрать еще больше 167.

Но в сигналах «ИнтерЛейса» или ROM-картриджах не было – и не могло быть – рекламы, ни под каким соусом, к этому тезису все пытался вернуться Хэл в тексте. И выходит, кроме, например, Тернера, который по-прежнему озлобленно судился по коротковолновому радио со своей яхты на экваторе, при переходе эстафетной волшебной палочки от кабельной ИСКРы к Сетке «ИнтерЛейса» больше всех проиграла американская рекламная индустрия, и без того не оправившаяся после гибели Большой четверки. И что-то на горизонте не было видно новых значительных рынков, спешивших открыться и компенсировать пересохшие молочные реки ТВ. Агентства, редуцированные до сокращенных остатков самых лучших и самых хищных творческих умов, болтались, как экскременты в проруби, в поисках новых пульсов, чтобы держать на них руку, или ниш, чтобы их заполнить. В почти микологическом буйстве распустились билборды, даже у проселочных двухполосок. Не осталось ни одного автобуса, поезда, троллейбуса или клячи без глянцевой рекламы на боках. Какое-то время коммерческие авиалайнеры таскали за собой такие немногословные прозрачные баннеры, которые обычно ассоциируются с кукурузниками над футбольными матчами или июльскими пляжами. Журналы (уже под угрозой исчезновения из-за эквивалентов в HD-видео) так набили раздражающими выпадающими листовками, что подскочили почтовые тарифы четвертого класса, отчего в очередном витке порочной спирали приобрела популярность рассылка видеоэквивалентов журналов через и-мейл. Хваленые чикагские «Сикенген, Смит и Люнден» опустились до того, что убедили «Форд» рисовать на боковых панелях новых моделей бренды отечественных продуктов – идея, заглохшая в тот момент, когда американские покупатели в футболках «Найк» и кепках «Мальборо» наперекор здравому смыслу отказались платить за «машины, которые продались». Но, в отличие от практически всей индустрии, у одного беспартнерного бостонского рекламного агентства дела шли так славно, что П. Том Вилс то ли из-за сплина, то ли из-за маловероятного, но все же вызова снизошел до управления пиаром маргинальной кандидатуры бывшего крунера и шлягерного могула, который все раскручивал микрофон за провод и бредил об идеально чистых улицах, творческих поисках козла отпущения и запуске человеческих отходов в мороз бесконечного космоса, который все стерпит 168.

30 апреля / 1 мая Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Марат спал не по-настоящему. Они проводили на утесе какой уже час. Он думал, что то, как Стипли даже на короткое время не садится поверх земли, – чересчур. Какова разница, если юбка легенды задерется вверх над орудием табеля? Или роль играло некое унизительное и гротескное нижнее белье? Жена Марата провела в необратимой коме уже четырнадцать месяцев. Марат был способен обновлять силы без сна по-настоящему. Это была не фуга или невральная релаксация, а некое отстранение. Он научился этому в месяцы после потери ноги американскому поезду. Некая часть Марата улетала и зависала где-то ровно поверх него, скрещивала ноги, покусывая его сознание, как зритель – кукурузу попкорна.

В некоторые миги на горе Стипли более чем скрещивал руки – почти обнимал себя, охоложенный, но отказывающийся замечать холод вслух. Марат отметил, что жест самообнимания выглядел вполне женственно и подсознательно. Подготовка Стипли ко многим полевым назначениям была дисциплинированная и эффективная. Главная нечистомонетность мсье Стипли в роли американовой женщины-журналистки – даже дебеловатой и неодаренной видом американской женщины-журналистки – была в ногах. Они были широкие и с желтыми когтями, волосатые и тролльные – уродейшие ноги, которые Марат обладал несчастьем наблюдать где-либо к югу от 60°, и уродейшие предположительно женские ноги на его опыте.

Оба мужчин странно воздерживались, отчего-то, коснуться темы планов спускаться с утеса в непроглядной тьме. Стипли даже не забивал голову, как Марат изначально сумел поднять себя (или спустить себя) без какого-либо сброса с вертолета – которому придавали неправдоподобность капризный ветер и высота хребта. В Неопределенных службах ходила догма, что если Les Assassins des Fauteuils Rollents имеют хотя бы одну пятку Ахилла, то это стремление к бравированию, спектаклю отрицания любых физических ограничений и т. д. Однажды Стипли имел полевой контакт с Реми Маратом на зыбкой луизианской нефтяной платформе в 50+ километрах дальности от бухты Кейллу, все время под прицелом вооруженных каджунов-симпатизантов. Марат всегда маскировал диковинный размер своих рук ветровкой о длинных рукавах. Когда бы Стипли ни оборачивался к нему, веки Марата были полузакрыты. Будь он (Марат) кот, он бы мурлыкал. Одна рука все времена оставалась под пледом, заметил Стипли. При самом Стипли был маленький и незарегистрированный «Таурус PT9», приклеенный к внутренней стороне бритого бедра, что служило главной причиной, отчего он воздерживался сесть поверх камня на утесе; орудие было снято с предохранителя.

В слабом свете звезд и люма Марат находил четырехконечные ноги американа на шпильках завораживающе гротескными – словно ломти мягкого обработанного американового хлеба, сжатого и мятого ремешками обуви. Мясистая компрессия пальцев в открытых концах туфель, кожаный легкий скрип, когда он покачивался вверх-вниз, холодно сжимая себя в безрукавном летнем платье, его большие голые руки, на холоде пестрые от красного цвета, одна рука ярко расчесана. Обретенная мудрость квебекских антионанских ячеек – что в назначениях выдуманных легенд для полевых оперативников Bureau des Services sans Specificite имелось что-то латентное и садистское: мужчины изображали женщин, женщины – рыболовов или ортодоксальных раввинитов, гетеросексуальные мужчины – гомосексуальных мужчин, европеоиды – негров или карикатурных гаитянцев и доминиканцев, здоровые мужчины – страждущих от дегенеративных нервных болезней, здоровые женские оперативники – мальчиков-гидроцефалов или эпилептических специалистов по связям с обществом, необезображенный персонал ДНССША не только притворялся, но иногда претерпевал настоящие обезображенности – все ради реализма полевой легенды. Стипли, в молчании, рассеянно, вздымался и опадал на концах тех самых ног. Ноги были очевидно незнакомы с высокими каблуками американовых женщин, потому что казались мятыми, лишенными притока крови и изобильно омозоленными, и ногти малейших пальчиков были черными и готовыми, отметил Марат, в будущем отпасть.

Но также Марат знал, что сам мсье Хью Стипли в глубине души нуждался в унижениях абсурдной полевой легенды, что чем более гротескно и неубедительно казавшимся он был, тем более здоровой и реализующейся чувствовала себя глубина души в течение подготовки унизительной попытки отображать легенду; он (Стипли) применял стыдобу, которую чувствовал огромной женщиной, или бледным негром, или дерганым дауном – дегенеративным музыкантом, как топливо для исполнения назначений; Стипли приветствовал принижение собственного достоинства и эга в той role, что оскорбляла его достоинство эга… от психомеханики у Марата голова шла кругами – он не имел способности к абстракциям руководителей AFR Фортье и Брюйима. Но зато он знал, что именно поэтому Стипли пребывал в лучших полевых оперативниках Services sans Specificite: однажды он потратил добрую половину года в пурпурных рясах, спал три часа еженощно, обрил голову и удалил зубы, тряся тамбурином в аэропортах и продавая пластмассовые цветы на средних полосах, чтобы проникнуть в недра группировки импорта 3-амино-8-гидрокситетралина 169 под видом секты в американовом городе Сиэтл.

Стипли сказал:

– Потому что именно от этой фишки AFR у начальства озноб, если уж речь зашла о страхе и чего надо бояться.

Заговорил он тихо или нет, Марат определить не смог. Пустой простор, на который они взирали с утеса, вбирал весь резонанс, отчего каждый звук звучал замкнуто, а каждая артикуляция казалась глухо мягкой и отчего-то чересчур интимной, почти посткоитальной. Звуки слов, говоримых под одеялом, когда зима бьется в бревна стен. Сам Стипли казался испуганным, а может, запутанным. Он продолжал:

– Именно это ваше равнодушие, как будто ко всему, кроме самого вреда. Закинули нам Развлечение, только чтобы навредить, и все.

– Голая агрессия нас.

Мускулы под нейлоном икр вздымались и опадали, когда Стипли качался.

– Парни из Исследований поведения стонут, не понимают, какой такой позитивной политической цели добивается AFR. На что Дюплесси навострил вашего Фортье.

– Американовое «озноб» значит страх, смятение, дыб волос.

– Взять FLQ и монкалмистов – блин, даже самых гребанутых из ультраправых Альберты…

Мсье Дюплесси когда-то учился под эдмонтонскими иезуитами, размышлял Марат.

– …их хотя бы можно понять, ну, как политические объединения. С ними более-менее ясно, с кем мы имеем дело.

– Их агрессия облечена в программу, считает твое Бюро.

Теперь лицо Стипли было задумчивое, в очевидной озадаченности.

– У них хотя бы цели есть. Какие-то желания.

– Для себя.

Стипли убедительно отобразил рассуждение.

– Как будто появляется контекст для игры, с ними, в этом случае. Мы знаем, чем наши отличаются от них. Они играют на поле контекста.

Вызвав скрип кресла, Марат снова повращал два пальца руки в воздухе, что у квебекуа выражает нетерпение.

– Правила игры. Правила боя, – другая рука покоилась под пледом на пистолете-пулемете «Стерлинг UL».

– Даже исторически – бомбисты 60-х, сепаратисты-латиносы, чурки арабские…

– Очень чарующе. Очаровательно. Какие привлекательные названия.

– Чурки, колумбийцы, бразильцы – у всех были позитивные задачи.

– Желания для себя, которые вы могли понимать.

– Даже если задач-то тех было чушь да фигня, чтобы для галочки записать и прикнопить к доске под табличкой «Известные цели» – как у жалких латиносов. И все-таки они хотели чего-то определенного. Был контекст. Компас для контрманевров.

– Ваши сторожи национальной безопасности могли понять их позитивные желания самоинтереса. Посмотреть и «поставить себя на место них», как говорится. Познать, где вы полагаетесь на поле игры.

Стипли медленно кивнул, как будто только для себя.

– Ни разу не было просто злобы. Ни разу не было ощущения, что вот, значит, народ, который вдруг хочет спустить тебе шины просто так.

– Ты делаешь поклеп, что мы тратим ресурсы на спуск шин автомобилей?

– Фигура речи. Или взять серийного убийцу. Садиста. Человека, который хочет тебя убить только из девиантного желания убить. Девианта.

Далеко на юге над пульсирующим наконечником башни аэропорта описала спираль мигающая система трехцветных огней – то было садящееся авиасудно.

Стипли зажег очередную сигарету от окурка предыдущей и выкинул бык сигареты, нагнувшись над краем утеса для наблюдения за его спиральным падением. Марат взирал наверх и вправо. Стипли сказал:

– Потому что политика – это одно. Даже самая крайняя политика – такая, что не видать за горизонтом – это одно. А вашему Фортье как будто наплевать на Реконфигурацию, территорию, субарендность, картографию, тарифы, финляндизацию, онанский аншлюс или перемещение токсичных отходов.

– Экспериализм.

Стипли сказал:

– Или так называемый экспериализм. Даже сепаратизм. Ни одна программа других ячеек вас как будто не торкает. Большинство в Департаменте воспринимает это как чистую злобу с вашей стороны. Ни программы, ни сюжета.

– И вас это повергает.

Стипли выгнул губы, словно чтобы сдуть с них нечто.

– Но когда есть очерчиваемые стратегическо-политические цели и задачи. Когда можно разгадать, откуда злоба, сыскать концы. Тогда это просто бизнес, как говорится.

– Ничего личностного, – Марат смотрел вверх. Некоторые звезды словно мерцали, другие горели с бОльшим постоянством.

– Когда просто бизнес – мы понимаем, за какой конец потянуть. Есть поле, есть компас, – он посмотрел на Марата прямо, но без укора. – А с вами все кажется личным.

Марат не мог придумать описания взгляду, которым Стипли его одарил. Ни печальный, ни пытливый, ни вполне задумчивый. Далеко на дне пустыни вокруг праздничного костра были маленькие искры и тени движений. Марат не мог определить, вправду ли Стипли раскрывает свои эмоции. Искры постепенно загасали. Через вакуумную тишину до них доплывали мелкие обрывки молодого смеха. Еще иногда слышались шорохи в кустарнике на склоне – гравия или малых ночных существ.

Или Стипли пытался что-то передать, дать что-то понять, чтобы позже решить, сообщить ли мсье Фортье. Работа Марата с Департаментом неопределенных служб чаще всего состояла из многих испытаний и игр на правду и предательство. С ДНССША он чувствовал себя, как грызун в клетке под безразличными взглядами безразличных людей в белых халатах.

Марат пожал плечи.

– Для США ненависть не впервые. И не вторые. «Сияющий путь» и ваша компания «Максвел Хаус». Транслатинские кокаиновые картели и бедный покойный мсье Кемп в его взорвавшейся машине. Разве Ирак и Иран не называли США Очень Великой Сатаной? Как ты ненавистно их нарек – поленья?

Стипли быстро испустил весь дым, чтобы ответить.

– Да, но и там были контексты и концы. Прибыль, религия, сферы влияния, Израиль, углеводороды, неомарксизм, передел власти после холодной войны. Всегда было что-то третье.

– Какое-то желание.

– Какой-то бизнес. Что-то третье между ними и нами – дело было не просто в нас: они всегда либо чего-то хотели от нас, либо хотели, чтобы у нас чего-то не было, – Стипли словно бы говорил очень искренне. – Что-то третье, цель или желание – проводник враждебности, который ее как-то абстрагировал, что ли.

– Ибо так действует тот, кто со здравым умом, – сказал Марат, обратив великое внимание на выравнивание бахромы пледа повдоль груди и колес, – какое-то желание для себя – и усилия, траченные навстречу этому желанию.

– А не просто негатив ради негатива, – сказал Стипли, качая аляповатой головой. – Не просто бесцельное желание вреда другому.

Марат снова обнаружил, что лживо изображает шмыганье закупорки в носу.

– А цель США, желания? – это он задал тихо; звук голоса был странен на фоне камня.

Стипли сщипывал очередную частицу табака с помады губ. Он сказал:

– Нас так просто не обобщить, ведь вся наша система зиждется на индивидуальной свободе стремиться к индивидуальному счастью, – его тушь теперь остыла в виде того пути, которым стекла. Марат длил молчание и возню с пледом, пока Стипли иногда окидывал его взором. Таким образом прошла целая минута. Наконец Стипли сказал:

– Для меня, то есть меня лично как американца, Реми, – если ты реально серьезно спрашиваешь, – наверное, это стандартные старые простые американские мечты и идеалы. Свобода от тирании, от избыточного желания, страха, цензуры речи и мысли, – он выглядел во всей серьезности, несмотря на даже парик. – Старые, проверенные временем. Относительное изобилие, труд на благо, адекватное время досуга. Желания, которые можно назвать избитыми, – его улыбка открыла Марату помаду на одном из резцов. – Мы хотим выбора. Ощущения эффективности и выбора. Быть любимыми. Свободно любить того, кого выпало любить. Быть любимыми вне зависимости от того, можно ли рассказывать про засекреченные дела на работе. Чтобы верили тебе и верили, что ты знаешь, что делаешь. Чтобы ценили. Чтобы тебя не ненавидели беспрограммно. Дружить с соседями. Дешевой энергии в избытке. Гордиться работой и семьей, и домом, – помада размазалась на зуб, когда палец удалял гранулу табака. Он «faisait monter la pression» 170: – Всякие пустяки. Общественный транспорт. Здоровое пищеварение. Упрощающие жизнь бытовые приборы. Жену, которая не путает требования работы с твоими собственными фетишами. Надежную систему перемещения и переработки отходов. Закаты над Тихим. Туфли, которые не перерезают циркуляцию крови. Замороженный йогурт. Выйти на крылечко, взять высокий стаканчик с лимонадом, сидя на нескрипучих качелях.

Лицо Марата, оно отображало ничто.

– Верность домашнего зверя.

Стипли ткнул сигаретой.

– Ну вот же, друг.

– Развлечение высокого качества. Высокая окупаемость доллара за досуг и зрелища.

Стипли согласно усмехнулся, выпустив форменную сосиску дыма. В ответ на это Марат улыбнулся. Постояла тишина для мыслей, пока Марат наконец не сказал, глядя вверх и в никуда для размышления:

– Этот американов тип человека и желания кажутся мне почти классическими – как это называется? – utilitaire.

– М-м, «прибор» по-французски?

– Comme on dit [139],– сказал Марат, – utilitarienne. Максимум удовольствие, минимум неудовольствие: результат: благо. Вот США для тебя.

Потом Стипли произнес Марату правильное американо-английское слово. Потом натянутая пауза. Стипли вздымался и опадал на пальцах. Пламя молодежных людей горело в немалых километрах внизу, на дне пустыни, огонь словно бы горел кольцом, а не сферой.

– Но да, – сказал Марат, – но конкретно чьи удовольствие и чья боль, в уравнении блага у этого типа личности?

Когда Стипли удалил частицу сигареты с губы, он рассеянно покатал ее между первым пальцем и большим; это не показалось женственно.

– Не понял?

Марат почесал внутри ветровки.

– Я задаюсь вопросом об уравнениях этого американового типа: лучшее благо – когда максимум удовольствия каждого индивидуального американового человека? или максимум удовольствия для всех человеков?

Стипли кивнул, обозначив готовное терпение к человеку, чей котелок варил небыстро.

– Ну вот и понесло, но уже сам этот вопрос демонстрирует, как расходятся наши разные типы национального менталитета, Реми. Американский гений, наше благополучие – в том, что когда-то давно в американской истории до кого-то дошло: когда каждый американец стремится к своему личному максимальному благу, максимизируется всеобщее благо.

– Ах.

– Нас этому еще в начальной школе учат, в детстве.

– Я осознаю.

– И вот почему нас не заносит в репрессии и тиранию. Даже в греческую демократическую тиранию обезумевшей толпы. Соединенные Штаты: сообщество священных индивидуальностей, которые почитают священность индивидуального выбора. Право индивида стремиться к собственному представлению о наилучшем соотношении удовольствия и боли: святая святых. И всю свою историю мы это защищаем зубами и когтями.

– Bien sur.

Стипли словно бы впервые нащупал рукой беспорядок своего парика. Он предпринимал попытки передислоцировать парик ровно, не снимая. Марат предпринял усилия не воображать, что BSS сотворило с натуральными мужскими шатеновыми волосами Стипли, чтобы правдоподобно оснастить его сложным париком. Стипли сказал:

– Тебе, наверное, трудно понять, почему для нас это так важно, с той стороны пропасти разных ценностей, которая разделяет наши народы.

Марат понапрягал руку.

– Возможно, потому, что это общо и абстрактно. Однако примером ты можешь понудить меня понять.

– Мы не понуждаем. Гений нашей истории как раз в том, что мы не понуждаем. Ты имеешь право на собственные ценности и максимальное удовольствие. Главное – не гони на мои. Смекаешь?

– Возможно, помоги мне увидеть на практичном пособии. Образце. Положим, ты в один момент способен увеличить свое удовольствие, но цена тому – неудовольственная боль другого? Неудовольственная боль иной священной индивидуальности.

Стипли сказал:

– Ну, вот именно от этого нас и пробивает озноб при мысли об AFR, вот почему так важно помнить, из каких разных культур и систем ценностей мы происходим, Реми. Потому что в нашей американской системе ценностей любой, кто извлекает удовольствие из чьей-то чужой боли, – девиант, поехавший садист, а следовательно, исключается из сообщества, где все имеют право на стремление к наилучшей пропорции удовольствия к боли. Поехавшие заслуживают сострадания и наилучшего возможного лечения. Но они исключения.

Марат снова заставил себя не привставать на культях.

– Нет, но чужая боль не как цель для удовольствия. Я не хотел иметь в виду, что мое удовольствие – твоя боль. Как же правильно сказать. Вообрази, что предстает ситуация, в коей твои лишение или боль – лишь последствие, цена моего собственного удовольствия.

– В смысле, ты про трудный выбор, ситуацию с лимитированными ресурсами.

– Но простейший из примеров. Самый детский случай, – глаза Марата полыхнули энтузиазмом. – Положим, что ты и я, оба нас желаем насладиться горячей тарелкой Habitant soupe aux pois.

– Чем-чем? – спросил Стипли.

– Но да. Франко-канадский тип супа из гороха. Produit du Montreal. Saveur Maison. Prete a Servir.171

– Не врублюсь, что у вас за ненормальная любовь к этой бурде.

– В этом случае вообрази обоих нас, тебя и меня, страшно алчущими «Фермерского супу». Но имеется только одна консерва, малого размера, всем известного Single-Serving Size – на одного.

– Американское изобретение, кстати говоря, 3S-TO, позволь тут вставить.

Часть разума Марата, которая парила поверх и наблюдала с прохладцей, она не могла знать, нарочно ли Стипли пародийно придирчив и раздражающ, чтобы возбудить Марата до пыла какого-либо откровения. Марат произвел свой круговой жест нетерпения, медленно.

– Но о'кей, – сказал он нейтрально. – Все просто. Мы оба хотим супу. Так что я, мое удовольствие от поедания Habitant soupe aux pois имеет цену твоей боли и непоедания супу, когда ты страшно его алчешь, – Марат погладил карманы в поисках чего-то. – И обратно, если ты – тот, кто съест консерву на одного. Что говорит американовый гений «pursuivre le bonheur» 172 для всех? Кто решит, кому напитаться супом?

Стипли облокотил весь вес на одну ногу.

– Пример довольно утрированный. Ну, поспорим на суп, например. Обсудим. Может, разделим.

– Нет, ибо гениальный размер Single-Serving Size пресловуто для одного-единого, а мы – оба великие собой и энергичные американовые индивидуальности, которые весь день смотрели в высоком разрешении «ИнтерЛейса», как огромные мужчины в щитках и шлемах мечутся друг на друга, и мы оба изголодались по насыщению полной тарелкой горячего супу. Полтарелки только распалит алканье, которое я имею.

Быстрая тень боли по лицу Стипли показала Марату, что выбор примера остроумен: разведенный американовый мужчина хорошо знаком с маленьким размером продуктов на одного. Марат сказал:

– О'кей. О'кей, да, почему я, как священная индивидуальность, должен отдать тебе половину супу? Мое собственное удовольствие вместо муки – благо, ибо я верен США, гению этого индивидуального желания.

Костер медленно раздувался. Очередной крест цветных огней закружил поверх аэропорта Тусона. Приглаживание парика и извив пальцев сквозь пряди волос Стипли стали, словно бы, резче и раздраженней. Стипли сказал:

– Ну, а чей этот суп по праву? Кто его купил-то?

Марат пожал плечами:

– Нерелевантно для моего вопроса. Положим, третья сторона, ныне скоропостижно мертвая. Он явился в наших апартаментах с банкой soupe aux pois, чтобы поесть в течение просмотра записанного спорта США, и вдруг хватается за сердце и падает на палас замертво, сжимая суп, который мы теперь оба так алчем.

– Ну, давай поспорим на суп. Кто больше суп хочет и готов отслюнявить, выкупает половину второго, а второй тогда просто сбегает – сбегает или скатается – в «Сейфвей», и купит себе еще суп. Кто готов выложить денежки за голод, тот и получит суп жмурика.

Марат покачал головой без всякого пыла:

– Магазин «Сейфвей» и деньги, они тоже нерелевантны для моего вопроса, который я надеялся поставить примером горохового супа. Наверное, это был глупый вопрос.

Стипли вцепился в парик обеими руками, для восстановления. Былой пот, как и комки земли и репей от падения во время спуска на утес, скосили парик на один бок. Предположительно, в его вечерней сумочке не имелось гребня или щетки. Оборот его платья был грязен. Бретельки бюстгальтера протезов зло врезались в мясо спины и плеч. И снова перед Маратом предстала картина чего-то мягкого, что медленно сжимают.

Стипли отвечал:

– Да не, я-то понял, о чем ты. Ты опять трешь за политику. Дефицит, распределение и трудный выбор. Ну ладно. Политику мы понимаем. Ладно. Можно и за политику. Уверен, я понял, к чему ты… ты у нас поднимаешь вопрос, почему же 310 миллионов американцев, стремящихся к счастью, не идут трескать друг друга по балде и отнимать друг у друга суп. Природное состояние. Главное – мое удовольствие, а там хоть потоп.

Марат извлек наружу платок:

– Что это желает значить, это «трескать»?

– Потому что твой утрированный пример как раз и показывает, какая же широкая пропасть разделяет ценности наших народов, дружок, – длил речь Стипли. – Потому что, чтобы сохранить сообщество, где уважают мои желания и интересы, требуется – в моих интересах – какое-то минимальное уважение к желаниям других. О'кей? Мое полное итоговое счастье максимизируется, когда я уважаю мысль, что твоя индивидуальность – священна, а не ломаю тебе коленку и не убегаю с супом, хохоча, – Стипли наблюдал, как Марат просморкал одну из ноздрей в платок. Марат был из тех редких типов людей, которые не изучали содержание платка после просморкания. Стипли сказал:

– И но в этом месте обычно кто-нибудь с твоей стороны пропасти возражает как-нибудь типа: «О да, мой очень дорогой ami, но что, если твой соперник за удовольствие от супа – личность вне твоего сообщества, к примеру, – скажешь ты, – давай рассмотрим, значит, пример, в котором это бедолага-канадец, иностранец, „un autre" [140], отделенный от меня пропастью истории, языка, ценностей и глубокого уважения к индивидуальной свободе: ведь тогда в этом совершенно случайном примере не останется общественных запретов для моего естественного позыва треснуть тебя по балде и реквизировать желанный суп, ведь несчастный канадец вне уравнения „pursuivre le bonheur" каждой личности, ведь он не состоит в сообществе, на дух взаимного уважения которого я полагаюсь, чтобы преследовать свои интересы максимального отношения удовольствия к боли».

Марат в течение этих слов улыбался наверх и налево, на север, качая голову, как слепец. Его личным любимым местом в Бостоне, когда не при исполнении, был Общественный парк летом – широкий и бездревесный уклон, ведущий к mare des canards – утиному пруду, – травянистая впадина, выходящая на юг и запад, так что склон становится бледно-зеленым, а потом золотым, когда солнце делает круг над головой, водица пруда холодная, илисто-зеленая и закрыта поверх импрессионистскими ивами, под ивами – человеки, также голуби, и утки с малыми изумрудными головками плывут кругом, их глаза – круглые камушки, двигаются словно бы без усилий, плывут по водице, словно бы безногие снизу. Как идиллии из фильмов о городах перед ядерным грибом, из старых фильмов американовых смертей и ужаса. Он скучал по времени в американовом Бостоне, Массачусетс, когда пруд после осушения наполняют водицей для уток, по зеленеющим ивам, по винному свету северного заката, мягко загибающегося за горизонт без взрыва. Дети пускали воздушных змей, а взрослые раскидывались на склоне, собирая загар, с закрытыми, словно в концентрации, очами. Он сидел со слабой и опустошенной улыбкой, словно бы от истомы. Его запястные часы были без иллюминации. Стипли выкинул бык сигареты, не отворачиваяся от Марата для просмотра падения.

– И ты обвинишь меня, ты скажешь, что я не только ткну ему кулаком в глаз и реквизирую суп только для себя, – сказал Стипли, – но и еще, когда доем, отдам ему грязную тарелку с ложкой, и может, еще и пустую банку из-под фермерского супа, навалю на него отходы своей жадности, под видом какого-то мошеннического договора так называемой Взаимозависимости, которая на самом деле всего лишь грубая националистская схема, потворствующая моей американской личной похоти к удовольствию без сложностей или раздражения при мысли о желаниях и интересах какого-то там соседа.

Марат сказал:

– Ты в силах заметить, что я не говорю с сарказмом «И вот нас опять понесло-о-о-о-о-о», что ты так любишь говорить.

Применение Стипли его тела, чтобы оградить спичку для сигареты, тоже не было женским. Его пародия на акцент Марата с сигаретой во рту звучала гортанно и американово-каджунно. Он метнул взор поверх огонька.

– А что, нет? Я прав или прав?

Марат умел почти по-буддийски изучать плед на коленах. Сколько-то секунд он вел себя, словно бы почти уснул, очень слабо кивая со вздыманием и опаданием легких. Громоздкие прямоугольники двигающегося света в ночном просторе Тусона были «баржами сухого пути», которые торопились к помойкам в темную долю ночи. Какая-то часть Марата всегда почти желала застрелить человеков, которые ожидали его ответов, затем сами вставляли свои слова и говорили, что они принадлежат Марату, не давая ему раскрыть уст. Марат подозревал Стипли в знании об этом, что он это почувствовал в Марате. Все два старших брата Марата из детства обладали этой привычкой, спорили и затыкали Реми, вставляя за него слова. Оба двое поцеловали поезда в лоб, не успев стать свадебного возраста 173; Марат имел место среди свидетелей гибели лучшего из двух. Сколько-то мусору из барж суши будет направлено в регион Сонора Мексики, но большинство отправят на север для запуска в Выпуклость. Стипли исследовал его.

– Нет, Реми? Я прав или прав насчет того, что ты хотел сказать?

Улыбка вокруг уст Марата стоила ему всех тренировок сдерживания.

– Консервы с Habitant, они смело утверждают: «Veuillez Recycler Ce Contenant» [141]. Возможно, ты не неправ. Но, кажется, я спрашиваю не столько про споры стран, сколько про пример лишь тебя и меня, всего нас двоих, если мы притворимся, что мы оба из американового типа, оба отдельные, оба священные, оба желаем soupe aux pois. Я спрашиваю, как в этот момент сообщество и твое уважение помогает моему счастью, с супом, если я американ?

Стипли просунул палец под одну бретельку бюстгальтера, чтобы ослабить резь.

– Не врубаюсь.

– Ну. Мы оба страшно алчем целую перерабатываемую консерву с этим Habitant, – Марат шмыгнул. – В моем уме я знаю, что я не должен просто трескать твою балду и забирать себе супу, потому что мое общее счастье удовольствия на долгий срок требует «rien de bonk» 174 в обществе. Но, Стипли, это долгий срок. Уважение тебя – счастье за горами. Как мне просчитать эти горы долгого срока в один момент, сейчас, когда наш мертвый товарищ сжимает суп, и мы оба глядим на банку со слюнями на подбородке? Мой вопрос желает сказать: если больше всего удовольствия сейчас, en ce moment, в целой консерве Habitant, как мое «я» способно отложить моментное желание трескать поверх твоей балды и забрать супу? Как я способен думать вне супу, про суп за горами?

– Другими словами – отсроченное вознаграждение.

– Хорошо. Это хорошо. Отсроченное вознаграждение. Как мой американовый тип способен в уме просчитать мое долгосрочное общее удовольствие и затем решить пожертвовать сильным алканьем моментного супа в пользу долгого срока и общести?

Стипли послал два твердых бивня дыма из ноздрей носа. Его выражение было терпением вкупе с вежливым нетерпением.

– По-моему, это просто называется «быть зрелым и взрослым американцем, а не незрелым и инфантильным американцем». Пожалуй, подходящий тут термин – «просвещенный эгоизм».

– D'eclaisant.

Стипли – он не улыбнулся в ответ:

– Просвещенный. Например, твой прошлый пример. Ребенок, который целый день лопает конфеты, потому что в каждый отдельный момент это вкуснее всего.

– Даже хотя в своем уме он знает, что живот охватит боль, а маленькие клыки сгниют.

– Зубы, – поправил Стипли. – Но, понимаешь, нельзя же по-фашистски орать на ребенка или бить его током всякий раз, как он обожрется конфетами. Моральную ответственность не воспитаешь теми же методами, какими крыс дрессируют. Ребенок должен понять на собственном опыте, научиться балансировать стремление к своей цели в краткосрочном и долгосрочном периодах.

– Он должен быть свободно просвещен в себе.

– В этом и соль образовательной системы, которая тебя так пугает. Мы не учим желать. Мы учим, как быть свободным. Учим, как сознательно делать выбор, принимая во внимание удовольствие, отсрочку и общие максимальные интересы.

Марат вяло пукнул в подушку, кивая, словно бы в мыслях.

– И я знаю, что ты ответишь, – сказал Стипли, – и нет, система не идеальна. Есть и жадность, есть и преступления, есть и наркотики, и жестокость, и неверность, и развод, и суицид. Убийства.

– Тресканье балды.

Стипли вновь подкопался под бретельку. Он раскрыл сумочку нараспашку, затем осекся подвигать жмущую бретельку, а затем закопался в сумочку, которая женственно дребезжала полной и захламленной.

– Но это только цена, – сказал он. – Это цена свободного стремления. Не все учатся в детстве, как балансировать интересы.

Марат попробовал вообразить мужчин с роговыми очками и пиджаками без плечиков, или белыми халатами лабораторий, кои аккуратно упаковывают в сумочку полевого оперативника дребезги, чтобы произвести женственный эффект. Теперь Стипли произвел на свет пачку сигарет «Фладерфьюмс» и держал мизинчик на отверстии, видимо, стараясь оценить, сколько осталось сигарет. Над северо-восточным горизонтом низко нависала Венера. Когда жена Марата родилась ребенком без черепа, сперва подозревали, что это по причине дурной привычки ее родителей много курить. Свет звезд и луны стал угрюмым. Луна еще не зашла. Казалось, иногда костер бесноватой молодежи все еще был там, но стоило отворотить взор, как уже не был. Время протекало в молчании. Стипли посредством ногтя медленно извлекал одну из сигарет. Марат, в детстве и еще с ногами, всегда недолюбливал личностей, которые делали ремарки, кто сколько много курит. Стипли теперь заучил, как и где надо встать, чтобы спичка не дохла. Сколько-то ветра затихло, но еще налетали иные редкие холодные порывы, словно из ниоткуда. Марат шмыгнул так глубоко, что вышел вздох. Спичка громко чиркнула; эхо не подхватилось.

Марат снова шмыгнул и сказал:

– Но эти типы ваших личностей – разных типов, зрелых, которые способны видеть за горами, и инфантильных, которые едят конфеты и суп в один момент. Entre nous [142], на сем утесе, Хью Стипли: как думаешь, какой описывает США с ОНАН и Великой Выпуклостью, США, за которые тебе страшно, что им хотят причинять вред другие? – руки, которые тушат спичку, всегда ведут себя, словно бы обожженные, изза резкого движения. Марат шмыгнул. – Ты понимаешь? Я спрашиваю только между нами. Как может быть, что злоба AFR вредит всей культуре США, делая доступно что-то такое моментное и свободное, как выбор посмотреть всего одно лишь Развлечение? Ты знаешь, нельзя заставить просматривать. Если мы распространим samizdat, выбор будет свободный, нет? Свободный от понукания, нет? Да? Свободный выбор?

Мсье Хью Стипли из BSS тогда встал с весом на одном бедре, курил и стал выглядеть совсем женственно, с локтем в ладони и рукой у рта, обороченной тылом к Марату, – хлопотливая ennui [143], которая напомнила Марату курящих женщин в шляпах и пальто с плечиками из черных и белых фильмов. Марат сказал:

– Ты веришь, что мы недооцениваем вас, когда видим эгоистов, декадентных. Но был поставлен вопрос: ужели мы, ячейки Канады, одиноки в этом видении? Ты сам не боишься, ты, твое правительство и жандармы? Если нет, твое BSS – зачем оно так старается, чтобы предотвратить распространение? Зачем называть простое Развлечение, как бы ни были искусительны его черты, samizdat'ом и запретным, только если вы не боитесь, что очень много американов не могут делать просвещенный выбор?

Теперь большой Стипли подошел ближе всего за сей вечер, нависнуть над Маратом. Вздымающееся небесное тело Венеры осветило левую сторону его лица цветом бледного сыра.

– Да брось дурачка валять. Развлечение – не конфетка и не пивко. Ты глянь на Бостон. Нельзя сравнивать зловещий порабощающий процесс с твоими примерчиками про конфеты и суп.

Марат мрачно улыбнулся в светотень кожи круглого и безволосого американового лица.

– Возможно, факты истинны, про состояние после первого просмотра: что после уже нет выбора. Но сперва надо решить получить развлечение и удовольствие. Это же по-прежнему выбор, нет? Священный для зрительской личности, и свободный? Нет? Да?

В последний доспонсированный год, после каждого формального финала турнира, на небольших послефинальных награждениях и танцах, Эрик Клиппертон являлся безоружным и ел, может, пару кусочков от индейки со шведского стола, и бросал что-нибудь из уголка рта-щели Марио Инканденце, и торчал там без всякого выражения, и принимал огромный приз за первое место под жидкие и редкие аплодисменты, и тут же растворялся в толпе, дематериализовывался туда, где он жил и тренировался. К этому времени у Клиппертона призов ТАСШ, должно быть, хватало уже на каминную полку, шкаф и еще маленькую тележку; каждый приз ТАСШ – высокий металлический мальчик, выгнувшийся в подаче, на основании из пластика под мрамор, похожий скорее на жениха со свадебного торта, зато с отличным внешним слайдером. Может, дом Клиппертона и ломился от латуни и пластика, но официального рейтинга у него не было вообще: т. к. его девятимиллиметровый «Глок» и намерения тут же стали притчей во языцех, ТАСШ постановила, что он ни разу не одержал легитимной победы, и даже не играл в санкционированном матче. Народ на юниорском туре частенько спрашивал крошечного Марио, не потому ли Эрик Клиппертон вечно такой ужасно хмурый и неразговорчивый, и для него так важно материализовываться и дематериализовываться на турнирах, что тактика, которая позволяла ему побеждать, не позволяла считать победы, да и в каком-то смысле самого Клиппертона, настоящими.

Так было до возникновения ОНАН и введения на восемнадцатое лето Клиппертона эры спонсированного времени – а именно Года Воппера, когда ТАСШ превратилась в ОНАНТА и какой-то мексиканский системный аналитик – который по-английски и полслова не знал, и мяча в руках ни разу не держал, и понимал в теннисе ровно ни фига, не считая обработки сырых данных, – так вот, этот парень стал заведующим компьютером ОНАНТА и рейтинговым центром в Форест-Лоун, НьюНью-Йорк, и сдуру счел серию побед Клиппертона в шести крупных юниорских первенствах той весны санкционированной и реальной. И когда в киоски попадает первый номер ежедвухнедельного трехъязычного «Независимого Американского юниорского тенниса», заменившего «Американский Юниорский Теннис», на строчке № 1 в континентальном рейтинге юношей в категории 18 и младше оказывается некий Э. Р. Клиппертон, Родной Город «Нез.»; и все спортивные брови взлетают на невообразимые высоты; и но все в ЭТА, от Штитта до самого низа, умирают со смеху, и некоторые говорят, что, может, теперь Эрик Клиппертон сложит свою психическую кирасу и рискнет играть невооруженным наравне со всеми, раз он наконец получил то, чем так горел и ради чего держал себя в заложниках все это время, – реальное и санкционированное первое место; и на следующей неделе начинаются Континентальные юниорские первенства на грунте, в Индианаполисе, штат Индиана, и маленький Майкл Пемулис из Оллстона берет свой «Пауэрбук» с софтом для подсчета процентов и в суете раздевалки делает целое состояние, предлагая ставки на то, материализуется ли вообще Клиппертон в Инди, раз его вымогательство санкционированного топа, о котором он, должно быть, так мечтал, удалось, или отойдет от спорта и будет валяться и дрочить с «Глоком» в одной руке и последним номером «САЮТ» в другой 175. И, в общем, все даже в шоке, когда дождливым теплым утром за два дня до первенств на грунте как гром среди ясного неба у решетки главных ворот ЭТА объявляется Эрик Клиппертон собственной персоной, в затрапезном плаще вроде тренча, кроссовках со стертыми носками и с пятидневным подмышечным подростковым пушком на подбородке, но без палок или вообще чего-то приблизительно спортивного, даже без заказного деревянного футляра с «Глоком 17», и умоляет о разрешении войти и совета так, что безэмоциональный привратник на полставки из «дома на полпути» снизу холма едва не налегает на кнопку интеркома, – пацану реально плохо, ставит диагноз привратник, – а правила пребывания юниоров, не числящихся в списках учащихся, на территории академии строгие и сложные, и но по крутой тропинке к воротам под теплым дождичком ковыляет малыш Марио Инканденца, перебрасывается с Клиппертоном через решетку парой слов, велит привратнику нажать кнопку интеркома и лично просит, чтобы Клиппертона пустили по особому неигровому кодицилю к уставу, подтверждая, что мальчик действительно в отчаянном психическом состоянии, сперва в разговоре с Латеральной Алисой Мур, потом с проректором Кантреллом, а потом и с самим ректором, пока Клиппертон молча смотрит на кованые головы ракеток, частоколом торчащие на опускной решетке ворот и заборе вокруг ЭТА, с таким пустым и загнанным выражением, что даже видавший виды привратник позже рассказывал народу в «доме на полпути», как от призрачной фигуры в тренче его пробрал такой озноб, какого он за всю трезвую жизнь еще не испытывал; и когда становится ясно, что Клиппертон хочет только просить совета у Инканденцы-ст., – о котором, как, думаю, можно предположить, Марио отзывался Клиппертону наилучшим образом, – Дж. О. Инканденца, невзирая на горячие возражения сперва Кантрелла, а затем Штитта, наконец, впускает Клиппертона, хотя директор не совсем трезв по меркам приличного общества, не совсем в себе, а также никогда не мог похвастаться высоким порогом сочувствия к людям, переживающим травмы, связанные с ранним успехом; и вот решетку поднимают, Клиппертон и двое Инканденц проходят в пустую комнату на последнем этаже общежития Восточного корпуса – ближайшей к главным воротам постройки, – на какой-то, что ли, психоэкзистенциальный сеанс искусственного дыхания: Марио так и не обмолвился ни словом о том, что ему там пришлось увидеть, даже по ночам, когда Хэл пытался уснуть. Но доподлинно известно, что в какой-то момент Сам вызвал по пейджеру первого психолога ЭТА Долорес Раска из ее дома в Уинчестере, потом отменил вызов, но вызвал Латеральную Алису Мур и попросил в срочном порядке привести в Восточный корпус Лайла из качалки/сауны, и что в какойто момент, пока Лайл выпутывался из лотоса и в боковом сопровождении Латеральной Алисы отправился срочно улаживать неразбериху, в какой-то момент в этот отрезок времени – на глазах д-ра Джеймса О. Инканденцы и Марио – Инканденца уговорил Клиппертона согласиться на цифровую запись этого кризисного совещания пристегнутым к голове Марио «Болексом Н128» которого, чтобы защитить ЭТА от кафкианских правил ОНАНТА по незарегистрированным просителям какой-либо консультации в академиях США, – в какой-то момент, пока Лайл был в пути, Клиппертон достал из многочисленных карманов мокрого плаща вручную отредактированную копию ежедвухнедельного САЮТа с последними рейтингами, зернистый снимок свадьбы какой-то среднезападной пары с бескровными лицами и уродливый тупоносый

9- мм «Глок 17» – полуавтомат, который, несмотря на то, что Инканденцы заклинали Клиппертона одуматься, приставил к правому – не левому – виску, то есть тренированной правой игровой рукой, закрыл глаза и вынес свои легитимированные мозги раз и навсегда, изничтожил карту на все сто; и в комнате осталось просто-таки безбожное месиво со всеми вытекающими, и Инканденцы побрели и поковыляли из комнаты зеленые от зрелища и красные от кровавого тумана, и – поскольку сообщения о появлении Лайла вне качалки в прямоходящем положении распространились и вызвали невообразимое возбуждение и студенческую фотоохоту – именно поэтому, когда Лайл и Л. А. Мур поднялись на последний этаж, а Инканденцы вывалились из комнаты в миазмах кордита и жуткого тумана, на различных случайных снимках запечатлен их вид – как у шахтеров, добывающих какой-то реально скверный уголь.

Люди из юниорско-теннисного сообщества сочли в чем-то хорошим признаком, что идеально ровная улыбка Марио Инканденцы на похоронах Клиппертона, даже несмотря на слезы, ни разу не дрогнула. Похороны выдались безлюдными. Оказалось, что Эрик Клиппертон – выходец из Кроуфордсвилля, Индиана, где его Ма была валиумной наркоманкой на последней стадии, а Па – бывший соевый фермер, потерявший зрение во время знаменитого града 94-го до э. с., – теперь целыми днями чеканил прикрепленный к деревянной ракетке красный резиновый шарик на эластичной нитке – без особого успеха, по понятным причинам; транквилизированные и слепые Клиппертоны даже понятия не имели, куда Эрик исчезал почти каждые выходные, и верили россказням сына, что высокие награды на полках – с его внешкольного фриланса дизайнером теннисных наград, – родители, очевидно, были не самыми яркими лампочками в великом родительском световом шоу США. Погребение состоялось под грозовыми тучами в Видерсбурге, штат Индиана, на бесплатном кладбище, и Сам пропустил Индианаполис и взял Марио на первые из двух на данный момент похорон в его жизни; и, наверное, трогательно, что Инканденца внял просьбе Марио ничего не снимать и не документировать, на похоронах, для документалки Самого о юниорском теннисе. Марио наверняка все изложил Лайлу, уже в качалке, но Хэлу и Маман он не сказал ни слова; а Сам уже не вылезал из клиник реабилитации, так что к тому моменту его нельзя было считать надежным источником информации по любой теме. Но Инканденца позволил Марио настоять, чтобы на месте происшествия в общежитии после того, как энфилдские Органы пришли, осмотрелись, нарисовали меловую эктоплазму вокруг раскинутого тела Клиппертона и что-то записали в блокнотики на спиральках, которые сверяли друг с другом с ненормальной аккуратностью, а фельдшеры неотложки положили Клиппертона в огромный резиновый мешок и вынесли на носилках с выдвигаемыми ножками, которые пришлось сложить на ступеньках, не убирался никто, кроме него. Лайла к тому времени и след простыл. Брадикинетичному Марио потребовалась вся ночь и две бутылки «Аякс Плюс», чтобы со своими скрюченным ручками и квадратными ножками вычистить комнату; 18-летние девушки в комнатах по соседству слышали, как он падает и опять поднимается, снова и снова; и в итоге сверкающую комнату с тех пор держали запертой, за дверью с табличкой и дурновкусно выполненной надписью, – только у Г. Штитта хранится особый ключ, и когда юниор ЭТА начинает слишком громко ныть о каких-либо трудностях или превратностях теннисной судьбы, ему предлагают пойти передохнуть малец в люксе Клиппертона, может, поразмышлять о каких-то других путях к успеху, в которые не входят отверженное самосовершенствование, затягивание ремня на пару дырочек и тяжелое ежедневное вкалывание ради далекой цели, после которых можно, если, конечно, доберешься, спокойно жить дальше.

Фразочку, что Дон Гейтли «загорает на стороне», ввела в оборот заместитель директора Эннет-Хауса Энни П. Пять раз в неделю по утрам, вне зависимости от того, выпадает ему ночная смена или нет, к 04:30 он уже обязан ехать по зеленой ветке в центр, чтобы потом еще двумя поездами добраться на вторую работу в Шаттакском приюте для бездомных мужчин в разбомбленном Джамайка Плейн. В трезвой жизни Гейтли стал уборщиком. Он протирает широкие заставленные койками этажи средствами против грибка и вшей. А также стены. Он выскребает туалеты. Относительная чистота туалетов Шаттака может даже удивить, пока не зайдешь в душевую, со всем своим оборудованием и маской для лица. Половина мужиков в Шаттаке – с вечным недержанием. В душевой отходы жизнедеятельности появляются на гребаной ежедневной основе. Ставрос разрешает нацепить на головку душа промышленный шланг и смывать большую часть говна издали, прежде чем зайти со шваброй, щетками и средствами, ну и маской.

Уборка Шаттака занимает всего часа три, с тех пор как у них с напарником все схвачено. Напарник Гейтли – одновременно владелец клининговой компании, которая по контракту с Содружеством Массачусетса занимается обслуживанием Шаттака, мужик сорока-пятидесяти лет, Ставрос Лобокулас, странноватый, с длинным мундштуком и впечатляющей коллекцией каталогов женской обуви, стопки которых он хранит за сиденьями в кабине своего внедорожника.

Так что где-то в 08:00 они обычно уже заканчивают, по контракту получают за восемь часов (Ставрос Л. платит Гейтли только за три, но это все в конвертах), и Гейтли возвращается на станцию «Гавернмент центр», чтобы сесть на зеленую ветку на запад по авеню Содружества к Эннет-Хаусу, где натягивает на глаза черную маску и дрыхнет до 12:00 и дневной смены. Сам же Ставрос Л. уделяет пару часов изучению обуви (Гейтли надеется, что каталоги ему нужны только для этого – изучать), а потом должен ехать в «Гостиницу на Пайн-Стрит», самую большую и грязную ночлежку для бездомных во всем Бостоне, где Ставрос и еще пара отчаянных долбанашек из других «домов на полпути», которые Лобокулас прочесывает в поисках дешевой рабочей силы, тратят четыре часа на уборку и потом предъявляют счет за шесть.

Обитатели Шаттака страдают от всех физических, психологических, аддиктивных и духовных заболеваний, какие только можно придумать, специализируясь при этом на самых омерзительных. Тут тебе и калоприемники, и безудержная рвота, и циррозный стул, и отсутствующие конечности, и деформированные головы, и недержание, и саркома Капоши, и сочащиеся болячки, и всякие разные степени истощения, дефицита импульс-контроля и хворей. Шизофрения тут как бы норма. Мужики с белой горячкой обращаются с нагревателями как с телевизорами и оставляют на стенах общих спален картины из кофейных брызг. Всюду стоят промышленные ведра для дневной рвоты, к которым местные относятся, как гольфисты к лункам на поле, целясь в их приблизительном направлении издали. Есть один как бы отгороженный и скрытый от глаз угол, вблизи от шкафчиков для ценностей, где по стенам всегда медленно стекает сперма. И причем многовато спермы для одного или двух мужиков. Здесь от всего несет смертью, как бы ты ни изощрялся в уборке. Гейтли прибывает в приют в 04:59:59 и просто сразу на хрен отключает голову, будто в его голове есть рубильник. Там он экранирует информацию просто-таки на полную катушку. Койки в спальнях провоняли мочой и отличаются повышенной активностью насекомых, заметной невооруженным глазом. Госработники, которые следят за приютом по ночам, с мертвыми глазами, гоняют под стойкой софт-порно и все примерно одного размера и комплекции с Гейтли, и уже подходили к нему на предмет самому здесь поработать, не раз, например в ночную, следить, и он отвечал «Спасибо за предложение», и всегда пробкой вылетает оттуда в 08:01, и едет по зеленой на холм с полностью перезаряженной батарейкой Благодарности.

Уборка в Шаттаке для Ставроса Лобокуласа – черная работа, Гейтли повезло ее отыскать всего за три дня до месячного дедлайна на поиск честной работы, еще жильцом, и с тех пор не бросал.

Мужикам в Шаттаке полагается встать и выметаться на хрен в 05:00 вне зависимости от погоды или белой горячки, чтобы не путаться под ногами у Гейтли и Ставроса Л. Но некоторые так и не сваливают вовремя – и это всегда самые худшие, которых даже видеть не захочется, – эти, которые не уходят. Они сбиваются в кучку позади Гейтли и смотрят, как он поливает экскременты на плитке душевой, словно на какой-то спорт, подбадривая и давая советы. Они съеживаются и лебезят, когда надвигается охранник и велит выметаться, а потом, когда он уходит, не выметаются. У парочки из них на руках – выбритые прогалины. Они лежат на койках, галлюцинируют, трясутся и кричат, и сбрасывают армейские одеяла на пол, который Гейтли пытается мыть. Они ковыляют в мрачный спермовый уголок в ту же минуту, как Гейтли заканчивает отскребать ночную сперму со стен, отходит и снова начинает дышать.

Наверное, самое худшее – почти всегда в Шаттаке находится одиндва мужика, кого Гейтли знает лично, по наркозависимому и преступному прошлому, которое довело его до точки без выбора, когда он пожертвовал своей волей, чтобы любой ценой стать трезвым. Мужикам всегда 25–30, а выглядят они на 45–60, и являют собой самую лучшую рекламу трезвости любой ценой, такую никакому рекламному агентству не придумать. Гейтли подкинет им чирик или пачку «Кулс», и может, порою попробует втолковать что-нибудь про АА, если кажется, будто они уже готовы бросить. Остальных в Шаттаке Гейтли встречает выражением лица, которое дает понять, что он игнорирует всех, пока они знают свое место, но также это лицо говорит о годах на улице и за решеткой, и еще – не выеживаться. Если кто-то лезет, Гейтли сурово буравит взглядом точку сразу позади их затылков, пока они не уйдут с дороги. Защитная маска только помогает.

Великое устремление Ставроса Лобокуласа – по поводу которого он ежедневно выносит Гейтли мозг, если они чистят одну спальню, – мечта Ставроса – употребить свою уникальную комбинацию предпринимательской жилки, сноровки в обслуживании и чутья на творческие заработки и отчаявшихся ребят из «домов на полпути», согласных отскребать говно за копье, чтобы накопить достаточно $ на открытие женского обувного магазина где-нибудь в далеком фешенебельном районе Бостона, где женщины здоровые и шикарные, и с красивыми ногами, и могут позволить хороший уход за этими самыми ногами. Гейтли рядом со Ставросом по большей части кивает и не говорит практически ничего. Потому что что тут скажешь про амбициозные карьерные устремления, подразумевающие ноги? Но Гейтли предстоит возмещать ущерб по судам чуть ли не до сорока, если останется трезвым, и работа ему нужна кровь из носу. Фут-фетиши можно потерпеть. Ставрос якобы чист уже восемь лет, но Гейтли про себя сомневается в духовном качестве данной трезвости. Например, как Ставрос легко выходит из себя из-за шаттакских мужиков, которые не могут встать и выйти, как полагается, и почти ежедневно закатывает спектакль – швыряет швабру на пол и закидывает голову с воплем: «Да что ж вы, суки, не свалите уже домой?», – и уже больше тринадцати месяцев находит ее просто уморительной, свою эту остроту, Ставрос-то.

Но вся эта сага о Клиппертоне ярко демонстрирует, что иногда бывают очень талантливые юниоры, которые просто не в состоянии сохранять выдержку и обороты, если достигают топового рейтинга или побеждают в каком-то важном спортивном событии. После Клиппертона самый исторически жуткий пример подобного синдрома – паренек из Фресно, из центральной Калифорнии, тоже неаффилированный (его папа – то ли архитектор, то ли чертежник, то ли еще кто – сам был его тренером; папа раньше играл за университет то ли Дэвиса, то ли Ирвайна, то ли что-то в этом роде; главное, что тут подчеркивает тренерский состав ЭТА, – паренек играл без академических поддержки и подготовки), он после внезапной победы над двумя высоко посеянными игроками, итогового триумфа в Первенстве Тихоокеанского побережья на кортах с твердым покрытием среди юношей 18 лет и бешеных возлияний на церемонии награждения и балу, откуда его выносили на плечах отец и товарищи из Фресно, вернулся домой поздно ночью и выпил большой стакан «Квика» от «Нестле» вперемешку с цианидом натрия, который его папа использовал как основу чернил для черчения, – вот паренек пьет цианистый «Квик» на отремонтированной кухне семейного дома и откидывается, с синим лицом и полным ртом летального «Квика», и, видимо, его отец слышит стук откинувшегося паренька, бросается на кухню в халате и кожаных тапочках, пытается реанимировать его дыханием рот в рот, и но набирает полные щеки «Квика» с NaCN, от паренька, и тоже откидывается, становится светло-синим и умирает, и затем в огуречной маске и пушистых тапочках врывается мама, и видит, как они лежат оба, синелицые и коченеющие, и пытается спасти папу-архитектора дыханием рот в рот, и, понятно, в скором времени тоже лежит рядом, откинувшаяся и синяя – там, где видно из-под огуречной маски, – и но, в общем, не живее кирпича. И так как в семье еще шесть разновозрастных детей, которые по истечении ночи возвращаются со свиданок или топают по ступенькам в пижамках с умилительными пижамными колготками, привлеченные шумом массового откидывания – плюс я не сказал про редкий агонизирующий булькающий стон, – и но так как все шестеро детей прошли четырехчасовой курс по оказанию первой помощи под патронажем клуба «Ротари» в ассоциации молодых христиан Фресно, к концу ночи уже вся семья лежит, пестря синими оттенками, окоченевшие, как булыжники, со все меньшими дозами летального «Квика», размазанного на скорченных губах; и в целом весь этот пример травмы от достижения цели, к которой был неготов, невероятно жестокий и печальный, и также является одной из исторических причин, почему все аккредитованные академии обязаны иметь в штате консультанта кандидатского уровня, чтобы защитить студентов-спортсменов от возможно летальных реакций на реальное достижение той цели, к которой они шли многие годы. Штатный консультант ЭТА – ястребоносая доктор Долорес Раск, магистр наук, кандидат, и дети считают ее чуть менее чем бесполезной. Идешь к ней с проблемой, и все, чего добьешься – она сплетет пальцы, отрешенно посмотрит поверх них на тебя, возьмет последнее придаточное предложение из твоих слов и повторит с допросной интонацией – «Возможное гомосексуальное притяжение к партнеру по игре?», «Затронуто все самоощущение как целеустремленного спортсмена-мужчины?», «Неконтролируемый стояк на полуфинале в Кливленде?», «Бесит, когда люди не отвечают, а только переспрашивают?», «Еле сдерживаешься, чтобы не открутить мою птичью башку как курице?», – и все с выражением, которое ей, видимо, кажется вежливым и глубоким, но на деле выглядит, как лицо девушки, которая танцует с тобой, но вообще лучше бы танцевала с кем угодно другим в помещении. Только самые новенькие игроки ЭТА ходят к Раск, и то недолго, так что она убивает огромные интервалы свободного времени в своем кабинете, сочиняя сложные акростихи и работая над какой-то рукописью по поп-психологии, на первых четырех страницах которой Аксфорд и Шоу, вскрыв ее замок и почитав, насчитали 29 употреблений приставки «само-». Среди знающих эташников в области результативного разрешения психических трудностей популярны Лайл, лишенный сана кармелит, который в дневную смену подрабатывает на кухне, изредка Марио Инканденца и часто – сама Аврил.

Вполне возможно, что единственные юниоры-теннисисты, которые могут пробиться на вершину, удержать ее и не психануть, – только те, кто и так псих по жизни, ну или те, кто похожи на мрачных роботов а ля Джон Уэйн. Тот сполз на край стула в столовой рядом с другими канадскими ребятами, смотрит на экран и сжимает мяч без всякого выражения. Глаза Хэла горячие и бешено бегают. И вообще к этому времени во многих глазах в аудитории Дня В. уже затухла праздничная искорка. Хотя после аналогий Джентл/Клиппертон в фильме еще и осталась какая-то инерция хохота, темы «Родни-Тан-плюс-Лурия-П. равно-любовь» и «Тан-как-Бенедикт-Арнольд» уже кажутся до ломоты в висках скучными и отклоняющимися не в ту степь^176. Плюс имеют место ретроактивные непонятки, потому что наступление эры спонсирования, как исторически известно, стало ответом казны на высокую цену Реконфигуративного расставания США, а значит, ввели его после формальной Взаимозависимости, и, разумеется, по фильму его так и вводят, но затем по хронологии концовки кажется, будто Тан запудрил Джентлу мозги своим планом пополнения казны с помощью перевода летоисчисления на платную модель китайского типа где-то во время первого года Орина Инканденцы в большом спорте от Бостонского универа, а тот закончился в Год Воппера – то есть, прошел уже год с начала эры спонсирования. К этому времени эташники жуют медленней, сыто гоняют объедки по тарелкам, у некоторых из-за шляп начинают чесаться головы, плюс у всех небольшой передоз сахара; а один из самых маленьких детей ЭТА, тот, что ползал под столами с тюбиком клея, ударился головой об острый угол стула и теперь на коленях Аврил И. заходится слезами в характерной для окончания насыщенного событиями дня истерике и начинает действовать всем на нервы.

ДЖЕНТЛ ВЕРНУЛСЯ! – суперзаголовок; ПУТЕШЕСТВУЕТ ПО ГРАНИЦЕ НОВОЙ «НОВОЙ НОВОЙ» АНГЛИИ ПОД УСИЛЕННОЙ ОХРАНОЙ – заголовок; БЬЕТ БУТЫЛКИ ШАМПАНСКОГО О ГИГАНТСКИЕ ЛЮЦИТОВЫЕ СТЕНЫ К ЮГУ ОТ БЫВШИХ СИРАКУЗ, КОНКОРДА В НЬЮ-ГЕМПШИРЕ И САЛЕМА В МАССАЧУСЕТСЕ. – подзаголовок

10- м кеглем;

ДЖЕНТЛ БОЛЕЕ-МЕНЕЕ ВЕРНУЛСЯ: СМОТРИТ ИЗ КИСЛОРОДНОГО ПУЗЫРЯ, КАК КЛЕМСОНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ РАЗДЕЛЫВАЕТ БОСТОНСКИЙ НА КУБКЕ ФОРЗИЦИИ В ЛАС-ВЕГАСЕ – заголовок от того самого парня, который теперь пишет заголовки для «Орла» Рантула, штат Иллинойс;

ДЕТИ-АКРОМЕГАЛЫ С НЕРАЗВИТЫМ ЧЕРЕПОМ ПОТЕРЯЛИСЬ В ЭКСПЕРИАЛИСТСКОЙ СУЕТЕ? – заголовок редакторской колонки в ежедневной «Одиссее» Итаки, штат Нью-Йорк;

КАБИНЕТ ДЖЕНТЛА ПЕРЕПИШЕТ ГОДОВОЙ БЮДЖЕТ В СВЕТЕ ОПАСЕНИЙ УОЛЛ-СТРИТ ИЗ-ЗА СТОИМОСТИ «ТЕРРИТОРИАЛЬНОЙ РЕКОНФИГУРАЦИИ» – заголовок; АДМИНИСТРАЦИЯ ЛОМАЕТ ГОЛОВЫ НАД РАСХОДАМИ НА ПЕРЕВОРОТ РАКЕТ, ТРАТАМИ НА ПЕРЕМЕЩЕНИЕ НАСЕЛЕНИЯ, ПОТЕРЕЙ ПРИБЫЛИ ОТ БОЛЬШОЙ ЧАСТИ ЧЕТЫРЕХ ШТАТОВ – подзаголовок.

ДЖЕНТЛ (в высшей степени неразборчиво из-за микрофильтрационной маски «Фукоама» и люцитового кислородного пузыря): Ребятки.

ВСЕ СЕКР. и МИН., КРОМЕ СЕКР. МЕКС. И СЕКР. КАН. (мотаунские куколки-дамочки Кабинета, разряженные по случаю кульминационного фарса, – все в ярких тройках, с зализанными волосами и

роскошными буржуйскими завитыми усищами, которые, может, и кривовато наклеены, но в целом все равно впечатляют, для женщин-куколок особенно): Шеф.

МИНОБОРОНЫ: Ну, как прошла большая игра, господин президент?

ДЖЕНТЛ: Оливерыч, ребятки: эпохальная, визионерская. Незаурядный опыт. Теперь я говорю «незаурядный» вместо «крутецкий». Но еще и эпохальная. Олли, мужики, вчера я видел нечто эпохалово визионерское и незаурядное. И я говорю не о самом футболе. Футбол – не мое. Все пыхтят. Всюду грязь. Как правило, такое не для меня. Самым занимательным во всей игре стал один из пантеров двух команд. Один четкий стиляга с огромной ногой и чуть менее огромной рукой. Ни разу не видал я пантов, которые сперва слышно. Ву-ух. Бам. Я съел целую сосиску от начала до конца, а пант еще не долетел. Люди болтали, галдели, уходили в туалет и возвращались, и ели попкорн, а его панты так и висели в воздухе. Как, еще разок, звали того стилягу, Ар Ти?

МВД: Позвольте со всем уважением осведомиться, у нас что, рабочий завтрак, господин президент? Почему рядом с графинами воды на столе бумажные салфетки из ресторана «Сычуань» с годами китайского зодиака типа там Крысы и Тигра? Мы угостимся китайской едой навынос, шеф?

(В звуковой фон Марио вплетается юркий корнет, под аккомпанемент неразборчивых из-за перчаток щелчков пальцев Джея Джи, С. К., которого посещает визионерское прозрение).

МИНТРАНС: Всегда был неравнодушен к курочке Генерала Цу, если мы…

РОДНИ ТАН, ДИРЕКТОР, ДЕПАРТАМЕНТ НЕОПРЕДЕЛЕННЫХ СЛУЖБ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ: Президент Джентл собрал нас сегодня утром, чтобы объединить наши коллективные знания для рассмотрения его предложения, которое нам в Неопределенных службах кажется поистине эпохальным пакетом креативных озарений.

ДЖЕНТЛ: Господа, мы сообщаем одновременно и с радостью, и с тревогой, что наш эпохальный эксперимент по Территориальной Реконфигурации ОНАН 177 завершился бескомпромиссным логистическим успехом. Более-менее. В Делавэре теперь яблоку негде упасть, и тактические отряды, похоже, все-таки прозевали одногодвух представителей рогатого скота, и на юге Нью-Нью-Йорка в целом куда меньше энтузиазма, чем хотелось бы видеть, но в целом, думаю, «бескомпромиссный успех» – вполне уместные слова, чтобы описать наше достижение.

ТАН: Теперь пришло время подумать, как все это оплатить.

ВСЕ СЕКР. И МИН.: (Медленно переглядываются, поправляют галстуки и усы, громко сглатывают).

ДЖЕНТЛ: Род сообщил мне, что у Марти уже есть предварительные цифры по валовым расходам, а ребятки Чета предоставили нам пару прогнозов по недополученной выгоде из-за Реконфигурации от обложенных налогом территорий, домохозяйств, предприятий и чего там еще.

МИНТРАС И МИНФИН: (Раздают толстые переплетенные папки с тисненым зевающим красным черепом, который в администрации Джентла тиснят на всех докладных записках с дурными вестями. ВСЕ СЕКР. И МИН. открывают и просматривают папки. Стук челюстей о стол. Пара усов отваливается вовсе. Один СЕКР. спрашивает, есть ли у ученых название для числа с таким количеством нулей. Под вялый смех зрителей в пузырь ДЖЕНТЛА прямо под бутоньерку в пластиковой обертке попадает и приклеивается недожеванная шоколадная печенька. У бархатного задника зала заседаний одна из мотаунских куколок-кроссдрессеров набрасывает на балку крошечную петлю).

ДЖЕНТЛ: Ребятки. Мужики. Пока никому не потребовался кислород (успокаивающе подняв руку перед стеклом пузыря), дайте Роду объяснить, что несмотря на количественную депрессовость этих цифр, перед нами всего лишь раздутый пример того, что Род наверняка назвал бы ежечетырехлетней проблемой, с которой рано или поздно приходится столкнуться любой визионерской администрации. Кстати, незнакомое, но желанное здесь лицо слева от меня – мистер П. Том Вилс, из рекламного агентства «Вилс и партнеры», Бостон, США, Северная Америка.

ВСЕ СЕКР. И МИН.: (Не очень-то успокоенный ропот приветствий Вилса).

М-Р П. ТОМ ВИЛС (Маленькое европеоидное кукольное тельце из леденцовых палочек «Тутси Поп» и огромное лицо, состоящее в основном из передних зубов и очков): Йо.

ТАН: А слева от самого Тома также представляю вам очаровательную и восхитительную миссис Лурию П– (показывая указкой на куколку попросту за пределами всей вообразимой миловидности; стоит Лурии П выгнуть четко отрисованную

бровь, как конференц-стол зала заседаний как будто слегка приподнимается).

ТАН (ПРОД.): Господа, президент ясно выразил, что перед нами микросмический образчик пресловутой демократической тройной дилеммы, с которой сталкивались все визионарцы от ФДР и ДФК и

далее. Американский электорат полностью в своем праве, с одной стороны требует государственничества и визионерства, достойного рубежа тысячелетий, – решительных действий, трудных выборов, кучу программ и реформ – взять, например, Территориальную Реконфигурацию как образец, – которые возглавят обновленное общество на пути в совершенно новую эру взаимозависимых выбора и свободы.

ДЖЕНТЛ: Снимаю перед тобой риторическое шапо, детка.

ТАН: (Поднимаясь, теперь его глаза – два сверкающих красных огонька на сукне круглого лица (глаза – два маленьких светодиода от детекторов дыма на одной мизинчиковой батарейке, приклеенной скотчем на хирургический халат куклы): Итак, в самых общих словах, если визионерство президента требует трудного выбора по отмене некоторых программ и реформ, наши парни из статистики предсказывают с разумной индуктивной уверенностью, что американский электорат пустится в нытие.

ВИЛС: Нытие?

ЛУРИЯ П (ТАНУ): Это канадская идиома, cheri.

ВИЛС: А что это за телка-то?

ТАН (На миг совершенно потерянный): Прости, Тэм. Канадская идиома. Нытие. Стенания. Требования возместить ущерб. Митинги. Марши в шеренгах по пять. Потрясание кулаками в унисон. Нытие (показывая указкой на фотографии, висящие на мольбертах позади с нытием различных исторических групп по защите прав).

МИНФИН: И мы уже слишком хорошо представляем, что начнется, если мы примем какие-то традиционные меры пополнения бюджета.

ГОССЕК: Налоговый бунт.

МИНЗДРАВ: Нытиефон, шеф.

МИНОБОРОНЫ: Чаепитие.

ДЖЕНТЛ: В десяточку. Нытиегейт. Политический нытиецид. Серьезный провал в доверии отстойного масштаба. Мы уже обещали, что никаких новых мер не будет. Я сам дал слово в день инаугурации. Я сказал: «Посмотрите мне в глаза: никаких новых мер» Р Я показал на свои глаза пальцем и сказал, что этот трудный выбор не обломит ни одной программы. Род, Тэм и я тогда продемонстрировали программу из трех пунктов. Первый: отходы. Второй: никаких новых мер. Третий: найти кого-то вне границ нашего общества, на кого можно все свалить.

1 Отсылка к ставшими нарицательными словам Джорджа Буша-ст. «Читайте по губам: никаких повышений налогов», после чего налоги были повышены.

ТАН: В общем, двойная дилемма, с потенциальным нытием по обоим флангам.

МИНФИН: И все же финансовые общества запрашивают сбалансированный федеральный бюджет. Совет управляющих резервной системы практически настаивает на сбалансированном бюджете. Наш торговый баланс с горсткой стран, которые еще с нами торгуют, требует стабильного бакса, а значит, опять же сбалансированного бюджета.

ТАН: Третий фланг, Чет, нашей тройной дилеммы. Требуются расходы, ограничены доходы, необходим баланс.

ДЖЕНТЛ: Классическая административная дилемма, как в лабиринте Цербера. Шип розы в ахиллесовом сухожилии демократического процесса. А никто не слышит какой-то пронзительный писк?

ВСЕ СЕКР. И МИН.: (Переглядываются с пустыми глазами).

ВИЛС: (Пронзительно сморкается).

ДЖЕНТЛ (Экспериментально постукивая по внутренним поверхностям пузыря): Мне иногда слышится писк пронзительного диапазона, который, надо признать, большинство людей не улавливает, но сейчас это как будто какой-то другой пронзительный писк.

ВСЕ СЕКР. И МИН.: (Поправляют узлы галстуков, изучают лакированную поверхность стола).

ДЖЕНТЛ: Значит, по писку, так понимаю, предложений нет.

ВИЛС: Народ, можно эту встречу перевести хотя бы на легкий галоп?

ТАН: Возможно, это пронзительный писк, который иногда предваряет вашу готовность объявить эпохальные, визионерские прозрения, которых вы достигли, обдумывая ранее неразрешимую тройную дилемму, сэр.

ДЖЕНТЛ: Детка, Род, и снова прямое попадание. Господа: гляньте-ка на ресторанные образцы китайско-эпитетической календарной системы.

ТАН: То есть, конечно, салфетки, напрямую связанные с президентским визионерством по поводу прибылей.

ДЖЕНТЛ: Господа, как вам всем известно, я только что вернулся, на крайне высокой скорости, отрыгивая вкус сосисок, которые, уверен, просто-таки кишели микробами, из-за которых публичных продавцов следует считать позором и угрозой, которые…

ТАН: (Незаметно просит жестом молчать).

ДЖЕНТЛ: Ну, короче говоря, господа, я только что вернулся с послеколледжного кубка. Где и употреблял вышеупомянутые сардельки. Но вот к чему я веду: ребят, кто-нибудь из вас знает, как назывался этот кубок колледжей?

МИНСТРОЙ: Кажется, вы уже говорили, что он назывался Кубок Форзиции, шеф.

ДЖЕНТЛ: Это, мистер Сивник, я думал, что он так называется, в пути, когда мы с вами беседовали по защищенной линии. Так он назывался, когда я пел там гимн в 91-м.

ЛУРИЯ П: (Поднимая зодиакальную салфетку с еле заметной короной жира от «Горячего и Острого Супа» в верхнем левом углу): Возмощно, теперь вы раскроетэ кабмину, как называло себья соревнование футболя, мсье President.

ДЖЕНТЛ: (Бросив шоуменский взгляд на ВИЛСА, который ковыряется в щербинке исполинских передних резцов визитками директоров «Пилсбери» и «Пепсико»): Ребятки, я слышал панты, отрыгивал хотдогами, нюхал пивную пену и приходил в тихий ужас от общественных писсуаров на так называемом Кубке «Страховой-компанииКен-Л-Рейшн-Магнавокс-Кемпер» / Форзиции.

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

В прошлом июле на Служении Группы «Белый флаг» у Группы «Хреново, но пить все равно нельзя» в Брейнтри Дон Г. с кафедры публично признался, как ему стыдно, что он до сих пор не может похвастаться реальным внятным пониманием того, что такое Высшая сила. Третий из 12 Шагов бостонских АА предполагает, что ты препоручаешь свою больную волю заботе Бога «как Его понимаешь». Выбор Бога, по идее, один из главных продающих моментов АА. Можно выработать собственное понимание Бога, Высшей силы или Кого/Чего Угодно. Но Гейтли где-то на десятом месяце трезвости высказывается за кафедрой ХНПВРН в Брейнтри, что сейчас он слишком потерянный и беспомощный и, кажется, лучше бы Крокодилы-белофлаговцы просто взяли его за шкирку и объяснили, как понимать Бога АА, и выдали бы совершенно тупые и догматичные приказы, как же препоручить Больную волю какой-либо Высшей силе. Он добавляет, что у некоторых католиков и фундаменталистов в АА, как он уже заметил, было детское понимание Бога Строгого и Карающего, и Гейтли слышал, как они выражают невероятную благодарность, что АА наконец-то позволили его забыть и обратиться к Богу Любящему, Всепрощающему, Милосердному. Но у этих ребят для начала было хоть какое-то представление о Нем/Ней/Этом, пусть даже и ебанутое. Можно подумать, должно быть легче, если Приходишь с 0 в плане религиозного бэкграунда или предубеждений, можно подумать, легче как бы изобрести Бога с Высшей силой с чистого листа и постепенно, типа, построить свое понимание, но Дон Гейтли жалуется, что пока реальность расходится с представлениями. Пока реальность лично для него такова: он следует одному из довольно редких конкретных советов АА и бухается на колени по утрам, и просит Помощи, а потом снова встает на колени перед сном и говорит «Спасибо», вне зависимости от того, верит ли он, что его слышит Кто-то/Что-то, или нет, и так каким-то чудом проживает день в трезвости. И это – после десяти месяцев концентрации и рефлексии до дыма из ушей – все, что он «понимает» в отношении «вопроса Бога». Публично, перед очень крутыми и суровыми на вид АА, он одновременно сознается и жалуется, что чувствует себя крысой, которая заучила в лабиринте один маршрут к сыру и вот бегает за сыром по этому маршруту в крысином духе, и все такое прочее. Где сыр в этой метафоре – Бог. Гейтли до сих пор кажется, что ему недоступна как бы Общая духовная Картина. Его ритуальные молитвы с «Пожалуйста» и «Спасибо» больше напоминают ему о хиттере, который, когда попадает в полосу везения, не меняет ракушку, или носки, или предыгровые обычаи, пока полоса не кончится. Где трезвость – полоса везения и все такое прочее, объясняет он. Воздух в церковном подвале буквально синий от дыма. Гейтли говорит, ему самому кажется, что это довольно левое и отстойное понимание Высшей силы: радость из-за сыра или немытый суспензорий. Он говорит, что когда пытается выйти за пределы очень примитивной рутинной автоматической колеи с «пожалуйста-помогипрожить-еще-день», когда встает на колени и молится, или медитирует, или пытается духовно постичь Бога как он Его понимает в масштабе Общей Картины, то чувствует Ничего – именно чувствует Ничего, а не «ничего не чувствует», бескрайнюю пустоту, которая даже еще хуже, чем неосмысленный атеизм, с которым он Пришел. Он говорит, что не знает, понятно ли объясняет, есть ли в этом смысл, или это все просто по-прежнему симптомы незатыкающейся Больной воли и «духа», в кавычках. Он обнаруживает, что раскрывает публике «Хреново, но пить все равно нельзя» такие мрачные сомнения, о каких, сука, даже заикнуться бы не смел Грозному Фрэнсису наедине. Он даже взгляд на Г. Г. в ряду Крокодилов поднять не может, когда говорит, что от всего этого божественного его уже тошнит, из-за страха. То, что нельзя увидеть, услышать, потрогать или понюхать: ладно. Еще ничего. Но то, что даже почувствовать нельзя? Потому что именно это он чувствует, когда пытается понять, к чему реально обращать молитвы. Ничего. Он говорит, что когда пытается молиться, ему представляется, как мозговые волны, или как это назвать, летят и летят, и ничто их не останавливает, летят, летят, излучаются типа в самый космос, и за него, и все летят, и не достигают Ничего, не говоря уже о Ком-то с ушами. И даже совсем не говоря о Ком-то с ушами и Кому не насрать. Ему одновременно стыдно и херово, что рассказывает он про это, а не про то, как это абсолютно здорово – быть в силах просто прожить день без Веществ, – но что поделать. Вот такая фигня творится. Он не ближе к выполнению 3-го Шага, чем в день, когда начальник по УДО привез его из тюрьмы Пибоди в «дом на полпути». От одной мысли обо всем этом божественном его тошнит, до сих пор. И ему страшно.

И снова повторяется вся та же херня. Суровая курящая Группа ХНПВРН встает и аплодирует, и мужики свистят в два пальца, и на лотерейном перерыве к нему подходят пожать большую руку и даже иногда пытаются обнять.

Как будто всякий раз, стоит ему забыться и начать разглагольствовать, как он косячит в трезвости, бостонские АА так и бегут, роняя тапки, чтобы рассказать, как его хорошо услышать, и ради бога Приходи еще – ради них, если не ради себя, что бы это, сука, ни значило.

Группа «Хреново, но пить все равно нельзя», кажется, более чем на 50 % состоит из байкеров и их телок, то есть куда ни плюнь – везде стандартные косухи и сапоги с 10-см каблуками, пряжки ремней со спрятанными ножиками в форме масти пик, которые надо доставать из щели сбоку, татуировки, больше похожие на фрески, серьезные сиськи в хлопковых майках, бородищи, «харлеевские» шмотки, деревянные спички в уголках ртов и тому подобное. После «Отче наш», когда Гейтли и прочие спикеры из «Белого флага» сбиваются покурить у дверей в церковный подвал, рев заводимых с кик-стартера многолитровых движков пробирает до самого нутра. Гейтли в принципе не понимает, каково быть трезвым байкером без наркоты. Как бы – в чем смысл вообще. Он представляет, что эти люди полируют косухи до дыр и как бы реально много и метко играют в бильярд.

Один трезвый байкер, который на вид не старше Гейтли и почти его габаритов – хотя и с очень маленькой головой и зауженной челюстью, отчего напоминает какого-то симпатичного богомола, – пока они толпятся у дверей, он подкатывает к Гейтли свой чоппер длиной с авто. Говорит, что хорошо было его услышать. Жмет руку сложным рукопожатием в стиле ниггеров или металлюг. Представляется как Роберт Ф., хотя нашивка на его косухе гласит «Боб Смерть». Телка обвила его сзади руками, как и полагается. Он говорит Гейтли, что хорошо услышать, как кто-то новенький от всего сердца делится, как мучается с божественной компонентой. Очень странно слышать, как байкер употребляет слово бостонских АА «делиться», куда уж там «компонента» или «от всего сердца».

Прочие белофлаговцы замолчали и смотрят, как двое мужчин неуклюже замерли друга напротив друга, один – в объятиях телочки на рокочущем байке. Он в кожаных гетрах и косухе на голое тело, и Гейтли замечает, что у мужика на мясистом плече – тюремная наколка непонятной эмблемки АА, треугольник в круге.

Роберт Ф. / Боб Смерть спрашивает Гейтли, не слышал ли он, случаем, анекдот про рыбу. Гленн К., в гребаной рясе, естественно, не может не вставить свои пять копеек, и влезает, и спрашивает всех, не слышали ли они, случаем, «что сказал слепой, когда проходил мимо рыбного лотка на рынке Квинси», и без паузы отвечает сам: «Он сказал: Доброго вечера, дамы». Парочка мужиков-белофлаговцев угорают, а Тамара Н. шлепает Гленна К. по заостренному капюшону, но не со зла, а в духе «ну что поделаешь с нашим долбонавтом».

Боб Смерть с прохладцей улыбается (байкерам с Южного побережья полагается делать все, что они делают, с прохладцей), передвигает деревянную спичку из одного уголка рта в другой и говорит: «Не, другой про рыбу». Ему приходится общаться барным криком, чтобы переорать рвущийся в бой мотоцикл. Он наклоняется ближе к Гейтли и кричит, что он говорил вот о каком: «Подплывает одна старая мудрая усатая рыба к трем малькам и такая: „Доброго утречка, молодежь, как водичка?", и уплывает себе; а три малька такие смотрят ему вслед, переглядываются и такие: „Какая, на хер, водичка?"» Молодой байкер отклоняется, улыбается Гейтли, дружелюбно пожимает плечами и срывается, с прижатыми к спине сиськами в майке.

Всю дорогу по шоссе 3 до дома Гейтли морщил лоб от эмоциональной боли. Они ехали в старой машине Грозного Фрэнсиса. Гленн К. все порывался спросить, в чем разница между 15-летним «Хеннесси» и женской вагиной. Крокодил Дики Н. с пассажирского посоветовал Гленну, сука, не забывать, что тут дамы, блядь. Грозный Фрэнсис жевал зубочистку и поглядывал в зеркало на Гейтли. Тому одновременно хотелось плакать и кого-нибудь избить. Дешевый псевдодемонический балахон Гленна пах, как кухонное полотенце, маслянисто и прогоркло. В машине не курили: Грозный Фрэнсис всегда носил с собой кислородный баллон с бледно-голубой такой пластмассовой трубочкой, приклеенной под носом, через которую он вдыхал кислород. Все, что он рассказывал про баллон и трубочку, – типа приобрел их не по собственной воле, а уступил совету, и вот, все еще дышит и продолжает бешеную Активность.

В бостонских АА как будто забывают упомянуть, когда ты новенький, с ума сходишь от отчаяния и готов уже стереть свою карту, а тебе говорят, как, если воздерживаться и реабилитироваться, все обязательно будет лучше и лучше: почему-то забывают упомянуть, что все будет лучше, и тебе будет лучше, только через боль. Не в обход боли или вопреки ей. Это опускают, а взамен говорят о Благодарности и Освобождении от Влечения. Но в трезвости все-таки ждет серьезная боль, как узнаешь спустя время. И потом, когда ты чист, и даже не очень тянет на Вещества, и хочется одновременно плакать и растоптать кого-то в кровь от боли, бостонские АА начинают рассказывать, что, мол, ты там, где и должен быть, и, мол, помни бессмысленную боль активной зависимости, и, мол, у боли трезвости хотя бы есть смысл. Она хотя бы показывает, что у тебя прогресс, рассказывают они, это не бесконечное беличье колесо от боли зависимости.

Никто не упоминает, что, когда позывы кайфануть исчезают как по волшебству, и ты живешь без Веществ уже где-то шесть-восемь месяцев, ты начинаешь «Соприкасаться» с тем, почему ты вообще стал принимать Вещества. Начинаешь чувствовать, почему, собственно, ты стал зависимым от, если свести к сути, анестетика. «Соприкоснуться с чувствами» – очередное клише с вышивок, которое, как выясняется, в итоге скрывает что-то пугающе глубокое и реальное 178. Постепенно оказывается, что чем банальнее клише АА, тем острее клыки реальной правды, которые оно скрывает.

Под конец пребывания в Эннет-Хаусе в роли жильца, где-то после восьми месяцев сухости и более-менее свободы от всяких химических позывов, ежедневных поездок в Шаттак, работы над Шагами, Активности и просиживания всех собраний от звонка до звонка Дон Гейтли внезапно стал вспоминать то, что лучше бы уж не вспоминалось. Хотя «вспоминать», пожалуй, не то слово. Скорее, он начал чуть ли не заново переживать то, что в свое время, по сути, так и не пережил, изначально, в эмоциональном плане. В основном недраматичная хрень, но все равно почему-то болезненная. Например, как ему было где-то одиннадцать и он притворялся, что смотрит телик с мамой, и притворялся, что слушает ее ежевечерний плач – перечень жалоб и сожалений, согласные в котором становились все невнятней и невнятней. Насколько Гейтли вправе судить, алкоголик человек или нет, его мать почти наверняка была алкоголичкой. Она смотрела телик и пила водку «Столичная». У них не было кабельного, из-за $. Она пила тонкими стопочками, куда нарезала кусочки морковки и перца. Ее девичья фамилия была Гейтли. Этот, как его, органический отец Дона был эстонским эмигрантом, кузнецом – типа сварщиком с претензиями. Он сломал матери Гейтли челюсть и уехал из Бостона, когда Гейтли еще был в животике. Братьев и сестер у Гейтли не было. Мать впоследствии жила с любовником, бывшим военно-морским полицейским, тот избивал ее на регулярной основе по зонам между пахом и грудью, чтобы не оставалось синяков. Этому он научился в охране гауптвахты и береговом патруле. Где-то на восьмом-десятом «Хайнекене» он вдруг отшвыривал «Ридерс дайджест» в стену, валил ее и размеренно бил, она падала на пол, и он бил по невидным зонам, отмеряя удары между волнами ее рук, – Гейтли помнил, как она пыталась удержать кулаки трепещущими взмахами рук сверху вниз, будто тушила огонь. Гейтли так и не собрался съездить навестить ее в Государственном доме престарелых с долгосрочным уходом по «Медикейду». Из уголка полицейского рта высовывался кончик языка, а на лице с маленькими глазками появлялось выражение великой сосредоточенности, будто он разбирал или собирал что-то очень деликатное. Он стоял над ней на одном колене с видом, словно решал серьезную проблему, отмеряя удары, резкие и меткие, а она корчилась и словно пыталась их отогнать. Меткие удары. Эти очень подробные воспоминания всплыли, как гром среди психического неба, в один прекрасный полдень, пока Гейтли готовился подстричь газон Эннет-Хауса для Пэт в мае ГВБВД, когда Энфилдский ВМГ за просрочку коммунальной оплаты в качестве пени отменил коммунальные услуги. После салемского ветшающего пляжного коттеджа с Германом, Потолком, Который Дышит, в столовой типового дома по соседству с таким же домом миссис Уэйт в Беверли были хорошие стулья с резными ножками, и Гейтли выцарапал внизу каждой ножки «Донад» и «Донольд», булавкой. Чем выше по ножке, тем грамотней написание. Многие такие воспоминания из детства утонули без всплеска, когда он бросил школу, и только в период трезвости снова затрепыхались там, где он смог с ними Соприкоснуться. Его мать звала военного полицейского «гах-дом» и иногда, когда он попадал по невидной зоне, говорила «у-уф». Она пила водку с плавающими в ней овощами – подхватила эту привычку у сбежавшего эстонца, звали которого, как прочел Гейтли на разорванной, а потом криворуко склеенной скотчем бумажке из шкатулки с драгоценностями после ее кровоизлияния при циррозе, Булат. Долгосрочный уход по «Медикейду» находился в каких-то ебенях в Пойнт-Ширли за мостом Иррел-Бич, на другом берегу от аэропорта. Бывший военный полицейский развозил сыр, а потом работал на консервном заводе, хранил тренажеры в гараже дома в Беверли и пил пиво «Хайнекен», и аккуратно заносил каждое выпитое пиво в маленький блокнотик на спиральках, по которому следил за употреблением алкоголя.

Специальный диван его мамки для просмотра телевизора был красным, ребристым и ситцевым, и когда она, насидевшись, ложилась на

бок, подложив руку между головой и защитным чехлом на валике дивана, а стопка кренилась на самом краю подушки у грудей, – это был верный знак, что ее срубает. Гейтли где-то в десять или одиннадцать притворялся, что сидит на полу и смотрит и слушает телевизор, но на самом деле краем глаза следил, сколько мамке осталось до беспамятства и сколько «Столичной» в бутылке. Она пила только «Столичную», которую называла Товарищем по оружию, и говорила, что Товарища ни на что не променяет. Когда ее срубало на вечер, Дон аккуратно вынимал накренившуюся стопку из ее рук, брал бутылку и первую парочку мешал с диетической «Колой», и пил, пока не переставало жечь, и тогда уже пил чистую. Это стало как бы привычкой. Затем он возвращал почти пустую бутылку к ее стопке с овощами, темнеющими в недопитой водке, и она просыпалась по утрам на диване и удивлялась, что выпила все. Гейтли всегда следил за тем, чтобы ей оставалось достаточно на утренний опохмел. Только этот жест, как теперь осознал Гейтли, был не просто проявлением сыновней любви: если она не опохмелялась, то весь день не поднималась с красного дивана, а значит, вечером не было новой непочатой бутылки.

Ему тогда было десять или одиннадцать, вспоминает он. Почти вся мебель была завернута в целлофан. Ковер был ворсистый и горело-рыжий, домовладелец все собирался от него избавиться, чтобы был один паркет. Военный полицейский работал в ночную, или, может, просто уходил куда-то на ночь, и тогда она снимала целлофан с дивана.

Зачем дивану защитные чехлы на валики, если он и так накрыт целлофаном, – этого Гейтли вспомнить или объяснить не мог.

В Беверли с ними жил кот Нимиц.

Все это жирно забулькало из глубин памяти на поверхность в течение двух-трех недель в мае, и теперь постоянно выныривало что-то еще, Соприкасаясь с Гейтли.

Трезвая она звала его «Бимми» или «Бим», потому что слышала, что его так зовут друзья. Она не знала, что данный когномен – акроним фразы «Бронированный исполинский мудила». В детстве у него была огромная голова. Совершенно несоразмерная, хотя в этом не было ничего характерно эстонского, насколько он понимал. Он ее очень стеснялся, головы, но никогда не просил мамку прекратить звать его Бимом. Пьяная, но еще в памяти она звала его то ли Dushka, то ли Dochka, то ли как-то так. Иногда, будучи сам уже под мухой, когда он выключал телевизор без кабельного и накрывал ее пледом, возвращая практически пустую бутылку «Столичной» на журнальный столик, к программе телепередач и миске с темнеющим нарезанным перцем, беспамятная мамка стонала, ворочалась и звала его своим Dushka, добрым рыцарем, последней и единственной любовью, и просила больше не бить.

В июне он Соприкоснулся с воспоминанием о том, что их ступеньки перед дверью в Беверли были из щербатого цемента, ровно раскрашенного красным, даже в щербинах. Почтовый ящик был в сотах ящиков всего района типовой застройки, на таком маленьком столбике из полированной стали и серых, с почтовым орлом. Чтобы достать почту, нужен был крохотный ключик, и долгое время он читал надпись на нем как «Почта НАША», а не «Почта США». Волосы у мамы были сухие и светлые, с темными корнями, которые ни росли, ни исчезали. Когда говорят, что у тебя цирроз, никто не говорит, что однажды пойдет горлом кровь. Это называется внутреннее кровотечение при циррозе. Печень больше не может обрабатывать кровь и типа «шунтирует» ее, и та несется под высоким давлением в горло, как ему объясняли, вот почему он сперва решил, что это военный полицейский вернулся и зарезал мамку, когда сам только пришел домой после футбола, в свой последний сезон, в семнадцать лет. Диагноз ей поставили за годы до этого. Она походила пару недель на Собрания 179, потом пила на диване, молча, предупредив его, что если телефон позвонит, то ее нет дома. После пары недель в таком духе она целый день прорыдала и колотила себя, будто тушила огонь. Затем на какое-то время вернулась на Собрания. В конце концов ее лицо стало одутловатым, глазки – поросячьими, большие груди указывали в пол, а лицо приобрело желтушный оттенок хорошей тыквы. Это все из-за Диагноза. Сперва Гейтли просто не мог поехать в место долгосрочного ухода, не мог ее там видеть. Не выдержал бы. Затем не мог поехать потому, что не смог бы, глядя ей в лицо, объяснить, почему столько времени не приезжал. Так прошло десять с гаком лет. Гейтли, наверное, три года о ней не вспоминал, до АА.

Сразу после того, как их соседку миссис Уэйт обнаружил мертвой работник ЖКХ, – стало быть, Дону было девять, когда мамке впервые поставили Диагноз, – в голове у Дона Диагноз смешался с королем Артуром. Он скакал на швабре-коне и размахивал крышкой мусорки и пластмассовым лазерным мечом без батареек, и говорил соседским детям, что он – сэр Оз из Печени, самый грозный, преданный и яростный из восталов Артура. Все это лето, протирая шваброй полы Шаттакского приюта, он слышит в голове «цок-цок-цок», как щелкал большим квадратным языком, когда был сэром Озом в пути, на коне.

А во сне поздно ночью, после Служения в Брейнтри и Боба Смерти, он, кажется, попадает в какое-то море, на ужасную глубину – вода вокруг немая, темная и температуры тела.

Самый конец октября ГВБВД

Хэлу Инканденце опять приснился этот новый кошмарный повторяющийся сон, где у него выпадают зубы, становятся как сланец и крошатся, когда он жует, и расслаиваются, и толкутся в мелкую пыль во рту; в этом сне он ходил, сжимая мяч, сплевывая крошку и пыль, пока с одной стороны его все больше мучил голод, а с другой – страх. Все разъела великая оральная гниль, на которую Тедди Шахт из кошмара даже смотреть отказался, сославшись, что опаздывает на какую-то встречу, и вообще все, кого Хэл встречал, увидев его крошащиеся зубы, смотрели на часы и исчезали с нелепыми оправданиями – общая атмосфера гниющих зубов служила симптомом чего-то более страшного и омерзительного, с чем никто не желал лишний раз сталкиваться. Проснулся он в момент, когда приценивался к вставным челюстям. До утренних тренировок оставался еще час. Ключи валялись на полу у кровати рядом с книжками по подготовке к госам. Большая железная кровать Марио была уже пуста и туго заправлена, все пять подушек – ровно одна на другой. В последнее время Марио ночевал в ДР, спал на надувном матрасе в гостиной перед тэвисовским приемником «Тацуока», слушал до петухов WYYY-109, необъяснимо взбудораженный из-за не объявленного заранее отпуска Мадам Психоз с полуночных «60 минут +/-», где она, судя по всему, бессменно присутствовала с пн по пт уже много лет. WYYY по этому поводу всячески уклонялось от ответа. Два дня заполнить пустоту пыталась какая-то аспирантка с альтом, представляясь как Мисс Диагноз и читая Хоркхаймера и Адорно под замедленную до анестезированной какофонии тему из «Семейки Партриджей». За все время никто с руководящим голосом или тембром не упоминал Мадам Психоз или что за история с ней приключилась, или дату ее ожидаемого возвращения. Хэл говорил Марио, что молчание – позитивный знак, ведь если бы она ушла из эфира навсегда, станция бы точно что-то да сообщила. Странное настроение Марио заметили и Хэл, и тренер Штитт, и Маман. Обычно Марио попросту невозможно взбудоражить 180.

Теперь WYYY ставит «Более-менее шестьдесят минут» без ведущего. Последние ночи Марио лежал в саркофагоподобном зауженном спальном мешке из гортекса и волокнистого наполнителя, слушал, как на радио гоняют странные статичные эмбиентовые треки, которые Мадам Психоз ставила фоном, но теперь без какого-либо голоса; и статичная, некинетическая музыка как субъект, а не среда, почему-то вызывает жуткие неприятные ощущения: Хэл послушал пару минут и сказал брату, что наверняка именно так шуршит шифер, когда у человека навсегда съезжает крыша.

9 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Энфилдская теннисная академия имеет аккредитацию на 148 юниоров – из которых 80 должны быть мужского пола, – но по состоянию на осень ГВБВД, сейчас, по тем или иным причинам, реальное население академии – 95 платных студентов и 41 стипендиат, т. е. 136, из которых 72 – девушки, а значит, что, хотя еще есть место для двенадцати (предпочтительно – платных) юниоров, в идеале должно быть на шестнадцать игроков-юношей больше, чем есть, а значит, Чарльз Тэвис и Ко желают заполнить двенадцать свободных мест юношами – плюс, как шушукается народ, они были бы совсем не против, если бы шесть или около того девушек получше выпустились пораньше и попробовали силы в Шоу, просто потому что иметь на содержании больше 68 девушек – значит поселить некоторых в мужских общежитиях, а значит – трения и проблемы с лицензией и консервативными родителями, учитывая, что общие ванные комнаты в коридорах – не лучшая идея при бушующих подростковых гормонах.

Также это значит, что, раз проректоров-мужчин в два раза больше, чем женщин, утренние тренировки приходится сложно чередовать: юноши в два приема по 32 человека, девушки – в три по 24, а значит – проблемы с началом уроков для девушек из команды С, которые выходят на тренировку последними.

Зачисление, гендерные квоты, рекрутинг, финансовая помощь, распределение комнат в общежитиях, время приемов пищи, рейтинг, расписание уроков и тренировок, наем проректоров, внесение изменений в расписание тренировок в связи с движением игрока вниз или вверх по рейтингу в команде. Все это неинтересно, если только не ты за это отвечаешь, а в таком случае все это сложно и влияет на уровень холестерина. Стресс из-за сортировки и взвешивания сложностей и приоритетов поднимает Чарльза Тэвиса по утрам из кровати в Доме ректора в безбожно ранние часы, его заспанное лицо подергивается от рокировок возможностей. Он стоит в кожаных тапочках у окна гостиной, глядит над Западными и Центральными кортами на построение игроков команды А, сбредающихся в сером свете, с экипировкой и с понурыми головами, кто-то еще спит на ходу, глядит на кромку солнца, что только выглядывает над короткой чертой города далеко позади них, на алюминиевые проблески реки и моря, на востоке, – руки Тэвиса нервно сжимают кофе без кофеина, но с фундуком, пар струится ему в лицо, волосы в беспорядке и свисают с одной стороны, высокий лоб прижат к стеклу окна, чтобы почувствовать злой холод рассвета по ту сторону, губы медленно и беззвучно двигаются, существо, которое, вполне вероятно, он породил, спит рядом со звуковой системой, сложив свои клешни на груди и на четырех подушках из-за подверженного брадипноэ дыхания, которое звучит, как будто оно мягко повторяет слово «скит» или «скис», пока Тэвис не шумит зря, не желая будить существо, чтобы не пришлось общаться и чтобы оно не смотрело на него снизу вверх с раздражающим спокойствием и смиренным знанием, хотя те, вполне возможно, только плоды воображения Тэвиса, так что его губы двигаются беззвучно – только дыхание, и еще пар из кружки расползаются по стеклу, и маленькие сосульки вчерашнего снега свисают с анодированных желобов водостока прямо над окном и кажутся Тэвису похожими на далекий перевернутый горизонт. Кажется, что в светлеющем небе туда-сюда, как часовые, ходят одни и те же два-три облака. С отдаленным «вух» находит волна жара и стекло подо лбом слегка дрожит. Белый шум из динамика, который существо не выключило перед сном. Построение команды А в ожидании Штитта расползается и сливается. Возможности сложностей.

Тэвис смотрит, как мальчики потягиваются и болтают, отпивает из чашки в обеих руках, пока заботы дня сходятся в некую древовидную схему беспокойства. Чарльз Тэвис знает, что Джеймса Инканденцу подобные вопросы не тяготили: ключ к успешному управлению высокорейтинговой юниорской теннисной академией – в культивировании некоего обратного буддизма, состояния Абсолютного Беспокойства.

В общем, особая привилегия лучших игроков ЭТА – их вытаскивают из постели на заре, еще бледных ото сна и со слипшимися веками, тренироваться в первую смену.

Утренние тренировки, понятно, проходят на свежем воздухе, пока не поставят и не надуют Легкое, – Хэл Инканденца надеется, что уже скоро. Из-за табака и/или марихуаны у него плохая циркуляция крови, и даже в теплых трениках с надписью «Данлоп» на обеих штанинах снизу вверх, водолазке и толстой старой белой теннисной куртке из альпаки – еще отцовской, потому приходится подворачивать рукава, – ему хреново и холодно, Хэлу, а когда они четыре раза пробегают вверх-вниз по холму ЭТА предразминочные спринты, безумно размахивая палками во всех направлениях и (по команде О. Делинта) вяло выкрикивая какието боевые кличи, Хэлу еще и холодно и мокро, и кроссовки хлюпают от росы, пока он скачет на месте и глядит на свое дыхание, морщась, когда зябкий воздух добирается до больного зуба.

Когда все приступают к разминке, выстроившись рядами вдоль задних линий и линий подачи, делая повороты и наклоны, преклоняя колени перед пустотой, меняя позы по свистку, небо уже посветлело до цвета Каопектата. Вентиляторы ATHSCME простаивают, и эташники слышат птиц. Дым из труб комплекса «Санстренд» слабо подсвечивается солнцем и висит шлейфом, совершенно недвижный, будто нарисованный на небе. Откуда-то снизу с востока, предположительно, из Энфилдского военно-морского, доносятся обрывки голосов и настойчивый крик о помощи. Это единственное время дня, когда улица Чарльз не кажется синей. Птицы на соснах издают такие же безрадостные звуки, как и игроки. Не-сосны на территории академии голые и растут под углом по всем склонам круглого холма, по которым учащиеся бегут опять, еще четыре раза, а в неудачные дни – и еще четыре, – наверное, самая ненавистная часть тренировки. Кого-нибудь всегда тошнит; это как утренний сигнал к побудке. Река на заре – тусклая сторона полоски из фольги. Кайл Койл все повторяет, как же брр-хо-олодно. Игроки похуже все еще изволят почивать. Сегодня рвоты больше обычного, из-за вчерашних сладостей. Дыхание Хэла висит перед лицом, пока он не проходит через него. Во время спринтов воздух наполнен мерзкими звуками обильного хлюпанья; все мечтают, чтобы трава на холме умерла мучительной смертью.

На Центральных кортах тренируются двадцать четыре девушки в группах по четыре. 32 мальчика (минус – что довольно тревожно – Джей Джей Пенн) приблизительно разбиты по возрасту на четверки и занимают восемь Восточных кортов для чередования упражнений. Штитт в своем вороньем гнезде – этакой апсиде на конце железного насеста, который игроки зовут Башней и который тянется с запада на восток по центру всех трех зон кортов и кончается гнездом высоко над Шоу-кортами. У Штитта там кресло и пепельница. Иногда с кортов видно, как он наклоняется над перилами, постукивая по краю мегафона своей указкой синоптика; с Западных и Центральных кортов кажется, что от поднимающегося солнца у него розоватый венец вокруг белой головы. Когда он сидит, видно только кривые кольца дыма, что поднимаются над гнездом и уносятся ветром. Вопль мегафона страшнее, когда его не видно. Решетчатая железная лестница на насест стоит к западу от Западных кортов, на противоположном конце от гнезда, так что иногда Штитт шагает по насесту туда-обратно с указкой за спиной, звеня сапогами по железу. Штитт как будто невосприимчив к любой погоде и на все тренировки одевается одинаково: спортивный костюм и военные сапоги. Когда для изучения снимают удары или игры эташников, Марио Инканденца устраивается на перилах гнезда Штитта, наклоняясь с камерой далеко вперед, полицейский замок болтается в воздухе, пока кто-нибудь поздоровее стоит позади и придерживает Марио за жилет с липучками: Хэлу всегда страшно до смерти, потому что Дункеля или Нванги за Марио не видно, и всегда кажется, что он вот-вот кувыркнется «Болексом» вниз на сетку Корта 7.

Утренние разминки на свежем воздухе, не считая случаев дисциплинарных тренировок, происходят так. На каждом релевантном корте стоит проректор с двумя желтыми корзинами «Болл-хоппер» со старыми мячами, плюс теннисной пушкой, похожей на открытый ящик с коротким стволом с одной стороны, нацеленным из-за сетки на квартет мальчиков и соединенным длинным оранжевым промышленным кабелем с уличной трехконтактной розеткой в основании каждого фонарного столба. Некоторые столбы, как только солнце набирает достаточно силы, отбрасывают длинные тонкие тени поперек кортов; в летнее время игроки стараются как бы втиснуться в них. Орто Стайс все зевает и дрожит; у Джона Уэйна холодная ухмылка. Хэл в просторной куртке и сливовой водолазке подпрыгивает и глядит на свое дыхание, и пытается а ля Лайл изо всех сил сосредоточиться на самой боли зуба, не задумываясь над тем, плохая она или хорошая. К. Д. Койл, только что из лазарета после проведенных в нем выходных, высказывается в том духе, что не понимает, почему игроки получше за упорное вкалывание на пути к верхним строчкам в качестве награды получают утренние тренировки, тогда как, скажем, Пемулис и Викемайстер со товарищи все еще в горизонтальном положении и сопят в обе дырочки. Койл повторяет это каждое утро. Стайс отвечает, что удивлен, как мало все скучали по Койлу. Койл родом из маленького пригорода Тусона, штат Аризона, под названием Эритема, и заявляет, что у него жидкая пустынная кровь и отсюда особая чувствительность к влажной прохладе бостонских рассветов. Пригласительный юниорский турнир «Вотабургер» для Койла, которого в тринадцать переманил из тусонской Академии тенниса и гольфа Ранчо Виста обещаниями самотрансценденции Штитт, – возвращение домой на День благодарения, хотя и с подвохом.

Тренировки происходят так. Восемь разных подходов на восьми разных кортах. Каждый квартет начинает на своем корте и движется по кругу. Лучшая четверка традиционно начинает с первого корта: бэкхенды по линии, по два мальчика на линию. Корбетт Торп приклеивает квадраты из изоленты по углам корта, и теннисистам настоятельно рекомендуется бить по квадратам. Хэл бьет со Стайсом, Койл – с Уэйном; Аксфорда почему-то отправили к Шоу и Сбиту. Второй корт: форхенды, то же самое. Стайс стабильно мажет по квадрату и заслуживает едкую отповедь от Текса Уотсона – без шляпы и лысеющего в двадцать семь. Зуб у Хэла ноет, лодыжка не слушается, холодные мячи слетают со струн с дохлым звуком типа «чанг». Над гнездышком Штитта ритмично возносятся крошечные братвурсты дыма. Третий корт – «восьмерка», или «бабочки», сложная нагрузка на ВУВС, где Хэл бьет бэкхенд по линии Стайсу, а Койл – форхенд Уэйну, а потом Уэйн и Стайс бьют кроссами обратно Хэлу и Койлу, которым нужно успеть поменяться сторонами, не столкнувшись по дороге, и отбивать по линии теперь соответственно Уэйну и Стайсу. Уэйн и Хэл развлекаются, примерно каждый пятый раз сталкивая мячи на кроссах, – в ЭТА это известно как «столкновение атомов» и по понятным причинам крайне трудно сделать, – и врезавшиеся мячи по диким траекториям разлетаются на соседние тренировочные корты, и Рику Дункелю не так весело, как Уэйну и Хэлу, так что их, уже приятно разогревшихся и с поющими руками, быстренько ссылают на четвертый корт: удары с лета на высоту, потом на угол, потом свечи и удары над головой, где последнее упражнение легко превращается в дисциплинарную тошниловку, если свечи тебе набрасывает проректор: упражнение на удары над головой называется «салочки»: Хэл сдает назад, ни на секунду не забывая о лодыжке, подпрыгивает, выбрасывает ногу вперед, точно достает свечу Стайса, затем должен нестись вперед и осалить изоленту на сетке головой «Данлопа», пока Стайс снова бьет высокую свечу, и Хэлу приходится опять сдавать назад, и прыгать, и выбрасывать ногу, и доставать, и т. д. Затем Хэл и Койл, хватая ртом воздух после двадцати пробежек и стараясь не сгибаться, набрасывают свечи Уэйну и Стайсу, которые, кажется, не умеют уставать в принципе. Пинать при ударах над головой надо, чтобы удержать равновесие в прыжке. Над головой Штитт с мегафоном без динамиков и четким произношением сообщает всем присутствующим, что господин возвращенец Хэл Инканденца слегка пропускайт за себя мяч над головой, наверно, из-за лодыжкен страх. Хэл, не глядя, поднимает ракетку в знак того, что услышал. Если продержишься здесь после четырнадцатилетнего возраста, волей-неволей научишься пропускать унижения от тренеров мимо ушей. Койл между свечами, которые они отправляют ввысь, говорит Хэлу, что он бы посмотрел, как Штитт двадцать раз подряд сыграет в «салочки». Все раскраснелись до блеска, холода как не бывало, из носов хлещет, в головах звенит от крови, солнце уже высоко над тусклым проблеском моря и растапливает морозную слякоть дождя и снега со Дня В., которую ночные уборщики сгребли в сугробы вдоль заборов по длинным сторонам кортов – эти грязные сугробы теперь начали таять и течь. Шлейфы дыма над трубами «Санстренд» так и не двигаются. Наблюдающие проректоры стоят, расставив ноги врозь и скрестив руки над головами ракеток. В небе так и гуляют туда-сюда все те же три облака в форме соплей, и когда они скрывают солнце, дыхание у всех снова становится видимым. Стайс сморкается в игровую руку и слабым голосом просит, чтобы надули уже Легкое. Мистер О. Ф. Делинт прохаживается за забором с планшетом и свистком, сморкается. Девушки за его спиной слишком утеплились, чтобы на них стоило смотреть, их волосы переплетены резинками в подпрыгивающие косички. Пятый корт: подачи в оба угла обоих квадратов, принимать подачи друг друга и отбивать их назад. Первые подачи, вторые подачи, резаные, выбивающие и выкручивающий спину американский твист, от которого Стайс отпрашивается, объясняя проректору – Нилу Хартигану, который ростом 2 м и такой немногословный, что все его боятся по умолчанию, – что у него судороги в нижней части тела из-за передвинутой кровати. Затем Койла – человека со слабым мочевым пузырем и подозрительными выделениями – отпускают в восточную лесопосадку подальше от женской половины пописать, так что трем оставшимся выпадает минутка сбегать в павильон, постоять, уперевшись в бедра, подышать и попить «Гаторейд» из маленьких конических бумажных стаканчиков, которые нельзя поставить, пока не допьешь. Как прополоскать сушняк во рту между упражнениями: набираешь полный рот «Гаторейда» и надуваешь щеки, чтобы собрать жидкость в один пузырь, который давишь языком и зубами, затем наклоняешься, сплевываешь в траву и теперь пьешь по-настоящему. Шестой корт – возвращения подач по линии, по центру, кроссы на высоту, затем на пласировку, затем на пласировку с высотой, – с новыми квадратиками из изоленты; затем подрезки по центру и кроссы против подающего, который после подачи выходит к сетке. Подающий тренирует на ответах с подрезки игру с полулета, хотя Уэйн и Стайс такие быстрые, что успевают к сетке как раз к возвращению мяча и могут спокойно отбивать с лета на высоте груди. Уэйн тренируется с обычной экономией в движениях, как человек где-то на второй скоростной передаче. Стаканчики у диспенсеров не поставить – у них заостренное дно и любая жидкость проливается, вот почему их надо осушать полностью. Между переменами команд ребята Пала выметают из павильона дюжины стаканчиков.

Затем, слава богу, на седьмом корте физически нетребовательные упражнения на тактику. Укороченные удары, укороченные удары на разные углы, крученые свечи, острые углы, укороченные удары на острые углы, затем передышка с микротеннисом – теннисом в пределах линий подач, очень мягким и точным, где чем радикальнее углы, тем лучше. В микротеннисе Хэлу нет равных в плане касаний и мастерства. К этому времени водолазка под курткой из альпаки промокла насквозь, и наконец сменить ее на толстовку из сумки – немалое облегчение. Если ветер и дует, то с юга. Температура сейчас, наверное, ниже 10 градусов по Цельсию; солнце в небе уже час, и почти видно, как тени фонарного столба и насеста медленно поворачиваются на северо-запад. Дым из труб «Санстренд» висит прямо в форме сигарет, даже не расползаясь на верхушке; небо становится прозрачно-синим.

На последнем корте мячи не нужны (только шары, и покрепче). Рваный бег. Наверное, о нем чем меньше, тем лучше. Потом еще по «Гаторейду», которым Койл и Хэл не могут насладиться из-за одышки, пока Штитт медленно спускается с насеста. Он не торопится. Слышно, как по железным ступенькам отдается каждый шаг его подкованных сапог. Есть что-то жуткое в очень поджаром старике, не говоря уже о ботфортах и шелковом спортивном костюме «Фила» бордового цвета. Он идет сюда, руки за спиной, указка торчит в сторону. Ежик и лицо Штитта, когда он движется на восток в желтеющем утреннем свете, отливают перламутром. Это как бы сигнал всем квартетам собраться на Шоу-кортах. Позади них девушки все еще бьют с отскока в барочных комбинациях – много пронзительного оханья и безжизненных «чанг» холодных мячей. Трех 14-летних отрядили собрать агрессивно тающий снег назад, в кучи мороженых листьев вдоль забора. На горизонте к северу с каждым часом растет конусообразная куча пикриновых туч – похоже, гигантские эффектуаторы вдоль границы Метуэн – Андовер выдувают оксиды с севера Массачусетса против какого-то сопротивления верхних слоев воздуха. За заборами 6–9 в мерзлом снегу до сих пор поблескивает разбитое стекло монитора и один-два округлых осколка дискеты, и зрелище это не из приятных, при том что Пенн отсутствует на фоне неприятных слухов о ноге, Полтергейст ходит с двумя фингалами и носом, заклеенным горизонтальными пластырями, которые уже начали отклеиваться и загибаться по краям от пота, а Отис П. Господ, предположительно, выписался вчера вечером из отделения скорой помощи в больнице Святой Елизаветы с монитором «Хитачи» на голове, по-прежнему, – его удаление из-за острых осколков разбитого стекла экрана, торчащих у ключевых областей горла Господа, оказывается, требует той особой медицинской экспертизы, ради которой тебя отправляют на частном медицинском самолете, говорит Аксфорд.

Все собираются у трех шатров «Гаторейда», согнувшись или присев, хватая воздух, пока Штитт стоит по стойке вольно, по-парадному, с указкой за спиной, и делится с игроками общими впечатлениями о проделанной утренней работе. Некоторые игроки заслуживают особого упоминания или унижения. Затем снова рваный бег. Затем краткая лекция Корбетта Торпа о том, что подготовительный удар с отскока по линии – не всегда лучшая тактика, и почему. Торп – великий теннисный ум, но так сильно заикается, что всем неловко, и потому слушать его очень непросто 181.

Вся первая смена выходит на восьмой корт для завершающих кондиционных упражнений 182. Сперва – «звездочка». Около дюжины ребят по обе стороны сетки, за задними линиями. Встать в шеренгу. Выходить по одному. Пошел: пробежать по боковой линии, коснуться сетки палкой; затем задом наперед к внешнему углу квадрата подачи, потом опять вперед – коснуться сетки; назад в середину квадрата подачи – вперед к сетке; задом наперед под язычок у задней линии – к сетке; другой внешний угол квадрата подачи – сетка, угол задней линии – сетка, затем развернуться и стремглав в угол, с которого начал. У Штитта секундомер. У финиша в парном коридоре стоит ведро уборщиков 183, на случай потенциальных переутомлений. Каждый пробегает «звездочку» три раза. У Хэла 41 секунда, 38 и 48, это средний показатель и для него, и для любого семнадцатилетнего с пульсом в покое под 60. Меньше чем за 33 Джон Уэйн успевает на третьей «звездочке», а на финише просто останавливается и всегда так стоит, как ни в чем не бывало, ни сгибается, ни растрясывает ноги. Стайс делает 29 и все оживляются, пока Штитт не говорит, что не успел вовремя включить секундомер: артрит большого пальца. Все, кроме Уэйна и Стайса, пользуются рвотным ведром практически как для проформы. Шестнадцатилетний Петрополис Кан, он же Шэм, от «Шерстистого мамонта», потому что такой он волосатый, делает 60, потом 59, а потом падает ничком на твердое покрытие корта и больше не двигается. Тони Нванги велит его обходить.

Сердечно-сосудистый финал – «боковушки», придуманные ван дер Меером в 60-х до э. с., демонические в своей простоте. Снова по четыре игрока на восьми кортах. У лучших 18-летних проректор Р. Дункель у сетки с пригоршней мячей в руке и кучей в корзине накидывает по мячу в левый угол и правый угол, потом дальше в левый угол, дальше в правый, и еще, и еще. И еще. От Хэла Инканденцы ожидают, что он хотя бы достанет каждый мяч; для Стайса и Уэйна ожидания выше. Очень неприятное упражнение в плане утомляемости, а для Хэла – и в плане лодыжки, из-за остановок и поворотов. На левой лодыжке Хэла, которую он бреет чаще, чем верхнюю губу, две повязки. Поверх повязок надевается надувной голеностопный ортез «Эйр-Стиррап», он очень легкий, но выглядит как средневековый испанский сапог. Из-за остановки и поворота, как на «боковушках» 184, Хэл и порвал мягкую ткань левой лодыжки в пятнадцать лет, на Пасхальном Кубке Атланты, в третьем круге, который все равно проигрывал. Хэлу Дункель подает в щадящем режиме, по крайней мере на первых двух пробежках, из-за лодыжки.

На Пригласительном турнире «Вотабургер» через пару недель Хэла посеют минимум четвертым, и горе тому проректору, который не уследит за Хэлом так же, как Хэл вчера не уследил за своими Младшими товарищами.

Вот что потенциально демонического в «боковушках»: продолжительность упражнения, скорость и угол набросов, за которыми надо бегать из угла в угол, – все это целиком на усмотрение проректора. Проректор Рик Дункель, когда-то завоевавший серебро на юниорском Уимблдоне среди 16-летних в парном разряде и в целом достойный парень, – сын какого-то магната систем пластиковых упаковок с Южного побережья, который идет в паре с Торпом, если речь о самых умных проректорах (более-менее по умолчанию), и считается каким-то мистиком, потому что иногда направляет людей к Лайлу и был замечен на различных собраниях ЭТА сидящим с закрытыми глазами, но не спящим… но суть в том, что в целом он достойный парень, но как-то глуховат к мольбам о пощаде. В этот раз он, похоже, получил указания помучить Орто Стайса, и к третьей пробежке Стайс уже пытается плакать без воздуха и, скуля, зовет своих тетушек 185. Но так или иначе все проходят через «боковушки» по три раза. Даже Петрополис Кан их пережил, а его после «звездочки» пришлось почти волочить Стефану Вагенкнехту и Джеффу Воксу, пока его «Найки» царапали землю, а голова свободно болталась на шее, и с размаху втолкнуть на корт. Хэлу жалко Кана, который не толстый, но шахтовского телосложения, очень плотный и грузный, только еще с дополнительным весом волос на ногах и спине, он всегда быстро устает в любых условиях тренировок. Через «боковушки» Кан проплетается, но после третьего раза еще долго нависает над ведром для переутомлений, уставившись в него, так и стоит, пока остальные снимают взопревшие нижние слои одежды, берут чистые полотенца у черной девушки из «дома на полпути», которая на полставки катает тележку с полотенцами, и собирают мячи 186.

На часах 07:20, и все закончили с активной частью утренних тренировок. Нванги на краю холма подзывает свистом для пробежки следующую смену. Штитт разбирает полеты, пока поденщики на МРОТе раздают «Клинексы» и бумажные стаканчики. Визгливый голосок Нванги разносится далеко; он сообщает бэшкам, что не желает видеть на спринтах ничего, кроме пяток, локтей и задниц. Хэлу неясно, что это может означать. Ашки снова выстроились в неровные шеренги позади задней линии, и Штитт расхаживает перед ними.

– Йа видель лодырен тренировку от лодырей. Не хочу оскорбляйт. Это есть факт. Бездумен движения. Усилия чут-чут минимал. Холод, да? Холодные руки и нос с соплей? Мысли о финиш, дом, горячий душ, очень горятший кипяток. Еда. Мысли только о комфортен финиш. Слишком холодно, чтобы требовайт абсолют, да? Мастер Чу, слишком холодно для теннис высокен уровен, да?

Чу:

– Правда довольно холодно, сэр.

– Ах, – шагая взад-вперед с разворотами на 180 градусов на каждом десятом шаге, на шее секундомер, в руках за спиной трубка, кисет и указка, кивая себе, явно мечтая о третьей руке, чтобы поглаживать белый подбородок в деланых размышлениях. Каждое утро, по сути, – одно и то же, кроме случаев, когда Штитт берет девушек, а парней пропесочивает Делинт. Глаза парней постарше затуманились от повторений. На каждый вдох зуб Хэла откликается ударом тока, и вообще ему нехорошо. Если слегка повернуть голову, вдоль противоположного забора тошнотворно пляшет и плывет блеск стеклянных осколков из монитора.

– Ах, – сухой разворот к ученикам, краткий взгляд в небеса. – А когда жар? Слишком довольно жар для абсолютный «Я» на корте? Другой конец спектра? Акх. Всегда есть «слишком». Мастер Инканденца, который не успевайт за свечен дугу, чтобы вложийт весь вес в оверхенд 187, говорийт нам свой мнений: всегда слишком жар или холод, да?

Слабая улыбка.

– К такому консенсусу мы тут приходим, сэр.

– И што же тогда, тогда што же, Мастер Чу, из регион калифорниен температурен?

Чу отнял платок от носа.

– Наверное, надо учиться приспосабливаться к любым условиям, сэр, как я понимаю, вы это хотите сказать.

Полный резкий полуповорот к мальчикам.

– Что я не сказаль, юный Ламонт Чу, это потшему вы пересталь отдавайт абсолютный «Я» с тех пор, как начайт вырезать фото теннисист великен профессионален для липкен скотш и стен. Нет? Потому что, привилегированные господа и юноши, я сказаль, всегда что-то «слишком». Холод. Жар. Дождь и сушь. Солнце очень яркен и сиреневен точки в глаз. Жар отшень яркен и найн соль в теле. На улице ветер, насекомые, которые любят пот. В помещении обогревателен вонь, эхо, тесность, брезент над самый заднен линия, мало места, в клубах звонки, громко прозвонийт время и отвлекайт, лязг машин со сладкен «Кола» за монеты. Под крышей низко для свеч. И плохой свет. Или снаружи: плохая поверхность. О нет, гляди, нет: сорняк в трещинах заднен линий. Как же делать абсолют, если сорняк. Гляди туда – низкий сеть, высокий сеть. Оппонентен родственник отвлекайт, оппонент жульничайт, полуфинален судья слеп или подкуплен. Вам больно. У вас травма. Больной колено и спина. Травма в паху после неправильнен шпагат. В локте боль. Ресничка в глаз. Краснен горло. Красивен девочка на трибуна, наблюдайт. Как тут играйт? Много народ – пугайт, мало народ – не воодушевляйт. Всегда что-то.

Его развороты сухи, подчеркивают мысль.

– Приспосабливаться. Приспосабливаться? Оставаться тем же! Нет? Не оставаться тем же? Холод? Ветер? Холод и ветер есть мир. Внешнен, да? На теннисен корт вы игрок: там нет ветрен холод. Я сказайт. Внутри – другой мир. Мир внутри холоден внешнен мир ветра не будет пускать ветер, будет защищать игрока, вас, если вы оставаться тем же, оставаться внутри, – шагая все быстрее, с разворотами, напоминающими пируэты. Дети постарше уставились перед собой; кто-то из молодняка следует широко раскрытыми глазами за каждым движением указки. Тревор Аксфорд согнулся в талии и медленно двигает головой, чтобы капли пота со лба образовали на покрытии какое-то слово. Два прохода Штитт делает в тишине, меряя шагами корт у всех перед глазами, постукивая по подбородку указкой. – Ни разу я не думайт приспосабливаться. К чему именно приспосабливаться? Мир внутри одинаков, всегда, если оставаться в себе. Мы же это и делайт, нет? Граждан нового типа. Не граждан внешнен холода и ветра. А граждан этого защитнен второй мир, какой мы вам показывайт каждый утр, нет? Чтобы вас познакомить, – Старшие товарищи переводят Штитта на понятный язык для детей помладше, это важная часть их работы.

– Границы корта для одиночнен разряд, мистер Рэйдер, каковы.

– Двадцать четыре на восемь, сэр – хрипло и тонко.

– Итак. Второй мир без холод или сиреневен точки – 23.8 метр на 8, кажется, и 2 метр. Да? Этот мир иметь великий радость, потому что дает защиту, защиту цели, что превыше лодырен «Я» и жалоб на некомфорт. Я говорийт не только Ламонту Чу из температурен мир. Вы имейт шанс состояться, в игре. Нет? Создайт себе этот второй мир, который всегда одинаков: в этот мир есть вы, и орудие в руке, есть мяч, есть оппонент с орудием, и всегда только два вас, вы и другой, внутри линий, со всегда целью поддержать этот второй мир живой, да? – движения указкой во время монолога становятся слишком дирижерскими и не поддающимися описанию. – Этот второй мир внутри линий. Да? Это приспосабливаться? Это не приспосабливаться. Это не приспосабливаться, чтобы игнорировать холод, и ветер, и усталость. Это не игнорировать «если бы». Холода нет. Ветра нет. Нет ветрен холод там, где вы состоитесь. Нет? Не «приспосабливаться к условиям». А создайт второй мир внутри мир: и там нет условий.

Оглядывается.

– Так что захлопнули форточку про сраный холод, – говорит Делинт с планшетом под мышкой и здоровыми ручищами маньяка-душителя в карманах, мелко подпрыгивая на месте.

Штитт оглядывается. Как и большинство немцев вне масскультуры, когда он хочет кого-нибудь впечатлить или напугать, он говорит тише (на самом деле вопящих немцев совсем немного).

– Если это трудно, – говорит он мягко, почти неразборчиво из-за поднимающегося ветра, – тяжко, вам двигаться между цвай миры, из ветрен хладен жар и солнц – внутрь этого места внутри линий, где всегда одинаково, – говорит он, делая вид, что изучает указку синоптика, которую опустил перед собой в обеих руках, – можно устройт, господа, чтобы не покидайт никогда, этот мир внутри кортен линий. Вы это знайт. Можете оставаться тут, пока не станете гражданины. Прямо вот тут, – указка указывает туда, где они стоят, дышат, вытираются и сморкаются. – Можно сегодня же возводийт Легкое «Тестар», для защиты от мира. Мешки для сна. Вам приносийт еду. Никогда не пересекайт линия. Никогда не покидайт корт. Учиться тут. Ведро для гигиенических нужд. В Гимназиум Кайзерслаутерн, где я быть привилегированный мальчик и много платч про ветрен холод, мы многий месяц жить внутри теннисен корт, чтобы учиться жить внутри. Очень шастливый день, если нам приносийт еда. Без шанса пересетч линию многий месяц жизни.

Левша Брайан ван Влек выбрал неудачный момент, чтобы пустить ветры.

Штитт пожимает плечами, полуотворачивается куда-то в сторону.

– Или же можно бежайт в огромнен прочий мир, где есть холод и боль без всяких целей и орудий, ресничка в глаз и красивен девочка – больше не надо переживать, как состояться, – оглядывается. – Вас никто не держать в плену. Кто хочет бежайт в огромнен мир? Мастер Суини?

Глазки вниз.

– Мистер Койл, который всегда слишком «бр-р-хо-олод», чтобы делайт абсолют на корт?

Койл с живым интересом изучает сосудистую сеть на локтевом сгибе, качает в ответ головой. Джон Уэйн болтает головой, как кукла, растягивая мышцы шеи. Джон Уэйн, как известно, такой деревянный, что во время зарядки не может достать ниже коленей, не подгибая ног.

– Мистер Питер Бик, который всегда телефонен платч в дом?

Двенадцатитлетка несколько раз повторяет «Нет-нет, сэр».

Хэл незаметно закусывает небольшую щепотку «Кадьяка», Обри Делинт скрестил руки над планшетом и осматривается зорко, как ворона. У Хэла Инканденцы почти обсессивная неприязнь к Делинту, который, как он признается Марио, иногда так не похож на настоящего человека, что Хэл пытается обойти его сбоку, чтобы убедиться, что у Делинта есть ось координат z, что он не просто картонная фигура или проекция. Ребята из следующей смены спускаются по холму, бегут назад и опять спускаются, неубедительно выкрикивая боевые кличи. Другие мужчины-проректоры попивают «Гаторейд» из конусов, собравшись в павильончике, забросив ноги на летние стулья, – Дункель и Уотсон с закрытыми глазами. Нилу Хартигану, в его традиционной таитянской рубашке и свитере в стиле Гогена, приходится сидеть, чтобы уместиться под навесом «Гаторейда».

– Просто, – пожимает плечами Штитт, так что поднятая указка тычет в небо. – Бейт, – предлагает он. – Движьтесь. Дествуйт с раздумьем. Состоитесь. Будьте здесь. Не в постель, не в душ, не над беконштим, у себя в уме. Будьте здесь абсолют. И больше ничего. Учитесь. Пробуйте. Пейте свой зеленен сок. Выполняйт «Бабочки» на всех восьми этих корт, пожалуйста, чтобы остыть. Мистер Делинт, прошу возвратить их к зарядке, пусть растянут пах. Господа: бейте теннисен мяч. Стреляйт по готовность. Думайт головой. Вы не руки. Рука в реален теннис – как колесо в авто. Не двигатель. Ноги: тоже нет. Где есть то где, где вы подавайт заявление на граждан во второй мир, мистер Лодыжкен-страх Инканденца, наш возвращенец?

Хэл умеет отклоняться и сплевывать так, чтобы не выглядеть дерзким.

– Голова, сэр.

– Прошу?

– Человеческая голова, сэр, если я вас правильно понял. Вот где я состоюсь как игрок. Один мир в двух головах одной игры. Один мир, сэр.

Штитт взмахивает указкой в ироничном морендо и громко смеется:

– Играйт.

Часть работы Дона Гейтли как сотрудника с проживанием – бегать туда-сюда по делам Эннет-Хауса. В будни 188 он готовит на всех ужин, а значит, ходит по магазинам для Хауса, а значит, минимум пару раз в неделю берет черный «Форд Авентура» 1964-го Пэт Монтесян и едет в «Пьюрити Суприм Маркет». «Авентура» – антикварный вариант «Мустанга», такая машина, которую обычно видишь только отполированной и статичной на автосалонах, где на нее показывает кто-нибудь в бикини. Но у Пэт машина функциональная и свежеотремонтированная – ее таинственный супруг где-то с десятью годами сухой жизни – большой фанат авто, – и с такой дьявольски великолепной многослойной покраской, что у ее черного цвета бездонный оттенок ночной воды. На ней две разных сигнализации и красный железный запор, который, когда выходят из машины, ставят поперек руля. Движок звучит скорее как реактивный, чем как поршневой, плюс на капоте перископически выпирает воздухозаборник, и для Гейтли машина такая ужасно тесная и стильная, что это как залезть в ракету и полететь за бытовыми мелочами. Он едва влезает на водительское место. Руль размером с руль из старых видеоаркад, а тонкий наклоненный рычаг переключения шести передач – в красном кожаном чехле, от которого сильно пахнет кожей. Высота крыши плохо влияет на водительскую осанку Гейтли, и его правое бедро как бы выходит за рамки сиденья и втискивается у коробки передач, так что при переключении рычаг больно давит на бедро. Гейтли все равно. Некоторые самые глубочайшие духовные чувства трезвой жизни он испытывает именно к этой машине. Он бы на ней ездил, даже если вместо водительского сиденья торчал бы точеный шип, говаривал он Джонетт Фольц. Джонетт Фольц – другой сотрудник с проживанием, хотя из-за ультрабешеного Служения в АН и инвалида-жениха из АН, которого она часто куда-нибудь возит в плетеном инвалидном кресле, она появляется в Эннет-Хаусе все реже и реже, и уже поговаривают о возможной замене – Гейтли и гетеросексуальные мужчины-жильцы ежедневно молятся о том, чтобы ею стала длинноногая консультантша Даниэлла Стинбок, которая, по слухам, также посещает Анонимных Зависимых от Секса и Любви, что только распаляет воображение до максимума.

То, что директор Пэт М. позволяет Дону Гейтли водить ее бесценную «Авентуру», даже просто хотя бы до «Метро Фуд Банк» или «Пьюрити Суприм», – знак серьезного уважения и сомнительной разборчивости с ее стороны, потому что у Гейтли права отняли более-менее навсегда еще в Год Бесшумной Посудомойки «Мэйтэг» за вождение в нетрезвом виде в Пибоди с правами, которые и так были приостановлены в Лоуэлле за прошлое вождение в нетрезвом виде. Это не единственная Утрата, которую пережил Дон Гейтли, когда его химическая карьера подходила к своей судьбоносной кульминации. До сих пор каждые пару месяцев ему приходится влезать в выходные коричневые брюки и слегка неравномерно зеленый пиджак из мужского отдела уцененки брайтонского «Ларж 'Н Толл» и ехать на электричке в окружные суды на Северном побережье, и встречаться со всякими ГэЗэ, УДОтами и соцработниками, и иногда ненадолго появляться перед судьями и ревизионными комиссиями, чтобы провести ревизию его трезвости и возмещений ущерба. В прошлом году, когда он впервые попал в Эннет-Хаус, на Гейтли висели обвинения в подделке чеков, подлоге, на нем висели умышленное уничтожение имущества плюс две административки по нетрезвяку и дурацкое «общественное мочеиспускание» в Теуксберри. На нем висела попытка кражи со взломом в особняке с бесшумной сигнализацией в Пибоди, где его с коллегой взяли еще до того, как они успели что-либо присвоить. На нем висело «хранение с целью распространения» из-за 38–50 мг таблеток Демерола 189 в пачке из-под «Пез», которую он запихнул в щель на заднем сиденье патрульной машины правоохранителей Пибоди, но которую все равно нашли во время процедуры обязательного обыска машины после доставки задержанного, ее выполняют все копы, если зрачки задержанного не реагируют ни на свет, ни на пощечины.

Естественно, висело и кое-что помрачнее, относительно одного элитного бруклайнского дома, покойного владельца которого посмертно превозносили и в «Глоуб», и в «Геральд» в необыкновенно многословных текстах с необыкновенно большими заголовками. После восьми месяцев неописуемых психических мук в ожидании, когда на него опустится каблук закона по делу о канашкинском ВИПе, – под конец наркозависимости Гейтли расслабился, одурел и по-идиотски зациклился на методе короткого замыкания счетчика, которому научился в ИУМ-Биллерике и который, Гейтли был почти уверен, теперь составлял его визитный модус операнди, раз старик, учивший его в слесарной мастерской Биллерика, впоследствии откинулся, переехал в Юту и умер от передоза морфином (а кому, блин, вообще в голову придет светлая мысль искать нормальный морфин в долбаной Юте?) больше двух лет назад, – после восьми месяцев мук и сгрызания ногтей, из которых последние два прошли уже в Эннет-Хаусе – хотя в соответствии с лицензией УСЛНЗ любые действия полицейских сил на территории Хауса без физического присутствия и нотариально заверенного разрешения Пэт Монтесян были запрещены, – когда он сгрыз все десять пальцев до заусенцев, Гейтли крайне осторожно связался с одним судебным стенографистом, приверженцем Перкодана, с которым когда-то торговала его бывшая девушка, и уговорил равно осторожно осведомиться на его счет, и обнаружил, что потенциальное расследование по убийству второй степени во время запоротого ограбления 190 перешло – несмотря на громкие завывания одного безжалостного ревирского помпрокурора – под юрисдикцию чегото федерального, что забалдевший стенограф назвал «Неопределенным бюро служб», вследствие чего дело исчезло из всех правовых полей, где стенограф имел право осведомляться, хотя ходил слушок, что нынешние подозрения падают на некоторые таинственные канашко-политические организации аж в Квебеке, далеко на севере от Энфилда, Массачусетс, где Гейтли мучился по дороге на ежевечерние собрания АА с пальцами по самые кутикулы во рту.

Большинство дел, по которым проходил Гейтли, с помощью его ГэЗэ были закрыты без решения 191 благодаря долгосрочному лечению Гейтли, воздержанию от химических веществ, согласию на случайные анализы мочи и денежным возмещениям каждые две недели из жалкой зарплаты, которую он получал за вычистку говна и спермы под Ставросом Лобокуласом, а теперь также за стряпню и сотрудничество с проживанием в Эннет-Хаусе. Единственное обвинение, которое не ушло в «синюю папку», – проблема с вождением с приостановленными по нетрезвяку правами. В Содружестве Массачусетса это обвинение влечет обязательный срок в 90 дней – наказание прямо буквально вписано в закон; и ГэЗэ по делу сказал Гейтли откровенно, что это только вопрос времени, с которым ворочаются неторопливые юридические колеса, когда какойнибудь судья поместит дело в «красную папку» и Гейтли придется-таки отмотать срок в каком-то ИУМ общего режима вроде Конкорда или ДирАйленда. Гейтли не очень парит, что его закроют на 90 дней. В двадцать четыре он отсидел в Биллерике 17 месяцев за нападение на двух вышибал в ночном клубе – вернее, он скорее забил одного вышибалу в кровь бессознательным телом второго – и отлично знал, что переживет тюрягу Содружества. Он был слишком здоровый, чтобы на него наезжали, и не собирался наезжать сам: первый срок он мотал спокойно и не давал никому повода; и когда за его сигаретами из тюремной барахолки пришла первая пара жлобов, он высмеял их со свирепым весельем, а когда они вернулись второй раз, Гейтли забил их до полусмерти в коридоре за качалкой, где их наверняка должны были слышать многие другие, и когда инцидент исчерпался, можно было спокойно сидеть и не переживать из-за наездов. Теперь Гейтли парила только перспектива остаться в тюрьме всего с одним-двумя собраниями АА в неделю – чистых заключенных пускают на собрания только тогда, когда с тюремным Служением приезжает местная Группа, Гейтли сам так ездил, – при этом Демерол, Талвин и старую добрую травку в тюрьме достать едва ли не легче, чем во внешнем мире. Теперь Гейтли мучила только мысль о держиморде, с иголочки одетом пастухе. Возвращение к употреблению Веществ стало его величайшим страхом. Даже Гейтли понимает, что это важная психическая веха. Он откровенно говорит всем новеньким жильцам, что АА каким-то образом прямо взяло его за ментальную шкирку: теперь он готов буквально На Что Угодно, чтобы оставаться чистым.

Он говорит прямо, что сперва пришел в Эннет-Хаус, только чтобы не попасть в тюрьму, и у него не было ни надежд, ни желания оставаться трезвым на протяжении какого-либо продолжительного периода времени; и он откровенно признался в этом Пэт Монтесян во время собеседования на прием. Угрюмая честность о нежелании и безнадежности стала одной из причин, почему Пэт вообще пустила настолько очевидно бедового субчика в Хаус едва ли не под одно честное слово УДОта из 5-го участка в Пибоди. Пэт сказала Гейтли, что угрюмая честность и безнадежность – как раз то, что нужно для начала реабилитации, а вот без этих качеств ты точно влип бы по уши. Отчаяние тоже не помешает, добавила она. Гейтли почесал пузо ее собаки и ответил, что насчет отчаяния сказать ничего не может, кроме разве что ему отчаянно хочется перестать попадать в неприятности из-за того, что он потом обычно даже не помнит. Когда Гейтли, которого не предупреждали об отношении Пэт к ее собакам, почесывал шелудивое пузо, собака задрожала и передернулась, ее глаза закатились. Пэт сказала что-то типа, ну ладно, и этого хватит, этого желания, чтобы трындец 192 прекратился. Гейтли сказал, что ее песику явно нравится, когда ему пузо чешут, а Пэт объяснила, что у пса эпилепсия, и сказала, что одного желания прекратить провалы в памяти для начала более чем достаточно. Она достала с длинной черной пластмассовой полки, заставленной черными пластиковыми папками, черную пластиковую папку с какими-то исследованиями Содружества Массачусетса по злоупотреблению Веществами. Оказалось, Пэт Монтесян очень любит черный цвет. Она одевалась – даже как-то чересчур, особенно для «дома на полпути» – в черные кожаные брюки и черную рубашку то ли из шелка, то ли из чего-то шелковистого. За окнами эркера под августовским дождем на холм Энфилда карабкался поезд с зеленой ветки. Вид из окон эркера за черным лакированным или каким-то эмалированным столом Пэт – единственное, что можно было назвать красивым в Эннет-Хаусе, который в остальном казался кошмарной поганой помойкой. Пэт постучала по папке нарощенным ногтем «Свелте» и сказала, что по данным этого госисследования, проведенного в Год Геморройных Салфеток «Такс», более 60 % заключенных на пожизненном в адском ИУМ-Уолпол, не оспаривающих, что виновны в том, что они совершили, тем не менее не помнят, чтобы совершали то, в чем они виновны. Пожизненно. Ничего. Гейтли попросил повторить еще пару раз, чтобы понять, о чем речь. У них были провалы в памяти. Пэт сказала, что провал – это когда продолжаешь функционировать, иногда с катастрофическими последствиями, но позже не помнишь, что делал. Как будто разум теряет контроль над телом, и это обычно происходит из-за алкоголя, но можно достичь и через хроническое злоупотребление другими Веществами, в том числе синтетическими наркотиками. Гейтли сказал, что даже не помнит, чтобы у него был настоящий провал в памяти, и до Пэт М. дошло, но она не посмеялась. Пес тяжело дышал и трясся, раскинув ноги по всем сторонам компаса, и словно дергался в конвульсиях, и Гейтли не знал, чесать пузо дальше или хватит. Если честно, он не знал, и что это за фигня – эпилепсия, но подозревал, Пэт говорила не о таких штуках для бритья женских ног, из-за которых так кричала в ванной его прошлая подружка – настоящая алкоголичка Памела Хоффман-Джип. Хорошо за половину первого года трезвости все мысленные процессы Гейтли были затуманенными и склонными к укрывательству.

Пэт Монтесян одновременно и красива, и нет. Было ей, наверное, под сорок. Предположительно, она была молодой, богатой и красивой светской львицей на Кейпе, пока муж с ней не развелся, потому что она оказалась почти беспробудным алкоголиком, – его поступок скорее напоминал бегство и ни на йоту не приостановил ее последующее пьянство. До тридцати она обошла множество клиник и «домов на полпути», но только когда одним прекрасным утром едва не умерла от инфаркта во время белой горячки, смогла Смириться и Прийти с обязательным безнадежным отчаянием и т. д. Гейтли даже не поморщился, услышав про инфаркт Пэт, потому что у его мамы не было белой горячки или классического инфаркта, а было кровоизлияние при циррозе, из-за которого она захлебнулась кровью, мозг лишился кислорода и непоправимо овощезировался. Эти два случая в его уме как бы были полностью разведены. Пэт М. вообще ни в коем разе не стала для Гейтли заменой матери. Пэт нравилось улыбаться и говорить, когда жильцы бесились и ныли про Утраты из-за своих аддикций во время еженедельного Общего собрания жильцов дома, – она тогда кивнет, и улыбнется, и скажет, что лично для нее инфаркт стал лучшим из всего, что случилось в ее жизни, вне конкуренции, он помог ей наконец Смириться. Она попала в Эннет-Хаус на электрической инвалидной коляске в тридцать два и первые шесть месяцев не могла общаться никак, разве что моргая морзянкой или что-то в этом роде 193, но даже без рук изъявила готовность попробовать пожевать камень, когда ей так велел Мужик, Который Не Пользовался Даже Именем, при помощи торса и шеи попытавшись как бы надкусить камень сверху и поцарапав оба резца (на их уголках до сих пор видны коронки), и стала трезвой, и вновь вышла замуж, за какого-то другого, постарше, типа триллионера с Южного побережья с какими-то, судя по рассказам, детьмипсихопатами, и но еще восстановила неожиданно многие утерянные функции тела и с тех пор работала в Эннет-Хаусе. Правая сторона ее лица до сих пор была перекошена из-за какого-то паралича, и к речи Пэт Гейтли привык не сразу – казалось, будто она все время поддатая, говорила с нечленораздельной старательностью. Непарализованная половина лица была очень красивая, и у нее были длинные красивые рыжие волосы, и сексуально достойное тело, хотя правая рука атрофировалась в этакую полуклешню 194 и всегда находилась в таком черном пластмассовом ортезе, чтобы пальцы с наращенными ногтями не сворачивались и не вонзались в ладонь; и походка Пэт была полна достоинства, но смотреть на нее было больно: она подволакивала ужаснотонкую правую ногу в черных кожаных брюках так, будто в нее что-то вцепилось, а Пэт пыталась вырваться.

Когда Гейтли был жильцом, она лично выезжала с ним на большинство важных судебных заседаний, подвозя до Северного побережья на своей убийственной «Авентуре» с номерами для инвалидов, – из-за неврологической темы с правой ногой она буквально топила педаль в пол и водила всегда как маньячка, и Гейтли на шоссе N 1 обычно чуть не писался, – и придавала ему значительные эннетхаусовские уважение и солидность перед судьями и комиссиями, пока все до единого дела, какие можно было закрыть без решения, не отправились в «синие папки». Гейтли до сих пор не понял, чем заслужил столько личного дополнительного внимания и помощи. Как будто он был личным любимчиком Пэт среди жильцов прошлого года. Любимчики и нелюбимчики у нее были; наверное, это неизбежно. Правда, у Энни Пэррот, консультантов и управдома тоже были свои любимчики, так что выходило обычно то на то.

Где-то через четыре месяца после проживания в Эннет-Хаусе страшное желание употребить синтетические наркотики у Дона Гейтли исчезло, как по волшебству, прямо как и обещали сотрудники Хауса, Крокодилы и Группа «Белый флаг» в случае, если он будет просиживать ежевечерние собрания от звонка до звонка, оставаться хотя бы минимально открытым и готовым настойчиво просить какую-то крайне непонятную Высшую силу его забрать. Желание. Ему говорили вставать со скрипом на гигантские колени каждый день по утрам и просить Бога, Как Он Его Понимает, забрать страшное желание, и снова бухаться на колени еще по вечерам перед сном и благодарить свое божество за прошедший безВещественный день, если так и было. Чтобы не забывать вставать на колени, ему советовали держать ботинки и ключи под кроватью. Раньше Гейтли вставал на колени, только когда его тошнило, во время секса или когда замыкал низко установленную сигнализацию, или если кому-то везло в махаче и Гейтли прилетало в пах. У него не было какого-либо божественного или иисусовского бэкграунда, и все это коленопреклонство казалось просто самой наилевейшей чушью для слабаков, он чувствовал себя настоящим лицемером, честно вставая на колени каждые утро и вечер, без обмана, мотивированный таким ужасным желанием кайфануть, что часто замечал, что на деле молится, чтобы у него наконец взорвалась башка и все это кончилось. По словам Пэт сейчас было не важно, что он думает, во что верит и даже что говорит. Важно только то, что он делает. Если все делать правильно, и долго, то заодно как по волшебству изменится и то, что он думает и во что верит. Даже что говорит. Она видела такое не раз и не два, причем с самыми маловероятными кандидатами. Это случилось и с ней, говорила она. Левая половина ее лица была очень живой и доброй. А консультант Гейтли, бывший кокаинист и телефонный мошенник, у которого одной из Утрат оказалось левое ухо, довольно рано предложил Гейтли пресловутую аналогию бостонских АА с тортом. Сварливый филиппинец встречался с жильцом Доном Г. раз в неделю, катал Гейтли по Брайтону-Оллстону бесцельными кругами на кастомизированном внедорожнике «Субару», из тех, что Гейтли когда-то ломал и угонял для ограблений. У Эухенио Мартинеза был эксцентричный бзик: он утверждал, что мог общаться с Высшей силой только в машине на ходу. Однажды вечером у доков барж ЭВД за Оллстонским Отшибом он предложил Гейтли представить бостонских АА как коробку полуфабриката для торта «Бетти Крокер». Услышав очередную левую расплывчатую аналогию, Гейтли шлепнул себя по лбу – Эухенио и так уже завалил его инсектильными тропами для Болезни. Консультант дал ему выпустить пар, закурил, проползая мимо выстроившихся для разгрузки сухопутных барж. Он сказал Гейтли просто на секунду представить, что у него в руках коробка с полуфабрикатом для торта «Бетти Крокер», которая представляет бостонских АА. У коробки на боку инструкции, их может прочитать даже восьмилетний. Гейтли сказал, что все ждет, когда же в полуфабрикате для торта окажется какое-нибудь гребаное насекомое. Эухенио М. сказал, что Гейтли надо на секунду, сука, расслабиться, заткнуться разок и просто следовать инструкциям на сраной коробке. И ни на хренайоту неважно, типа, верит ли Гейтли, что торт получится, или понимает ли он, сука, всю эту пекарную химию, из-за которой получится торт: если он просто последует гребаным инструкциям, не будет тупить и послушается пекарей помастеровитей, как все не запороть, если он не допер до чего-то в инструкциях, – но, короче говоря, суть в том, что если он последует этим детсадовским инструкциям, то получится торт. У него будет торт. Гейтли знал о тортах лишь одно: что глазурь – это самое вкусное, и лично он считал Эухенио Мартинеза самодовольным и заносчивым снобом, – плюс никогда не доверял азиатам и латиносам, а Эухенио М. умудрялся быть похожим на всех сразу, – но все же он не свалил из Хауса и даже не сделал ничего, за что его могли бы Выселить, и ежевечерне ходил на собрания, и говорил более-менее правду, и каждые утро/вечер 24/7 вставал на колени «искать ботинки под кроватью», и последовал советам вступить в Группу, проявлять бешеную Активность, вычищать пепельницы и выступать как спикер на Служениях. У него было по нулям в плане концепта Бога, и на тот момент даже меньше чем по нулям относительно интереса ко всей этой фигне;

молитву он рассматривал как установку нужной температуры в духовке согласно инструкциям на коробке. Представлять, что он говорит с потолком, казалось все же предпочтительней, чем говорить с Ничем. И еще он находил унизительным вставать на колени в трусах, и, как остальные мужики в комнате, всегда делал вид, что у него, типа, кроссовки забились под кровать, и нужно постоять так на полу, чтобы их найти и достать, когда он молился, но все же молился, и взывал к потолку, и благодарил потолок, и спустя где-то пять месяцев Гейтли ехал по зеленой в 04:30 убирать человеческие какашки из шаттакского душа и внезапно осознал, что прошло уже нехило так дней с тех пор, когда он хотя бы вспоминал о Демероле, Талвине или даже травке. В эти последние дни он уже не просто тянул лямку – Вещества просто даже на ум не приходили. Т. е. Желание и Влечение Забрали. Шли еще недели, суп из Служений, собраний, дыма сигарет и клише, а он по-прежнему не чувствовал ничего вроде старого желания кайфануть. Он стал, в каком-то смысле, Свободен. Впервые, наверное, лет с десяти выбрался из подобной ментальной клетки. Он поверить в это не мог. Чувствовал не столько Благодарность, сколько недоверчивость, насчет того, как у него их Забрали. Каким это образом какая-то Высшая сила, в которую он даже не верил, когда лицемерно просил о помощи, как по волшебству освободила его из клетки, из которой он даже не надеялся выбраться? Если он вообще мог встать на колени ради молитвы, только сделав вид, что ищет ботинки? Ну хоть убей, он не мог допереть, как же эта фигня, которая явно помогает, собственно, помогает. Просто с ума сойти. Где-то через семь месяцев, на небольшом Воскресном собрании новичков, он даже реально оставил трещину в столе «Провидента», пока бился о столешницу большой квадратной головой 195.

У белофлаговца («Грозного») Фрэнсиса Гехани, одного из самых древних и заскорузлых Крокодилов, были белый ежик, ирландская кепка и подтяжки поверх фланелевой рубашки, обрамляющие брюхо, и огромный красный шнобель огурцом, под кожей которого даже можно было разглядеть артерии, и бурые пеньки зубов, и эмфизема, и маленькая переносная штука с кислородом, голубая трубочка которой держалась под шнобелем на белом пластыре, и очень чистые яркие белки глаз, которые вкупе с крайне низким пульсом в покое были обязательными чертами мужика с геологическими эпохами трезвой жизни в АА. Грозный Фрэнсис Г., во рту которого всегда торчала зубочистка, а на правой руке красовалась поблекшая винтажная татуировка времен Корейской войны с голой дамочкой в бокале мартини, бросивший пить при Никсоне и говоривший неприличными, но древними эпиграммами 196, которыми пользовались все Кроки, – Г. Г. после инцидента со столом и головой взял

Гейтли распивать потрясающие количества кофе. С легкой скукой отстраненной Идентификации он выслушивал жалобы Гейтли: по словам Дона, нечто, которое он не понимал, не говоря о том, чтобы даже начать в него верить, в ответ никогда бы всерьез не захотело спасти его задницу, даже если Он/Она/Оно в каком-то смысле и существует. Гейтли до сих пор не понимает, почему оно помогло, – но зато как-то помогли слова Грозного Фрэнсиса, когда тот предположил, что вряд ли какая-нибудь фигня из младшей лиги, которую Дон Гейтли понять в состоянии, спасла бы его жалкую задницу от такой хреновины из старшей лиги, как держиморда в приличном прикиде, а, ек-макарек?

Это было давно, много месяцев назад. Теперь Гейтли обычно не переживает, что он там понимает, а что нет. Дважды в день молится на коленях потолку, и вычищает говно, прислушивается к снам, и проявляет Активность, и говорит правду жильцам Эннет-Хауса, и пытается помочь тем из них, кто подойдет и попросит о помощи. И когда Грозный Фрэнсис Г. и белофлаговцы подарили ему в сентябрьское воскресенье, обозначившее его первый год трезвости, безупречно испеченный торт с одной свечкой и толстым слоем глазури, Дон Гейтли впервые в жизни расплакался перед неродными людьми. Теперь-то он отрицает, что понастоящему плакал, говорит, дым от свечки в глаза попал. Но он плакал.

Гейтли – странный выбор на должность повара Эннет-Хауса, ведь сам он большую часть последних двенадцати лет питался бутерами из бутербродных и снеками в пакетиках на ходу во время какой-либо деятельности. Его рост 188 см, вес 128 кг, и до прошлого года он в рот не брал брокколи или груши. В плане стряпни он предлагает следующее неизменное меню: хот-доги с вареной сосиской; жесткий мокрый мясной рулет с кусочками американского сыра и половиной пачки кукурузных хлопьев сверху, для текстуры; куриный крем-суп с лапшой в форме спирохет; зловеще темные, напоминающие подошву куриные ножки «Шейк-н-Бейк»; тошнотворно недожаренные бифштексы погамбургски; и спагетти с подливой от бифштексов – пасту для этого он варит почти час 197. Только самые закаленные улицей жильцы Эннета отважатся что-нибудь ляпнуть про еду, которая каждый вечер появляется на длинном столе в широких дымящихся скороводках, где и готовилась, и над которой, словно луна, плывет большое лицо Гейтли, раскрасневшееся и вспотевшее, под обмякшим поварским колпаком, подаренным Энни Пэррот ради злого прикола – хотя до него так и не дошло, – с глазами, полными тревог и надежд на всеобщее удовлетворение, – по сути, напоминая нервную невесту, сервирующую первый брачный стол, вот только у этой невесты лапищи размером с сами тарелки Хауса и оббиты тюремными партаками, и невеста эта спокойно обходится без прихваток, когда ставит здоровые сковородки на полотенца, которые приходится подкладывать, чтобы пластиковая крышка стола не пузырилась от жара. Все кулинарные отзывы в высшей мере непрозрачны. Рэнди Ленц в своем северо-восточном углу любит поднять банку газировки и сказать, что благодаря еде Дона по-настоящему ценишь то, чем ее запиваешь. Джоффри Дэй вслух радуется, как приятно для разнообразия подняться из-за стола без полного живота. Уэйд Макдэйд, молодой хардкорный фляжечный алкаш из Эшлэнда, Кентукки, и Дуни Глинн, все еще контуженный и нетвердо стоящий на ногах после какой-то пошедшей наперекосяк аферы с компенсациями работникам в прошлом году, вечно больной, его наверняка скоро Выселят за то, что он потерял черную работу в брайтонских «Заборах и ограждениях» и даже не прикидывается, что ищет новую, – у этих двоих есть целый номер на вечер со спагетти, где Макдэйд входит в гостиную прямо перед жрачкой и говорит: «Сегодня снова подают великолепные спагетины, Дунстер», и Дуни Глинн отвечает: «О-о-о, надеюсь, мягкие и размокшие?», а Макдэйд добивает голосом кентуккийского шерифа: «Можешь оставить зубы на полке, сынок», подводя Глинна к столу под руку, будто Глинн умственно отсталый ребенок. Этот номер они из самосохранения ставят только тогда, когда Гейтли еще на кухне, мешает салат и тревожится из-за презентации первой перемены блюд. Хотя вот Крошка Юэлл ни разу не забыл поблагодарить Гейтли за стряпню, и Эйприл Кортелю рассыпается в похвалах, а Берт Ф. Смит всегда закатывает глаза от удовольствия и причмокивает губами, когда получается донести вилку до рта.

Перед рассветом, 1 мая – ГВБВД Выступ породы к северо-западу от Тусона, штат Аризона, США, все еще

– Ты, может, слышал, – сказал Хью Стипли от ДНССША, – в твоей же стране, в конце, кажется, 70-х до э. с., об экспериментальной программе, биомедицинском эксперименте на тему электроимплантатов в человеческом мозгу? – Стипли, на окраине утеса, обернулся взглянуть на него. Марат в ответ почти не удостоил взглядом. Стипли спросил: – Не слышал? Какой-то радикальный прорыв. Стереотаксия. Лечение эпилепсии. Там предлагали имплантировать крохотные, с волосок, электроды в мозг. Какой-то ведущий канадский невролог – Элдер, Элдерс, как-то так – в то время открыл, что стимуляции в некоторых областях мозга могут предотвратить припадки. То есть эпилептические припадки. Там имплантировали электроды – с волосок, всего пара милливольт или…

– Электроды Бриггса.

– Прошу прощения?

Марат слегка кашлянул.

– Такой же тип применяется в кардиостимуляторах.

Стипли пощупал губу.

– Кажется, припоминаю смутное упоминание в твоем досье про то, что у твоего отца был кардиостимулятор.

Марат рассеянно потрогал свое личное лицо.

– Батарейка на плутонии-239. Электрод Бриггса. Схема «Кенбек DC». Помню правила и инструкции. Избегать печей с микроволной и многих передатчиков. Запрещена кремация для похорон – поскольку плутоний-239.

– Ну короче, ты знаешь об этой старой программе для эпилептиков? Экспериментах, которые помогли бы избежать абляционной хирургии в тяжелых случаях эпилепсии?

Марат сказал ничего и изобразил то, что могло бы показаться слегка покачавшейся головой.

Стипли обернулся обратно к востоку, сомкнув руки за спиной, так или иначе желая об этом говорить, насколько видел Марат.

– Не помню, читал я, или лекцию слышал, или чего. Имплантация тогда была довольно неточной наукой. Все наугад. Приходилось всадить целую кучу электродов в невероятно маленькую область височной доли в надежде отыскать нервные окончания, которые отвечают за эпилептические припадки, все методом проб и ошибок, стимулируя каждый электрод и наблюдая за реакцией.

– Височные доли в мозгу, – сказал Марат.

– А в итоге Олдерс и канадские нейробиологи открыли, методом проб и ошибок, что если врубать конкретные электроды в конкретных частях долей, то мозг ощущает интенсивное удовольствие, – Стипли обернулся через плечо на Марата. – В смысле, реальное интенсивное удовольствие, Реми. Помню, Олдерс назвал эти лоскутки стимулируемой ткани центрами-У.

– «У» желает значить «удовольствие».

– И что их местонахождение было раздражающе неточным и непредсказуемым, даже в мозгах одного вида, – центр-У оказался прямо по соседству с каким-то другим нейроном, стимуляция которого вызывала то ли боль, то ли голод, то ли бог знает что.

– Человеческий мозг очень дремучий; это правда.

– Суть, в общем, в том, что на людях они опытов еще не проводили. Это считалось радикально экспериментальным. Исследовали животных и животные доли. Но скоро феномен стимуляции удовольствия стал отдельным радикальным экспериментом, а бить током зверей-эпилептиков продолжала второстепенная нейрокоманда. Олдер – или Элдер, какаято англо-канадская фамилия – возглавил команду, чтобы найти эти, как он говорил, «реки вознаграждения» в кавычках, центры-У в долях.

Марат в скуке перебирал шарики из хлопка в карманах из хлопка своей ветровки, кивая головой.

– Экспериментальная программа Канады, как ты констатировал.

– А я даже помню. Психиатрический центр Брэндона.

Марат притворился, что покашлял, в знак узнавания.

– Это госпиталь психиатрии. Далеко на север от Манитобы. Запретные пустоши. Посреди ничего.

– Потому что они выдвинули гипотезу, что эти так называемые реки, или центры, также являются рецепторами для всяких там бета-эндорфинов, леводоп, праводоп, серотонина, – всяческих нейромедиаторов удовольствия.

– Управление Эйфории, так сказать, внутри человеческого мозга, – на горизонте не было ни намека, ни гипотезы рассвета или солнца.

– Но еще не с людьми, – сказал Стипли, – Первыми подопытными Олдера стали крысы, и результаты оказались отрезвляющими. Канаш… Канадцы выяснили, что если сделать рычаг для автостимуляции, то крыса будет жать на рычаг и без конца стимулировать свой центр-У, тысячу раз в час, без конца, забыв про еду и самок в течке, полностью подсев на стимуляцию посредством рычага, днем и ночью, и прекратит, только подохнув от обезвоживания или обычной усталости.

Марат сказал:

– Однако не от самого удовольствия.

– По-моему, обезвоживания. Уже из головы вылетело, от чего там крысы подыхали.

Марат пожал плечи.

– Но эта крыса, я думаю, тем не менее зависть прочих опытных крыс.

– Потом были аналогичные имплантаты и рычаги для кошек, собак, свиней, приматов, даже для дельфина.

– Ввысь по шкале эволюции, центры-У у всех. Все умерли?

– В итоге да, – сказал Стипли, – либо пришлось делать им лоботомию. Потому что, насколько помню, даже если электрод удовольствия убирали, рычаг стимуляции убирали, подопытный только бегал и жал все вокруг, что можно нажать или повернуть, лишь бы получить еще разряд.

– Дельфин, наверное, он плавал и жал, я думаю.

– Тебе как будто смешно, Реми. А ведь это был чисто канадский цирк, это нейроэлектрическое приключеньице.

– Мне смешно, потому как ты очень медленно подводишь к чему-то.

– Потому что в итоге Элдер со товарищи, понятно, захотели ставить опыты над людьми, посмотреть, есть ли центры-У в человеческих долях и все такое; и так как из-за отрезвляющих последствий у подопытных животных в программе по закону нельзя было использовать заключенных или пациентов, пришлось искать добровольцев.

– Поскольку риск, – сказал Марат.

– Все это, похоже, оказалось настоящим кошмаром канадских законов и норм.

Марат скуксил губы:

– В моей душе сомнения: Оттава могла легко попросить ваши ЦРУ из тогда, чтобы дали – какое же слово – «расхожих людей» из Юго-Восточной Азии или негров: опытных, расхожих людей из вашего воодушевляющего американового «МК Ультра» 198.

Стипли отдал предпочтение пропуску этих слов мимо своих ушей, копаясь в сумочке.

– Но вышло так, что слухи об открытии центров-У и экспериментах как-то просочились в Манитобу – какой-то работник низшего уровня нарушил подписку и допустил утечку.

– В северной Манитобе очень мало занятий, чтобы не заниматься утечками и сплетнями.

– …И вот нейробригада приезжает утречком на работу в Брэндон, а там очередь добровольцев буквально на целый квартал, здоровые и – нельзя не упомянуть – в основном молодые канадцы, в очереди и буквально идут по головам, чтобы первыми записаться добровольцами на имплантацию и стимуляцию электрода в центр-У.

– Будучи в известности о крысиной и дельфиньей гибели через рычаг.

Отец Марата всегда поручал Реми, своему младшему, войти первым

в какой-либо публичный ресторан или лавку, чтобы найти присутствие микроволн или излучающих передатчиков. Особую опасность представляли магазины с инструментами для ловли воров – кричащими инструментами у выхода.

Стипли сказал:

– И, понятно, такая готовность на имплантацию добавила целую палитру тревожных оттенков в исследования человеческих удовольствия и поведения, и в Брэндоновской больнице на скорую руку собрали новую команду, чтобы профилировать всех тех, кто готов затоптать друг друга, лишь бы попасть на опасную операцию на мозге с имплантацией чужеродного объекта…

– …И стать сумасшедшей крысою.

– … И все ради шанса на такое удовольствие, и эти орды потенциальных добровольцев прогнали по миннесотским многоаспектным, миллонским опросникам и апперцептивным тестам, – ордам сказали, что это часть собеседования, – и результаты оказались поразительно, ужасающе среднестатистическими, нормальными.

– В других словах, ни единого девианта.

– Неаномальные по всем осям. Просто обычная молодежь – канадская молодежь.

– В доброй воле готовая на роковую зависимость от электрического удовольствия.

– Но Реми – оказывается, удовольствие беспримесное, самое чистое на свете. Нейронный дистиллят, скажем, оргазма, религиозного экстаза, соответствующих наркотиков, шиацу, потрескивающего камелька в зимнюю ночь – сумма всевозможных удовольствий, очищенная в беспримесный поток и доступная по нажатию рычажка. Тысяча раз в час, по желанию.

Марат пусто посмотрел в ответ.

Стипли изучил заусеницу.

– Разумеется, по свободному выбору.

Марат изобразил лицом карикатуру на грузные думы олуха.

– Так, но через недолгое время эти утечки и слухи о центрах-У достигли ушей правительства в Оттаве и общественности, и канадское правительство отреагировало в ужасе.

– О, Оттава – еще ладно, – сказал Стипли, – Ты же понимаешь последствия, если бы элдерсовская технология вышла в свет. Я знаю, что Оттава проинформировала Тернера, Буша, Кейси – кто там у нас был в то время, – и все в Лэнгли хором закусили в ужасе кулаки.

– ЦРУ жевало руки?

– Потому что уж наверное ты понимаешь последствия такого открытия для любого индустриального, рыночного общества с высокими дискреционными расходами.

– Но это стало бы нелегально, – сказал Марат, отмечая для себя помнить различные привычки движений Стипли для согревания.

– Хватит под дурачка косить, – сказал Стипли. – Все равно существовала перспектива черного рынка, куда пагубнее, чем наркотики или ЛСД. Технология электрода-и-рычага в то время казалась недешевой, но легко было предугадать, как гигантский широкий спрос сведет ее до уровня, где электроды будут не экзотичней шприцов.

– Но да, но хирургия – имплантировать очень трудоемко.

– Подпольных хирургов и так за глаза хватало. Аборты. Электрические половые импланты.

– Операции «МК Ультра».

Стипли невесело усмехнулся:

– Или тайные ампутации для молодых отважных поездовых сектантов, а?

Марат высморкал лишь одну ноздрю носа. Это был квебекский манер: одна ноздря за один раз. Поколение отца Марата, оно обычно нагибалось и высмаркивало одну ноздрю в канаву подле улицы.

Стипли сказал:

– Вообрази миллионы среднестатистических неаномальных североамериканцев – все с электродами Бриггса, все с электронным доступом к личным центрам-У, не выходят из дома, без конца тычут в свои личные рычаги стимуляций.

– Лежа поверх диванов. Игнорируя женщин в течке. Получая реки вознаграждения, не заслужив вознаграждения.

– Лупоглазые, слюнявые, стонущие, трясущиеся, с недержанием, дегидратацией. Не работают, не потребляют, не разговаривают и не участвуют в общественной жизни. И, наконец, откидываются от чистого…

Марат сказал:

– Отдают свои духи и жизни за стимуляцию центров-У, желаешь сказать ты.

– Нигде не видишь аналогии? – сказал Стипли через плечо с улыбкой в кривой манере. – И было это, друже, в Канаде.

Марат произвел очень легкую вариацию кругового жеста нетерпения.

– Из 1970-го года н. э. времени. Этого так и не стало. Иначе не могло быть развития новых «Веселых пластырей»…

– Мы все вмешались. Обе наши страны.

– Втайне.

– Сперва Оттава урезала финансирование программы Брэндона, отчего Тернер, или Кейси, или кто там был, взвыли – наше старое доброе ЦРУ хотело эту процедуру развить и отточить, а потом засекретить – для военных целей или чего-то такого.

Марат сказал:

– Но гражданские блюстители здоровья общественности решили иначе.

– По-моему, президентом был Картер. Обе наши страны сделали проект приоритетом нацбезопасности, прикрыли лавочку. Наше старое доброе АНБ, ваши старые добрые С7 на пару с КККП.

– Ярко-алые камзолы и шляпы с широкими полями. В 1970-х – все еще на лошадях.

Стипли подставил открытую сумочку слабому свету Тусона, что-то высматривая.

– Помнится, они пришли во всеоружии. С шашками наголо. Вышибли двери. Вырубили лаборатории. Добили из милосердия дельфинов и коз. Олдерс куда-то пропал.

Медленный циркулярный жест Марата.

– Твоя суть, наконец, та, что канадцы также, мы выбирали умереть за это – тотальное удовольствие пассивного козла.

Стипли обернулся, почесывая ногти пилочкой.

– Но ты не видишь более конкретной аналогии с Развлечением?

Марат потрогал языком внутри щеки.

– Ты говоришь, что Развлечение, оно какая-либо стимуляция центра-У? Путь обойтись без электродов Бриггса для удовольствий оргазма-и-наслаждений?

Сухой шорох пиления ногтя.

– Я только говорю, что это аналогия. Прецедент в твоей стране.

– Мы, наша страна – страна Квебек. Манитоба же…

– Я только говорю, что если бы твой мсье Фортье сумел отложить на секундочку слепое желание причинить зло Соединенным Штатам, то он увидел бы, что хочет выпустить из клетки на самом деле, – его тренировка находилась на таком уровне, что он мог пилить ногти без пригляда. Для Стипли самая эффективная тактика допроса была долго глядеть в лицо без какой-либо эмоции. Ибо Марату было неудобнее не знать, верит ли Стипли во что-либо, чем если эмоция лица Стипли показывала, что он не верит ни во что.

А сегодня, узнав про хот-доги с вареными сосисками на ужин, два самых новеньких жильца выкинули типично стандартные диетические коленца новеньких жильцов в духе «принцессы на горошине»: сегодняшнее поступление Эми Дж., которая просто сидит на виниловом диване, трясется как осинка и просит принести ей кофе и сигареты, разве что без знака на шее «Беспомощная жертва: ищу няньку», теперь, значит, заявляет, что от красного красителя N 4 у нее «пучковые мигрени» (Гейтли дает девчонке где-то не больше недели, прежде чем ее снова затянет Ксанакс 199; вид у нее такой), и Джоэль ван Д. со странно-знакомым-нокаким-то-что-ли-южным голосом, крышесносящими формами и лицом за тряпочкой, значит, сообщает, что была вегетарианкой и скорее «жука съест», чем падет до вареной сосиски. И но в невероятном желании пойти Джоэль навстречу Пэт М. просит Гейтли, где-то в 18:00, слетать до «Пьюрити Суприма» в Оллстоне и купить яиц и перца, чтобы две новоиспеченных жилицы с деликатными кишечниками состряпали себе квише, или чего они там едят. По мнению Гейтли, это выглядело как потакание именно тому классическому наркоманскому ощущению своей исключительности, которое Пэт, по идее, должна ломать. Эта самая Джоэль в. Д., похоже, приобрела, типа, как бы немедленный незаслуженный вес и статус любимчика в глазах Пэт, которая уже поговаривает об освобождении девушки от требований искать работу и просит Гейтли поискать ей какую-то особенную «Большую красную газировку», потому что она, видите ли, все еще страдает от обезвоживания. Далеко же Эннет-Хаус ушел от перекуса шпатом. Гейтли давно уже бросил пытаться понять, что у Пэт Монтесян на уме.

Погода вечером странная – и гром, и мокрый снег. Гейтли наконец научился отличать настоящий гром от вентиляторов ATHSCME и катапульт ЭВД – это после того, как он в дождевике из «Гудвила» девять месяцев каждое утро садился на поезд на зеленой ветке в 04:30.

Одно из возможных слабых мест в несгибаемой личной честности Гейтли, которую требует реабилитационная программа АА, – стоит ему впихнуться в черную как вода «Авентуру» и увидеть, как дрожит воздухозаборник, когда заводится плотоядный двигатель, и т. д., как Дон выбирает все менее и менее прямой маршрут до локации, необходимой для дел Эннет-Хауса, чем, наверное, мог бы. Если говорить без обиняков – ему просто нравится гонять по городу на тачке Пэт. Подозрительные задержки по времени он минимизирует благодаря тому, что водит как псих: плюет на светофоры, подрезает, смеется в лицо знакам «Одностороннее движение», визжит шинами, пугает пешеходов, из-за чего те бросают вещи и отскакивают в сторону, давит на гудок так, что тот скорее орет как сирена воздушного налета. Можно подумать, это юридически неразумно, при отсутствии прав и нависшей угрозе отсидки из-за вождения, но дело в том, что при виде подобного стиля вождения «у-меня-женщина-рожает-дарогу» бостонские Органы даже бровью не поведут, потому как у них и без того дел хватает в наше непростое время и потому, что в метрополии Бостона в такой социопатической манере водят все, включая сами Органы, так что все, чем Гейтли реально рискует, – его собственное чувство несгибаемой личной честности. Клише, которое он находит особенно полезным в случае с «Авентурой», – что в Реабилитации важен Прогресс, а не Совершенство. Он любит чинно съезжать налево на Содружества, отъезжать подальше от эркеров Хауса, а затем издавать то, что про себя воображает боевым кличем, и газовать по засаженному деревьями змеящемуся бульвару авеню, ползущему мимо мрачных районов Брайтона и Оллстона и мимо Бостонского университета к большому треугольному неоновому знаку CITGO [144] и Бэк-Бэй. Он проезжает клуб «Неисследованная жизнь», куда больше не ходит, в 18:00 уже дрожащий от голосов и басов под бездонной неоновой бутылкой, а затем высокие серые пронумерованные башни Брайтон Проджектс, куда больше не ходит тем более. На 70 км/ч пейзаж начинает расплываться и растягиваться. Содружка отбивает Энфилд-БрайтонОллстон от северного дешевого края Бруклайна справа. Он проезжает мясного цвета фасады безликих бруклайнских многоквартирников, «Отец & Сын Маркет», мусорные контейнеры, «Бургер Кинги», «Бланшардс Ликерс», аутлет «ИнтерЛейса», сухопутную баржу рядом с очередным контейнером, угловые бары и клубы – «Сыграй еще раз, Сэм», «Харперс Ферри», «У Бунратти», «Ратскеллер», первый и второй «Первый Папашин», – аптеку CVS, два аутлета «ИнтерЛейса» по соседству друг с другом, знак «Сход-развал Эллиса», алкогольный магазин «Мартис Ликерс», который рабочие перестроили, как муравьи, через неделю после того, как он сгорел. Проезжает мерзкие «Ростбифы Райли», где собирается вдарить по кофе «Оллстонская Группа» перед Служением. Гигантский далекий знак CITGO – как треугольная звезда, по которой можно править путь. Он несется на 75 км, наравне с поездом зеленой ветки, катящимся в город с холма по слегка приподнятым путям, которые разбивают полосы Содружки на две и две. Ему нравится ехать наперегонки с поездом на 75 км до самой конечной с авеню Содружества и проскакивать перед ним по переезду на Брайтон-авеню. Это пережиток. Он сам признает, что это темный пережиток его прошлого адреналиново-суицидального поведения от низкой самооценки. У него нет прав, машина не его, это бесценный шедевр на колесах, это машина начальницы, которой он обязан жизнью и вроде как любит, он выбрался за овощами для жалких теней-новичков только после отходняка, у которых глаза до сих пор так и мечутся. А кто-нибудь уже говорил, что у Гейтли квадратная голова? Почти идеально квадратная, массивная, угловатая и мистицетно тупая: голова человека, который будто любит пригнуться и ринуться вперед. Раньше он разрешал закрывать двери лифта о свою голову, ломать об нее что-нибудь. Слово «бронированный» в его детском когномене относилось к голове. Левое ухо у него как у рестлера. Голова почти плоская, так что волосы – длинные позади, но с пажескими завитушками на челке – выглядят так, будто кто-то набросил на голову обрезок ковра, тот немного сполз, да так и остался 200. Никогда не видно, чтобы кто-то заходил или выходил из этих заляпанных гуано древних коричневых домов вдоль Содружки с решетками на окнах первых этажей 201. Даже в грозу или когда метут астериски снега на каждом углу торчат всякие оливковые латиноамериканцы и белые как смерть ирландцы, борзо делают вид, будто они тут по делу, прихлебывая из пивных банок в коричневых пакетах. Та еще маскировка, эти пакеты: так затянуты, что очертания невозможно не разглядеть. Сам Гейтли с Побережья и на улице не привык прятать банки в пакеты: это как бы городская фишка. «Авентура» на третьей передаче делает 80 км/ч. Движок не напрягается и не завывает, просто в какой-то момент начинает звучать злобно – так и понимаешь, когда пора прищемить бедро и переключиться. Приборная доска «Авентуры» больше похожа на кокпит военного самолета. Вечно что-то мигает и обозначает; один из Индикаторов, предположительно, показывает, когда переключать передачу; Пэт велела игнорировать доску. Гейтли обожает опускать стекло и свешивать левый локоть наружу, как таксист.

Но вот он застрял за автобусом, который своей большой квадратной задницей занимает обе полосы, так что не успевает его объехать и проскочить перед носом поезда, и тот проносится перед автобусом с ревом пердящего гудка и, как кажется Гейтли, наглой припрыжкой на стыке путей. Он видит, как внутри поезда подбрасывает пассажиров, которые держатся за поручни и ремни. За съездом с Содружки дальше Бостонский университет, Кенмор и Фенуэй, Музыкальная школа Беркли. Знак CITGO так и горит где-то впереди. Чтобы добраться до большого знака, придется ехать обалдеть как долго, а сам он, как говорят, полый, и в него можно залезть и высунуть голову в пульсирующем море неона, но лично никто туда не лазил.

С рукой снаружи – на манер матерого бомбилы – Гейтли пролетает край БУ. То есть край рюкзаков, плееров и дизайнерских шмоток. Мальчики с мягкими лицами, рюкзаками, высокими жесткими прическами и гладкими лбами. Без единой морщины, не потревоженные никакими бедами лбы, как творожный сыр или выглаженные простыни. Здесь во всех витринах либо одежда, либо ТП-картриджи, либо постеры. У Гейтли морщины на широком лбу уже с двенадцати. Здесь ему особенно нравится наблюдать, как люди бросают сумки и прыгают на обочину. Девчонки из БУ, которые выглядят так, будто всю жизнь не ели ничего, кроме молочных продуктов. Девчонки, которые занимаются степаэробикой. Девчонки с длинными причесанными чистыми волосами. Девчонки-ненаркоманки. Странная безнадега в сердце похоти. Гейтли не занимался сексом почти два года. Под конец демероловой жизни он и физически не смог бы. А потом бостонские АА не советуют, не в первый год сухости, если точно хочешь Держаться. Но только они забывают упомянуть, что через год ты уже забудешь, как вообще разговаривать с девушкой, кроме как о Смирении и Отрицании, и каково было раньше Там, в клетке. Гейтли в трезвой жизни еще ни разу не занимался сексом, не танцевал, не держал кого-нибудь за руку, кроме как чтобы произнести «Отче наш» в большом кругу. В двадцать девять лет к нему вернулись поллюции.

Гейтли обнаружил, что в «Авентуре» можно курить без последствий, если открыть пассажирское окно и нигде не просыпать пепел. Хлещущий в окна ветер брутален. Курит Гейтли ментоловые. Переключился на четвертом месяце трезвости потому, что не выносил их и единственные, кто их курил на его памяти, – ниггеры, и он решил, что если перейдет на одни ментоловые, то вернее бросит курить. А теперь он не может курить ничего, кроме ментоловых, которые, как говорит Кельвин В., даже еще вреднее, потому что у них в фильтрах какая-то асбестовая херня и все такое. Но Гейтли два месяца прожил в подвальной комнатке сотрудника с проживанием у аудиотаксофона и аппаратов с водой, прежде чем пришел санинспектор, проинспектировал и сказал, что все большие трубы в потолке комнаты утеплены древним асбестом, который крошится и асбестизирует комнату, и Гейтли пришлось вынести все свое барахло и мебель в просторный подвал, а внутрь зашли мужики в белой химзе с кислородными баками, ободрали все трубы и прошлись по комнате с чем-то, что по запаху напоминало огнемет. Потом в заваренном баке с черепом отвезли осколки асбеста в ЭВД. Так что Гейтли пришел к выводу, что на данный момент, наверное, ментоловые сигареты – наименьшая из его проблем для легких.

С Содружки на Сторроу 500 202 выехать можно под Кенмором по длинной двухполосной посеченной тенями эстакад дороге, которая прорезает Фенс. По сути, Сторроу 500 – городской экспресс-маршрут, который пролегает вдоль ярко-синей Чак до самого Кембриджа. Чарльз ослепительна даже под угрюмыми грохочущими небесами. Гейтли решил купить новичкам шнягу для омлета в «Хлебе & Зрелищах» на площади Инмана, Кембридж. Это и задержку объяснит, и станет тонким невербальным намеком относительно уникальных диетических запросов. «Хлеб & Зрелища» – социально гиперответственный магазин с завышенными ценами, вечно полный веганов из Кембриджских Зеленых, и тут все типа микробиотическое, выращенное исключительно на органическом навозе лам и т. д. Низкое водительское сиденье «Авентуры» и широкая лобовуха открывают, пожалуй, бо'льший вид на небо, чем требуется обычному здравомыслящему человеку. Оно низкое, серое, обмякшее и как будто свисает. Есть в нем что-то мешковатое. Невозможно понять, то ли падает снег, то ли это ветер носит то, что уже выпало. Чтобы попасть на площадь Инмана, сворачиваешь через три полосы со Сторроу 500 по Съезду Смерти на Проспект-стрит, а там слаломом между ямами двигаешься направо, на север, потом по Проспект через Центральную площадь и дальше прямо на север, через этнические районы, почти до самого Сомервилля.

Площадь Инмана – тоже место, куда Гейтли теперь ходит редко, потому что это в кембрижском Маленьком Лиссабоне, населенном португальцами, а значит, и бразильцами в старомодных клешах и костюмах с яркими воротниками из 70-х, которые они так и не смогли забыть, а где дискоизированные бразильцы – там и кокаин, и наркотики. Бразильцы в этом районе – очередной уважительный и рациональный довод ехать с превышением, для Гейтли. Плюс Гейтли ура-патриот, а северная мешанина Центральной площади и забитая Проспект-стрит – поездочка через чужеземные края без единого копа на виду: билборды на испанском, гипсовые мадонны в огороженных дворах, сложно плетенные виноградные беседки, которые сейчас захватили и захватали сети голых древесных лоз в палец толщиной; рекламы лотерейных билетов на каком-то недоиспанском, все дома – серые, еще больше ярких пластмассовых мадонн в монашеских прикидах на облезших передних крылечках, лавки и бодеги, тачки с низкой посадкой, припаркованные в три ряда, и свешенная с балкона второго этажа сцена поклонения волхвов в полном составе, бельевые веревки между зданиями, теснящиеся серые дома в длинных рядах с крошечными засыпанными игрушками двориками, и при этом высокие, дома, словно вытянулись от того, что их сдавили с боков. Между испанскими трехэтажками-близнецами тут и там влеплены пара канадских и принадлежащих канашкам магазинчиков, которые здесь кажутся угнетенными, одинокими и т. д. Вся улица – помойка с колдобинами. Бесполезные ливнестоки. Толстозадые телки с ногами, втиснутыми, как сардельки, в дудочки, и всегда в сумерках по трое, с волосами странного светло-каштанового цвета, в который обычно красятся португалки. Вывеска на лавке, которая на старом добром английском радует: «Забиваем куру ежедневно». Дорогой бар пабного типа «Джаз у Райла», мужики в твидовых кепках с торчащими под разными углами вересковыми трубками во рту, беседующие дни напролет за пинтой теплого стаута. Гейтли всегда казалось, что темное пиво на вкус как пробка. Интригующее одноэтажное здание медицинского вида с этаким тимпаном над дверью из тонированного стекла с табличкой, гласящей «Полное уничтожение конфиденциальных материалов», куда Гейтли всегда хотелось заглянуть, чем же таким там занимаются. Маленькие португальские рыночки с такой едой на лотках, что даже непонятно, какой вид животных это был при жизни. Как-то раз в португальской забегаловке на восточном конце площади Инмана кокаиновая шлюха убеждала Гейтли попробовать нечто с щупальцами. Он обошелся бутербродом. Теперь Гейтли просто проносится через Инмана, не глядя, направляясь к «Х & З» на приличной северо-западной стороне, что ближе к Гарварду, – все светофоры вдруг зелены и приветливы, в десятицилиндровом кильватере «Авентуры» всплескивается поземка из брошенных флаеров, целлофановых пакетиков, пачек из-под снеков, шелухи шприцов, бычков без фильтра, в общем мути, и расплющенного стаканчика «Миллениал Физзи», как из киоска, и она крутится в выхлопах, поземка, движется за ним, пока последний жемчужный краешек солнца за мешковатыми тучами проглатывают несметные Санкта-сан-чего-то-там и потом флероны белых протестантских церквей дальше к западу, ближе к Гарварду, стойкая в своем кружении даже на 60 км/ч благодаря сильному западному ветру, пока солнце не заходит и каньон Проспект-стрит, фонари на которой не работают по тем же муниципальным причинам, по которым она в таком заброшенном состоянии, не заполняет тихо сине-черная тень; кое-что из мусора, поднятого и вскруженного Гейтли, плотный расплющенный стаканчик «МФ», подхваченный в падении случайным порывом, вращаясь, пойман под каким-то аэродиновым углом и, кружась, летит в витрину некоего «Антитуа Интертеймент» 203 на восточной стороне улицы, и врезается – с громким щелчком вощеного донышка – врезается в стекло запертой двери магазина со звуком, больше всего на свете напоминающим стук костяшками, так что через минуту из тусклого света задней комнаты появляется дюжая, бородатая, основательно канадская фигура в неизбежной канадской фланелевой рубашке в клетку, и вытирает рот сперва одним рукавом, потом другим, и открывает дверь с громким скрипом петель, и озирается, пытаясь понять, кто стучал, с далеким от приветливого видом из-за того, что ее потревожили, как выдают рукава, за ужином с иностранными блюдами, а также, вдобавок к раздраженному выражению, с нервным и эмоционально бледным видом, который могут объяснить «Х» мелкокалиберных патронташей на клетчатой груди и довольно абсурдно большой револьвер 44-го калибра, заткнутый за пояс и растягивающий джинсы. Равно дюжий партнер и брат Люсьена Антитуа Бертран – на данный момент все еще в задней комнате, где они ночуют на койках с серьезным арсеналом под ними, слушают радио CQBC, строят козни, курят убийственную американскую гидропонику, режут стекло, шьют флаги и готовят на «Стерно» [145] в дорогой туристической посуде из «Л. Л. Бин», едят там Habitant soupe aux pois, бутерброды с мелассой из «Хлеба & Зрелищ» и какие-то вытянутые синеватые котлеты из мяса, которое здравомыслящий американец даже не захочет рискнуть опознать, – Бертран всевечно хохочет на квебекском и говорит Люсьену, что с радостным нетерпением ожидает дня, когда Люсьен забудет проверить предохранитель кольта, прежде чем сунуть его за джинсы и пойти бродить по лавке в подбитых гвоздями башмаках, от которых позвякивает и подпрыгивает каждый товар из отражающего и дутого стекла. Неавтоматический револьвер, он сувенир сотрудничества. Раз-два работавшие в сотрудничестве с сепаратистской/антионанской FLQ, они в целом представляют из себя не самую устрашающую ячейку инсургентов, Антитуа, более-менее одиночки, самодостаточные, мономитотическая ячейка, эксцентричная и практически некомпетентная, нежно оберегаемая их покойным региональным патроном мсье Гийомом Дюплесси с полуострова Гаспе, отвергнутая FLQ после убийства Дюплесси и поднятая на смех другими, более зловещими антионанскими ячейками. Главный – Бертран Антитуа, мозг группы, просто по умолчанию, ведь Люсьен Антитуа – один из очень немногих уроженцев Notre Rai Pays, не знающий французского, так и не выучил, и потому обладает очень ограниченным правом вето, даже когда речь заходит о таких легкомысленных планах Бертрана, как повесить флаг с флер-де-лисом и рукояткой меча вместо стебля на нос памятника американовому герою Гражданинской войны на Бойлстон-ст., пусть его на следующее же утро срежут скучающие онанские жандармы – chiens-courants [146], или приклеить открытки с оплаченным наложенным платежом партии ЧПСША Sans-Christe Джентла к кирпичам, или украсить половички с астротерфным образом Sans-Christe Джентла и безвозмездно распространять их через инсургентскую сеть по хозяйственным магазинам, – ребяческие и в общем скорее жалкие жесты, которые мсье Дюплесси предотвращал бы с добрым смехом, дружелюбно похлопывая по шар-бабе плеча Бертрана. Но мсье Дюплесси стал мучеником – погиб, и лишь ОНАН может быть настолько тупым, чтобы верить, будто Командование настолько тупое, чтобы верить, типа это был несчастный случай с заложенным носом во время ограбления. И Бертран Антитуа, впервые после смерти Дюплесси и отвода FLQ предоставленный самому себе с тех пор, как братья забили свое вседорожное транспортное средство качественными экзотичными стеклянными товарами ван Баскирка из Монреаля и оборудованием для стеклодувов, метлой, оружием, туристической посудой, смешными открытками, мылом-приколом с черной пеной, старыми нелепыми никому не интересными картриджами 3-й Сетки «ИнтерЛейса», наручными шокерами и неработающими, но популярными рентгеновскими очками и отправились по остаткам Provincial Autoroute 55 / шоссе США 91 в защитном одеянии, которое они сбросили и закопали к югу от онанского КПП в Беллоус Фоллс, Вермонт, у Выпуклости, засланные как примитивный двуклеточный организм создать респектабельное прикрытие, содействовать другим ячейкам и инсургировать и терроризировать жалкими и никчемными антиэкспериалистскими способами, – теперь Бертран проявил во всей красоте ранее держимый Дюплесси в узде дар на бестолковую трату времени, включая выход на рынок вредных препаратов, чтобы сломить дух молодежи Новой Новой Англии – как будто бы американовая молодежь и без того не более чем бездуховная, по молчаливому мнению Люсьена. Бертрану даже хватило легковерия при общении с морщинистым длинноволосым человеком многих почтенных лет в пиджаке Неру, украшенном узором пейсли, равно немалых лет и непонятной кепке с вышитым скелетом, играющим на скрипке, спереди, а также в самых глупообразных видом маленьких круглых проволочных очках с розоватыми линзами, а также постоянно образовывавшим пальцами руки букву «V», направляя сию букву «V» в огород Бертрана и Люсьена, – Бертран считал жест скрытым подтверждением солидарности с патриотической Борьбой и означал «Victoire», но Люсьен подозревал американовую вульгарность, издевательски адресуемую человекам, которые не поймут элемент оскорбления, прямо как в оказии с садистским учителем Люсьена в ecole-speciale [147] Сент-Анн-де-Мона, который во Второй форме [148] многие недели учил Люсьена говорить «Va chier, putain!», что по его (учителя) заверениям означало «Смотри, maman, я научился говорить по-французски и, следовательно, могу наконец выразить свои любовь и преданность тебе», – Бертрану хватило простоты согласиться на бартер с этим человеком, в ходе которого за старинную голубую лава-лампу и аптекарское зеркало лавандового оттенка они обретали восемнадцать древних пастилок, заурядных видом, которые, по заверениям длинноволосого почтенного человека на исковерканном французском с западно-швейцарским акцентом, являли собой 650 мг trop formidable [149] вредного препарата, более недоступного рынком и гарантировавшего окунуть их в опыт, по сравнению с которым самый дикий психоделический трип будет денечком на массажных столах курорта с горячими источниками в Базеле, а также вдобавок к тому мусорный пакет для кухонной урны, полнящийся древними замшелыми картриджами «Только для чтения», sans каких-либо надписей, которые видом хранились на задах двора этого человека, а потом угодили в газовую сушилку одежды, словно бы у Люсьена и без того не было более чем много замшелых картриджей, которые Бертран добывал на помойках «Интер-Лейса» или получал из-за глупости на бартерах и приносил в лавку на обязанность Люсьена просматривать, надписывать и организовывать для продажи, и которые никто не покупал, за исключением случайного картриджа на португальском языке, или же порнографического содержанием. И престарелый человек откланялся и ушлепал в кепке и сандалиях при лампе и аптекарском зеркале, к которым Люсьен был лично очень привязан, в особенности к лавандовому зеркалу, показав напоследок скрытую вульгарность «V» и, рассыпаясь в улыбках, рекомендовал братьям надписать свое имя и адрес на ладони рук устойчивыми к поту чернилами, прежде чем принять так называемые tu-sais-quoi [150], если они сами решат употребить пастилки внутрь.

Передняя дверь громко скрипит петлей, и Люсьен возвращает ее на место и задвигает защелку до упора: скрип. Наивысшая петля скрипит вне зависимости от смазки, всякий раз после того, как лавка сводит Люсьена с ума, запыляясь, когда дверь открывается всей уличной грязи, и от пыли переулка с большой суммой помоек за задней комнатой, железную служебную дверь которой Бертран наотрез отказывается не открывать, чтобы харкнуть. Однако скрип замещает собой колокольчик над дверью. Стук по закрытой двери – очевидно, снова незабавные потехи большезадых бразильских ребенков. Люсьен не поднимает жалюзи, однако хватает крепкую верную кустарную метлу, коей каждый день метет полы, и стоит, в нервах жуя ноготь большого пальца, выглядывая. Люсьену Антитуа прельстиво стоять у стеклянного окна двери и пустым взглядом зреть легкий снежок пыли, яркий на фоне темно-синих сумерек, поедающих американовую улицу. Дверь продолжает слабый скрип, даже по закрывании защелки до упора. Так он может счастливо стоять часы напролет, облокотясь на прочную метлу, каковую вырезал из сломавшейся под снежным сугробом ветви в детстве во время ужасных метелей на Гаспе в Квебеке 1993 года н. э., на каковую также насадил веник и у каковой заострил окончание, в роли бытового оружия, еще давно, прежде того, как экспериалистская онанская атака сделала борьбу или самопожертвование хотя бы отдаленно необходимыми, будучи молчаливым мальчиком с великим интересом к оружию и амуниции всяческого вида. Что в совокупности с размером играло на руку дразнилкам. Он мог и стоял так часы напролет, хитросплетенно подсвеченный, прозрачно отраженный, наблюдая чужеродные движение и торговлю. Он обладал редким спинномозговым наметанным глазом на красоту в обыденном, которым природа наделяет тех, кто не имеет личных слов для того, что они видят. «Скрип». Визуальная львиная доля торгового пространства «Антитуа Интертейнент» посвящена стеклу: они расставили изогнутые и плоскостные зеркала под продуманными углами, чтобы каждая часть комнаты отражалась в каждой другой части, и это захватывает под дых, и дезориентирует покупателей, и утихомиривает торги до минимума. В узком коридоре за одним рядом наклонного стекла – их наличие приколов, пустяков, ироничных открыток и также неироничных сентиментальных поздравительных открыток 204. С другого бока – полка за полкой б/у цифровых развлекательных картриджей интерлейсовского, независимого и даже домашнего производства, вне очевидного порядка по той причине, что приобретением занимается Бертран, а инвентаризацией и порядком заведует Люсьен. Тем не менее если он хоть раз отсмотрел картридж, то всегда может опознать его среди других б/у картриджей в наличии и указать на него редкому покупателю заостренным белым концом деревянной кустарной метлы. Некоторые картриджи даже не надписаны, столь они неизвестны или противоправны. Дабы попадать в темп Бертрана, Люсьену приходится смотреть новые обретения по маленькому дешевенькому экрану позади ручной кассы для денег, метя лавку грозной метлой, которую любил, острил, полировал и чистил от пыли с отрочества, и с которой иногда представляет, что беседует, очень тихо, шепча ей «va chier putain» удивительно нежным и добрым голосом для столь большого террориста. У экрана что-то не так с разрешением и оттого зыбь, от которой все исполнители картриджа на левой половине словно бы больны синдромом Туретта. Порнографические картриджи Люсьен полагает несуразными и просматривает их на промотке, чтобы покончить как можно скорее. В общем, он знает наперечет все цвета и визуальные сюжеты обретений, кроме самых последних, но некоторые досель не надписаны. Он еще не смотрел и не поместил на полки многое из великого ассортимента, который Бертран приволок домой из вседорожного транспортного средства в зябком дожде субботы – несколько старых картриджей с кино и физическими упражнениями, которые аутлет «ТелИнтертейнмент» в Бэк-Бэй изверг как устаревшие. Также имелись один или два картриджа, которые Бертран, по его словам, нашел буквально на улице в центре города, рядом с драпированным флагом памятником Шоу, у рекламных картонных фигур без присмотра, те по глупости содержали незакрепленные картриджи, какие всяк мог открепить и уволочь домой в дожде. Картриджи из фигур он просмотрел незамедлительно, ибо, хотя на них не было ярлыков, не считая коммерческого слогана выступающими буковками «Il ne faut plus qu'on pursuive le bonheur» [151],– что для Люсьена Антитуа значило ровно ничего, – каждый также был штампован кругом и дугой, напоминающими бестелесную улыбку, отчего Люсьен самолично улыбнулся и тут же их зарядил, чтобы к своему разочарованию и раздражению братом Бертраном найти, что они пусты, даже без HD-мороза, в точности каким себя показали и выбартеренные записи грубого почтенного человека, извлеченные из мусорного мешка их склада, безморозно пустые, к вящему удовлетворению отвращения Люсьена 205. За окном двери проезжие фары иллюминируют инвалида в коляске, который мучается в колеях тротуара у португальской бакалеи напротив витрины «Антитуа Интертейнент». Люсьен забывает, что ел хлеб с фешенебельной мелассой и soupe aux pois; он всегда забывает, что ел, лишь только вкус еды покидает рот. Обычно его разум чист и прозрачен, как что угодно в лавке. Он понемногу метет, отрешенно, перед окном, пока отражение его лица покачивается на фоне чернеющей ночи. Легкий снежок почти рикошетит между стенами каньона Проспект-стрит. Веник метлы говорит: «Тишь, тишь». Трескучий звук CQBC приглушен, он слышит, как Бертран звенит сковородками и роняет одну, и Люсьен чистит остроконечной метлой покоцанную португальскую плитку недеревянного пола. Он домохозяин от бога, лучший 125-килограммовый домохозяин, когда-либо носивший бороду и подтяжки из малокалиберной амуниции. Лавка, забитая до акустического потолка и незапыленная, напоминает свалку педантов. Он качает головой и метет, и покачивающиеся столбы отзеркаленного света блестят и танцуют, перед ночью в окне запертой двери. Человек в коляске по-прежнему мучается с колесами, но остается, как ни странно, там же, где был, – перед португальской бакалеей. Подойдя ближе к окну, так, что прозрачный образ его лица заполняет стекло и ему ясно видно улицу, Люсьен видит, что это не тот инвалид не в той коляске, что раньше, но лицо калеки тоже обращено вниз и в странной маске, он тоже мучается у придорожных кривых ям; и что неподалеку от этого инвалида – еще инвалид в коляске, направляющийся сюда; и когда Люсьен Антитуа выворачивает голову и прижимает небритую щеку к стеклу скрипящей двери – хотя как наивысшая петля двери может громко скрипеть, если дверь накрепко заперта, а защелка задвинута до упора с солидным щелчком патрона 44-го калибра, вставленного в камору револьвера? – глядя на юго-восток по Проспект, Люсьен видит разнообразные отблески проезжающих фар на целой длинной колонне отполированных железных флегматично вращаемых колес, вращаемых смуглыми руками в беспалых перчатках для инвалидов. «Скрип». «Скрип». Люсьен уже несколько минут слышал скрип, как он наивно, по-детски, думал, наивысшей петли двери. Эта петля поистине скрипит 206. Но теперь Люсьен слышит целую серию скрипов – медленные и мягкие, но не таящиеся скрипы, скрипы тяжелых колясок на маленькой скорости, неумолимых, спокойных, деловитых и все же страшных, двигающихся с безразличием существ на самой верхушке пищевой цепочки; и теперь, обернувшись, с отдающимся в голове сердцем, Люсьен видит в аккуратно выверенных ракурсах выставленных зеркал спицы света от вращающегося металла на высоте приблизительно талии великана с метлой, прижатой к широкой груди, в комнате с ним великое число человеков в колясках, в лавке, закатывающихся за стеклянные витрины по пояс, полные прикольных безделушек. Обоими тротуарами улицы снаружи выстроились парады колесных инвалидов с пледами, лица их закрыты какими-то большими и заснеженными листьями, и жалюзи португальской бакалеи закрыты, на циркумфлексе бечевки в ее передних дверях висит «ROPAS» [152]. Убийцы-колясочники. Люсьен наизусть выучил рисунок профиля коляски с огромным черепом и костями под. Самый худший сценарий; намного хуже, чем онанские жандармы: AFR. Заскулив в метлу, Люсьен извлекает огромный кольт из штанов и обнаруживает, что длина черной нити из секции денима, окружающей его ширинку, завязалась на мушку ствола, и вырывается с пронзительным скрипом порывистой силой извлечения оружия, так что штаны расползаются вдоль ширинки, а сила огромного канадского брюха ширит разрыв переда, и резинка лопается, и джинсы рвутся и немедленно падают к его лодыжкам, копясь вокруг подкованных башмаков, обнажая красные подштанники и вынуждая Люсьена панически отступать к задней комнате неблагородными шаркающими шажочками, целясь украшенным нитками кольтом в каждый фрагмент движения в лавке выше талии, которое обнажают осколки света из зеркал, удирая так быстро, как только позволяли павшие джинсы, в заднюю комнату, чтобы предупредить – не вербально, но лишь выражением демонических глаз, высунутого языка, вздыбившихся связок шеи, корч, оцепенения и выпученных глаз, выражением, какое нацепляет ребенок, играя в Le Monstre, – предупредить Бертрана, что пришли Они – не бостонианские жандармы или онанские chiens в белых формах, но Они, Те Самые, Les Assassins des Fauteuils Rollents, AFR, те, что всегда приходят в сумерки, неумолимо скрипя, и с кем нельзя договориться или сторговаться, кто не знает жалости или пощады, или страха (за исключением, по слухам, страха перед крутыми склонами), и теперь они здесь, по всей лавке, как безликие крысы, хомяки самого дьявола, благодушно скрипят на периферии отражений, по-королевски бесстрастные; и Люсьен, с большой метлой в одной руке и завешанным нитками кольтом в другой, прикрывает свое бегство маленькими шажками гремящим выстрелом, но целится слишком высоко, разбивает наклоненное ростовое плоскостное дверное зеркало, разбрызгивая анодированное стекло и сменяя отражение AFR с пледом на коленях и в пластиковой маске мечехвостым флер-де-лисом на лице зазубренной звездообразной дырой, и в воздухе разливаются блестящие осколки и стеклянная пыль, и невозмутимые скрипы – «скрип-скрип-скрип-скрип», ужасно, – заглушают грохот, звон и панический стук подкованных башмаков, и в парящем стекле, целя оружие за себя, Люсьен едва не падает сквозь занавески, пучеглазый, вздыбившийся и опутанный нитками, чтобы лицом предупредить Бертрана, что выстрел значил AFR и время раскрывать подкоечный арсенал и готовиться к осаде, но лишь ужасается взором, ведь задняя служебная дверь лавки распахнута на песчаном ветру, а Бертран все еще за карточным столом, за которым они ужинают, – ужинали, – с гороховым супом и котлеткой из подозрительного мяса на подносе, сидит, пиратски щурясь пред собой, с железнодорожным костылем в глазу. Костыль, его конец одновременно округл и квадратен, также ржав, и он торчит из глазницы бывшего голубым правого глаза его брата. В сквозистой комнате зада лавки еще шесть или девять AFR, как всегда молчаливых, на неподвижных колесах, фланелевые пледы таят отсутствие ног, также, само себя разумеет, во фланелевых рубахах, в полусинтетических геральдических лилиях-личинах с пылающими transperqant [153] стеблями у подбородка, щелками для глаз и круглыми оральными дырками для слов – все, кроме одного особенного AFR, в непретенциозном пиджаке, галстуке и самой страшной маске – обычном желтом полирезиновом круге с неприлично простой улыбающейся рожицей тонкими черными линиями, который пробно окунает горбушку багета в железную кружку с супом Бертрана и помещает хлеб в приветливую дырку рта элегантно светло-вишневой перчаткой. Люсьен, вылупив глаза на единственного брата всей своей жизни, стоит очень смирно, его лицо по-прежнему невольно монструозно, метла в руках под углом, кольт бессильно повис у бока, а длинная черная ширинковая нитка, которую он выдернул из ширинки, как-то завязалась вокруг большого пальца и свисает на чистый пол между пистолетом и пальцем, его штаны взбучены вокруг красных косматых лодыжек, как вдруг он слышит позади своей спины быстрый умелый скрип и чувствует могучую силу на донышках колен, которая обрушивает его на пол чашками колен, 44-й подпрыгивает, разрядившись в португальскую плитку с узором древа, так что теперь он в позе мольбы на своих красных коленях, обрамленный fauteuils des rollents, крепко сжимает метлу, но уже ближе к привязанному венику; его лицо ныне равной выси с желтой пустой улыбающейся жующей рожицей AFR, между тем как лидер – а все в нем излучает безжалостное и беспощадное повеление – вращает правое колесо, чтобы сменить положение, и тремя бесскриповыми вращениями оказывается ужасной пустой черной улыбкой в сантиметрах от лица Люсьена Антитуа. AFR желает ему «'n soir, 'sieur» [154], что ничего не означает Люсьену Антитуа, чей подбородок поджат, а губы дрожат, хотя его глаза неверно было бы назвать кроличьими или перепуганными. Пронзенный и недвижный профиль брата Люсьена видим за левым плечом лидера. В перчатке левой руки того поныне промокашка хлеба в супе.

– Malheureusement, ton collegue est decede. Il faisait une excellente soupe aux pois, – он кажется веселым. – Non? Ou c'etait toi, faisaitelle? [155] – лидер наклоняется вперед по-грациозному, как умеют наклоняться всегда сидящие люди, обнажая водянистые волосы и маленькую, странно банальную плешку, и мягко отнимает горячий револьвер от руки Люсьена. Он ставит предохранитель без нужды взгляда на револьвер. Откуда-то дальше по переулку тонко доносится испаноязычная музыка. AFR тепло заглядывает в глаза Люсьена, затем с профессионально жестоким обратным движением руки отбрасывает пистолет в профиль головы Бертрана, задев того по одной стороне головы; и Бертран сначала качается взад, а потом вперед, выскальзывает вперед-влево с шаткого туристического стула и с мерзким, влажным стуком застывает бесстульно, но прямо, левым бедром о пол, зацепившись толстым концом крепкого железнодорожного костыля за край карточного стола, склонившись, когда склоняется столик и стряпня мореходно сползает с края на плитку под весом огромного тела Бертрана, каким-то образом повисшего на костыле и склоненном столике. Лицо брата теперь отвращено от Люсьена, и его общая поза напоминает человека, которого охватили хохот или раскаяние, может, пиво, – повергнутого человека. Люсьен, который так и не взял в голову, что такое предохранитель и где он, принимает как чудо, что кольт 44-го калибра с хвостом из ниток не разряжается вновь, отлетев от виска Бертрана, упав на скользкую плитку и проскользнув под койку. Где-то в высоком доме в соседстве смывают туалет, и трубы задней комнаты поют. Черная нитка осталась в зацепе с мушкой кольта и в середине пути захватилась ухом Бертрана; прочие ее останки завязались об упрямый ноготь пожеванного правого большого пальца, так что черная прядь поныне связывает Люсьена с пропавшим револьвером, сделав сюрреалистический крюк в пути на ухе его повергнутого frere.

Лидер AFR с улыбчивой маской, вежливо не замечая, что сфинктер Люсьена подвел всех в маленькой комнатке, отметив обоих хозяев комплиментом о мастерстве некоторых стеклянных безделушек лавки, натягивает бархатные перчатки туже и сообщает Люсьену, что ему, Люсьену, выпала честь без промедления обратить их внимание к образчику развлечения, который они пришли ревизировать. И реквизировать, этот доступный для копирования образчик. Они здесь по делу, ne pas plaisanter [156], это не дружеский визит. Они реквизируют образчик и затем iront paitre [157]. Они не желают прерывать чью-либо трапезу, но AFR опасается, что это страшно срочно и критически – этот Мастер-образчик, который они в желании реквизировать без промедления или препятствования от Люсьена – entend-il? [158]

Наверное, живость, с которой Люсьен мотает в стороны головой в ответ на бессмысленные звуки лидера, не может не быть неверно трактована.

В этой лавчонке наличествует ли где-либо поблизости ТП с приводом о 585 об./мин, для Мастеров?

То же живое, негативное видом отрицание понимания.

Может ли шириться нарисованная улыбка маски?

Из передней комнаты лавки доносятся целые симфонии скрипов, грассирования и шумов быстрого разбора и обыска заставленного помещения. Несколько безногих, но могучих руками мужчин взбираются по полкам и повисают у навесного потолка посредством специальной скалолазной экипировки и присосок, коими оснащены культи, карие руки хлопочут в верхних полках, разбирая и обыскивая с верха по низ, словно неприличные трудолюбивые жуки. Огромный AFR в иезуитском воротнике обводит очертания дрожащих губ Люсьена, перевернув тормашками верную метлу Люсьена в руках и наклоняясь в кресле, дабы приласкать полные провинциальные гаспеанские губы Люсьена (губы дрожат) колким концом рукояти, который остро-бел, обтесан от сиенового метлового лака, который обливает патиной всю длину большой палки. Губы Люсьена дрожат не столь в страхе – хотя страх, определенно, имеет место быть, – но не столь в страхе, сколь в тщете молвить слова 207. Слова, которые не могут быть и не будут словами, искомы Люсьеном в челюстно-лицевых движениях речи, и в этих движениях детский пафос, который, наверное, чует лидер AFR с застывшей улыбкой, потому его вздох искренний, его жалоба искренняя, когда он жалуется, что все последующее будет inutile [159], неспособность Люсьена помочь будет inutile, ничто этим не будет достигнуто, здесь несколько дюжин тренированного и мотивированного колесного персонала, который разыщет искомое, и еще вдобавок больше, так или иначе, и, наверное, искренне галльское пожатие плеч и усталость голоса сквозь дырку в маске лидера, когда львиную голову Люсьена отклоняют рукой за волоса вспять и его рот широко распахивают мозолистыми пальцами, появившимися поверх и по бокам от головы, и раздергивают корчащийся рот так широко, что связки в челюсти слышно рвутся, и первые звуки Люсьена низводятся из воя в натальный бульк, стоит вставить бледный колкий конец его возлюбленной метлы, сперва с деревянным вкусом сосны, затем с белой безвкусной болью, когда метла впихивается большим AFR о воротничке внутрь и резко вниз, внедряется все глубже в ритмических толчках, сопровождающих каждый слог в устало повторяемом «Ин-У-Тиль» технического допрошателя, в глубь широкой глотки Люсьена и глубже, пока повдоль лакированного коричневым стержня рвутся натальные стоны, задушенные затрудненные звуки абсолютной афонии, вздохи рыбы на суше, которые сопровождают немоту во сне, и теперь AFR о проповедном воротничке вставляет метлу до упора наполовину, привстает на культи, чтобы сменить точку опоры, тогда как ткани, защищающие пищеводную вершину, сопротивляются, а затем поддаются с хрустом и плеском красного, который омывает зубы и язык Люсьена и плещет фонтанчиком в воздухе, а задушенные стоны того теперь затопленные; и позади трепещущих век афразичный полклеточный инсургент, который всего лишь любил мести и танцевать в чистом стекле, видит снег на округлых холмах родного Гаспе, завитки дымка из каминов, льняной фартук матери, ее доброе красное лицо над колыбелью, самодельные коньки и пар сидра, озера Чик-Чок, что тянутся от склона Кап-Шата, по которому они на лыжах катались на службу религии, нежные, как он чувствует по интонации, звуки красного лица, за колыбелью и рамой окна – гаспийские озеро за озером, озеро за озером, залитые почти арктическим солнцем и тянущиеся на юго-восток, как осколки разбитого стекла, разбросанные блестеть по белизне края Чик-Чок, и реку Сент-Анн – ленту света, невыразимо чистую; и когда внедряемая рукоятка со странной жаркой глубокой щекоткой достигает пахового канала и сигмовидную кишку, с уханьем и толчком завершает свой путь и образовывает неприличный эректильный выступ в задней части промокших докрасна панталонов, затем прорывает сквозь шерсть и протыкает плитку и пол под наклонным углом полицейского замка, чтобы держать Люсьена на коленях прямым, целиком насаженным, и когда внимание AFR в комнатушке обращается от него к полкам и рундукам жалких инсургентских жизней Антитуа, и Люсьен наконец умирает, или, вернее, перестает немалое время содрогаться, как забитый маскинонг, и кажется им мертвым, когда он наконец сбрасывает оковы своего тела, Люсьен обнаруживает, что его брюхо и глотка целехоньки как новенькие, чисты и не пронзены, и он свободен, катапультированный на отчаянной скорости домой над вентиляторами и блестящими ограждениями Выпуклости, несется на север, звеня набатно-прозрачным и почти по-матерински тревожным зовом к оружию на всех хорошо известных языках мира.

Перед рассветом, 1 мая – ГВБВД Выступ породы к северо-западу от Тусона, штат Аризона, США, все еще

Мсье Хью Стипли тихо заговорил, после затяжной тишины обоих оперативников наедине со своими думами, поверх этой горы. Стипли все еще смотрел в прочь, стоя на краю выступа, охватившись голыми руками в надежде тепла, замызганным задом платья в направлении Марата. Вкруг костра, далеко на дне пустыни, хороводилось кольцо огней поменьше и подерганей – человеки с факелами или огнями.

– Сам никогда не думал посмотреть?

Марат не отвечал. Было возможно, что молодежные человеки танцуют с факелами в руках.

– Вне зависимости от того, добыло ли AFR эту предполагаемую Мастер-копию с ограбления Дюплесси, – молвил тихо Стипли, – все равно у вас уже была копия «только-для-чтения», минимум одна, ты же сам говорил, нет?

– Да.

– Ни у кого нет этого таинственного Мастера, зато у всех навалом «только-для-чтений» – мы практически уверены, что у каждой антионанской ячейки есть минимум одна.

Марат сказал:

– Мсье Брюйим, он говорит Фортье, что считает, что ПФК Альберты не обладает копией.

– Да на хер альбертанцев, – сказал Стипли. – Кому сдались альбертанцы? Представление альбертанцев об ударе под дых США – взрывать пастбища в Монтане. Психи они.

– Мне не знаком искус, – сказал Марат.

Речь Стипли была такова, словно бы он не слышал.

– У нас больше одной. Копий-то. Естественно, можно предположить, что твои об этом знают.

Марат сухо посмеялся.

– Конфискованные из сыра в Беркли, Бостон. Но кто может знать, что на них? Как изучить Развлечение, не смотря?

Расчес Стипли на руке в течение ночи стал опухший, и со следами ногтей крест-накрест.

– Но вот между нами, по-свойски. Как тет тету. И ни разу не искушало желание? В смысле, лично. Тебя лично. К черту здоровье жены. К черту детей. Просто на секундочку – пробраться туда, где вы ее там храните, и загрузить, и одним глазком заценить? Посмотреть, из-за чего шумиха, такая необоримая притягательность? – он поворотился на одном каблуке и посмотрел, и наклонил головой в манере цинизма, который показался Марату характерно американовым.

Марат мягко кашлянул в кулак. Кардиостимулятор «Кенбек» мертвого отца, его случайно повредил видеофонический сигнал волн. От телефонного звонка из телефонной компании, видеозвонка, рекламирующего видеофонию. Мсье Марат поднял звонкую трубку; видеофонический сигнал, он пришел; мсье Марат пал, еще держа трубку, в которую Реми никогда не просили отвечать первым, чтобы проверять. Реклама, которая была записанная реклама, проиграла свою слышную долю в пол близ уха отца, слышная промеж криков матери Марата.

Стипли поднял и опустил себя на носках туфель.

– У нас Бог Род Тан приказал парням Тома Флатто из отдела вводавывода ставить опыты сутки напролет. 24 на 7.

– Флатто, Томас М., директор тестирования вводных и выводных данных BSS, жилец Фоллс Черч, вдовец о трех детях, один ребенок с кистозным фиброзом.

– Смешно как вросший волос, Реми. И, не сомневаюсь, в инсургентских ячейках проводят свои эксперименты – у вас там ваш этот доктор Брюле или как его, – ищут, в чем привлекательность развлечения, не жертвуя при этом людьми, – Стипли отвернулся обратно; он сделал это для ударения. – Или, может, вы с готовностью жертвуете людьми. Да? Готовые добровольцы в колясках. Жертвуют собой во имя Великого блага и все такое. По зрелому выбору и все такое. Только бы причинить нам зло. Даже думать не хочется, как в AFR ставят эксперименты.

– C'est ga.[160]

– Но их интересует не столько содержание, – сказал Стипли. – Бесконечные эксперименты ввода-вывода. Флатто работает над условиями и средой для возможного нелетального просмотра. У некоторых департаментов в Вирджинии – там в работе теория, что это голография.

– Samizdat.

– Кинодел-то был передовым оптиком. Голография, преломление. Пару раз он уже применял голографию, причем в контексте как бы киноатаки на зрителя. Он был из Школы враждебности или какой-то такой херни.

– Также изобретатель отражающих панелей термического вооружения, и значимый Annulateur [161], также, и накопитель капитала благодаря оптике, до враждебности и кино, – сказал Марат.

Стипли объял себя.

– Личная теория Тома Флатто – притягательность как-то связана с интенсивностью. Именно визуальное принуждение. Теория в том, что с реально сложной голографией можно получить нейронную интенсивность настоящей живой постановки, не теряя при этом селективный реализм экрана. И что интенсивность плюс реализм – это как раз чересчур для мозга. Дик Десаи из Генерирования данных хочет вскрыть фильм с ALGOL наперевес и глянуть, нет ли в ALGOL кода корня уравнений Фурье – они значат, что происходит голограмматическая активность.

– Мсье Фортье находит теории о содержании нерелевантными.

Стипли иногда клонил головой в манере единовременно женственной

и птичьей. Чаще всего он это делал в течение тишины. Также он вновь убрал что-то маленькое с накрашенной губы. Также он говорил с большей женственной интонацией. Все это Марат предал своей памяти.

Зима, 1963 год до э. с., Сепульведа, Калифорния

Я помню 208, как обедал и читал что-то скучное из Базена, когда на кухню вошел отец, смешал себе напиток с томатным соком и сказал, что, как только я доем, ему и матери потребуется моя помощь в их спальне. Все утро отец провел в рекламной студии и до сих пор был во всем белом, в парике с жесткими белыми волосами с пробором, и еще не смыл телевизионный грим, от которого на его лице при дневном свете появлялся оранжевый отсвет. Я быстро доел, сполоснул посуду в раковине и проследовал по коридору в главную спальню. Там были отец с матерью. Гардины и тяжелый занавес от солнца за ними были раздвинуты, жалюзи подняты, и в комнате, обставленной в белых, синих и голубых тонах, было очень светло.

Отец склонился над большой кроватью родителей, с которой сняли все постельное белье до самого наматрасника. Склонился и давил ладонями на матрас. Простыни, подушки и голубое покрывало были свалены в кучу на ковре подле кровати. Затем отец протянул мне подержать стакан с томатным соком, влез с ногами на кровать и встал там на колени, энергично давил обеими ладонями на матрас, наваливаясь всем весом. Он нажимал в одном месте, затем привставал, слегка поворачивался на коленях и с равной силой нажимал в другом месте матраса. Так он обошел всю кровать, иногда даже передвигаясь на коленях, чтобы добраться до противоположных углов и затем на них надавить. Помню, как думал, что это весьма напоминает толчки в грудь пациента в экстренных случаях. Помню, что в томатном соке отца на поверхности плавала мякоть перца. Мать стояла у окна спальни, курила длинную сигарету и смотрела на лужайку, которую я полил перед тем, как пообедать. Окно без гардин выходило на юг. Комната пылала в лучах солнца.

– Эврика, – произнес отец, несколько раз надавив в определенной точке.

Я спросил, можно ли мне спросить, что все это значит.

– Чертова кровать скрипит, – ответил он, стоя на коленях над этой конкретной точкой, продолжая на нее давить. Теперь, когда он нажимал, матрас издавал скрип. Отец поднял глаза на мать у окна спальни. – Слышишь или не слышишь? – спросил он, надавливая и отпуская. Мать сбросила пепел с длинной сигареты в неглубокую пепельницу, которую держала в руке. Она смотрела, как отец застыл на скрипящей точке.

По лицу отца из-под жесткого белого профессионального парика темно-оранжевыми струйками сбегал пот. Он два года работал в качестве «Человека из «Радости», представляя фирму, тогда носившую название «Мягкие пластиковые пакеты «Радость» из Зейнсвилля, Огайо, через калифорнийское рекламное агентство. Жакет, узкие брюки и туфли, которые он был обязан носить по контракту, тоже были белыми.

Отец повернулся на коленях, дернулся всем телом, слез с матраса, положил руку на копчик и выпрямился, не спуская глаз с матраса.

– Проклятущая гребучая кровать начала скрипеть, вот свербело твоей матери притащить ее с нами сюда из, так сказать, сентиментальной ценности, – произнес отец. Когда он сказал «твоей матери», я понял, что он обращался ко мне. Он поднял руку в ожидании стакана с томатным соком, не глядя на меня. Хмуро уставился на кровать. – Она нас с ума на хрен сводит.

Мать аккуратно положила сигарету на край неглубокой пепельницы, оставила пепельницу на подоконнике, наклонилась над изножьем кровати и надавила на точку, которую обнаружил отец, снова раздался скрип.

– А по ночам вот это место, которое мы обнаружили и определили, как будто раскидывает щупальца и метастазы, пока сраные скрипы не забивают всю кровать, – он отпил немного томатного сока. – Места, где пищит и скрипит, – произнес отец, – пока уже не кажется, что нас крысы заживо жрут. – Он пощупал подбородок. – Кишащие орды пищащих и скрипящих хищных бешеных крыс, – произнес он, едва не дрожа от возмущения.

Я посмотрел на матрас, на руки матери, которые шелушились в сухом климате. Она всегда носила с собой увлажняющий крем.

Отец произнес:

– И лично с меня довольно, – он промокнул лоб белым рукавом.

Отец ранее упоминал, что потребуется моя помощь, о чем я ему сейчас напомнил. В том возрасте я уже был выше обоих родителей. Мать была выше отца, даже когда он стоял в обуви, но в основном из-за длинных ног. Тело отца было плотнее и солиднее.

Мать перешла на отцовскую сторону кровати и собрала белье с пола. Она стала очень точно складывать простыни обеими руками, помогая себе подбородком. Сложенное белье аккуратно положила на комод, который, как мне помнится, был покрыт белым лаком.

Отец посмотрел на меня.

– Вот что надо сделать, Джим: снять пружинный и обычный матрасы с рамы, – произнес отец, – и обнажить раму. – Какое-то время он объяснял, что нижний матрас сам был с жесткой рамой и повсеместно известен под названием «пружинный матрас». Я глядел на свои кроссовки и то сдвигал пятки и раздвигал носки, то наоборот, на синем ковре спальни. Отец отпил немного томатного сока, посмотрел на край металлической рамы кровати и пощупал подбородок, где над высоким воротником белого коммерческого пиджака резко обрывался грим из рекламной студии.

– Рама у кровати старая, – поведал он мне. – Постарше тебя будет, наверно. Теперь мне кажется, у нее болты расшатались, вот откуда писк и скрип по ночам. – он допил томатный сок и протянул мне бокал, чтобы куда-нибудь убрать. – Значит, нам надо снять эту фиговину сверху, совершенно, – он взмахнул рукой, – совершенно убрать с дороги, вынести из комнаты, и обнажить раму, и посмотреть, может, надо подкрутить пару болтов.

Я не знал, куда поставить пустой стакан отца, в котором на стенках остались разводы сока и кусочки перца. Я пару раз пнул матрас и пружинный матрас.

– Ты уверен, что дело не в самом матрасе? – спросил я. Болты в раме кровати показались мне на редкость экзотичным объяснением скрипа первого порядка.

Отец широко развел руками.

– Меня окружает синхронность. Гармония, – произнес он. – Потому что точно так же считает твоя мать. – Мать обеими руками снимала голубые наволочки со всех пяти подушек, снова пользуясь подбородком в качестве прищепки. Подушки были с пухлым полиэстеровым наполнителем, из-за аллергии отца.

– Гении мыслят одинаково, – молвил отец.

Никто из моих родителей не интересовался точными науками – впрочем, двоюродный дедушка случайно подвергся автоэлектрокутированию во время работы с генератором с последовательным возбуждением, который хотел запатентовать.

Мать сложила подушки сверху на аккуратную стопку белья на своем комоде. Чтобы водрузить наволочки сверху, ей пришлось встать на цыпочки. Я было двинулся на помощь, но так и не смог решить, где оставить пустой стакан из-под томатного сока.

– Но остается только надеяться, что это не матрас, – произнес отец. – Или пружины.

Мать села на изножье кровати, достала еще одну длинную сигарету и закурила. Она носила с собой кожаный футляр с сигаретами и зажигалкой.

– Потому что новая рама, – произнес отец, – если мы вдруг не разберемся с болтами на этой, то мне придется покупать новую. Раму новую. И это, понимаешь ли, еще не страшно. Даже лучшие кроватные рамы не такие дорогие. Но новые матрасы – дорогие безумно, – он посмотрел на мать. – И я хочу сказать – охренеть как безумно. – Он смотрел на затылок матери. – А мы покупали новый пружинный матрас для этого жалкого подобия кровати не больше пяти лет назад, – он смотрел на затылок матери так, словно хотел убедиться, что она слушает. Мать скрестила ноги и глядела с некоторой сосредоточенностью то ли на окно спальни, то ли в него. Весь наш микрорайон располагался на косогоре, а потому вид из спальни родителей на первом этаже состоял только из неба, солнца и склона лужайки в перспективном сокращении. Лужайка спускалась в среднем под углом 55° градусов и стричь ее приходилось горизонтально. Ни в одном дворе еще не было деревьев.

– Естественно, то было в период, который мы редко вспоминаем, – когда бремя ответственности за домашние расходы несла твоя мать, – произнес отец. Теперь пот катился с него градом, но он по-прежнему не снял белый профессиональный парик и по-прежнему не спускал глаз с матери.

Во время нашего проживания в Калифорнии отец выступал одновременно символом и лицом отдела отдельных упаковок для сэндвичей «МПП „Радость"». Он был первым из двух актеров, изображавших «Человека из „Радости"». Несколько раз в месяц его помещали в модель салона автомобиля, где неподвижной камерой через лобовое стекло снимали, как он получает по радио срочные вызовы в домохозяйства, у которых возникала проблема с хранением еды в дороге. Затем его помещали напротив актрисы в декорациях стереотипной кухни, где он объяснял, какие виды Упаковки для сэндвичей от «Радости» были ровно тем, что доктор прописал, для конкретной поставленной проблемы с хранением еды. Медицинская с виду форма белого цвета словно наделяла его аурой авторитетности и великого эффективного убеждения, и он зарабатывал, как я всегда считал, впечатляющие деньги, по тем временам, а также начал получать, впервые в своей карьере, письма от фанатов, содержание многих из которых было довольно пугающим и которые он иногда любил зачитывать вслух по вечерам в гостиной, громко и с выражением, засиживаясь в ночном колпаке и с почтой фанатов еще долго после того, как мы с матерью уходили спать.

Я попросил разрешения ненадолго отойти, чтобы поставить пустой стакан отца из-под томатного сока в кухонную раковину. Я беспокоился, что остатки на внутренних стенках бокала затвердеют до такой степени, что их будет трудно отмыть.

– Твою мать, Джим, да поставь ты его, – произнес отец.

Я опустил бокал на ковер спальни рядом с основанием комода матери, чуть надавив, чтобы создать в ковре округлую нишу для донышка. Мать поднялась и вернулась с пепельницей к окну спальни. Мы поняли, что она уступает нам место.

Отец похрустел костяшками и изучил путь между кроватью и дверью спальни.

Я сказал, что уяснил: моя роль – помочь отцу снять матрасы с подозрительной рамы кровати и унести подальше. Отец похрустел костяшками и отвечал, что его пугает, как быстро я схватываю на лету и с полуслова. Он обошел изножье кровати и мать у окна. Произнес:

– Я хочу, давай просто выставим это все в коридор, хочу убрать это все на хрен, чтобы было пространство для маневра.

– Ладно, – сказал я.

Теперь мы с отцом стояли на противоположных сторонах кровати родителей. Он потер ладони, согнулся, просунул руки между матрасом и пружинным матрасом и начал поднимать. Когда матрас на его стороне достиг высоты его плеч, он как-то сменил хватку и начал скорее толкать, чем поднимать. Верхушка парика скрылась за матрасом, и его бок описал дугу, почти коснувшуюся белого потолка, преодолел 90°, опрокинулся и стал падать на меня. Движение матраса, помню я, напоминало гребень прибойной волны. Я расставил руки и принял удар грудью и лицом, поддерживая наклоненный матрас грудью, расставленными руками и лицом. Перед глазами у меня был только узор лесных цветов на наматраснике сверхкрупным планом.

Матрас, «Симмонс Бьюти Рест», на ярлыке которого было написано, что его запрещено удалять, теперь образовал гипотенузу правильного двугранного треугольника, катетами которого были я и пружинный матрас на кровати. Помню, как представлял и изучал этот треугольник. Мои ноги дрожали под весом упавшего груза. Отец подбадривал меня стоять и поддерживать матрас. Я довольно отчетливо чувствовал соответственно резкий пластиковый и мясисто-человеческий запахи, поскольку уткнулся в матрас и наматрасник носом.

Отец обошел кровать и вместе мы подтолкнули матрас снова до угла в 90°. Аккуратно разошлись по сторонам, каждый взял свой конец вертикального матраса, и мы потащили его с кровати в дверь, в непокрытый ковром коридор.

Это был двуспальный матрас «королевского» размера. Он был массивен, но не мог похвастаться структурной жесткостью. Он все сгибался, сминался и колебался. Отец всячески подбадривал меня и матрас. Последний трудно было тащить из-за вялости и дряблости. Отцу было особенно тяжело с его половиной вертикального матраса из-за старой теннисной травмы.

Пока мы стаскивали груз с кровати, матрас со стороны отца выскользнул, обвис и задел пару стальных ламп для чтения – подвижные кубы матовой стали, присоединенные на кронштейнах к белой стене над изголовьем кровати. Лампы приняли на себя солидный удар, и один куб свернуло на кронштейне так, что теперь открытая часть абажура и лампочка смотрели в потолок. Крепление и кронштейн болезненно заскрипели, когда куб вывернулся вверх ногами. Также именно тогда я осознал, что в залитой солнцем комнате были включены даже лампы для чтения, поскольку на белом потолке над сбитым кубом возник слабый квадрат прямого света лампы с четырьмя слегка вогнутыми сторонами из-за искажения проекции. Но лампы не отвалились. Они остались на стене.

– Да чтоб тебя черти драли, – произнес отец, восстановив контроль над своим концом матраса.

Также он произнес: «Ах ты ж сраный сукин…», когда из-за толщины матраса ему было сложно протиснуться в дверь, не выпуская из рук свой конец.

Так или иначе, нам удалось вынести гигантский матрас родителей в узкий коридор, соединявший спальню и кухню. Я услышал еще один ужасный скрип из спальни, когда мать попыталась вернуть перевернутый куб лампы на место. С лица отца на его сторону матраса падали капли пота, оставляя темные пятна на ткани наматрасника. Мы попробовали прислонить матрас под небольшим опорным углом к одной из стен коридора, но пол не был застелен ковром и не давал нужного трения, и потому матрас не желал стоять на месте. Его нижний край соскользнул от стены через весь коридор до плинтуса стены противоположной, и верхний край сполз вниз, пока весь матрас не осел под крайне вогнутым углом, и верхняя часть наматрасника с лесными цветами туго натянулась над впадиной, которая наверняка повредила пружины.

Отец посмотрел на расползшийся на весь коридор вогнутый матрас, потрогал край носком туфли, посмотрел на меня и произнес:

– Ну и на хер.

Моя бабочка смялась и сбилась.

Отцу пришлось, пошатываясь, перейти в белых туфлях по матрасу, чтобы попасть на мою сторону и в спальню за моей спиной. По дороге он остановился и задумчиво пощупал подбородок, его туфли глубоко просели в цветочной ткани. Он снова произнес «На хер», и я помню, как не мог понять, что конкретно он имеет в виду. Затем отец повернулся и, пошатываясь, двинулся по матрасу в обратную сторону, одной рукой опираясь о стену. Мне он велел оставаться на месте, пока он сбегает на кухню на другом конце всего на одну минутку. Его опорная рука оставила на белой краске стены четыре слабых размазанных отпечатка.

В пружинном матрасе из кровати родителей, тоже «королевского» размера и тяжелом, под синтетической обшивкой находилась деревянная рама, которая придавала ему структурную жесткость, благодаря чему он не обвисал и не изменял форму, и после очередных затруднений отца – который был довольно толст, несмотря на профессиональный корсет под костюмом «Радости», – так вот, после очередных затруднений отца, когда он протискивался через дверь спальни со своим концом пружинного матраса, мы сумели вытащить его в коридор и прислонить к стене вертикально под углом где-то чуть больше 70°, где он без всяких проблем остался в нужном положении.

– Вот как с ними надо, Джим, – произнес отец, хлопнув меня по спине ровно на тот энергичный манер, из-за которого мне пришлось просить мать купить эластичную спортивную головную ленту для дужек очков. Я сказал матери, что лента мне нужна для игры в теннис, и она не задавала вопросов.

Отец снял руку с моей спины, только когда мы вернулись в спальню. «Ну ладно!» – произнес отец. Теперь он находился в приподнятом настроении. У дверей произошла заминка из-за того, что каждый из нас уступил второму дорогу.

Теперь на месте, где раньше была кровать, не осталось ничего, кроме искомой рамы. В ней было что-то экзоскелетное и хрупкое – простой и экономный прямоугольник из черной стали. На каждом углу прямоугольника был ролик. Колесики роликов утонули в ковре под весом кровати и родителей и почти полностью скрылись в ворсе. На каждой стороне рамы у основания под углом в 90° была приварена стальная полочка, так, что эта единая прямоугольная узкая полка, перпендикулярная прямоугольнику рамы, обходила весь внутренний периметр. Полка, очевидно, поддерживала пользователей кровати и «королевские» пружинный и обычный матрасы.

Отец стоял как вкопанный. Не помню, что делала мать. Казалось, в течение долгого периода времени отец всматривался в раскрытую раму. Период характеризовался тишиной и неподвижностью пыльных комнат, омытых солнечным светом. Я на секунду представил, как каждый предмет мебели в спальне накрыт тканью и комнатой не пользуются годами, пока солнце встает, плывет и заходит за окном, и дневной свет в комнате становится все более и более спертым. Я слышал слегка разнящиеся подвывания двух электрических газонокосилок дальше по улице нашего микрорайона. В прямом свете, льющемся из окна главной спальни, плыли подвижные колонны поднятой пыли. Я помню, мне казалось, что это идеальный момент, чтобы чихнуть.

На раме толстым слоем лежала пыль и даже свешивалась серой бахромой с опорной полки внутри рамы. Разглядеть болты на раме было невозможно.

Отец промокнул пот и влажный грим на лбу рукавом, который стал темно-оранжевым от грима.

– Господи, вы гляньте на эту жуть, – произнес он. Посмотрел на мать. – Господи.

Ковровое покрытие в спальне родителей было с глубоким ворсом и синего цвета – оттенка темнее, чем бледно-синий общего декора спальни. Я помню, ковер был скорее королевского синего, с уровнем насыщения где-то между средним и сильным. Прямоугольник ковра королевского синего цвета, который скрывался под кроватью, также был покрыт толстым слоем свалявшейся пыли. Прямоугольник пыли был серо-белым, толстым и неровным, и единственным свидетельством того, что под ним скрывался ковер, был слабый болезненный голубоватый оттенок пыльного слоя. Казалось, пыль не просто попадала под кровать и стелилась по ковру в пределах рамы, но что она, скорее, каким-то образом пустила корни и выросла на нем, поверх него, как пускает корни и постепенно покрывает испорченную еду плесень. Слой пыли и сам был похож на испорченную еду – просроченный творог. Зрелище было тошнотворным. Кое-где причиной неровной топографии слоя служили предметы мусорного и потерянного типа, которые оказались под кроватью, – мухобойка, журнал приблизительно формата Variety, несколько бутылочных крышек, три скомканных «Клинекса» и, кажется, носок, – и затем покрылись пылью, придав ей новые формы.

Также стоял слабый запашок, кислый и грибной, как от старого коврика для ванной.

– Господи, даже воняет, – сказал отец. Он театрально вдохнул через нос и скривил лицо. – Даже воняет, вашу ж мать, – он промокнул лоб, пощупал подбородок и сердито посмотрел на мать. Его приподнятое настроение испарилось. Настроение всегда окружало отца, как силовое поле, и меняло любое помещение, где он находился, как запах или определенный оттенок освещения.

– Когда здесь в последний раз чистили? – спросил отец.

Мать ничего не ответила. Она смотрела на него, пока он подвигал стальную раму ботинком, отчего в солнечный свет из окна поднялось еще больше пыли. Кроватная рама казалась очень легкой, бесшумно двигалась на погруженных колесиках в роликах. Отец часто рассеянно двигал легкие предметы ногой, как иные рисуют каракули или изучают заусенцы. Коврики, журналы, телефонные и электрические провода, собственный снятый ботинок. Это был один из способов отца размышлять, собраться с мыслями или взять свое настроение под конт роль.

– Под чьей администрацией в этой комнате последний раз проводили гребаную генеральную уборку, я стесняюсь, блин, спросить, – произнес отец.

Я посмотрел на мать в ожидании, скажет ли она что-нибудь в ответ.

– Знаешь, раз мы заговорили о скрипящих кроватях – моя тоже скрипит, – сказал я отцу.

Тот пытался присесть, чтобы поискать болты на раме, бормоча что-то себе под нос. Для равновесия он взялся за раму и едва не завалился ничком, когда рама откатилась под его весом.

– Но, кажется, я даже этого не замечал, пока мы не подняли эту тему, – сказал я. Посмотрел на мать. – Кажется, меня это не беспокоит, – сказал я. – На самом деле, кажется, мне это даже нравится. Кажется, я постепенно привык к скрипу, так что он стал даже уютным. На данный момент, – сказал я.

Мать посмотрела на меня.

– Я не жалуюсь, – сказал я. – Вспомнил об этом только из-за поднятой темы.

– О, да слышим мы твою кровать, – произнес отец. Он все еще пытался присесть, из-за чего корсет и край пиджака задрались и из-под белых брюк показалась верхняя часть ягодиц. Он слегка перенес вес, чтобы показать на потолок главной спальни. – Стоит тебе хоть чуть-чуть повернуться. Нам тут все слышно, – он взялся за свою сторону стального прямоугольника и энергично потряс раму, подняв пелену пыли. Кроватная рама в его руках словно ничего не весила. Мать поднесла палец к носу, словно изображая усы, чтобы удержаться от чиха.

Он снова потряс раму.

– Но это нас не бесит, в отличие от этого крысиного сукина сына.

Я заметил вслух, что, кажется, ни разу не слышал, как скрипит их кровать, сверху. Отец повернул ко мне голову, потому что я стоял у него за спиной. Но я сказал, что определенно слышал и могу подтвердить наличие скрипа в момент, когда он надавил на матрас, и могу подтвердить, что этот скрип не был плодом чьего-то воображения.

Отец поднял руку, обозначая жестом, чтобы я, пожалуйста, замолчал. Он все еще сидел на корточках, слегка покачиваясь на пятках, поддерживая равновесие с помощью рамы на колесиках. Верх его ягодиц и область между ними выдавались над брюками. Также сзади на шее, под ровным париком, были заметны глубокие красные складки, потому что он смотрел вверх, на мать, сидевшую на подоконнике, все еще с неглубокой пепельницей в руках.

– Как, пылесос принести не хочется? – спросил он. Мать поставила пепельницу на подоконник, прошла между мной и комодом со стопкой белья и вышла из спальни. – Если помнишь… если помнишь, где он! – крикнул отец ей вслед.

Я слышал, как мать пытается перебраться через «королевский» матрас, диагонально просевший поперек коридора.

Отец раскачивался на пятках все неистовей, и качка теперь проходила по двум осям, как на корабле в океане. Он едва не потерял равновесие, когда наклонился вправо за платком в кармане брюк и потянулся с ним смахнуть пыль с угла рамы. Через какое-то время он показал на что-то рядом с роликом.

– Болт, – сказал он, указывая на ролик. – Вот он, болт, – я наклонился над ним. Капли пота отца оставляли в пыли внутри рамы темные пятачки. На гладкой легковесной черной стальной поверхности, где он показывал, не было ничего, но слева от места, куда он показывал, я разглядел что-то вроде болта – небольшой сталактит свалявшейся пыли, свисающий с какой-то маленькой выпуклости. Руки у отца были широкие, а пальцы – толстые. Еще один возможный болт находился в нескольких дюймах справа от места, куда он показывал. Его палец сильно дрожал, и я уверен, причиной тому была нагрузка на мышцы больных коленей, которые не выдерживали перераспределения веса в течение длительного времени. Я услышал, как два раза прозвенел телефон. Повисла длительная пауза, в течение которой отец показывал между выпуклостями, а я наклонялся над ним.

Затем, не вставая с пяток, отец положил обе руки на раму и наклонился над прямоугольником пыли внутри, и сперва издал звук, похожий на приступ кашля. Передо мной были сгорбившаяся спина и поднятый зад, и я ничего не видел. Я помню, как решил, что рама не укатилась под давлением его рук, потому что отец навалился на нее всем весом, и что, возможно, реакцией нервной системы отца на поднятую пыль был рефлекс кашля, а не рефлекс чиха. Но плеск какой-то жидкости, падающей на пыль внутри прямоугольника, плюс поднявшийся запах дали мне понять, что отца охватил не кашель, а тошнота. Из-за сопутствующих спазмов спина поднималась и опадала, а зад под белыми рекламными брюками дрожал. Для моего отца тошнота по возвращении домой на отдых была обычным делом, но этот случай казался серьезнее. Чтобы не тревожить его, я перешел к ближайшей к окну стороне рамы, где был прямой свет и не чувствовался запах, и изучил другой ролик рамы. Отец между припадками тошноты шептал себе под нос бранные слова. Я легко присел, стер пыль в одном месте на раме и смахнул пыль с ковра у ног. На каждом креплении ролика к раме был небольшой болт с круглой головкой. Я встал на колени и пощупал один из них. Из-за круглой гладкой головки его было невозможно ни ослабить, ни затянуть. Приложив щеку к ковру и изучив дно горизонтальной полочки, приваренной к раме, я увидел, что болт, казалось, сидел в гнезде плотно, без зазоров, отчего версия о том, что это болты на каких-либо креплениях роликов издавали звуки, напоминавшие отцу грызунов, казалась очень сомнительной.

Именно в этот момент, как я помню, раздался громкий треск и мой край рамы неистово подскочил, потому что из-за тошноты отец потерял сознание, затем равновесие, упал ничком и заснул на своей стороне кроватной рамы, которая, как я заметил, откатившись от нее и поднявшись на колени, либо сломалась, либо сильно погнулась. Отец лежал лицом в смеси толстой пыли прямоугольника и жидкости, которую изверг его желудок из-за расстройства. Из-за падения поднялась очень плотная завеса пыли, которая ослабила солнечный свет, как если бы туча заслонила солнце в окне. Профессиональный парик отца отвалился и лежал скальпом вверх в смеси пыли и желудочной жидкости. Сперва я принял жидкость за кровь из пищевода, но потом вспомнил, что отец пил томатный сок. Отец лежал ничком, высоко задрав зад, поперек рамы, проломленной под его весом. Так я нашел объяснение громкому треску.

Я отошел от пыли и пыльного света из окна, ощупывал подбородок и издали изучал тело отца. Помню, его дыхание было размеренным и влажным, а пыльная смесь даже побулькивала. Именно тогда я осознал, что, когда поддерживал поднятый с кровати матрас грудью и лицом на первой фазе его переноски из спальни, двугранный треугольник, который в моем воображении составили матрас с пружинным матрасом и моим телом, на деле не был замкнутой фигурой: пружинный матрас и пол, на котором я стоял, не представляли собой непрерывную плоскость.

Затем я услышал, как мать в коридоре пытается перетащить через наклоненный «Симмонс Бьюти Рест» тяжелый контейнерный пылесос, и отправился ей на помощь. Ноги отца вытянулись на чистом голубом ковре между его стороной рамы и белым комодом матери. Туфли на его ногах лежали пятками вместе, носками врозь, а ягодицы раскрылись теперь до самого ануса, потому что из-за падения брюки задрались еще сильнее. Я осторожно перешагнул через его ноги.

– Прошу прощения, – сказал я.

Я смог помочь матери, посоветовав ей разобрать пылесос и передавать его детали мне через расползшийся матрас по одной за раз. Производителем пылесоса была компания «Регина», и его контейнер, содержавший двигатель, мешок и вентилятор, был очень тяжелым. Я вновь собрал устройство и держал его, пока через матрас перебиралась мать, затем вернул пылесос ей, прижавшись к стене, чтобы дать пройти в главную спальню.

– Спасибо, – сказала мать, когда проходила мимо.

Я недолго стоял у просевшего матраса в тишине такой всеобъемлющей, что газонокосилки с улицы было слышно в самом коридоре, затем услышал, как мать извлекает провод пылесоса и втыкает в ту же прикроватную розетку, которая питала лампы для чтения.

Я быстро перебрался через наклоненный матрас в конец коридора, свернул вправо у кухни, пересек прихожую до лестницы и взбежал в свою комнату, перескакивая через несколько ступенек за раз, потому что меня пугал рев пылесоса, казалось, по той же иррациональной причине, по которой скрип кровати пугал моего отца.

Я взбежал наверх, развернулся налево на площадке и вошел в свою комнату. Там была моя кровать. Она была узкая, односпальная, с деревянным изголовьем и деревянными же рамой и ламелями. Я не знал, откуда она у нас. Пружинный и обычный матрасы лежали на раме куда выше, чем на родительской кровати. Кровать была старомодная, такая высокая, что для того, чтобы на нее залезть, требовалось либо сперва поставить колено на матрас и карабкаться, либо запрыгивать.

Так я и поступил. Впервые с тех пор, как я стал выше родителей, я вбежал в дверь, мимо полок с коллекцией призм, линз, теннисных наград и масштабной моделью магнето, мимо книжного шкафа, мимо постеров с кадрами из «Подглядывающего» Пауэлла, двери в чулан и прикроватного торшера высокой интенсивности, и запрыгнул, буквально нырнул в свою кровать. Всем весом я приземлился на грудь, раскидав руки и ноги, на одеяло цвета индиго, сминая бабочку и слегка погнув заушины очков. Я хотел, чтобы кровать произвела скрип, который в случае моей кровати, как я знал, вызывало трение между деревянными ламелями и внутренней полочкой-опорой для ламеля на раме.

Ближайший известный аналог, пришедший мне в голову в связи с фигурой, был циклоидой – решение Лопиталя знаменитой задачи о

Но в ходе прыжка и нырка своей слишком длинной рукой я задел тяжелую железную стойку торшера высокой интенсивности, стоявшего рядом. Торшер неистово закачался и завалился набок, в противоположную от кровати сторону. Он падал с величественной неторопливостью, напоминая срубленное дерево. В падении тяжелая железная стойка задела медную ручку двери в чулан, совершенно ее оторвав. Круглая ручка с половиной болта и шестигранной головкой внутри отвалилась, упала на деревянный пол с громким стуком и стала кататься в примечательной манере: оторванный конец болта оставался стационарным, а круглая ручка, кружась благодаря округлому периметру, также описывала сферическую орбиту вокруг болта, совершая два идеально круговых движения на двух различных осях – неевклидовская фигура на плоской поверхности, т. е. циклоида на сфере:

брахистохроне Бернулли: дуга, которую описывает известная точка на окружности, катящейся по непрерывной плоскости. Но т. к. здесь, на полу спальни, круг катился вдоль периметра другого круга, стандартные параметрические уравнения циклоиды были не применимы, тригонометрические выражения этих уравнений сами становились дифференциальными уравнениями первого порядка.

Из-за слабого сопротивления или трения голого пола ручка каталась очень долго, пока я наблюдал за ней над краем одеяла и матраса, придерживая очки, совершенно позабыв о ре-миноре пылесосного рева под полом. Мне пришло в голову, что движение ампутированной ручки идеально схематизирует, как кувыркается человек, одна рука которого прибита к полу. Так я впервые заинтересовался возможностями кольцевания.

Вечером после холодного и несколько неловкого общего пикника энфилдского реабилитационного пансионата пансионатного типа для алкоголиков и наркоманов «Эннет-Хаус» с сомервильским Феникс-Хаусом и мрачной дорчестерской реабилитационной клиникой для малолетних «Новый выбор» на День Взаимозависимости сотрудница Эннет-Хауса Джонетт Фольц повезла Кена Эрдеди и Кейт Гомперт на одно Собраниедискуссию для новичков АН, где главной темой всегда была марихуана: как у каждого наркомана из присутствующих с первого же дюбуа начались ужасные проблемы с зависимостью, или как их доводили наркотики потяжелее, они переключались на траву, чтобы слезть с изначального наркотика, и но затем с травкой у них начинались еще более ужасные проблемы, чем с изначальной дурью потяжелее. Предположительно, это было единственное собрание АН в метрополии Бостона, посвященное исключительно марихуане. Джонетт Фольц сказала, что хочет показать Эрдеди и Гомперт, насколько они неуникальны и неодиноки в плане Вещества, которое довело их обоих до ручки.

В безэховой ризнице церкви в престижном районе, по догадкам Эрдеди, то ли западного Белмонта, то ли восточного Уолтема собралось где-то две дюжины наркоманов-новичков на реабилитации. Стулья расставили традиционным для АН широким кругом, без столов, так что все удерживали пепельницы на коленях и постоянно опрокидывали чашки с кофе. Любой поднявший руку, чтобы поделиться, подтверждал, как коварно марихуана разрушает тело, разум и дух: марихуана подрывает медленно, но верно, в этом все были единодушны. Эрдеди опрокинул свой кофе дергающейся ногой не раз, а два, пока аэнщики по очереди подтверждали, какие отвратительные побочные эффекты приходится переживать во время активной марихуановой зависимости, а затем при марихуановом отходняке: социальная изоляция, тревожная слабость и гиперсамоосознание, которое, в свою очередь, усиливало абстиненцию и тревогу, – усиливающееся эмоциональное отрешение, обнищание чувств и в итоге полная эмоциональная каталепсия, – обсессивный анализ, наконец, паралитический стазис, проистекающий из обсессивного анализа всевозможных последствий выбора подняться с дивана или не подниматься, – и, наконец, бесконечная симптоматическая галерея Отмены дельта-9-тетрагидроканнабинола: т. е. отходняк с травки: потеря аппетита, мания и бессонница, хроническая усталость и кошмары, импотенция и прекращение менструаций и лактации, циркадная аритмия, внезапное потение банного масштаба, спутанность сознания и моторные треморы, особенно паршивое повышенное слюноотделение – у нескольких новичков до сих пор при себе больничные чашки для слюны под подбородками, – обобщенные тревога, дурные предчувствия и ужас, и стыд из-за ощущения, что ни врачи, ни даже сами аэнщики на тяжелых наркотиках недостаточно сопереживают или сочувствуют «наркоману», которого довел до ручки якобы самый легкий кайф в природе, добрейшее Вещество на свете.

Кен Эрдеди обратил внимание, что никто открыто не использовал термины «меланхолия» или «ангедония», или «депрессия», не говоря уже о «клинической депрессии»; но этот страшнейший симптом, логарифм всего страдания, казалось, даже неупомянутый туманом нависал над головами, плыл между перистильными колоннами, над декоративными астролябиями, свечами на длинных свечных остриях, имитациями под Средневековье и хартиями Рыцарей Колумба в рамочках, газообразная протоплазма столь ужасная, что ни один новичок не смел поднять на нее глаза и назвать по имени. Кейт Гомперт не сводила глаз с пола, изображала указательным и большим пальцами револьвер и стреляла себе в висок, а потом сдувала воображаемый кордит с дула, пока Джонетт Фольц не шикнула ей завязывать уже.

По своему обычаю на собраниях Кен Эрдеди молчал и очень внимательно за всеми наблюдал, хрустя костяшками и дрыгая ногой. Т. к. «новичок» в АН – технически любой человек, у которого меньше года чистой жизни, в шикарной ризнице царили различные степени отрицания, стресса и общей потерянности. У собрания был обычный широкий демографический срез, но большая часть людей с разрушенными травой жизнями казалась Эрдеди уличной, суровой, потрепанной и одетой без всякого чувства цвета – таких людей легко представить за тем, как они лупят своего ребенка в супермаркете или ошиваются с домашним самогоном во мраке переулков. Как и в АА. Пестрая антиреспектабельность здесь была нормой, наравне со стеклянным взглядом и повышенным слюноотделением. На паре новичков до сих пор были молочные пластмассовые именные браслеты из психиатрических отделений, которые они забыли – либо еще не набрались духу – срезать.

В отличие от бостонских АА собрания бостонских АН не прерываются на лотерею и длятся только час. В завершение этого Понедельничного собрания для новичков все встали, взялись в круге за руки и прочли одобренную конференцией АН медитацию «Только сегодня», потом прочли «Отче наш», хоть и не совсем в унисон. Кейт Гомперт позже божилась, что отчетливо слышала, как старик в лохмотьях рядом с ней во время «Отче наш» сказал «Избави нас от легавого».

Затем, как и в АА, собрание АН закончилось всеобщим криком в пустоту перед собой «Приходите Еще», потому что «Это Помогает».

Но затем, как ни кошмарно, круг распался, и все в помещении начали толпиться и обниматься. Как будто кто-то щелкнул тумблером. Никто даже почти не говорил. Насколько видел Эрдеди, все просто обнимались. Разнузданные, неразборчивые объятья, целью которых, казалось, было обнять как можно больше людей, вне зависимости от того, встречался ты с ними раньше или нет. Все переходили от человека к человеку, расставив руки и подавшись вперед. Здоровяки наклонялись, коротышки вставали на цыпочки. Щеки терлись о щеки. Оба пола обнимали оба пола. И мужские объятья были объятьями настоящими – объятья минус энергичное похлопывание по спине, которое Эрдеди всегда представлял отчего-то обязательным для мужских объятий. За Джонетт Фольц не успевали глаза. Скакала от человека к человеку. Набивала солидное количество объятий. У Кейт Гомперт сохранялось ее обычное выражение угрюмой неприязни, но даже она пару раз обняла и дала обнять себя. Но Эрдеди – который никогда особенно объятья не любил, – отошел от толчеи к столику с одобренной конференцией АН литературой и встал там, руки в карманах, притворившись, что с превеликим интересом изучает кофейную капсулу.

Но затем от ближайшей обнимающейся группки откололся высокий грузный афроамериканский товарищ с золотым резцом и идеальным вертикальным цилиндром афроамериканской прически на голове, заметил Эрдеди, и нагрянул, и встал прямо перед ним, раскинув рукава армейской куртки, слегка наклонившись по направлению к туловищу Эрдеди.

Эрдеди поднял руки в благодушном «Спасибо, не надо» и стал сдавать от товарища еще дальше назад, пока не уперся задом в край столика с одобренной конференцией АН литературой.

– Спасибо, но я не большой любитель обниматься, – сказал он.

Товарищу пришлось восстановить равновесие от подготовки к объятью, он так и замер, неловко, со все еще протянутыми большими руками, – Эрдеди понимал, что афроамериканцу в такой позе должно быть неловко и неудобно. Пока товарищ стоял, не опуская рук и с медленно сходящей с лица улыбкой, Эрдеди обнаружил, что подсознательно высчитывает, какая южно-азиатская местность находится в максимальном количестве километров от этого самого места и времени.

– Че? – спросил товарищ.

Эрдеди протянул руку.

– Кен Э., Эннет-Хаус, Энфилд. Приятно познакомиться. А вы?..

Товарищ медленно опустил руки, но на протянутую руку Эрдеди только взглянул. Вязко моргнул.

– Рой Тони, – сказал он.

– Очень приятно, Рой.

– Эт че, – спросил Рой. Рукопожательную руку здоровый товарищ завел за шею и сделал вид, что чешется, – Эрдеди было неизвестно, что это откровенный дисреспект.

– Что ж, Рой, если позволите звать вас Рой, или мистер Тони, если угодно, если только это не сложное первое имя, через дефис, «РойТони», за которым следует фамилия, но что ж, со всем уважением, Рой, прошу прощения за объятия, тут нет ничего личного, смею вас заверить.

– Заверить?

Лучшая беспомощная улыбка Эрдеди и извиняющееся пожатие плечами под гортексовым анораком.

– Боюсь, я просто не очень люблю обниматься. Это не мое. И никогда моим не было. Среди моей семьи даже бытовала шут…

Теперь – зловещие тычки пальцем в уличном выражении агрессии: товарищ Рой ткнул сперва в грудь Эрдеди, потом в свою:

– Эт че, чувак, типа, это, знач, мое? Типа я, знач, обжиматься обожаю?

Теперь поднимаются обе руки Эрдеди, в простодушном жесте отмахиваясь от любых возможных недопониманий:

– Нет, но, понимаете ли, суть-то как раз в том, что я бы не назвал вас ни любителем объятий, ни их ненавистником, – ведь я же вас не знаю. Я только хотел сказать, что тут нет ничего личного, по отношению к вам как к личности, и я более чем рад пожать руку, даже, если пожелаете, в каком-либо запутанном сложносочиненном этническом рукопожатии, если стерпите мою неопытность в этой области, но при самой мысли об объятиях мне как-то даже некомфортно.

К моменту, когда Джонетт Фольц смогла вырваться из толпы и броситься к ним, товарищ уже крепко взялся за утепленные лацканы анорака Эрдеди, держал его над столиком с литературой так, что водонепроницаемые башмаки Эрдеди оторвались от пола, и навис над ним с лицом, выражавшим открытую враждебность:

– Сышь, ты че, блин, думаешь, я, штоль, тащусь от обжиманок? Че, борзянки обожрался? Дуаешь, тут кому-то эта херня вперлась? Мы, блядь, делаем, что нам говорят. Нам говорят – «Обнимись, а не затянись». Мы тут препоручили наши воли, сука, – сказал Рой. – Педрила мелкий, – присовокупил Рой. Он впихнул свою руку между ними, чтобы показать на себя, то есть Эрдеди над полом он держал всего одной рукой, и этот факт не прошел незамеченным мимо нервной системы Эрдеди. – Я в свой первый вечер обнялся четыре раза, а потом погнал в хренов толкан и блеванул на хер. Блеванул, – сказал Рой Тони. – Некомфортно? Ты, блядь, кто ваще? И не надо мне тут в глаза, сука, пиздеть, что мне комфортно обнимать твою жопу в «Джеймс Риверс Трэйдерс» с чмошным афтершейвом от Келвина-сука-Кляйна.

Эрдеди обратил внимание, что одна из зевак-афроамериканок захлопала и крикнула: «Так ему!»

– А терь ты мне дисреспекты кидаешь перед всей чистой и трезвой братвой, пока я рискую разделить с тобой сраные уязвимость и дискомфорт?

Джонетт Фольц как бы скреблась в спину армейской куртки Роя Тони, мысленно содрогаясь, представляя, как будет выглядеть в Журнале сотрудников отчет о нападении на жильца Эннет-Хауса на собрании АН, куда привела его она лично.

– А терь, – сказал Рой, высвободив пустую руку и с силой ткнув в пол ризницы, – а терь, – сказал он, – или ты рискнешь уязвимостью и дискомфортом и обнимешь мою жопу, или мне те ебаную башку оторвать и в дыру насрать?

Джонетт Фольц теперь взялась за куртку товарища Роя обеими руками, пытаясь оттащить его и скребыхая кедами по гладкому паркету, повторяя: «Йо, Рой Ти, чувак, полегче, мужик, кореш, эссе, бро, друган, кентяра, чел, земель, котан, братух, он же просто новенький, ты че»; но к этому моменту Эрдеди уже повис на шее товарища с таким жаром, как Кейт Гомперт позже пересказывала Джоэль ван Дайн, будто пытался на него вскарабкаться.

– Мы уже потеряли парочку, – признался Стипли. – Во время испытаний. Не добровольцев. Какой-то идиот-интерн из Аналитики поддался искушению, решил глянуть, из-за чего такая шумиха, раздобыл лабораторный пропуск Флатто, пошел и посмотрел.

– На одну среди многих копий «Только для чтения» вашего ассортимента Развлечения.

– Невелика потеря, – так, какой-то идиот-интерн. C'est la guerre. А потеря случилась, когда за ним пошел его руководитель, чтобы спасти. Самолично глава нашей Аналитики.

– Хойн, Анри, но говорится «Генри», инициал посередине – Ф., с женой и диабетом, который он контролирует.

– Контролировал. Двадцать лет отслужил, Хэнк. Отличный мужик. Настоящий друг. А теперь в мумификаторе. Кормят через трубочку. Ни желаний, ни примитивной воли самосохранения ни к чему, кроме просмотра.

– Этого.

– Я пытался навестить.

– В безрукавной юбке и с разными грудями.

– Я даже в одной палате с ним находиться не мог, видеть его таким. Он только и выпрашивал хоть пару секунд – хотя бы трейлер, отрывок саундтрека, что угодно. Глаза бегали, как у новорожденного наркомана. Сердце на хрен разбивается. В соседней койке, в ремнях, идиотинтерн: типичный недисциплинированный избалованный ребенок, о которых ты любишь распространяться, Реми. Но Хэнк Хойн не был ребенком. Я видел, как он, впервые услышав диагноз, взял и бросил сахар и сладости. Просто взял и бросил. Ни слезинки, ни прощального взгляда.

– Сталь воли.

– Взрослый американец с образцовыми самоконтролем и благоразумием.

– Следует, samizdat не является игрушкой. Мы тоже теряли человеков. Это серьезно.

Горизонт земли ампутировал ноги созвездия Персей. Персей, он носил шляпу жонглера или Панталоне. Голова Геркулеса, его голова была квадратна. До рассвета оставалось близко также потому, что на 32-й параллели стали видимы Поллукс и Кастор. Они были по левое плечо Марата, словно великаны, которые взирали через его плечо, одна из ног Кастора была женственно изогнута.

– Но сам-то ты не думал? – закурил Стипли очередную сигарету.

– Фантазировал, хочешь говорить ты.

– Если это так поглощает. Если это каким-то образом вызывает настолько абсолютное желание, – сказал Стипли. – Даже не уверен, что могу представить настолько абсолютные и сильные желания, – наверх и вниз на носках. Обернулся только над талией, чтобы глядеть на Марата. – Никогда не думал, каково это, не строил версий?

– Мы, нам важно, каким целям служит Развлечение. Нас искусывает эффективность. У нас и вас разный искус, – Марат больше не мог определить иные созвездия Юго-Запада США, кроме Большого ковша, который на этой высоте был словно будто слит с Большой Медведицей, образовывая то ли «Большое ведро», то ли «Великую колыбель». Когда Марат подвигал вес на кресле, оно издавало негромкие скрипы.

Стипли сказал:

– Ну, тоже не могу сказать, чтобы испытывал искушение в самом строгом смысле слова.

– Возможно так, что мы желаем иметь этим в виду разные вещи.

– Если честно, когда я об этом думаю, мне и интересно, и страшно. Хэнк Хойн – былая тень человека. Стальная воля, аналитическая смекалка. Любовь к хорошей сигаре. Все, ноль. Весь его мир будто сжался в одну сияющую точку. Внутренний мир. Потерян для нас. Смотришь ему в глаза – и ничего узнать не можешь. Бедняжка Мириам, – Стипли растер нагое плечо. – Уиллис, с ночного дежурства в отделе Ввода-вывода, придумал описание для их взгляда. «Отсутствующий». Так в объяснительной и записали.

Марат притворился, что шмыгнул.

– Искус пассивного вознаграждения центра-У, все это мне кажется чересчур сложным. Кажется, ужас для тебя часть искуса. Мы из дела Квебека, нас никогда не искусывало Развлечение, или знание его содержимого. Но мы уважаем его мочь. Так, мы не шалим с ним как с игрушкой.

Не столько посветлело небо, сколько побледнел свет звезд. В их свете появилась угрюмость. Теперь, также, мимо время от времени активно жужжали странные американовые насекомые, рваным путем меняя дислокации и напоминая Марату много сдутых костровых искр.

10 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Синими в помещении были следующие предметы. Синие клетки на паласе в черно-синюю клетку. Два из шести мягких кресел с ножками – стальными трубками, выгнутыми в большие эллипсы, которые шатались, и хотя на креслах нельзя было по-настоящему качаться, в них можно было как бы дрыгаться, чем Майкл Пемулис отрешенно и занимался, пока ждал и просматривал распечатку чрезвычайно технической корневой директории ESCHAX Эсхатона, т. е. дрыгался в кресле, что сопровождалось бешеным мышиным писком, от которого у Хэла, тоже сидевшего в ожидании наискосок от Пемулиса, по коже бегал нервный озноб. Распечатка в руках Пемулиса непрестанно вращалась. К спинке каждого кресла крепилась 105-ваттная лампа для чтения на гибкой металлической стойке, изгибавшаяся над головой и светившая прямо на журнал, который читал человек, но так как изогнутые лампы вызывали невыносимое ощущение, будто кто-то стоит над душой и заглядывает тебе через плечо, журналы (в обложках некоторых использовался синий цвет) оставались нетронутыми, лежали аккуратным веером на низком керамическом кофейном столике. Палас был производства какой-то компании под названием «Антрон». Хэл видел яркие полосы там, где кто-то пропылесосил против ворса.

Хотя кофейный столик с журналами был несиним – ярко-красного цвета свежего лака для ногтей с «ЭТА» на этаком сером гербе, – зато синими были две нервирующие лампы, из-за которых журналы оставались нечитаными и разложенными аккуратным веером, – впрочем, эти две синие лампы висели не над двумя синими креслами. Доктор Чарльз Тэвис говаривал, что покажи ему декор приемной администратора, и он скажет, каков этот администратор. Приемная ректора была частью коридорчика в юго-западном углу вестибюля Админки. Ранние фиалки на асимметричной веточке в вазе в форме теннисного мяча на кофейном столике с некоторыми натяжками также можно отнести к семейству синего цвета. А также перенасыщенная лазурь неба на обоях, узор на которых представлял собой беспорядочно разбросанные по перенасыщенному лазурно-синему небу пушистые кучевые облака – невероятно дезориентирующие обои, также висевшие, по неприятному совпадению, в энфилдской практике доктора стоматологии Зегарелли, откуда Хэл только что вернулся после удаления: левая половина лица до сих пор кажется распухшей и омертвелой, и вдобавок не утихает ощущение, что у него текут слюни, но он их не чувствует и не может остановить. Никто не знает, о чем должен говорить выбор обоев Ч. Т., особенно родителям, которые приходят с перспективными детьми под ручку на день открытых дверей в ЭТА, но Хэл ненавидит небесно-облачный узор, потому что чувствует себя на большой высоте, дезориентированным и – иногда – летящим вниз.

Подоконники и перемычки двух окон приемной всегда были темносинего цвета. Вдоль козырька лихой фуражки Майкла Пемулиса бежит рант цвета морской волны. Хэл не сомневался, что Пемулис снимет легкомысленный головной убор, как только их вызовут, предположительно, на ковер.

Еще синие: лоскутки неба на верхних частях неформальных фотографий студентов ЭТА, висящих на стене 209; корпус текстового процессора

Intel 972 Алисы Мур с модемом, но без совместимости с картриджами; а также ногти и губы мисс Мур. Секретаря и референта ректора ЭТА игроки зовут Латеральной Алисой Мур. В молодости Латеральная Алиса Мур была пилотом вертолета и воздушным дорожным репортером на большой бостонской радиостанции, пока трагическое столкновение с репортерским вертолетом другой станции – плюс катастрофическое падение на шестиполоску Джамайки-вей в час пик – не оставило ее с кислородной задолженностью и неврологическим заболеванием, из-за которого она могла двигаться только вбок. Отсюда и прозвище Латеральная Алиса Мур. Пока сидишь и ждешь того, ради чего тебя вызвал администратор, нет лучше способа убить время, чем попросить Латеральную Алису Мур побарабанить по груди и изобразить былые бостонские репортажи о трафике в час пик заикающимся вертолетным репортерским голосом. Ни Хэл, без конца ощупывающий подбородок на предмет слюны, ни Энн Киттенплан, ни Тревор Аксфорд – в которых сегодня нет ни намека на синий – для этого сейчас не в настроении из-за приближения, по их предположениям, административных последствий ужасающего фиаско на воскресном Эсхатоне. Предположение основано на выборке вызванных студентов, которые теперь ждут неизведанного.

Два разноразмерных кабинета, что выходят в приемную (через ее открытую и последнюю дверь виден иссиза-голубой палас «Мэннингтон» в вестибюле Админки), принадлежат доктору Чарльзу Тэвису и миссис Аврил Инканденца. Внешняя дверь в кабинет Тэвиса – из настоящего дуба, и на ней написаны его имя, степень и регалии такими большими (несиними) буквами, что у края они теснятся. Есть у него и внутренняя дверь.

У Аврил, чье отношение к замкнутым пространствам хорошо известно, дверей нет. Зато ее кабинет больше тэвисовского, и в нем стоит стол для семинаров, которому он, как всегда было очевидно, завидует. Черносиний клетчатый палас в кабинете Аврил мягче, чем палас в приемной, так что граница между ними – как граница между постриженным и непостриженным газоном. Аврил занимает должности (на общественных началах) заведующей учебной частью и заведующей женской части ЭТА. Сейчас она как раз там, в разомкнутом пространстве, практически со всеми девушками ЭТА младше тринадцати, кроме Энн Киттенплан, с татуированными костяшками, покрытыми синяками, в платье и с (несиней) заколкой, та похожа на кроссдрессера. У Аврил ярко-белые волосы – со времен последних нескольких месяцев до сведения счетов с жизнью Самого, – которые как будто никогда не седели, а переменились вмиг (в основном так и было), и ноги, их линии, пока она шагает перед занятым столом для семинаров на полном виду, хотя и ограниченном косяками двери, из приемной, Т. Аксфорд оценивает с откровенностью подростка 210. Хотя технически и не в приемной с Хэлом, но все же: тонкий пластмассовый кончик фломастера, которым Аврил на профессиональный манер постукивает по зубам, прохаживаясь вдоль стола в раздумьях, – синий.

Административные проверки на растление обязательны для всех североамериканских теннисных академий со времен достопамятного дела тренера Р. Билла («Недотроги») Фили из калифорнийской академии Роллинг Хиллс, задевающий за живое дневник, коллекция телефотографий и трусиков которого, обнаруженные только после его исчезновения в холмистом крае округа Гумбольдт с тринадцатилетней компаньонкой, создали, консервативно выражаясь, тревожный климат среди родителей теннисистов на континенте. В Энфилдской теннисной академии последние четыре года встречи со всеми девочками-игроками, которых можно счесть достаточно наивными и слабовольными, чтобы поддаться потенциальному растлению, – где самая юная – Тина Эхт из Род-Айленда, всего семи лет от роду и от горшка два вершка, но уже настоящий каннибал от бэкхенда, – обязана проводить в закрытой, но укрепляющей групповой обстановке и т. д. доктор Долорес Раск, чтобы подрезать всевозможные филиизмы на корню. Ежемесячные проверки на растление вписаны в контракт Раск потому, что они указаны в требованиях на аккредитацию ЭТА от ОНАНТА.

Когда доктор Раск занята, проверками на растление руководит заведующая женской частью Аврил М. Инканденца, а Раск так редко понастоящему занята, что при виде Маман, принявшей на себя сегодняшнюю профилактику растлений, Хэл начинает опасаться, что, может, Раск уже там, в кабинете ректора, готовится участвовать в грядущей дисциплинарной беседе: а раз Ч. Т. позвал Раск, он не на шутку расстроен; уж наверное Раск там не ради психики студентов, а ради самого Ч. Т.

Аксанутый сидит с закрытыми глазами и повторяет мнемонический лимерик для угла Брюстера с квадривиумного коллоквиума «Размышления о преломлении» Лита. Майкл Пемулис все еще просматривает рваный свиток с аксиомами EndStat на Pink2 – сплошь математика да острые скобки, – и дрыгается в синем кресле, не обращая внимания на молнии из глаз и туберкулезные прочистки горла Энн Киттенплан при каждом писке. Когда Пемулис по-настоящему увлечен, он переворачивает листок сначала вверх ногами, потом вверх головой. Хэл решает держать при себе свои тревоги по поводу Раск-в-кабинете-Тэвиса не только потому, что Хэл избегает говорить имя Раск всуе, но и потому, что Пемулис ненавидит Раск лютой и пылающей ненавистью, к тому же, хотя сам Хэл никогда не признается, его без того уже заметно мутит от тревоги, что на него свалят львиную долю ответственности за травмы Господа и Потлергетса и что его ждет не только исправительная зарядка на корте, но и, может быть, отказ в поездке на тусонский «Вотабургер», или еще что похуже 211.

Аврил с парой десятков девочек уклончива, зато синтаксически – ясна кристально. В одеждах девочек синий представлен во множестве степеней насыщенности и оттенков в различных комбинациях. Голос Аврил Инканденцы выше в регистре, чем можно ожидать от такой внушительной по росту женщины. Он высокий и какой-то воздушный. На удивление нетвердый, таков консенсус в ЭТА. Орин говорит, Аврил не любит музыку среди прочего за то, что, когда мычит ей в тон, похожа на сумасшедшую.

Из-за отсутствия двери в кабинет Маман получается, что в плане слышимости неважно, внутри сидишь или снаружи. Она плохо представляет себе концепт личного пространства или границ – в детстве слишком часто проводила время одна. Латеральная Алиса Мур сегодня в сюрреалистической комбинации из черной лайкры и прозрачного зеленого тюля. Стереонаушники на ней – пока она вбивает, кажется, макрос для ответов на 80+ полученных приглашений на Пригласительные игры «Вотабургер» на следующей неделе – светло-голубые. Печатает она, очевидно, под ритм того, что слушает. Ее губы и середина щек – слабого синюшного цвета яиц малиновки.

Ненависть Майкла Пемулиса к доктору Раск непонятна и как будто беспричинна; каждый раз Хэл слышит от него новую версию. Самому Хэлу с Долорес Раск некомфортно, и он ее избегает, хотя и не может точно объяснить, почему ему с ней некомфортно. Но Пемулис Раск попросту не переносит. Именно он вскрыл ночью дверь в ее кабинет и подключил к внутренней латунной ручке батарейку «Делко», – в пятнадцать лет, – к двери в кабинет Раск, первой в противоположном коридорчике в северо-восточном углу фойе, рядом с кабинетом медсестры и лазаретом, – а затем покинул кабинет Раск через окно и колючую живую изгородь, и ему чрезвычайно повезло, что никто, кроме Хэла, Шахта и Марио, не знал, кто заминировал ручку, так как ловушка быстро обернулась катастрофическими последствиями, ведь первой до нее добралась престарелая брайтоно-ирландская уборщица, где-то в 05:00, и оказалось, что Пемулис серьезно просчитался с напряжением «Делко» в латунном проводнике, и если бы уборщица не носила желтые резиновые перчатки, то не отделалась бы перманентным перманентом и неизлечимым косоглазием, с которыми пришла в сознание, а партийным вождем уборщицы оказался пресловутый Ф. К. («Следуй за этой скорой») Бирн из Брайтона, хищный юрист со степенью, специализирующийся на травмах, и надбавки по страховке работников академии взлетели до небес, и дело до сих пор варится в судах.

Аврил избавилась от двери в кабинет еще до облома с уборщицей, просто из-за боязни замкнутых пространств.

После перескрещивания ног и ближайшего рассмотрения выяснилось, что левый носок Тревора Аксфорда также синего цвета, – но не правый.

Леворукий, без нескольких пальцев на правой руке после несчастного случая с фейерверками три Дня Взаимозависимости назад, Аксанутый на несколько сантиметров ниже Хэла Инканденцы и по-настоящему рыжий, с медноволосой копной и влажной, белой, веснушчатой кожей, которая даже под двумя слоями летней полироли только краснеет и шелушится, плюс вечная проблема пухлых и растрескавшихся губ; а как теннисист он что-то вроде менее эффективной версии Джона Уэйна: только и делает, что фигачит с задней линии, без какой-либо заметной подкрутки. Он юниор из Шорт-Бич, штат Коннектикут, и живет под огромным давлением семьи, ожидающей, что он продолжит традицию мужчин-Аксфордов обучаться в Йеле, но академически отстает так, что понимает: его единственный шанс попасть в Йель – играть за Йель, отчего вылетают в трубу все шансы на будущее в Шоу, и потому, хотя он и с высоким рейтингом, спортивные цели установил не выше фулл-райда в Йеле. Хотя неформально Ингерсолл в контингенте Младших товарищей Хэла, технически он аксанутовский, и они оба об этом помнят; и Хэлу немного неудобно из-за того, какое облегчение он испытывает при мысли, что никто из пострадавших на Эсхатоне технически не находился под его ответственностью 212. Единственное, что действительно есть общего у Аксфорда и Хэла на корте, – любопытная привычка не просить помощи с других кортов, когда мячи вылетают за линию 213.

Пемулис наконец прекратил дрыгаться, сложил распечатанный свиток с Pink2 в большой драный квадрат, бочком подкрался к столу Латеральной Алисы Мур в форме подковы и непринужденно с ней треплется, воровато оглядываясь, стараясь незаметно прощупать, не попадалось ли ей в перекрестной стопке – женщины поперек мужчин – с приглашениями на юниорские Пригласительные игры «Вотабургер» в коробке «Входящих» Латеральной Алисы какое-нибудь с инициалами М. М. П., случаем. Мур вряд ли бы так хорошо относилась к Пемулису, если бы знала, кто вскрывает ночью ее кабинет и пользуется телефонной линией и модемом, хотя она и очень отходчивая, простая и вовсе не такая, как сказано на картинке рядом с табличкой с ее именем, где нарисована оскалившаяся женщина с подписью «У меня остался только один нерв и ты на него действуешь». Рисунок – просто такой стандартный офисный прикольчик. Мур вызвала их с шестого урока по той же допотопной системе интеркомов и микрофона, которую захватывают для субботней РЭТА Трельч со товарищи (хотя ей пришлось запретить Трельчу играть с креслом), и ее радиоголос не был недобрым. Левая сторона лица Хэла словно бы надута, но когда он проводит по ней правой рукой, все по ГОСТу. Секретари-референты, достойные своих соцпакетов, синаптически эволюционируют до состояния, когда могут трепаться, принимать комплименты по поводу своего ансамбля спандекса и тюля, без труда отражать неавторизованные инфопрощупывания, слушать басы в стереонаушниках и без труда печатать на текстовом процессоре под музыкальный ритм, и все это одновременно. Из-за синеватых ногтей ее пальцы похожи на десять маленьких закатов. Колеса кресла Латеральной Алисы Мур стоят на рельсах с электрифицированным третьим рельсом, так что она может переезжать с одной стороны стола-подковы на другую – более-менее латерально – по одному нажатию на светло-вишневую кнопку на столе. По причинам, связанным с правовыми последствиями инцидента с «Делко», вместо имени Латеральной Алисы Мур на табличке, стоящей на секретарском столе, сказано: «ОПАСНО: ТРЕТИЙ РЕЛЬС».

Хэлу слышно, как Аврил говорит: «Итак. Если я очень деликатно задам вам вопрос, не трогал ли вас когда-либо высокий человек так, что вам было некомфортно, поймете ли вы, что я подразумеваю? Кого-нибудь из вас целовал, обнимал, жулькал, щипал или как-либо трогал высокий человек, доставляя вам дискомфорт своими прикосновениями?» Хэлу видна одна нога Маман в чулке, которая выдается справа в поле обзора пустого дверного проема и оканчивается красивой лодыжкой и очень белым «Рибоком», терпеливо притоптывающим, а также одна рука на груди Аврил и локоть второй руки, лежащий на первой руке и периодически исчезающий из виду, т. к. Аврил постукивает по зубам синим фломастером.

«Бабушка щиплет меня за щеку», – подает голос одна девочка. Она даже подняла руку, чтобы ей разрешили ответить, – на ее запястье трогательный маленький (синий) махровый напульсник. Хэл уже бог знает как давно не видел в одном помещении такое количество косичек, носовпуговок и поджатых губок. Очень немногие кроссовки достают до толстого паласа. Вовсю болтались ноги и нервно, рассеянно покачивались на носках полуснятые кроссовки. Пара пальцев в ноздрях от рассеянных раздумий. Энн Киттенплан в синем кресле мерила взглядом смываемые татуировочки, которые ежедневно наносила на костяшки.

«Сейчас мы ведем речь не об этом, Эрика», – доносится откуда-то над постукивающей ногой и мелькающей рукой. Хэл так хорошо знает регистр и интонации голоса матери, что ему почти неудобно. Если напрячь левую лодыжку, она стремно скрипит. Когда он сжимает теннисный мяч, на левом предплечье выдаются и опускаются связки. С левой стороны лица такое ощущение, будто издалека постепенно приближается кто-то, кто желает ему зла. Из-за двойных дверей кабинета он может различить только свистящие фрикативы отдаленного голоса Чарльза Тэвиса; такое ощущение, что он разговаривает не с одним человеком. На внутренней двери в кабинет Чарльза Тэвиса тоже написано «Д-р Чарльз Тэвис», а под этим – девиз ЭТА про то, что если знаешь свои пределы, то их нет.

– Но она очень сильно щиплет, – возражает, должно быть, Эрика Сиресс.

– Я сама видела, – подтверждает, судя по всему, Джолин Крисс.

И еще:

– Ненавижу.

– Ненавижу, когда взрослые гладят меня по головке, будто я им шнауцер какой.

– Следующего взрослого, который назовет меня «милашкой», ждет очень неприятный сюрприз, отвечаю.

– Ненавижу, когда мне треплют или разглаживают волосы.

– Киттенплан высокая! Киттенплан после отбоя делает крапивку.

Аврил всем дает вербальное пространство, стараясь мягко подвести

разговор к настоящим филиизмам; она умеет общаться с маленькими детьми.

– …как когда папа подталкивает меня в копчик, чтобы я вошла в комнату. Как будто он принуждает меня в комнаты. Так раздражают эти толчки, так и хочется ему засветить по лодыжке.

– М-м-м-хм-м, – мурлычет Аврил.

Не подслушивать невозможно, потому что в приемной сравнительно тихо, не считая жестяного шипения из беспроводных наушников Латеральной Алисы Мур и заговорщицкого бормотания Майкла Пемулиса, который уговаривает ее постучать по груди и назвать съезд с Южной I-93 в Непонсет очень длинной узкой парковкой. Так тихо, потому что в приемной Тэвиса превышен уровень тревожности.

– Предвижу, что всем вам светит серьезная тошниловка, не меньше, – сказала Энн Киттенплан Пемулису, когда они только собрались на вызов по интеркому, примерно в то же время, когда Пемулис приступил к крысиному писку креслом, от которого у Киттенплан перекосило поллица.

Один из коварных и хитрых нюансов исправительной дисциплины в теннисной академии – наказания могут принимать вид самой обычной зарядки. Как сержант по строевой подготовке кричит новобранцу упасть-отжаться, и т. д. В общем, но именно поэтому Герхардта Штитта и его проректоров боятся больше, чем Огилви, Ричардсон-Леви-О'БирнЧаваф или прочих обычных преподавателей. И не потому, что Штитта опережает его репутация с телесными наказаниями. Просто именно Штитт и Делинт составляют распорядки утренних зарядок, дневных матчей, комплексов с сопротивлением и разминочных пробежек. Но особенно – утренних тренировок. Некоторые упражнения считаются не более чем эквивалентом ремня, созданными только для того, чтобы на несколько минут значительно ухудшить качество жизни наказуемого. Слишком жестокие, чтобы назначать с пользой для дела для настоящих аэробных тренировок ежедневно, – например, дисциплинарную версию «салочек» 214 все зовут просто тошниловкой. Тошниловки реально нужны только затем, чтобы тебя проняло, чтобы ты задумался хорошенько, прежде чем повторить то, за что ты их заслужил; но при этом, как ни прискорбно, права не покачаешь, не вспомнишь 7-ю Поправку и не похнычешь в трубку родителям или полиции 215, ведь по всем признакам упражнение назначают ради твоей же сердечно-сосудистой пользы – с двойным садистским дном.

Предсказание Киттенплан, что старшеклассникам за эсхатоновскую кучу-малу пора спускать портки для показательной порки, оптимистично опровергается наблюдением Пемулиса: внеклассное увлечение Эсхатоном и его структура существовали еще до их поступления. А Майкл Пемулис только лишь кодифицировал основные принципы и ввел чтото вроде матрицы расчета стратегии. Ну, может, помог создать мифологию и установил, в основном на личном примере, определенную планку ожиданий. А Хэл только лишь выступил в роли машинистки приблизительного руководства. И Комбатанты в День В. пришли играть по собственной воле. Пемулис и Аксфорд попросили Хэла максимально риторически изложить эти доводы, которые Пемулис потом перевел в Pink2 и распечатал, чтобы принести с собой, изучить и быть готовым ко всему, что выкинет Тэвис. Стратегия такая: за всех говорит Пемулис, а Хэл вмешивается по желанию, как голос разума, – типа хороший/плохой коп. Аксфорду велели все время, пока они будут там, считать волокна «Антрона» между кроссовками.

Хэл не имеет ни малейшего представления, почему ректор вызвал их только спустя 48 часов и что это означает. Может показаться странным, что ему даже в голову не пришло поговорить с Тэвисом лично, или пойти в ДР и попросить у Маман заступничества или информации. Не то чтобы порыв был, но он удержался; просто даже в голову не пришло.

Для человека, который не только живет на территории одного образовательного учреждения с семьей, но и обучением, тренировками и вообще всем смыслом существования которого руководят родственники,

Хэл необычно мало времени и энергии посвящает мыслям о людях в его семье как о членах семьи. Иногда, когда он болтает с кем-нибудь в бесконечной очереди на регистрацию в турнире, или на послеигровых танцах, или еще где, и этот кто-то спрашивает что-нибудь вроде «Как там Аврил поживает?», или «Видал тут на прошлой неделе на картридже спортивных событий недели от ONANFL, как Орин херачит по мячам», наступает странный напряженный момент, когда разум Хэла пустеет, рот обмякает и раскрывается без звука, как будто имена – слова, которые так и вертятся на кончике языка. Не считая Марио, про которого Хэл все уши прожужжит, чтобы хотя бы подумать о близких членах семьи как о своих непосредственных родственниках, ему словно приходится раскочегаривать кряхтящий громоздкий механизм. Возможно, поэтому Хэл избегает доктора Долорес Раск, которой вечно неймется поговорить с ним о вопросах пространства, самоопределения и того, что она зовет «коатликуэвским комплексом» 216.

Сводный дядя Хэла по матери Чарльз Тэвис в своих резких, хотя и не порожденных нерешительностью скачках в резюме между спортом и строгой наукой отчасти напоминает покойного Самого. Бакалавр, доктор инженерных наук и магистр управления спортом – в профессиональной юности Тэвис совместил их в роли инженера-строителя, со специализацией в аккомодации давления через паттерновое рассредоточение, т. е. распределении веса гаргантюанских толп зрителей на спортивных мероприятиях. Т. е., скажет он, имел дело с многочисленной живой публикой; он в некотором роде один из первопроходцев в мире усиленного полимеризированного цемента и подвижных точек опоры. Он участвовал в проектных группах стадионов, общественных центров, трибун и микологическиобразных суперкуполов. Он сразу признает, что как инженер куда лучше играл в команде, чем купался в свете архитектурных софитов на первых ролях. Он не единожды попросит прощения за то, что ты не поймешь, в чем смысл этого предложения, и скажет, что, вполне возможно, заумь была подсознательно намеренной, от какого-то стыда за первую и последнюю «софитную» архитектурную должность, в Онтарио, до прихода онанской Взаимозависимости, когда он проектировал инновационный и расхваленный спортивный и отельный комплекс «Скайдом» торонтовских «Блю Джейс». Потому что это Тэвису досталась львиная доля грязи, когда оказалось, что зрителям «Блю Джейс» на трибунах – многие из них были невинными детьми в кепках, стучавшими кулачками в перчатки кэтчеров, которые они принесли, не ожидая ничего экзотичней фал-бола, – что зрителям в огорчительных количествах с различных точек вдоль обеих лицевых линий были видны в окнах гости, которые занимались разнообразным и часто экзотичным сексом в спальнях отеля над стеной у центральной зоны. Основной приступ жажды тэвисовской крови наступил, расскажет он, когда оператор, ответственный за Табло Повторов «Скайдома», то ли из какой-то обиды, то ли из профессиональных суицидальных наклонностей, то ли от того и другого одновременно, стал наводить камеру на окна спален и направлять итоговые коитальные образы сплетающихся конечностей на 75-метровое табло, и т. д. Иногда в замедленном действии и с неоднократными повторами, и т. д. Тэвис признается в неохоте распространяться об этом событии, до сих пор, даже по прошествии времени. Он откроет, что в его резюме с указанием предыдущих занятостей указано только, что он специализировался на спортивных помещениях, где могли безопасно и удобно рассаживаться огромные количества живых зрителей, и что рынок его услуг пошел ко дну, когда все больше и больше событий стали предназначаться для распространения на картриджах и домашнего просмотра, что, как он укажет, формально не ложь, а просто не до конца открыто и откровенно.

Латеральная Алиса Мур распечатывает RSVP «Вотабургера». Ее Intel 972 – передовая технология, но при этом она цепляется за жуткий древний матричный принтер, который отказывается заменять, пока Дэйв Пал еще может поддерживать в нем жизнь. То же самое с интеркомом и антикварной железной микрофонной стойкой, которую Трельч называет оскорблением всей журналистской профессии. У Латеральной Алисы бывают эксцентричные всплески непримиримости и луддизма – возможно, вследствие аварии вертолета и неврологических дефицитов. Тонкий визг принтера заполняет приемную. Хэл обнаруживает, что совершенно уверен в симметрии лица и слюноотделении только тогда, когда сидит, положив левую щеку на правую ладонь. Каждый проход каретки у Алисы напоминает разрыв какой-то предположительно нервущейся ткани, снова и снова, стоматологический и гибельный звук.

Главная претензия Хэла к дяде по материнской линии – что Тэвис ужасно застенчив и старается это скрыть, будучи очень открытым, несдержанным, многословным и прямым, и поэтому быть рядом с ним попросту мучительно. Точка зрения же Марио – что Тэвис очень открытый, несдержанный и многословный, но так явно использует эти качества как защиту, что выдает свои страх и уязвимость, которым невозможно не сочувствовать. Так или иначе, Чарльз Тэвис действительно способен выбить из колеи, потому что он, возможно, самый открытый человек в истории. Орин же и Марлон Бэйн считали, что Ч. Т. не столько человек, сколько поперечное сечение человека. Даже Маман, вспоминает Хэл, рассказывала о курьезах, как в подростковом возрасте, когда она водила маленького Ч. Т. или была с ним на всяких квебекских собраниях или мероприятиях, куда приходили другие дети, Ч. Т. был слишком застенчивым и неловким, чтобы тут же присоединиться к какой-либо группке детей в игре или разговорах, и в итоге, говорила Аврил, она видела, как он бродил от компании к компании, шастал с краю, слушал, но при этом всегда говорил, громко, на фоне беседы, что-нибудь вроде: «Боюсь, я слишком застенчивый, чтобы к вам присоединиться, так что просто пошастаю с краю и послушаю, если вы не против, просто чтобы вы знали», и т. п.

Но, короче говоря, суть в том, что Тэвис – странный и чувствительный тип, в роли ректора одновременно и неэффективный, и во многом устрашающий, и родственные связи не гарантируют никаких экспертных прогнозов или пощады, если только не пользоваться влиянием матери, а мысль об этом буквально не приходит в голову Хэлу. Такой необычный пробел в голове на месте семьи может быть одним из способов выживания в условиях, при которых профессиональные и домашние авторитеты как бы сливаются друг с другом. Хэл сжимает мяч как ненормальный, слушая визг принтера, приложив правую руку к щеке и закрыв локтем рот, и готов многое отдать, чтобы сейчас оказаться в насосной, а затем энергично почистить зубы портативной складной «Орал-Би». Щепотка «Кадьяка» сейчас тоже не вариант, по многим причинам.

В этом году Хэла официально вызывали в приемную ректора только один раз, в конце августа, сразу перед Общим сбором, во время Ориентации, когда прибывали первокурсники ГВБВД и блуждали беспомощные и перепуганные, и т. д., и Тэвис хотел попросить Хэла взять под крыло девятилетнего паренька откуда-то из Фило, Иллинойс, который, судя по всему, был слепым, – паренек, – и страдал от каких-то заболеваний черепа, будучи одним из детей – выходцев из Тикондероги, Нью-НьюЙорк, которые не успели эвакуироваться вовремя, и мог похвастаться несколькими глазами на разных стадиях эволюционного развития, при этом технически был слеп, но все равно играл на высоком уровне, что само по себе долгая история, к тому же оказывается, у его черепа была консистенция панциря чесапикского голубого краба, зато сама голова такая огромная, что Бубу по сравнению с ним тянул на микроцефала, и, в общем, оказывается, он играл на корте только с одной руки, потому что второй таскал за собой такую стойку на колесиках, как с капельницей, но без капельницы, а с металлической нимбообразной подпоркой на высоте головы, чтобы окружать и поддерживать голову; но, короче говоря, Текс Уотсон и Торп уломали Ч. Т. принять и оплатить обучение паренька, и теперь Ч. Т. пришел к выводу, что пареньку понадобится, скажем, хотя бы какая-то минимальная помощь с Ориентацией (буквально), и он хотел, чтобы именно Хэл поводил его под ручку по академии (опять же буквально). Пару дней спустя оказалось, что у паренька дома, на выселках Иллинойса, какой-то то ли семейный, то ли спинно-мозговой форс-мажор, и до весеннего семестра он на академе. Но тогда, в августе, Хэл сидел в том самом кресле, где теперь клюет носом Тревор Аксфорд, очень поздно, где-то уже в сумерках, после неформальной дневной «выставки» в три бодрых сета с гостем – профи из латвийского сателлита, так что пропустил фаршированный перец миссис К. на ужин, и живот из области поперечно-ободочной кишки по-своему ворчал «Где же еда»; ждал, в одиночестве в синей комнате, задумчиво дрыгаясь на кресле, когда Латеральная Алиса Мур уже ушла домой в свою ньютонскую длинную квартиру с комнатами в 2 м шириной, а ее Intel и консоль интеркома были плотно обернуты в полупрозрачную целлофановую штуку от пыли, на плашке с «ОПАСНО: ТРЕТИЙ РЕЛЬС» не горел красный диод, и вообще единственным источником света, кроме слабого и сумеречного за окном, были палящие 105 В подглядывающей журнальной лампы в синем абажуре на его кресле, плюс множество ламп в кабинете Чарльза Тэвиса (у него фобия насчет верхнего освещения), где Тэвис проводил позднее собеседование на прием с фантастически крохотной малышкой Тиной Эхт, которая зачислялась как раз этой осенью в возрасте семи лет. Двери у него были открыты, потому что стоял жестокий август и Д. К. Н. Пал сделал с кондиционером в приемной что-то такое, отчего тот старался вовсю. Наружная дверь кабинета директора открывалась наружу, а внутренняя – внутрь, отчего в распахнутом виде его междверный предбанник приобретал челюстной вид.

В августе ГВБВД хроническая левая лодыжка Хэла болела сильнее всего, после кипучей, но изнурительной летней мясорубки тура, где он пытался добраться минимум до четвертьфинала практически везде, а в основном на асфальте 217, и он даже чувствовал пульс в сосудах натруженных связок лодыжки, пока перелистывал страницы новенького «Мирового тенниса» и наблюдал, как выпадают и планируют на пол рекламные листовки; но все же он не мог не воспользоваться открыточелюстным видом на значительную часть Чарльза Тэвиса в кабинете за столом – как обычно, странно перспективно сокращенного и маленького, и сложившего руки на просторном столе напротив частично видимой в профиль девочки, которой на вид нельзя было дать больше пяти-шести, слушавшей Тэвиса в ожидании получения документов на прием. Родителей или опекунов Эхт поблизости не было. Некоторых детей просто подкидывают. Иногда машины родителей даже не останавливаются, просто замедляются, затем расшвыривают гравий и уносятся прочь. У ящиков в столе Тэвиса скрипучие направляющие. «Линкольн» предков Джима

Сбита даже не особо замедлился. Сбита подняли на ноги и немедленно повели в раздевалку смывать гравий из волос. Хэл руководил Ориентацией Сбита, когда того перевели – выперли из Палмеровской академии после того, как его домашний тарантул (по имени Симона – тоже долгая история) сбежала и даже не думала кусать жену ректора, если бы та не завопила, не лишилась чувств и не упала прямо на нее, объяснял Сбит, пока Хэл помогал собирать чемоданы со всей подъездной дорожки до самых ворот.

Как и многие одаренные бюрократы, приемный брат матери Хэла физически маленький в смысле как будто не столько эндокринном, сколько перспективном. Его маленький размер напоминает маленький размер чего-то такого, что намного дальше от тебя, чем хотело бы, а еще и удаляется 218. Это необычное впечатление неторопливого удаления вкупе с компульсивной жестикуляцией, возникшей несколько лет назад после отказа от курения, поддерживает ощущение неугасающего безумия Тэвиса, некой локационной паники, которая, как легко заметить, не только объясняет его компульсивную энергию – у них с Аврил (а они два сапога пара по компульсивности) на двоих сна на их втором этаже Дома ректора – в отдельных комнатах – на двоих сна, как примерно у одного человека с обычной бессонницей, – но, может, и укрепляет его патологическую открытость, то, как он рассуждает вслух, что рассуждает вслух, – манера, которую Орто Стайс умеет имитировать до того жутко похоже, что юноши из разряда 18-летних запретили ему пародировать Тэвиса перед игроками помоложе из страха, что дети не смогут воспринимать Тэвиса всерьез тогда, когда всерьез его воспринимать надо.

Что до ребят постарше – они по полу от смеха катаются, стоит Стайсу только сложить ладонью козырек и прищуриться всякий раз, как в поле зрения возникает Тэвис, который как будто удаляется даже тогда, когда надвигается.

У Ч. Т. как ректора всегда много вводных вопросов для абитуриентов, и Хэл – сейчас, в ноябре – не помнит, с какого Тэвис начал тогда с Эхт, зато помнит, как у девочки, когда она покачала головой, черкнула по воздуху палочка леденца и дико заболталась клипса с мистером Попрыгайчиком 219. Хэл дивился ее росту. Какой рейтинг может быть у такой малышки, даже региональный, среди 12-летних?

И затем да, с пышным скрипом придвигается большое кресло, набитое морской травой, Тэвис переносит вес на локти и сплетает пальцы поверх многих метров просторного стола, сделанного на заказ из полимеризированного песчаника. Улыбку, с которой он отклонился назад, Хэл не видит из-за тени огромного Стейрбластера 220, но тем не менее слышит из-за одной проблемы с зубами Чарльза Тэвиса, о которых чем меньше сказано, тем лучше. Подглядывая, Хэл вдруг почувствовал, как на него нахлынула невольная волна приязни к Ч. Т. Волосы его дяди по материнской линии были прямые и очень аккуратно причесанные, а вот усики полную симметрию никогда не соблюдали. Также под несколько разными углами были посажены глаза, так что кроме прикладывания руки ко лбу Стайс при появлении Ч. Т. еще слегка наклонял голову набок. Теперь, вспоминая, Хэл невольно улыбается, хотя улыбка у него кривобокая, и одну ее половину он не чувствует. Аксанутый обмяк в кресле, поддерживает кулаком подбородок, – поза, в которой, по его мнению, он кажется задумчивым, но на самом деле – младенцем в чреве, а Киттенплан жует татуировки на костяшках – так она их сводит вместо того, чтобы смывать.

Тогда в душную приемную вошел Орто Стайс, в мокрой рубашке и лоснящимся ежиком с корта, с «Уилсонами» наперевес, и направился прямо к нисходящему потоку воздуха из решетки кондишена у предбанника кабинета Тэвиса. Одежда Стайса была подарком от «Филы», и на любые матчи он надевал все черное, и в ЭТА и на турнирах его называли «Тьма». У него были ежик и зачатки брылей. Они с Хэлом едва кивнули друг другу, как люди, которые так хорошо знакомы, что не тратят время на вежливость. У них были похожие стили, хотя Стайс чаще играл у сетки. Он поднял руку к глазам и слегка наклонил голову в сторону света ламп из кабинета.

– Наш малыш там еще надолга?

– А ты как думаешь?

Тэвис же говорил:

– Вот чем мы тут занимаемся: мы тебя очень осторожно и избирательно ломаем, разбираем как маленькую девочку и собираем как теннисиста, который выйдет на корт против любой маленькой девочки в Северной Америке без всякого страха перед пределами. Избавленной от балласта, зашоренность которым тебе сейчас мешает. Маленькая девочка, для которой корт станет зеркалом, и в его отражении не будет ни иллюзий, ни страхов.

– Счас пойдет тема про черепушку, – сказал Стайс. Хэл следил, как руки и ноги Стайса покрываются гусиной кожей, пока он стоял под струей холодного воздуха, поднял лицо и глубоко вздохнул, прижав экипировку к груди.

– Одна из возможных понятных формулировок – прямо сказать тебе, что мы очень нежно разберем твой череп, а обратно его соберем с развившейся шишкой понимания и небольшим углублением на месте инстинкта страха. Я изо всех сил стараюсь описать все для тебя в понятных и комфортных категориях, Тина. Хотя, должен признаться, мне всегда некомфортно как-либо подгонять вступительную речь под любого человека, так как я ревностно берегу – и как человек, и как педагог – свою репутацию правдоруба, – говорил Тэвис. Слышимая улыбка. – Это один из моих личных пределов.

Стайс удалился, даже не попрощавшись с Хэлом. Они чувствовали себя совершенно свободно друг с другом. Годом раньше, когда Хэл еще числился в юношах 16 лет, все было иначе. Хэл услышал, как Стайс чтото кому-то сказал в вестибюле. Отчасти впечатление, что Ч. Т. где-то за пределом фокусного расстояния твоего глаза, возникало от того, что две половинки его лица не складывались в единое целое. Не так страшно, как в лице жертвы инфаркта или инвалида; отчасти проблема была в неуловимости, какой-то расплывчатости личности, с которой Тэвис боролся, как бы снимая крышку черепа и без всяких предупреждений или просьб вываливая перед тобой мозг; все это было частью его зацикленного на себе безумия.

Между уходом Орто Стайса и приходом Маман Хэл напрягал лодыжку и наблюдал, как она меняет форму под несколькими носками. Он встал и пару раз пробно перенес на лодыжку вес, затем сел и опять понапрягал, очень внимательно наблюдая за сменой формы. Из-за чего он внезапно понял, что перед душем собирался спуститься и втайне накуриться в насосной, – ему не пришло в голову договориться с Тьмой пойти на ужин вместе, раз Стайс тоже пропустил ужин. Его нутро издавало такой звук, как чайники, на которых нет свистка, и потому они, когда закипают, просто бурлят. Для настоящего спортсмена пропустить прием пищи – обречь себя на ужасное метаболическое расстройство.

Через некоторое время под притолоку приемной опустила голову и вошла Аврил Инканденца, заведующая учебной частью ЭТА, на вид свежая и нетронутая жарой. В руках у нее была пачка с путеводителями для Ориентации в привычной красно-серой папке.

Маман имела привычку в любом помещении становиться точно в центре, чтобы ее было видно из любой точки. Это в ее натуре, и потому в какой-то степени дорого Хэлу, но все-таки и бросалось в глаза, и нервировало. Его брат Орин во время вечернего раунда «Семейной викторины» однажды описал Аврил как Черную дыру человеческого внимания. Хэл мерил шагами приемную, приподнимаясь на носке левой ноги, стараясь вычислить точный уровень физического дискомфорта. Тогда она и вошла. Хэл и Маман всегда приветствовали друг друга как-то экстравагантно. Когда Аврил вошла в комнату, вся ходьба редуцировалась до вращения по орбите, и траектория Хэла стала приблизительно круговой вдоль периметра приемной, тогда как Аврил присела на стол секретаря, скрестила ноги и извлекла портсигар. Когда они с Хэлом оставались наедине, ее манеры всегда становились очень небрежными и почти мужскими.

Она последила за его походкой.

– Лодыжка?

Он ненавидел себя за то, что хотя бы слегка преувеличил хромоту.

– Напоминает о себе. В самом худшем случае – поднывает. Но скорее напоминает.

– Нет, что ты, что ты, незачем плакать! – воскликнул Ч. Т., присев на колено у кресла, на котором ранее болтались, а теперь судорожно дрыгались ножки. – Я не имел в виду ломать буквально, никто не сломает тебе голову, Тина. Прошу, позволь заверить, это исключительно я виноват, что представил происходящее в академии не в том свете.

Аврил небрежно извлекла из плоского латунного портсигара 100-мм сигаретку и постучала ею по гладкой костяшке. Хэл не предложил зажигалку. Никто не смотрел в пасть кабинета Тэвиса. Рабочей формой Аврил было синее хлопковое платье с какими-то фестончиками кружев на плечах, белые чулки и ослепительно-белые «Рибоки».

– Я в ужасе от того, что довел тебя до слез, – голос Тэвиса приобрел типичную подчеркнутость речи из дальнего конца длинного коридора. – Прошу, знай: если ты желаешь сесть на коленки, я могу предоставить совершенно безопасную коленку, – это все, что теперь приходит мне в голову.

Аврил всегда курила, поставив локоть руки с сигаретой на сгиб второй руки. Довольно часто она держала так сигарету, не закуривая и даже не поднося к губам. Она позволяла себе курить только в кабинете, в студии ДР и еще в паре помещений с оборудованием для фильтрации воздуха. Своей позой тем вечером, с копчиком у стола и взглядом в пол, она жутко напоминала Самого. Аврил указала головой на дверь Ч. Т.

– Смею предположить, он там уже довольно давно.

Хэл презирал даже легчайший намек на нытье в своем ответе: «Я уже целый час прождал». И что ему чуточку понравилось, как она огорчилась из-за него и как поднялись домиком ее тонкие брови (невыщипанные – просто от природы тонкие и изогнутые).

– Следовательно, тебе не выдалось времени на перекус?

– Меня вызвали.

Голос Тэвиса:

– Я настойчиво предлагаю тебе пересесть на мое колено, пока я буду успокаивающе говорить так: «Ну-ну-ну».

– Хочу к маме и папе.

Аврил произнесла:

– Так это бурчит животик, а отнюдь не кондиционер? – улыбнувшись, но одновременно и сочувственно поморщившись.

– И близко не могу передать, какие звуки оттуда доносятся, – прямо как чайник без свистка, который Сам забывал снять, когда…

Из глубокого кармана в платье появилось яблоко.

– Волею случая у меня при себе оказалось «Грэнни Смит» – заморить червячка.

Увидев большое зеленое яблоко, он устало улыбнулся.

– Маман, оно твое. Случилось так, что я знаю: это единственное, что ты съешь между 12 и 23.

Аврил театрально махнула рукой.

– Обтрескалась. Плотный обед с группой родителей не далее как три часа назад. С той поры еле ноги волоку, – глядя на яблоко так, будто не представляла, откуда оно взялось. – Пожалуй, выкину прочь.

– Не выкинешь.

– Прошу, – поднимаясь с края стола как будто без всякого напряжения мускулов, протянув яблоко, будто это что-то противное, опустив сигарету к платью, где та прожгла бы дырку, будь зажжена. – Ты сделаешь нам обоим великое одолжение.

– Ты меня доводишь. Ведь знаешь, что доводишь.

Орин и Хэл звали этот обычай «вежливой рулеткой». Такая привычка Маман, из-за которой ненавидишь себя, когда говоришь ей правду про какую-нибудь проблему, из-за того, как это повлияет на нее. Рассказать ей о своих надобностях или трудностях, – все равно что ограбить. Орин и Хэл иногда разыгрывали такую сценку во время «Семейной викторины»: «Прошу, мне все равно не нужен этот кислород». – «Что, эта никчемная рука? Забирай. Только мешается. Забирай». – «Но это же роскошные экскременты, Марио, – коврику в гостиной как раз чего-то не хватало, и только теперь я вижу, чего». Этот особый ознобный холодок, когда одновременно считаешь себя виноватым и обязанным. Хэл всегда презирал то, как реагировал, – брал яблоко, притворялся, что притворяется, типа его колебания из-за того, что он съест весь ее ужин, – только притворство. Орин был уверен, что она все делала специально, – но это слишком простое объяснение. Он говорил, что она ходит, захватив свои чувства за шею, как живой щит, прижав девятимиллиметровый «Глок» к их виску, как террорист с заложником, берущий тебя на слабо.

Не двигаясь с места, Маман протянула Хэлу красную папку.

– Уже улучил момент взглянуть на новые раздаточные материалы Алисы?

Яблоко было кисло-сладким, но от него пахло духами после кармана платья, и оно стимулировало потоки слюны. В папке лежали неформальные и спортивные снимки со стен приемной и ксерокопии вырезок, уставы и путеводители академии на трех кольцах, отпечатанные готическим курсивом.

Хэл поднял глаза от папки, показав на кабинет Ч. Т. головой.

– Ты сама покажешь академию девочке?

– У нас не хватает рук, однако это только к лучшему, поскольку побуждает проявлять инициативу. Тьерри и Донни прошли квалификацию в Хартфорде, потому возвратятся нескоро, – она далеко наклонилась и заглянула к Ч. Т., чтобы он ее увидел. Улыбнулась.

Хэл проследил за ее взглядом.

– Девочку зовут Тина как-то там и она тебе до коленки в прыжке не достает.

– Эхт, – сказала Аврил, разглядывая что-то в распечатке.

Жуя, Хэл смотрел на нее.

– Она тебе уже не нравится?

– Тина Эхт. Потакет. Отец занимается бездрожжевым хлебопечением, мать – связями с общественностью для бейсбольной команды «Ред Сокс» лиги ААА там же.

Улыбнувшись, Хэл вытер подбородок.

– «Три А». Не надо говорить А-А-А.

Аврил наклонялась вперед, прижимая папку к груди, как женщины прижимают плоские предметы, все еще стараясь поймать взгляд ректора.

– Наконец кто-то бросил вызов Трельчу в области отвратительных фамилий, – сказал Хэл.

– Господи, какая же она кроха.

– Трудно представить, что ей больше, ну, пяти.

– Ох-ох, что ж, полюбопытничаем: возраст семь лет, высокий IQ, довольно невзрачные результаты по Миннесотскому опроснику, играла в Клубе тенниса и спа в Восточном Провиденсе. Тридцать первая строчка в рейтинге 12-летних Восточного побережья на июнь.

– Она же наверняка не выше своей ракетки, на корте. Штитт сколько ее здесь собирается продержать, двенадцать лет?

– Отец девочки подавал заявление на прием в течение последних двух лет, как говорил мне Чарльз.

– Он тут опять завел про разборку черепов, пока она не закричала «караул».

Расцвет смеха Аврил был пронзительный, тревожный и характерный, так что хотя бы теперь Ч. Т. точно поймет, что Маман пришла и ждет, и закруглится и, может, перейдет уже к Хэлу, чтобы Хэл поскорее освободился и мог пойти втихаря накуриться.

– Что ж, молодец, – сказала Аврил.

Траектория в форме приплюснутого эллипса пролегала за столом Алисы Мур. Каждый раз, ступая на левую ногу, он либо припадал, либо приподнимался на носок, напрягая лодыжку.

– Десять лет – и она сойдет с ума. Если начинать в семь, она или будет готова к Шоу уже в четырнадцать, или к четырнадцати у нее начнет появляться такой выгоревший вид, когда хочется помахать рукой перед глазами.

Правый «Нанн Буш» Тэвиса заскрипел от качания ногой быстрее, что означало завершение собеседования.

– Рискну предположить, что в таком возрасте, должно быть, трудно разглядеть в себе великого спортсмена, Тина, когда не можешь даже за сетку заглянуть, но, наверное, еще труднее разглядеть в себе потенциал предоставлять развлечение, целиком поглощать чужое внимание. Разглядеть в себе высокоскоростной объект, на который смогут спроецировать себя зрители, позабыв о собственных пределах в свете почти беспредельного потенциала, который представляет собой такая юная девочка, как ты.

Яблоко вызывало сильнейшее слюноотделение.

– А отправит ее в Шоу до месячных – снова появится шумиха и популярные картриджи с девочкой, которая не выше собственной ракетки, а громит косматых славянских лесбиянок, и к четырнадцати от нее опять же останется только старый уголек на дне дворового мангала, – в голове крутилась старая военная шутка про яблоки. «Яблоко наверни, косточки на хер пошли» [162]. Хэл не помнил, что это должно значить.

Маман беззвучно щелкала пальцами и морщила лоб.

– Существует какое-то слово, обозначающее угли, оставшиеся на дне мангала по использовании. Вертится на языке.

Хэл это ненавидит.

– Клинкер, – мгновенно отвечает он. – От klinker, нижненемецкий, и klinckaerd, староголландский, «звучать, звенеть», входит в употребление около 1769-го: твердая масса, образованная в результате горения землистых примесей, таких как уголь, железная руда, известняк, – ему ненавистна мысль, что она может хотя бы подумать, будто он поведется на афазические морщины и щелчки, а еще – что и сам всегда так рад подыграть. Выпендреж считается выпендрежем, если сам его ненавидишь?

– Клинкер.

– В мангале не может быть клинкера. Древесный уголь очищают, чтобы он сгорал дотла. Клинкер, кажется, что-то металлическое. Смотри, например, этимологию в части звон-слэш-звук.

– Мне нравится подозревать, что именно поэтому многим нашим ученикам постарше нравится представлять меня этаким цирковым зазывалой, у которого в глазах крутятся балансовые отчеты, – потому что я предельно откровенен с каждым прибавлением к нашей семье в вопросе, откуда берутся ресурсы для профессионального тенниса и североамериканской юниорской образовательной системы для одаренных детей, которые хотят покорять вершины профессиональной или университетской карьеры, а значит, в итоге и на значительные операционные расходы академии вроде нашей, и на стипендии, как та частичная, которую мы счастливы предложить твоим родителям.

– Что ж, возможно, ты присоединишься к нам на трапезе? Мы примем и мисс Эхт, если ей разрешают бодрствовать за полночь.

Огрызок издал очень приглушенный цимбальный звук о дно урны Латеральной Алисы.

– Мне нельзя отпрашиваться с трени. Сразу после обеда мы с Уэйном должны играть против Слободана 221 и Хартигана на каком-то корпоративно-показательном мероприятии в Оберндейле.

– Ты просил Барри передать Герхардту, что лодыжка не заживает?

– На грунте нормально. Штитт все знает про лодыжку.

– Что ж, ни пуха ни пера вам обоим, – сумочка Аврил больше похожа на мягкий саквояж, чем на сумочку. – Тогда позволь одолжить тебе ключ на кухню.

Когда Хэл ходит по круговой траектории, он смотрит всегда над левым плечом Маман, а его планы сформировались между предложениями Маман поддаться одному из жестов вежливости.

– Мы с Тьмой думали сгонять вниз и что-нибудь перехватить под холмом, если и когда я отсюда выберусь.

– А.

Затем он с ужасом задумался, что ей мог сказать Стайс, столкнувшись у приемной, относительно ужина.

– Может, и Пемулис, по-моему, Пемулис был не против.

– Что ж, ни за что, ни при каких обстоятельствах не веселись.

Эхт и Тэвис теперь оба стояли, в кабинете. Хэл взглянул на их рукопожатие, и на долю секунды ему показалось, будто Ч. Т. дрочит, а девочка вскинула руку в нацистском салюте. Хэл подумал, что, может, он сходит с ума. Даже мякоть «Грэнни Смит» пахла духами.

Три месяца спустя, чуть раньше сегодня, до нового вызова, у зубного во врачебном кабинете стоял какой-то странный, острый, чистый, сладкий запах – обонятельный эквивалент флуоресцентного освещения. Там Хэл почувствовал холодный укол в десну и как затем расползался мороз, его лицо раздулось до размера морозного кучевого облака на фоне синего, как лосьон после бритья, неба на обоях дантиста. У доктора стоматологии Зегарелли были сухие темно-зеленые глаза, которые выпучились над мятно-голубой маской, будто вместо глаз были оливки, когда он наклонился для операции – от стоматологического света у него над головой возник такой средневековый нимб с неровной перспективой, который как будто стоит на затылке. Даже в маске дыхание Зегарелли пользуется дурной славой – эташников, вынужденных впервые лечь перед Зегарелли на диспансеризации ЭТА, учат, как дышать: вдыхать, когда выдыхает Зегарелли, и выдыхать с ним же, чтобы избежать двойного страдания, как Хэл, как раз сегодня.

Чарльз Тэвис вам не шут гороховый. Среди лазури приемной так напряженно тихо потому, что Чарльзов Тэвисов по меньшей мере два, как известно трем ребятам постарше. Открыто-поперечная, импров-незамолкающая и из-за-перспективного-горизонта-машущая, мечущаяся, заламывающая руки личина Абсолютного Беспокойства – на самом деле тэвисовская версия самообладания при социализации, его метод с кем-либо поладить. Но спроси Майкла Пемулиса, который так часто стоял на ковре у Тэвиса, что его кроссовки оставили на клетчатом «Антроне» неспылесошиваемые отпечатки: когда Тэвис теряет самообладание, когда под угрозу ставятся достоинство или отлаженные механизмы академии, или, помилуй господи, его неоспоримая позиция за штурвалом ЭТА, открыто приспособляющийся дядюшка Хэла становится другим человеком, с которым шутки-то лучше не шутить. Сравнение загнанного в угол бюрократа с загнанной в угол крысой не обязательно уничижительное. Звоночек, который не стоит упускать из внимания, – когда Тэвис вдруг становится очень тихим и очень спокойным. Потому что тогда он, кажется, начинает расти, перспективно. Кажется, что он, хотя и сидит, будто бросается на тебя, с допплеровским свистом. Почти нависает над тобой и огромным столом. Если говно попадает на административный вентилятор, дети выходят из мандибульных дверей кабинета бледные, потирая глаза – не из-за слез, а из-за перекоса глубины перспективы, который вдруг производит Ч. Т. в случае говна.

Еще тревожный знак – когда Латеральной Алисе Мур официально звонят на селектор, чтобы она впустила тебя и остальных, а не открывают, как обычно, двери изнутри, и когда она поднимается и подходит к тебе, чтобы довести до дверей – словно ты какой-то коммивояжер, мнущий шляпу в руках, – отводя глаза, будто ей стыдно. Одна большая семья.

Профилактика растления, кажется, выродилась в безудержное веселье девочек и обмен информацией, каких животных имитируют или напоминают физически члены их биологических семей, а Аврил скрылась из виду, молчит и, видимо, дает им расслабиться, выпустить пар. Хэл ищет слюну на щеке тыльной стороной ладони. Пемулис, в футболке с кириллицей, снимает фуражку, озирается и машинально поправляет несуществующий галстук, последний раз окидывая взглядом свои реплики на распечатке, пока Аксфорд только с третьей попытки поворачивает дверную ручку внешней двери. Энн Киттенплан же, с другой стороны, глядит почти с царским спокойствием, и первой входит во внутреннюю дверь с таким видом, будто сходит с престола.

И теперь отчего-то зловещим кажется, что, видимо, она была все это время там, эта самая Кленетт, одна из девятимесячных разнорабочих изпод холма, ясноглазая и такая черная, что даже с синеватым отливом, с тщательно выглаженными и заколотыми волосами и в стандартном комбинезоне на молнии цвета морской волны, опустошала латунные корзины для бумаг Тэвиса в свою большую тележку с серыми полотняными боками. И как она отводит взгляд от Хэла, ожидая с тележкой у внутренней двери Ч. Т., пока Хэла и остальных вводит боком в кабинет Латеральная Алиса Мур. У этой тележки, как и у гейм-мастерской тележки бедняги Отиса Господа, вихляющее колесо, и она дребезжит, даже закопавшись в палас, лавируя вокруг Мур, когда та возвращается назад в приемную вдоль стенки предбанника. Внутри нет ни Штитта, ни Делинта, но по шипению вдоха Пемулиса Хэл понимает, что есть доктор Долорес Раск, даже не успев еще отвести глаз от Ч. Т., который сидит, пульсируя раздувающейся близостью, в крутящемся кресле, набитом морской травой, и мрачно уже почти свернул огромную скрепку в форму какой-то кардиоиды или мятого круга: теперь тень Тэвиса от света из окна достает, пролегая у Стейрбластера, до самой красно-серой оттоманки у восточной стены, в которой, естественно, и устроилась Раск, со спущенными петлями на чулке и без единой эмоции на лице; а еще рядом с ней старый бедный Отис П. Господ, все еще с монитором «Хитачи» на голове, как в шлеме с забралом какого-то хай-тек рыцаря, сгорбившийся и с уткнувшимися друг в друга носками кроссовок на черносинем паласе, с руками на коленях, двумя грубыми дырками для глаз, прорезанными в черном пластмассовом корпусе основания монитора, и Господ отводит взгляд от Пемулиса, а зубастые висящие осколки экрана, который он пробил головой, указывают – а некоторые даже и касаются – на тощую шейку, так что ему нельзя двигать головой, несмотря на то, что впалая грудь поднимается и опускается, пока позади над спинкой софы склонилась медсестра ЭТА дневной смены, очень аккуратно поддерживая монитор, причем наклон демонстрирует такое декольте, честь заметить которое Хэл сейчас с удовольствием уступил бы кому-нибудь другому. Господ переводит глаза в дырках на Хэла и скорбно моргает, и слышно, как он там влажно шмыгает, сложно заглушенный; и только Пемулис встает ровно на знакомые отпечатки ног на паласе кабинета, как Ч. Т., который словно резко вскочил с кресла, при этом не поднимаясь, тихо обращается к последнему присутствующему в кабинете – гладко выбритому молодому урологу с носом-пуговкой в блейзере ОНАНТА, необычно приранившемуся в ЭТА, сидящему в тени открытой внутренней двери в юго-восточном углу помещения так, что с самого начала он скрывался у них за спиной, и поэтому возникает уместная возможность для театрального разоблаченного переглядывания с читающимся в глазах «облом, все пропало!» Аксфорда и Хэла, пока Чарльз Тэвис очень тихо просит эксперта по урине за их спинами закрыть, пожалуйста, обе двери.

Перед рассветом и рассвет, 1 мая ГВБВД Выступ к северо-западу от Тусона, Аризона, США, все еще

– Ну как это только американская тема? – повторяет обратно Стипли. – Я вот учился в школе, когда мультикультурализм был везде, куда ни плюнь. Мы читали, например, что у японцев и индонезийцев был такой мифический персонаж. Забыл, как звали. Восточный миф. Женщина, скрытая длинными светлыми волосами. Целиком. Все тело с головы до пят под светлыми волосами.

– Похоже, этот тип пассивного искуса, он отчасти должен включать ощутимый недостаток. Замечаемую депривацию. Ведь восточники – телесно не волосатая культура.

– И в этих мультикультурных азиатских мифах на нее вечно натыкались молодые азиаты возле какого-нибудь водоема, где она причесывала свои длиннющие локоны и напевала. И занимались с ней сексом. Оказывается, слишком она была экзотичная и интригующая, или соблазнительная, чтобы удержаться. Даже молодые азиаты, которые знали про мифы, согласно этим мифам, удержаться не могли.

– И после акта полов парализовывались стазисом, – сказал Марат. Когда он сейчас думал об отце, на ум случалось катание на коньках их обоих, юного Марата и мсье Марата, на открытом катке Сен-Реми-деАмхерст: дыхание мсье Марата видимо, а его кардиостимулятор – угловатый выступ на брансуикском кардигане.

– Тут же кранты, как правило. Слишком большое удовольствие. Не для смертных. Кранты. M-o-r-t-s.

Марат шмыгнул.

– Аналогия здесь – как даже те, кто знает, что от удовольствия им кранты, все равно прут вперед.

Марат кашлянул.

У некоторых летавших насекомых имелись многие пары крыльев и биолюминесценция. Они казались очень целеустремленными, пролетали мимо выступа и рвано удалялись прочь, по своим срочным делам. Звук их, насекомых, напоминал Марату игровые карты в велосипедных спицах велосипедов мальчиков с ногами. Оба двое мужчин молчали. Это пора фальшивых рассветов. Венера удалилась от них к востоку. На пустыню сочился и расползался в странные карие виды самый мягкий свет, словно что-то разогревалось за границей ночи. Плед коленей у Марата был покрытый репьем и маленькими колючими семенами некоторых видов. Американовая пустыня начинала шуршать жизнью, большой частью незримой. В небе США над просачиванием сияния низкого качества кучами огней мерцали звезды. Но все до сей поры еще никакого розовения подлинника рассвета.

И Департамент неопределенных служб США, и les Assassins des Fauteuils Rollents ждали встреч Марата и Стипли в нетерпении. Достигли же они малого. Это была шестая или седьмая. Встреча. Стипли стал добровольным контактом с предательством Марата, вопреки барьеру языков 222. AFR верили, что Марат был тройной агент, строил вид, что предает страну во имя своей жены, предавая памяти каждую деталь встречи с BSS. Согласно Стипли, начальники Стипли в BSS не знали, что Фортье знал, что Стипли знал, что он (Фортье) знал, что Марат приходит. Стипли держал этот факт за пазухой. Марату чувствовалось, что это удовлетворяет какую-то американовую потребность держать пустяки от начальства за пазухой. Если только Стипли в этом не обводил Марату нос. Марат не знал. Мсье Фортье не знал, что Марат произвел внутренний выбор: он любит свою черепно-больную и сердечно-дефективную жену Гертруду больше, чем он любит сепаратистское и антионанское дело страны Квебек, в силу чего Марат не лучше мсье Родни «Бога» Тана. Если бы Фортье это знал, он бы, само себя разумеет, загнал в бескостный правый глаз Гертруды железнодорожный костыль, тем убив и ее, и Марата.

Внешний Марат жестикулировал на светящийся, но нерозовый восток.

– Фальшивый рассвет.

– Нет, – сказал Стипли, – ну а ваш франкофонный миф про эту вашу одалиску Терезу?

– L'Odalisque de Sainte Therese, – Марат редко сдавался искусу исправить Стипли, ужасное произношение и синтаксис которого, как не мог раскусить Марат, было или не было делано раздражающим, замысленным привести Марата в замешательство.

Стипли сказал:

– Мультикультурный миф про одалиску, слишком красивую для глаз смертных квебекцев. Кто на нее ни взглянет, превращается в бриллиант или самоцвет.

– В большой доле версий – опал.

– Медуза наоборот, так сказать.

Оба двое, прилежно учившие домашнюю работу, рассмеялись без радости 223.

Марат сказал:

– Греки, они не страшились красоты. Они страшились уродства. Отсюда я мыслю, красота и удовольствие – они не были смертными искусами для типа грека.

– Или как бы комбинация Медузы и Цирцеи, эта самая ваша одалиска, – сказал Стипли. Он курил либо последнюю, либо последнюю в одной из пачек сумочки сигарету – американовая привычка бросать окурки с выступа препятствовала Марату считать употребленные окурки. Марат знал, что Стипли знал, что фильтры сигарет не биоразлагаемые для окружающей среды. Два мужчины, к этому моменту времени, каждый знал каждого другого.

Чирикнула незримая птица.

– Мифическая персонажесса греков, она также была беременная от дождя и изнасилованная птицей.

– Как много с тех пор изменилось, – иронично молвил Стипли.

– Ирония и презрения к эгу. Это тоже отчасти искус твоего типа американов, мыслю я.

– А уж твой-то тип – сплошь действие, цели, – сказал Стипли, с иронией или, может, без – Марат так и не понял.

Дно пустыни просветлялось неощутимыми степенями, его поверхность – цвета передубленной шкуры. Кактус сагуаро – отлива рептилий. Силуэты потенциальной молодежи теперь были различимы вокруг черных руин ночного кострища в спательных мешках гробового вида. Воздух пах зеленой древесиной. Безвкусный запах песка. Ковшовые машины отдаленной стройки были цвета урины и казались застывшими поперек различных занятий. Было все еще зябко. На зубах Марата имелась осязаемая пленка, или, возможно, песчаная жижа, особенно на зубах спереди. Верхняя дуга солнца не появлялась, и Марат допрежь не мог бросить тени на сланец позади.

Покойный пульс Реми Марата был очень низкий: не имелось ног требовать кровь из сердца. Он очень редко переживал фантомные боли, и только в культе слева. У всех AFR были огромные руки, особенно верхние части. Марат был левша. Стипли манипулировал сигаретой левой рукой и применял правую, чтобы поддержать локоть левой. Но Марат хорошо знал, что Стипли был правша. На фоне бледности лица Стипли, теперь разом и опухшего, и запавшего, пупыры электролиза полевой легенды казались ярко-розовыми.

Безоблачное небо поверх хребта гор Ринкон востока было слабого больного розового цвета незажившего ожога. В неощутимом освещении видов была неподвижность, напоминавшая фотографию. Марат давно поместил часы в карман ветровки, чтобы перестать неоднократно глядеть их. Стипли нравилось воображать себе, что переговоры с ним сами диктуют свои длительность и прохождение; Марат сделал выбор не противоречить.

Марат осознал о себе, что некоторое количество его притворного шмыгания предназначалось предупредить Стипли о перерыве паузы.

– Ты мог бы ненадолго сесть, если утомлен. Ремешки туфель… – он слегка показал на них.

Стипли театрально опустил голову и постучал в песок на буром камне носком туфели.

– Вдруг там кто меня за зад цапнет.

– Скоро мне обязано уходить, – на руке Марата остался оттиск текстуры зернистой рукоятки «Стерлинга». – Мне понравилось выйти на ночь на свежий воздух. Я обязан скоро уйти.

– Или заползут там. Юбка – в ней так просто больше не плюхнешься, куда пожелаешь. Всегда есть вероятность… заползаний, – он посмотрел на Марата. Он казался грустный. – А я даже и не думал.

04:50, 11 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд» Главный кабинет, РПАН «Эннет-Хаус», Энфилд, Массачусетс

– И когда он пальнул – там хоть стой, хоть падай. А уж какое у него было лицо.

– А у меня был один раз, когда я сидел в одном баре в Лоуэлле с одними мужиками, с которыми тогда тусил, и мы там сидели с одними другими мужиками – ну просто лоуэлловскими долбаками, обычной алкашней, которая обычная молодая рабочая алкашня, которая забегает после работы дерябнуть, а потом не выходит до закрытия. Только фигарят ерша за ершом, рубятся в дартс да все такое. И один такой мужик из наших начинает подкатывать к девушке одного из них – такого самого обычного, который сидел там с девушкой, – и один из наших начинает к ней и так, и этак, кадрить, а ее парень выбесился, – ну знаешь, в своем праве, – побычили друг на друга, и тэ дэ и тэ пэ, а мы-то все были с этим первым мужиком, он в нашей как бы бригаде – это, конечно, он начал чужую телку цеплять, но он свой, мы бригада, – и, короче, мы вместе наезжаем на парня той девушки, толкаем, все такое, ну ты знаешь, говорим, мол, ты на кого полез, прописываем парочку, ну, поджопников, ничего особенного, без крови, и вваливаем чуток, и выкидываем из бара, а девушку берем к нам ерши глушить, и тот этот мужик, который к ней подкатывал, уговаривает ее поиграть в дартс на раздевание, типа снимать одежду за очки в дартсе, – и бармен не в восторге, но эти парни все его клиенты, как семья. Мы уже в стельку бухие и играем в дартс на раздевание.

– Я представила картину. Ну очень славная и красочная.

– Вот только когда я потом поумнел, до меня дошло, что нельзя в местном баре вые… наезжать на местного парня с девушкой, опустить его в глазах девушки, а потом, когда он уйдет, так и сидеть, потому что такие всегда возвращаются.

– Ты научился уходить.

– Потому что этот мужик – прошло где-то полчаса, да, и он возвращается при всех делах. При всех делах – в смысле, теперь в разборках возникает Штука, понимаешь.

– Штука?

– Ствол. Не очень большой, припоминаю, где-то 25-й, такого рода, но вот он входит, и сразу шурует к дартсу и телке, которая уже в одних трусах, и выхватывает, и молча, и без слов, и стреляет в нашего парня, который отбил у него девушку и опустил, стреляет прямо в башку, прямо в затылок.

– Да он прибабахнутый наглухо.

– Ну, Джоэль, его опустили перед собственной девушкой, и мы остались, и он вернулся и шмальнул ему в затылок.

– И убил насмерть.

– Не, он не умер тут же. Самый паршивейший момент во всем этом – то, как мы отреагировали. Мы, мужики, на мужика, которого застрелили. К этому моменту времени мы уже были очень вдрабадан. Помню, все казалось нереальным. Хозяин звонил в Органы, мужик уронил Штуку, и хозяин его схватил, и взял под прицел своей пушки из-под стойки, и вызвал Органы, и держал мужика за стойкой – наверное, в основном чтобы мы ему на месте карту не стерли, из мести. Мы на то время уже полные алкозомби. Девушка – у нее все трусы в кровище. И наш парень, с пулей в голове, мужик прострелил ему затылок сбоку, кровища повсюду. Всегда думаешь, что люди всегда истекают кровью, типа, ровно. Но серьезное кровотечение – оно толчками, если ты не знала. Хлещет, и затихает, и опять хлещет.

– Мне можешь не говорить.

– Ну, я же тебя не знаю, Джоэль, да? Я же не знаю, что ты видела или знаешь.

– Я видела, как мужчина отсек себе руку бензопилой, когда срезал кустарник, в Камберленде, куда мы с папочкой поехали на рыбалку. Наверняка истек бы кровью до смерти. Папочка перевязал ремнем. Пока не перевязал, кровь текла именно так, толчками. Папочка отвез его в больницу на машине, как бы спас ему жизнь. Он этому учился. Умел спасать жизни.

– В общем, главное, что мне до сих пор покоя не дает, – это как мы так нажрались, что не отнеслись ко всему серьезно, потому что раньше, если я нажирался, все было как в кино. Вот если бы мы догадались сразу повезти его в больницу. Закинули бы его в тачку. Он еще не умер, хотя и выглядел так себе. Мы его даже не уложили, нам вдруг пришла мысль – один из мужиков начал его водить кругами. Мы все таскали его кругами по бару, будто при каком передозе, думали, если он будет ходить до приезда неотложки, то все будет норм. Скоро мы его уже волочили – тогда, наверное, он и умер. Все в кровище. И ствол-то не больше дурацкого 25-го. Нам орали закинуть его в тачку и везти в больницу, но вот взбрело водить его по бару, держать прямо и водить кругами, – девушка кричала и натягивала чулки, а мы орали мужику, который его подстрелил, что сделаем с его картой и тэ дэ и тэ пэ, пока хозяин не вызвал скорую, и они не приехали, а он уже коньки отбросил.

– Гейтли, это же ужасно.

– Ты чего вообще встала, тебе же не на работу.

– Мне нравится, когда снег идет так рано. Здесь самое лучшее окно. Но ты зато извлек урок.

– Его звали то ли Чак, то ли Чик. Ну этого, которого тогда подстрелили.

– Ты слышал этого Макдэйда на ужине? Знаешь, как у людей одна нога бывает короче другой?

– Я их бредятину не слушаю.

– На ужине мы сидели за дальним концом стола. Он рассказывал Кену и мне, что, когда он сидел в детской колонии в Джамайка Плейн, у него была консультант, говорил он, с таким заболеванием, когда каждая нога короче другой.

– Что-то я не успеваю за мыслью, Джоэль.

– У женщины каждая нога была короче другой.

– Как это может быть, чтобы одна нога, которая короче другой ноги, была с другой ногой короче себя?

– Он нас разыгрывал. Он сказал, что суть истории такая же, как в АА, что в ней нет места ни логике, ни объяснениям, надо просто принять на веру. А этот стремный Рэнди в белом парике ему поддакивал с очень серьезным лицом. Макдэйд сказал, она ходила, как метроном. Он нас подкалывал, но мне все равно кажется, что это смешно.

– Может, лучше расскажешь про эту свою вуаль, Джоэль, раз уж мы начали про то, в чем нет логики.

– Далеко-о-о в одну сторону. Потом далеко-о-о в другую.

– Реально. Давай реально побеседуем, раз ты пришла. Что это за вуаль?

– Со свадьбы.

– Начинающая мусульманка.

– Я не хотел навязываться. Если не хочешь говорить про вуаль, так и скажи.

– Я состою в еще одном содружестве, уже почти четыре года как.

– УРОТ.

– Это Уния Радикально Обезображенных и Травмированных. Вуаль – такой наш гентильный признак.

– Причем тут гениталии?

– Мы все ее носим. Почти все, кто с долгим членством.

– Но – если ты не против – почему ты там? В УРОТе? В чем ты якобы обезображена? Просто ничего в глаза не бросается, если позволишь так выразиться. У тебя, это, чего-то не хватает?

– Вручают на короткой церемонии. Почти как раздача значков на собрании «Лучше поздно, чем никогда», для различных сроков трезвости. Новенькие уротовцы встают и получают вуаль, и надевают, и стоят, и зачитывают наизусть, что надетая вуаль есть Знак и Символ, и что они свободно выбрали обязанность жить с ней – один день за раз, – носить ее не снимая, и в свете, и во тьме, и в одиночестве, и на виду, и с чужаками, и со знакомыми, и друзьями, даже при папочках. Что ни единый смертный не увидит нас без нее. И тем они открыто объявляют, что впредь желают скрыться от всех глаз. Кавычки закрываются.

– У меня еще есть визитка Унии, где написано все, что тебе интересно, и даже больше.

– Вот только я уже спрашивал Пэт и Томми С., и все равно до меня не доходит, зачем вступать в содружество, чтобы скрываться? Я могу понять, если кто-нибудь – ну знаешь, радикальный, – и они скрываются всю жизнь во мраке, и хотят Прийти и вступить в содружество, где все равны и все могут Идентифицироваться, потому что тоже всю жизнь провели, скрываясь, и вот вступаешь в содружество, чтобы выйти из мрака, и в группу, чтобы получить поддержку и наконец показать, что у тебя там нет глаза или три сись… руки, или чего там, и чтобы тебя приняли те, кто тебя понимает, и, как говорят в АА, чтобы тебя любили, пока ты, главное, как бы, сам себя любишь и принимаешь, так что можно не волноваться, что там в тебе видят или думают остальные, и можешь наконец выйти из клетки и перестать скрываться.

– Это АА?

– Типа того. Примерно. Наверное.

– Что ж, мистер Гейтли, чего никто не понимает в радикальных обезображенности или травме – так это что желание скрываться натыкается на невероятный стыд из-за желания скрываться. Вот ты на студенческой вечеринке с дегустацией вин, и радикально обезображена, и ты притягиваешь взгляды, которые люди стараются прятать, им стыдно, что их тянет пялиться, и тебе хочется скрыться от этих взглядов украдкой, стереть отличие, заползти под скатерть или закрыть лицо руками, или молишься о коротком замыкании, и чтобы всех уравняла великая милосердная тьма, и от тебя остался только голос среди прочих голосов – невидимый, равный, такой же, скрытый.

– Это как та тема, которую все обсуждали, как люди ненавидели свои лица на видеофонах?

– Но, Дон, ты же все равно человек, ты хочешь жить, ты жаждешь общества и общения, умом ты понимаешь, что, несмотря на внешний вид, заслуживаешь общества и общения не меньше других, ты знаешь, что скрываться из-за страха взглядов – это поддаться ненужному стыду, который не даст тебе жить той жизнью, что ты заслуживаешь не меньше любой другой девушки, ты знаешь, что с тем, как ты выглядишь, ничего не поделать, но что-то можно поделать с тем, как ты относишься к тому, как выглядишь. Нужно иметь силу воли, чтобы взять под контроль свой позыв скрываться, и этого контроля хочется так отчаянно, что соглашаешься и на видимость контроля.

– Когда ты про эту хрень говоришь, у тебя голос меняется.

– И в итоге ты скрываешь свою глубокую потребность скрываться, и скрываешь из потребности показать другим людям, что у тебя хватает силы воли не волноваться, как ты выглядишь в глазах других. И вот на дегустации ты суешь свое обезображенное лицо в самый центр визуальной мясорубки, улыбаешься от уха до уха, и протягиваешь руку, и становишься сверхобщительной и отзывчивой, и с напряжением силы воли делаешь вид, что совершенно не замечаешь гримасы людей, которые стараются не морщиться, не пялиться и не выдать, что видят, насколько радикально ты обезображена. Ты симулируешь принятие собственного обезображивания. Ты лишь берешь свой позыв скрываться и прячешь его под маской принятия.

– Слишком много слов.

– Другими словами, ты скрываешь желание скрываться. И скрываешь из стыда, Дон: тебе стыдно, что ты хочешь скрыться от глаз. Тебе стыдно за то, что ты так неконтролируемо алчешь мрака. Первый Шаг УРОТа – признать бессилие над потребностью скрываться. УРОТ позволяет своим членам открыто говорить о первоочередной потребности в маске. Другими словами – мы облачаемся в вуаль. Мы облачаемся в вуаль, и носим вуаль гордо, и расправляем плечи, и отважно ступаем, куда бы ни звала душа, скрытые и в вуали, и но только теперь совершенно искренние и не стыдящиеся того, насколько сильно нас волнует, как мы выглядим перед другими, того, что мы желаем спасенья от чужих очей. УРОТ поддерживает нас в решении открыто скрыться.

– Ты как будто переключаешься на разные манеры речи. Иногда ты как будто нарочно не хочешь, чтобы я успевал за мыслью.

– Ну, у меня теперь новая жизнь, с пылу с жару, и вы сами все говорите, что к ней еще нужно привыкнуть.

– Короче, вас учат, как принять свое непринятие, в Унии, вот что ты говоришь.

– Ты за всем успел. Для тебя это вовсе не много слов. Если тебе интересно, мне кажется, ты думаешь, что не умен, но на самом деле нет.

– Нет? Не умен?

– Неудачно выразилась. Ты не не умен. То есть ты не прав, когда думаешь, что у тебя пусто на чердаке.

– Значит, это заниженная самооценка, всего за три дня ты меня, значит, насквозь увидела. У меня низкая самооценка и потому мне кажется, что для некоторых людей я недостаточно умен.

– И это нормально, как сказали бы в УРОТе, – чтобы проиллюстрировать подход УРОТа по сравнению с подходом АА. В УРОТе бы сказали, что нормально чувствовать себя неполноценным, стыдиться из-за того, что ты не так умен, как некоторые, но что круг замыкается, становится порочным, если начинаешь стыдиться того, что стыдишься неумности, если пытаешься скрыть, что ты умственно неполноценный, и потому на каждом углу шутишь про свою глупость и ведешь себя так, будто тебе безразлично, притворяешься, что тебя не волнует, считают тебя неумным остальные или нет.

– Как же у меня сейчас болит лоб, когда я пытаюсь успеть за твоей мыслью.

– Ну, ты же не спишь всю ночь.

– А теперь еще и на сраную вторую работу пора.

– Ты куда умнее, чем тебе кажется, Дон Г., хотя и сомневаюсь, что любые слова любого человека способны достучаться до того мрачного, страшного места, где находится твой страх, что ты несообразительный и глупый.

– И с чего это, по-твоему, мне кажется, что я не умный, – разве что – сама говоришь причем – всем вокруг очевидно, что я не умный?

– Я не хочу навязываться. Если не хочешь общаться об этом с человеком, которого едва знаешь, так и скажи.

– Ну все, это уже пошел сарказм над тем, что я сам говорил.

– Меня турнули из футбольной команды в десятом классе за то, что завалил английский.

– Ты играл в американский футбол?

– И отлично играл, пока не турнули. Мне даже репетитора дали, и все равно завалил.

– А я жонглировала жезлом в перерывах. Шесть лет подряд ездила в специальный лагерь.

– Но для многих форм ненависти к себе вуалей не бывает. УРОТ многих из нас научил быть благодарными, что для нашей формы хотя бы существует вуаль.

– Короче, вуаль – способ не скрываться.

– Вернее, скрываться открыто.

– Я уже заметила, как сильно это отличается от наркотической реабилитации, программ АА и АН.

– Можно спросить, как ты обезображена?

– Самая красота – когда солнце поднимается прямо сквозь снег, и все такое белое-белое.

– Я почти забыла, зачем пришла, что эта самая Кейт сказала, будто вчера вечером на уолтемском собрании АН какой-то сукин сын чуть не убил Кена Э., и они хотели попросить кого-нибудь передать Джонетт, чтобы она не заставляла их туда ходить опять, если им не хочется.

– Первое: у Кейт и Кена у самих язык есть, пусть сами говорят с Джонетт, и мне не надо навязываться, и уж конечно тебе не надо навязываться и кого-то там спасать. Второе: ты вдруг опять заговорила по-другому, и когда ты говоришь про вуаль, ты сама на себя не похожа. И третье: не пойму, чего ты вдруг скачешь по темам, когда я спросил, можно ли спросить, какую обезображенность ты не скрываешь, скрываясь под этой своей штукой. Сотрудник внутри меня хочет сказать: не хочешь отвечать, так и скажи, но не скачи по темам и не думай, что я забуду, о чем спрашивал.

– УРОТ во мне ответил бы, что ты заперт в стыде из-за стыда, и что из-за порочного круга стыда из тебя получается плохой сотрудник, Дон. Тебя больше волнует, что я считаю тебя неумным и забывчивым, чем неспособность жильца взять и открыто прибегнуть к праву отказаться отвечать на невероятно личный и не связанный с наркотиками вопрос.

– А теперь она опять тараторит, как, сука, училка английского. Но забей. Не суть. Просто заметь, как ты опять пытаешься увести наш диалог к стыду и ко мне, вместо того чтобы сказать «да» или «нет» на вопрос «Ответишь ты мне или нет, чего у тебя там не так под вуалью».

– О, а вы мастер скрывать, мистер Г., вы мастер. Стоит нам хотя бы затронуть какую-либо неполноценность, которой ты стыдишься, как ты раз – и прячешься за свою защитную маску сотрудника Хауса и начинаешь выпытывать у меня то, о чем, сам знаешь, я не могу заставить себя быть открытой – ведь сам только что уговорил меня пересказать всю философию УРОТа, – чтобы твое собственное чувство неполноценности либо позабылось, либо стало задним фоном, чтобы высветить мою неспособность быть открытой и откровенной. Лучшая защита – это нападение, не так ли, мистер Футболист.

– Все, где мой аспирин? Столько слов. Ты победила. Иди смотри на снег в другом месте.

– Но дело в том, мистер Сотрудник, что я уже совершенно открыла свой стыд и неспособность быть открытой и откровенной. Ты разоблачаешь то, что я и так уже продемонстрировала. Ты лишь хочешь заглушить собственный стыд по поводу стыда из-за того, что, как ты боишься, выглядит недостатком ума, заезженной до гладкости пластинкой моей обезображенности, в которую все тыкаешь иголкой.

– И за все это время ты так и не сказала прямо «да» или «нет» на «Можно спросить, что у тебя там, ты косоглазая или, типа, бородатая, или у тебя там больная кожа, хотя вообще-то в открытых местах кожа у тебя выглядит…»

– Как? Как выглядит моя нескрытая кожа?

– Видишь, опять ты пытаешься съехать вместо того, чтобы просто сказать «нет» на «Можно спросить». Просто скажи «нет». Попробуй. Это не страшно. Никто тебя не укусит. Просто возьми и прямо скажи.

– Совершенна. Ты хотел сказать, что все видимые участки моей кожи попросту нежное сногсшибательное совершенство.

– Господи, зачем я тебе вообще нужен? Может сама с собой побеседуешь, если ты и так знаешь все мои проблемы, стыды и вообще все, что я скажу? Почему бы не последовать совету сказать «нет»? Зачем приходить? Это я к тебе, что ли, пришел, поговорить? Разве это не я тут сидел, старался не отрубиться, и вести Журнал, и собирался убирать говно с фут-фетишистом, и не ты ли это вдруг вспорхнула, уселась и пришла ко мне?

– Дон, я совершенна. Я так красива, что любой, у кого есть нервная система, при взгляде на меня сходит к херам с ума. Стоит им меня увидеть, и они уже не могут больше ни о чем думать, ни на что смотреть, и забывают свои обычные дела, и верят, что если я буду с ними, то все тут же станет прекрасно. Все. Будто я решение их глубокой слюнявой потребности жить бок о бок с совершенством.

– Ну все, сарказм.

– Я так красива, что безобразна.

– Ну все, неуважительное обращение, будто я дебил какой, потому что, видите ли, пытался помочь преодолеть страх прямого «нет», который она преодолевать не собирается.

– Я безобразна от красоты.

– Хочешь увидеть мое профессиональное лицо сотрудника – вот тебе лицо сотрудника. Я улыбаюсь и киваю, я обращаюсь с тобой, будто тебя надо подбодрять, улыбаться и кивать, а сам за этим лицом все кручу и кручу пальцем у виска, типа: «Ну и долбанашка», типа: «Где санитары-то».

– Хочешь верь, хочешь нет. Здесь я бессильна, я знаю.

– Смотри, вот профессиональный сотрудник записывает в Журнал лекарств: «Шесть сверхмощных доз аспирина для сотрудника, пережившего сарказм, и съезжание с преодоления страха, и саркастическое поведение от новичка, которая думает, что видит всех насквозь».

– На какой позиции ты играл?

По Эннет-Хаусу пошли слухи, что Рэнди Ленц нашел собственный мрачный способ справляться со всем известными Гневом и Бессилием, которые угнетают наркомана в первые месяцы воздержания.

– «…что сотрудник даже поражается, как это она попала сюда на лечение, если такая вся из себя умная».

Ежевечерние собрания АА и АН закругляются к 21:30 или 22:00, а отбой – в 23:30, и жильцов Эннета подвозят до Хауса жильцы с машинами, а некоторые выбираются на машинах за огромными дозами мороженого и кофе.

Ленц – из тех, которые с машиной, – сильно модифицированным старым «Дастером», белым с как будто 12-калиберными прострелами ржавчины над нишами колес, с крупногабаритными задними шинами и таким прокачанным ради рокочущей скорости движком, что чудо, как у него еще права не отняли.

Лоферы Ленца ступают за пределы Эннет-Хауса только после заката, и даже тогда только при белом парике, усах и в развевающемся пальто с высоким воротником, и ходит он только на обязательные ежевечерние собрания; и потом тут такая тема: он никогда не ездит на собрания в своей машине. Всегда выходит с кем-нибудь еще и подсаживается в чужую машину с другими. И всегда только на самое северное место, почемуто, с компасом и салфеткой рассчитывая сегодняшний ночной маршрут поездки и затем прикидывая, на каком месте он будет максимально на севере. У Гейтли и Джонетт Фольц уже вошло в привычку каждый вечер объяснять остальным жильцам, что Ленц преподает им ценный урок терпения и терпимости.

Но когда собрание закругляется, Ленц ни к кому не подсаживается. После собраний он всегда идет в Хаус пешком. Говорит, ему нужно подышать свежим воздухом, особенно когда весь день просидишь в забитом Хаусе, избегая дверей и окон, скрываясь сразу от обеих сторон системы правосудия.

И вот однажды в среду после «Бруклайнской молодежи» АА на Биконстрит у Чеснат-Хилл он добирается до дома ровно в 23:29, почти два часа, хотя там можно и за полчаса дойти, и даже Берт Смит в сентябре управился меньше чем за час; и Ленц успевает минута в минуту к отбою и, не сказав никому ни слова, сразу пилит в свою и Глинна с Дэем спальню, хлопая фалдами пальто поло и осыпая пудру с парика, вспотев, производя неприемлемый грохот дорогими туфлями по бесковровой лестнице на мужскую половину, по поводу чего у Гейтли нет времени подняться и предъявить, поскольку ему еще разбираться с опоздавшими к отбою Брюсом Грином и Эми Дж.

Ленц бродит в городской ночи, в одиночку, почти на ежевечерней основе, иногда с книжкой.

Жильцов, которые часто гуляют одни, на четверговой Летучке сотрудников в кабинете Пэт вносят в группу риска как очевидных потенциальных рецидивистов. Но у Ленца пять раз брали пробы мочи, и три раза, когда в лаборатории не напортачили с иммуноанализом, моча у Ленца была чистая. Гейтли в итоге решил оставить Ленца в покое. У некоторых новичков Высшая сила – типа, Природа, небо, звезды, зябкий осенний ветерок, ну кто знает.

Так что Ленц бродит в ночи, без компании и в маскировке, якобы прогуливается. Он изучил перекошенную сеть улиц Энфилда-Брайтона-Оллстона как свои пять пальцев. Южный Кембридж, и Восточный Ньютон, и Северный Бруклайн, и отвратительный Отшиб. После собраний он чаще всего добирается домой боковыми улицами. Дешевые, заставленные помойками жилые улицы и дороги у типовых спальных районов, переходящие в переулки, грязные подворотни за магазинами, помойками, складами, погрузочными платформами, огромными ангарами «Эмпайр Вейст Дисплейсмент» и т. д. Лоферы Ленца начищены до убойно слепящего блеска и элегантно, чечеточно прищелкивают, когда он шагает в поисках – руки в карманах, пальто нараспашку. Что именно ищет и зачем, он начинает понимать лишь через несколько вечеров 224. Он ежевечерне ходит по городским ареалам обитания зверей. Вокруг выгнанные домашние кошки и суровые дворняжки перетекают из тени в тень, роются в помойках, трахаются и дерутся с адскими воплями, пока он шагает, ушки на макушке, в злачной ночи. Тут и всяческие крысы, и всяческие мыши, и всяческие бездомные псы с висящими языками и ребрами на пересчет. А то и залетный дикий хомяк и/или енот. Вся ловкая и вороватая послезакатная братия. А также домашние собаки, которые звенят цепями, или лают, или бросаются, когда он проходит мимо дворов с собаками. Двигаться он предпочитает на север, но по подходящим сторонам улицы пойдет и на запад, и на восток. Звонкий цокот туфелей по цементу разнообразных текстур разносится на сотни метров по округе.

Иногда Ленц видит серьезных таких крыс рядом с канализационными трубами, а иногда и на помойках, где нет кошек. Первой его осознанной жертвой стала крыса, когда он набрел на крыс в широком переулке с запада на восток у погрузочной платформы за компанией «Свелт Нэйл». чуть к востоку от Уотертауна на Сев. Гарвард-ст. Это в какой же вечер. На пути из Восточного Уотертауна – выходит, с АН «Дальше откроется больше» с Глинном и Дилем, а не с АА «Лучше поздно, чем никогда» в Святой Е. с остальными хаусовцами, – значит, понедельник. Значит, прогуливался он в понедельник по одному переулку, его шаги отдавались утроенным эхом от погрузочной платформы и северной стены слева, вдоль которой он шел в поисках сам не знал чего. Впереди виднелся стегозавровый силуэт контейнера «Свелт». – это вам не всяческие обычные контейнеры ЭВД пониже и поуже. В тени помойки слышалась сухая возня. Он ничего не подбирал осознанно. Поверхность переулка раскрошилась, и Ленц, не сбиваясь с пританцовывающего шага, подобрал килограммовый булыжник бетона с крошками асфальта. Это были крысы. Между северной стеной и крюком помойки для сухопутной баржи на горчичной одноразовой тарелке из «Ланчвагон» на недоеденную сосиску наседали две здоровые крысы. Их мерзкие розовые хвосты торчали из темноты в тусклом свете переулка. Когда Рэнди Ленц подкрался на носках лоферов, они и ухом не повели. Хвосты у них были мясистые, голые и как бы дергались взад-вперед, дергались то на тусклый желтый свет, то в тень. Здоровый плоский булыжник приземлился на большую часть одной крысы и край другой. Раздался пронзительный чирикающий писк, но и основное попадание по одной из крыс тоже произвело довольно солидный и примечательный звук – некую ауральную комбинацию помидора об стену и молотком по карманным часам. Из ануса крысы показалось содержимое. Она лежала на боку под не самым лучшим с медицинской точки зрения углом, хвост дергался, и содержимое из ануса, и капли крови на усиках, которые казались черными – капли – в натриевом охранном освещении под крышей «Свелт Нэйл». Ее бок поднимался и опускался; задние лапки перебирали, будто на бегу, но эта крыса уже никуда не убежит. Вторая исчезла под помойкой, волоча заднюю часть. Повсюду лежали еще куски раскрошившейся улицы. Когда Ленц грохнул другим по башке крысы, он осознанно обнаружил, что в момент разрешения внутреннего напряжения ему нравится говорить: «Вот так».

Для Ленца раскардаш крыс стал решением накопившихся внутренних проблем на первую пару недель прогулок до дома в паразитной ночи.

Дон Гейтли, шеф-повар и закупщик Хауса, покупает такие большие коробки размера «эконом» с мешками для мусора «Хефти» 225, которые хранятся под кухонной раковиной для дежурных по мусору каждой недели. Эннет-Хаус производит серьезные объемы мусора.

И вот когда мелкие паразиты становятся непримечательными и так себе, Ленц начинает срывать из-под раковины и брать с собой на собрания мешок «Хефти» и ходить домой с ним. Мусорный мешок, аккуратно сложенный, покоится во внутреннем кармане пальто – развевающейся модели поло от «Лорен» с высоким воротником, которую он любит и ежедневно чистит роликом. Также он берет с собой в другом кармане в пакетике-струне немножко тунца из чулана Хауса, а среднестатистический наркоман – профессионал в скручивании всяческих пакетиков, чтобы ничего не вываливалось и не было запаха.

Жильцы Эннет-Хауса зовут мешки «Хефти» «ирландским багажом» – даже Макдэйд – это уличный термин.

Рэнди Ленц обнаружил, что если достаточно близко подманить городского кота тунцом в вытянутой руке, то можно накинуть на него «Хефти» и подхватить так, что кот окажется на дне мешка, а затем можно накрепко завязать проволочным хомутом, который идет бесплатно к каждому мешку. Завязанный мешок можно положить возле самой северной стены, забора или помойки в окрестностях, закурить сигу и присесть рядом, посмотреть на широчайший диапазон изменяющихся форм, которые примет мешок, пока у взбудораженной кошки кончается воздух. С течением времени формы становятся все более дикими, скрученными и оторванными от земли. После того как показ форм прекращается, Ленц тушит бычок слюнявым пальцем, чтобы оставить на потом, встает, развязывает хомут, заглядывает в мешок и говорит: «Вот так». «Вот так», согласно мнению Ленца, стало критичным для ощущений бризантности, завершения и разрешения проблем бессильного гнева и беспомощного страха, которые как бы накапливались в нем за целый день в северо-восточных углах убогого «дома на полпути», пока он целый день боялся за свою жизнь.

Так у Ленца выработалась целая охотничья иерархия всяческих кошек и районов с типами кошек, что бродят в ночи; и так он становится знатоком кошек, как рыбак разбирается, какие виды рыб сражаются за свою подводную жизнь яростнее и возбужденней. Впрочем, самые лучшие и яростно жизнелюбивые кошки обычно вырывались из мешка «Хефти», что приводило к дилемме, когда самые стоящие просмотра формы мешка становились теми, с которыми Ленц рисковал не разрешить внутренние проблемы. При виде шипящего кота с шерстью дыбом, уносящегося вдаль, еще не выпутавшись целиком из пластикового мешка, Ленц восхищался кошачьим боевым духом, но по-прежнему чувствовал неразрешенность.

Так что на следующей стадии Ленц дает мисс Шарлотте Трит или мисс Эстер Трейл собственные $, когда они собираются в «Палас Спа» или «Отец/Сын» за сигаретами или конфетами «Лайф Сэиверс», и просит купить особые мешки для мусора «Хефти Стил-сак» 226, из усиленной ткани для всяческих особенно острых или непослушных отходов, которые Кен Э. звал «ирландским Гуччи», экстра-эластичные и делового серого оружейного оттенка. У Ленца накопился такой арсенал странных навязчивых привычек, что на просьбу о «Стил-саках» никто и бровью не повел.

А затем он вдевает один в другой, эти особые усиленные мешки, и в качестве хомутов использует тросы для прочистки труб промышленной длины, и теперь двойные мешки с самыми матерыми и душеспасительными кошками принимают разные убойные абстрактные корчащиеся формы, иногда даже перемещаясь по переулку на пару дюжин метров в таких бессистемных прыжках, пока, наконец, у кошки не иссякают силы, и она не кончается в последней ночной форме вместе с проблемами Ленца.

Для этих занятий Ленц выбирает интервал между 22:16 и 22:26. Осознанно он не понимает, почему именно этот интервал. Анчоусы оказываются даже еще эффективней тунца. Программа привлекательности [163], хладнокровно вспоминает он, прогуливаясь по улицам. Его северный маршрут к Хаусу осложнен приоритетом держать цифровое табло с временем и температурой банка «Брайтон Бест Сейвингс» в виду как можно дольше. БББС показывает и североамериканское время, и по Гринвичу, а Ленц это одобряет. Жидкокристаллическая информация как бы появляется снизу вверх, и затем в таком же порядке исчезает, а на ее месте возникает новая. Мистер Дуни Р. Глинн говорил на Общем понедельничном собрании Хауса, что однажды в 1989 году н. э., когда он принял опрометчивое количество галлюциногена, который назвал просто «Мадам», несколько последующих недель прошли под бостонским небом, а то вместо доброго лазурного купола с всяческими облачками, всяческими звездочками да солнышком стало плоской квадратной холодно-евклидовой сеткой черных осей и четких линий, напоминающей координатную сетку того же цвета, что и HD-экран DEC, когда он выключен, такого мертвого глубоководного серо-зеленого, с индексом Доу-Джонса с одной стороны и индексом NIKEI с другой, и временем, и температурой по Цельсию с, типа, серьезным количеством цифр после запятой, мерцающими под нижней осью небесного экрана, и когда бы ему в руки не попал «Геральд» с каким-нибудь Доу-Джонсом или когда бы он не сверил часы, небесная сетка оказывалась исключительно точной; и что несколько непрерывных недель такого вот неба над головой привели Глинна сперва на раскладной диван в маминой квартире в Стоунхеме, а потом прямиком в Городскую психиатрическую больницу в Уолтеме на месяц на одних Галдоле 227 и тапиоке, лишь бы выбраться из-под пустой сетки точного неба, и Глинн еще сказал, что по сей день у него штаны увлажняются при одной мысли об этом интервале с сеткой; но Ленц подумал, что это же убойная тема – небо как личные цифровые часы. А еще между 22:16 и 22:26, как правило, отключают для ежедневной прочистки гигантские вентиляторы ATHSCME на Санстренд-плазе, и становится тихо, не считая «ш-ш-ш» всего автомобильного потока урбанистического города, ну и, может, шального доставщика ЭВД, катапультированного в направлении Впадины, огни которого мерцают по дуге на северо-восток; и, конечно, еще сирены – как еврохореические сирены неотложек, так и среднестатические американские по звуку сирены городских Органов, отправившихся Служить и Защищать, держать гражданское население в узде; и самое обаятельное в сиренах в городской ночи, что если они не вплотную, когда тебя еще и омывает красно-сине-красным, то кажется, что они где-то ужасно, щемяще далеко, и удаляются, поют тебе с другого края расширяющейся пропасти. Либо так, либо они по твою душу. Средних расстояний для сирен не бывает, размышляет Ленц, шагая по улицам в поисках.

Глинн не сказал прямо «евклидовый», но Ленц суть уловил. У Глинна жидкие волосы и неизменная трехдневная седая щетина, и дивертикулит, из-за которого он какой-то гнутый, и заживающие физические последствия кучи кирпичей, свалившейся ему на голову во время пошедшей под откос аферы со страховкой для работников, включая косоглазие, о котором, как подслушал Ленц, девушка в вуали Джо Л. говорила Кленетт Хендерсон и Диди Нивс, что это настолько выдающееся косоглазие, что можно встать посреди недели и увидеть оба воскресенья.

С тех пор, как Ленц пришел в Эннет-Хаус этим летом, он принимал натуральный кокаин два или три, ну, может, от силы полдюжины раз, втайне, – исключительно чтобы на хрен крышечкой не поехать, – насыпая дорожки из личного НЗ, который прятал в как бы прямоугольной нише, вырезанной бритвой в трехстах или около того страницах гаргантюанских крупношрифтовых «Принципов психологии и гиффордских лекций о естественной религии» Билла Джеймса. Подобные исключительно редкие употребления Вещества в жалком, бедном на часы Хаусе, где приходилось скрываться целыми днями под ужасным стрессом от угроз с двух противоположных концов закона при вечно манящем со второго этажа 20-граммовом НЗ с двусторонней аферы в Саус Энде, из-за провала которой он и вынужден скрываться в халупе с такими гусями, как гребаный Джоффри Д., – такие редкие употребления кокаина в самых крайних случаях – настолько заметная разница в наркорезюме Ленца, что уже само по себе чудо господне, и для Ленца, очевидно, представляет такую же чудесную трезвую жизнь, как для другого человека без его уникальной чувствительности, психологической специфики, гребаного невыносимого ежедневного стресса и трудностей с расслаблением представляет полное воздержание, так что Ленц принимает свои ежемесячные жетоны с чистой совестью и ничтожно сумняшийся: он-то знает, что трезвый. И к нему не подкопаешься: он ни разу не употреблял кокаин на прогулках в одиночку домой с собраний, когда сотрудники и ждут, что он употребит, если он употребляет. И ни разу – в самом Эннет-Хаусе, и только раз в запретном № 7 через дорогу. И любой человек хотя бы пары пядей во лбу сумеет обмануть иммуноферментный анализ мочи: чашку лимонного сока или уксуса внутрь – и тест покажет полный бред; крошку порошкового отбеливателя на кончики пальцев – и пусть себе струйка тепло стекает по пальцам в стаканчик, пока треплешься с Доном Г. Для техасского катетера хрен найдешь мочу и хрен его натянешь, плюс из-за неприличного размера приемника для Блока у Ленца чувство неполноценности, и им он пользовался всего дважды, оба раза – под надзором Джонетт Ф., которую можно смутить, чтобы она отвернулась. Техасская каточка у Ленца с последнего «дома на полпути» в Квинси, с Года, как помнится Ленцу, Бесшумной Посудомойки «Мэйтэг».

А потом, когда кошка рассердила Ленца, особенно враждебно расцарапав ему запястье на пути в мешок, оказалось, что двойные «Хефти Стил-саки» – настолько качественные продукты, что могут и сдерживать что-нибудь когтистое и панически мечущееся, и при этом без разрывов пережить прямой контакт со знаком «Не парковаться» или телефонным столбом, несмотря на то что содержимое как раз разрывалось напрочь; так что где-то ко Дню Организации Объединенных Наций в устойчивую практику вошла именно эта методика, поскольку, несмотря даже на то, что была она краткой и менее медитативной, позволяла Рэнди Ленцу принимать более активное участие в процессе, и чувство решения внутренних проблем (временное, ежевечернее) проявлялось ярче, стоило Ленцу приложить корчащуюся десятикилограммовую ношу с размаху о столб и добавить: «Вот так», и услышать звук. В самые памятные ночи двойной мешок продолжал в течение краткого периода времени демонстрировать малозаметный парад менее заметных и рассчитанных на знатоков форм, даже после сочного звука прямого контакта, в сопровождении звуков потише.

Затем обнаружилось, что решение внутренних проблем прямо во дворах и на крыльцах хозяев животных обеспечивает больше адреналинового возбуждения и, следовательно, более яркое чувство того, что Билл Джеймс называл катарсисом разрешения, с каковым термином Ленц был солидарен. Баночка с маслом в собственном пакетике – для скрипучих калиток. Но из-за того, что мусорные пакеты «Стил-сак» – а также смесь тунца с анчоусами и муравьиной отравой «Рейд» из-за холодильника жильцов Эннета – вызывали слишком много шума, чтобы прикурить сигу и присесть медитативно наблюдать, у Ленца выработалась привычка сокращать время на разрешение проблем, а затем растворяться со двора в городскую ночь в развевающемся пальто поло, перелетая через заборы, перебегая по капотам машин и т. д. Во время периода в течение двухнедельного интервала «отрави-тунцом-и-беги» Ленц также ненадолго прибег к небольшой бутылке керосина «Калдор», плюс, разумеется, своей зажигалке; но после вечера среды, когда пылающая кошка побежала (как и все пылающие кошки, стремглав), в общем, побежала именно за Ленцем, как будто, перепрыгивая те же заборы, через которые перелетал Ленц, не отставая и не только создавая неприемлемый и привлекающий внимание грохот, но еще и освещая Ленца для скопофобического обзора из проносящихся мимо домов, пока в конце концов не решила упасть на месте, издохнуть и тлеть себе в мире, Ленц намотал на ус этот пока единственный действительно щекотливый случай и выбрал для маршрута домой огромный и частично несеверный крюк, где каждая сирена звучала так, словно она по его личную душу, и едва успел к 23:30, и сразу же помчался в трехместную спальню. В этот вечер Ленц сразу после того, как успел в последнюю секунду до отбоя, снова, скрипя сердцем, прибег к выхолощенным «Принципам психологии и гиффордским лекциям о естественной религии», – а кому не надо расслабиться после стрессовой щекотливой ситуации с горящей кошкой, несущейся по пятам и вопящей так, что по всей Самнер Блей Роуд на крыльцах загорался свет; но вот только вместо расслабителя пара дорожек чистого Бинга в данном случае оказалась нерасслабителем – такое бывает, иногда, в зависимости от духовного состояния при употреблении через свернутый доллар с бачка унитаза в мужском, – и Ленц еле успел переставить машину на другую сторону улицы в 23:50 перед тем, как захлестал фонтан красноречия, и после отбоя в трехместной комнате добрался только до восьми лет в устной автобиографии, когда Джофф Д. пригрозил пойти позвать Дона Г., чтобы заткнуть Ленца насильственным методом, и Ленцу было страшно спуститься поискать того, кто будет слушать, и так что всю оставшуюся ночь ему пришлось пролежать в темноте молча, пока рот корчился и кривился – как всегда корчится и кривится, когда Бинг разгоняет вместо того, чтобы сглаживать, – и притворяться, что спит, пока под дрожащими веками метались пылающими салютами фосфены, слушая влажный бульк Дэя и апноэ Глинна и представляя, что абсолютно каждая сирена в урбанистическом городе была предназначена для него, и приближалась, пока часы Дэя с иллюминацией лежали в его долбаной тумбочке, а вовсе не там, где человеку в состоянии стресса и тревоги легче посмотреть время от времени время.

В общем, после инцидента с горящей кошкой из ада и до Хеллоуина Ленц перешел на «Браунинг X444» с серрейтором, для которого у него даже имелась наплечная кобура, из предыдущей жизни Там. «Браунинг Х444» был общей длиной 25 см, с рукояткой из каштанового капа с медным наконечником, обратной курватурой, дугу которой Ленц заточил в день приобретения, и односторонним лезвием типа «боуи» с миллиметровым расстоянием между зубцами – у Ленца для него есть особый оселок, а его остроту он проверяет, насухо сбривая волоски на смуглом предплечье, а ему это нравится.

«Браунинг Х444» вместе с кусками весьма портативного мясного рулета Гейтли под кукурузными хлопьями предназначались для семейства собачьих – всяческие городские представители семейства, как правило, были недикими и водились в пределах огороженных заборами дворов собачников на более регулярной основе, чем городские кошачьи, а также были менее разборчивыми в угощениях и, представляя больший риск физических увечий при приближении, все же не царапали руку кормящего.

Потому как если извлечь жесткий квадрат мясного рулета, достать из свернутого зиплока и протянуть на краешке двора с тротуара за забор, соответствующая собака неизменно прекращает лаять и/или бросаться, и шевелит ноздрями, и становится исключительно нециничной и дружелюбной, и подходит до края цепи или забора, за которым стоит Ленц, и издает заинтересованные звуки, и если Ленц держит мясное изделие вне досягаемости, собака, если то позволяет веревка или цепь, встает на задние лапы и как бы перебирает по забору передними, нетерпеливо подпрыгивая, когда Ленц покачивает мясом.

Дэй как-то читал какую-то книжку в бумажной обложке по проблемам реабилитации, в которую Ленц в их спальне заглянул однажды днем, пока Дэй с Юэллом и Эрдеди затирали друг другу свои задротские байки внизу, завалившись на матрас Дэя в ботинках и стараясь пропердеть матрас, насколько это возможно: одна строчка привлекла внимание Ленца: что-то там, дескать, чем более Бессильным себя чувствует индивид, тем более вероятна склонность к проявлениям насилия с его стороны, – и Ленц нашел это наблюдение здравым.

Единственная серьезная препона в использовании «Браунинга Х444» – Ленцу приходится обязательно заходить псу за спину, прежде чем перерезать глотку, потому что кровотечение в своей интенсивности дальнобойное, а Ленц и так уже во втором пальто «Р. Лоран» и третьей паре темных шерстяных брюк.

Затем однажды, под Хеллоуин, в переулке за «Ликероводочным Бланчарда» у площади Юнион в Оллстоне, Ленц натыкается в этом пустынном переулке на уличного пьяницу в пожеванном пальто, который отливает на помойку, и Ленц визуализирует старика одновременно с перерезанным горлом и в огне, пляшущего по асфальту и колотящего себя ладонями, пока Ленц приговаривает «Вот так», но ближе к подобному решению внутренних проблем больше не подходит; и, наверное, в его пользу говорит то, что еще несколько дней спустя после этой щекотливой ситуации он немного оторван от внешнего мира и не проявляет активности с животными в районе 22:16.

Ленц ничего не имеет против нового жильца Брюса Грина, и когда однажды воскресным вечером после «Белого флага» Грин спрашивает, можно ли ему прогуляться с Ленцем на прогулке домой после «Отче наш», Ленц отвечает: «Как хочешь», – и разрешает Грину прогуляться с ним, и также, в свою очередь, не проявляет этим вечером активности в интервале 22:16. Лишь после пары вечеров, когда Грин прогуливается до дома с ним – сперва с «Белого флага», потом из Святого Колумбы по вторникам и двойной дозы 19:00–22:00 «Делись и Молись» АН в Святой Е. и потом БМ по средам, когда Грин следует за ним как терьер от собрания к собранию и потом домой, – на Ленца начинает как бы нисходить, что эта тема с вечерней-городской-прогулкой-с-Брюсом-Г. угрожает вылиться в регулярную, сука, тему, и Ленца начинает нервировать неразрешенный Бессильный Гнев, который он уже так привык разрешать на ежевечерней основе, так что из-за невозможности свободно проявлять в одиночку активность с «Браунингом Х444» или хотя бы «Стил-саком» в интервал 22:16–22:26 напряжение начинает нагнетаться не хуже напряжения уровня Отмены. Но с другой стороны медали, у прогулок с Грином есть и позитивные аспекты. Например, Грин не жалуется из-за больших крюков, чтобы как можно дольше двигаться на север/северо-восток, когда это возможно. И Ленцу нравится иметь благодарного и внимательного слушателя; у него множество аспектов и воспоминаний, которые следует обдумать, и проблем для организации и обдумывания, и (как для большинства людей с предрасположенностью к натуральным стимуляторам) говорить для Ленца – все равно что думать. А большинство слушателей в Эннет-Хаусе не только неблагодарные, но и еще большие незатыкающиеся оральные говорители, только лезут в разговор со своими оральными мнениями, проблемами и аспектами: большинство жильцов – самые худшие слушатели из всех, кого Ленц встречал. Брюс Грин же, с положительной стороны медали, почти не раскрывает рта. Брюс Грин помалкивает, как надежные ребята определенного типа, которых лучше иметь с собой при себе на случай, если начнется махач, молчаливый, как бы самодостаточный. И при этом Грин не настолько молчаливый и безответный, как иногда с некоторыми тихими людьми, когда начинаешь сомневаться, это он благодарно слушает или просто погрузился в собственные эгоистичные мысли и даже не слушает Ленца, и т. д., считает его за радио, которое можно включить или выключить. У Ленца острое чутье на таких людей, и в его социальном активе их процент крайне низок. Брюс Грин же вставляет краткие подтверждения и «Да лан» с «Охренеть», и т. д., в нужных местах, чем демонстрирует свое внимание к Ленцу. А Ленц это уважает.

В общем, Ленц не то чтобы хочет просто отшить Грина, велеть заниматься своими делами, а его после собраний оставить, блядь, в покое, чтобы он дальше был в одиночку. Уладить это необходимо в более дипломатическом ключе. Плюс Ленц ловит себя на мысли, что нервничает из страха обидеть Грина. Не то чтобы он боится Грина в физическом смысле. И не то чтобы его заботит, что Грин окажется юэлловского или дэевского типа, из-за которого придется стрессово волноваться, вдруг он пойдет в Органы и настучит о местонахождении Ленца и все такое. Грин производит стойкое нестукаческое впечатление, а Ленц это уважает. В общем, ему не то чтобы страшно отшить Грина; скорее как-то нервно и не по себе.

Плюс Ленца беспокоит, что у него ощущение, будто Грину так или иначе будет по большей части все равно, и что Ленцу кажется, будто он нервно волнуется и стрессует из-за того, о чем Грин бы и думать не стал, и Ленца в совокупности приводит в бешенство, что в голове он понимает: нервное волнение из-за того, как дипломатизировать Грина, чтобы тот оставил его в покое, – необязательная трата времени и нервов, но бросить волноваться все равно не может, отчего только возрастает, в свою очередь, чувство Бессилия, которое Ленц не в силах разрешить «Браунингом» и мясным рулетом, пока Грин продолжает гулять с ним до дома.

А шизоидные кошки со свалявшимся мехом, которые шастают возле Эннет-Хауса, дерганые, невротичные и пугающиеся собственной тени, – чересчур рискованные, потому как жилицы всегда выстраивают с ними сентиментальные отношения. А золотистые ретриверы Пэт М. равноэквивалентны правовому самоубийству. В субботу ок. 22:21 Ленц нашел миниатюрную птичку, лысую и тонкошеюю, которая выпала из какого-то гнезда и безуспешно хлопала крылышками на лужайке блока № 3, и в Хаус зашел с Грином, и там сбросил Грина с хвоста, и вернулся на лужайку № 3, и посадил пташку в карман, и пошел, и швырнул ее в мусоропровод в кухонной раковине на кухне, но все равно ощущал себя бессильным и с неразрешенными проблемами.

Не считая переднего кабинета Пэт Монтесян с эркером, заднего кабинета управдома размером с телефонную будку и двух спален в подвале для сотрудников с проживанием, ни на одной двери Эннет-Хауса нет замка, по предсказуемым причинам.

Начало ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Все, что есть шантажибельного в Родни Тане, директоре Департамента неопределенных служб США: его особая метрическая линейка. В запертом ящике шкафчика в ванной дома на Коннектикут-ав. на северо-западе округа Колумбия хранится особая метрическая линейка, и Тан каждое утро измеряет свой половой член, как по часам; с двенадцати лет; до сих пор. Плюс особая раздвижная дорожная модель линейки, для утренних измерений полового члена в дороге. У президента Джентла нет АНБ 228 как такового. Тан находится в метрополии Бостона из-за возможных последствий для НБ того, о чем Неопределенным службам впервые сообщили где-то позапозапрошлым летом одновременно и глава УБН, и председатель Академии цифровых искусств и наук, которые оба теперь переминаются перед ним с ноги на ногу, жулькая поля шляп. Этот несмотрибельный подпольный картридж с Развлечением, который, как сперва казалось, непредсказуемо всплывает в самых случайных местах: фильм с некоторыми, как ему дали понять на брифингах, так называемыми качествами, благодаря которым кто бы его ни посмотрел, не захочет больше ничего в жизни, кроме как посмотреть еще, и еще, и т. д. Он всплыл в Беркли, Сев. Калифорния, в доме киноакадемика и его сожителя, которые затем несколько дней не появлялись на назначенных встречах; и впредь, судя по всему, для любой существенной человеческой активности потеряны эти академик и сожитель, два копа, которых отрядили в дом в Беркли, шесть копов, которых отрядили, когда первые два копа так и не ответили на код-5, дежурный сержант и его напарник, которых отрядили вслед за ними, – всего семнадцать полицейских, санитаров и телепьютерных техников, пока смертельность того, за что цеплялся их взгляд, не стала очевидной для кого-то, кто догадался обойти дом и вырубить энергию в доме. Развлечение всплыло в Новой Иберии, Луизиана. В Темпе, Аризона, и в амфитеатре Исследований интертейнмента Государственного университета Аризоны были потеряны две трети посетителей авангардного кинофестиваля, прежде чем хладнокровный уборщик отрубил все здание. Дж. Джентла об этом явлении известили, только когда оно всплыло и вывело из строя ближневосточного атташе по медицине с дипломатическим иммунитетом и дюжину случайных жертв здесь, в Бостоне, Массачусетс, прошлой весной. Все эти люди госпитализированы. Смирные и здоровые, но пустые, словно выхолощенные на каком-то глубинном уровне рептильного мозга. Тан посещал их палаты. Смысл жизни пострадавших сузился до такого точечного фокуса, что их внимание не могли привлечь никакие занятия или события. По словам диагноста из Центра по контролю заболеваний, теперь их умственное/духовное состояние находилось на уровне мотылька. Картридж из Беркли испарился из хранилища вещдоков полицейского департамента Сан-Франциско, где впоследствии проведенная электронная микроскопия показала волокна фланели. УБН потеряло четырех полевых исследователей и консультанта, прежде чем там умыли руки и признали проблемы, связанные с попытками просмотреть конфискованный картридж из Темпе и объяснить смертельное очарование объекта, неразрешимыми. Только в самых категорических выражениях удалось отговорить Славного Крунера от попытки личного ознакомления с качествами фильма. Ни Центр по контролю заболеваний, ни профи индустрии развлечений не желали никоим образом участвовать в каких бы то ни было опытах с контролируемым просмотром. Три члена Академии ЦИН получили по почте ненадписанные копии, и теперь тому, кто додумался сесть и посмотреть, нужен слюноприемник на постоянной основе. Сообщения о том, что фильм снова всплывает в метрополии Бостона, остались неподтвержденными. Тана отрядили сюда отчасти для координации подтверждения. Еще есть особый карманный график в формате ежедневника, куда он заносит утренние измерения полового члена, ежедневно, хотя непосвященным содержимое маленького кожаного блокнота может показаться статистикой чего угодно. К настоящему моменту в попытках описать содержимое картриджа потеряны уже несколько подопытных субъектов ДНС – добровольцев из федеральной и военной пенитенциарных систем. Картриджи из Темпе и Новой Иберии конфискованы, на хранении. Умственно отсталый ефрейтор-социопат из Ливенворта, привязанный ремнями и снабженный электродами и головным самописцем, успел сообщить, что, оказывается, картридж начинается с увлекательного и грамотно поставленного кадра, в котором женщина в вуали входит во вращающиеся двери высокого здания и замечает в дверях кого-то еще – кого-то, из-за кого ее вуаль колышется от дыхания, – прежде чем умственное и духовное состояние субъекта резко ухудшилось до степени, когда даже почти смертельные разряды тока через электроды не могли отвлечь его внимания от Развлечения. Персонал Тана прошерстил дюжины досье, прежде чем пришел к выводу, что емкое название разведывательного сообщества для якобы порабощающего Развлечения – samizdat. ПЭТ принесенных в жертву субъектов показала вполне ординарную волновую активность, без завышенного показателя альфа, означающего гипноз или искусственно вызванный переизбыток допамина. Попытки расшифровать матрицу samizdatа без просмотра – включая анализ почтовых индексов, электронную микроскопию коричневых конвертов с защитой от ударов, сжигание и хроматографию ненадписанных коробок из-под картриджей, скрупулезные и раздражающие допросы пострадавших гражданских – предполагают вероятное местонахождение точки распространения где-то у северной границы США, с маршрутизирующими узлами в метрополии Бостона / Нью-Бедфорде и/или где-то на юго-западе пустыни. Канадская проблема США – в особой юрисдикции Агентства по антиантионанской 229 деятельности ДНССША. Так сказать. Вероятность участия Канады в распространении смертельно завораживающего Развлечения и привела в метрополию Бостона Родни Тана, его свиту и линейку.

Вечер понедельника, 9 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

По причинам, которые Пемулис, хоть убей, не вдупляет, Орто Стайс, похоже, сидел в кабинете доктора Долорес Раск и беседовал с ней сильно позже часов приема. Пемулис, проходя мимо, притормозил у двери.

– …ческая оценка, после нашей совместной работы по твоему страху веса, такова: причины твоих расстройств лежат, Орто, как и у многих мужчин и спортсменов, лежат в контрафобии.

– Боязнь линолеума? – ошибки быть не могло – из-за двери доносился плоский акцент Тьмы.

– На уровне предметов и проекции инфантильной всесильности, когда человек переживает магическое сознание в отношении связи его мыслей и поведения предметов с собственными нарциссическими желаниями, контрафобия представляет собой иллюзию обладания некоей силой или умением, дабы компенсировать какую-то подавленную внутреннюю травму, связанную, в свою очередь, с отсутствием контроля.

– Над линолеумом?

– Я предлагаю забыть о линолеуме и предметах в целом. В аналитической, к примеру, модели контрафобные реакции почти всегда относятся к типам травм предэдипальной стадии, на каковой катексис предметов – эдипальный и символический. Взять куклы и игрушки-фигурки маленьких детей.

– Дык не играю я ни в какие чортовы игрушки.

– Игрушка Джи-Ай Джо, или Рядовой Джо, как правило, катексируется как образ сильного отца, но при том отца-антагониста, «военного», где «рядовой» обозначает «рядовой страх» перед «оружием», которого эдипальный ребенок одновременно боится и жаждет, а «Джо» обладает созвучием с ЖКТ – хорошо известным медицинским акронимом для желудочно-кишечного тракта, со всеми сопутствующими анальными тревогами, которые на эдипальной фазе требуют подавления из-за желания контролировать кишечник, чтобы впечатлить или, так сказать, «покорить» мать – и куклу Барби можно рассматривать как крайне очевидно редуктивную и фаллоцентрическую редукцию матери до архетипа сексуальной функции и доступности, здесь Барби как образ эдипальной матери как образа.

– То исть я че, по-вашему, переоцениваю предметы?

– Я хочу сказать, лапидарно выражаясь, что существует очень юный Орто, с некоторыми очень реальными проблемами заброшенности, которому нужна забота и защита от старшего Орто вместо потворства фантазиям о всесильности.

– Слушьте, я не из этих, не из пидарных, но и чортовых Барби иксить не хочу, – затем голос Тьмы затих и надломился, когда он сказал что-то про свою кровать.

На ручке кабинета доктора Раск был прорезиненный непроводящий чехол, на самой двери – имя и степени доктора Раск, и вышивка с сердечком внутри сердца побольше и надписью курсивом «Защитить Внутреннее дитя сегодня», что маленькие дети в ЭТА находят озадачивающим и нервирующим. На Пемулисе, который на пути через вестибюль Админки по привычке сперва притормозил у запертой двери в тихий лазарет, а затем у двери Раск с полоской света внизу, был самый бесстыжий ансамбль, который он только смог придумать. Алые десантные брюки с зелеными цилиндрическими полосками по бокам. Штанины заправлены в лиловые носки в древних и ваще неклевых «Кларкс Воллабис» с грязными подошвами и налипшей ластиковой жвачкой. Под пиджаком английского покроя в фиолетово-коричневую клетку «оконная рама» – оранжевая водолазка из искусственного шелка. На плечах плетеные погоны энсина. На голове обычная фуражка, но с по-деревенски выгнутым козырьком. Он даже выглядел не столько бесстыже, сколько понищебродски. Дверь доктора Раск под ухом была холодной. Как раз когда Пемулис оторвался, по коридору Б прошел Джим Трельч и сказал, что Пемулис похож на похмелье. За дверью Раск призывала Стайса назвать свой гнев, и Стайс предлагал назвать гнев Горацием в честь покойной гончей его старика, которая угодила в какой-то капкан на койотов, когда Тьме было девять, и смерть которой выводок Стайсов в Канзасе бурно оплакивал. Старые «Воллабис» остались с неоконченного школьного обучения старшего брата Пемулиса и по периметру подошв были облеплены сопливыми ошметками грязной жвачки. Носки принадлежали

Дженни Баш, и она недвусмысленно дала понять, что получить обратно их хочет выстиранными. Клетчатые рукава пиджака были коротки на несколько сантиметров и обнажали жатые манжеты из ярко-оранжевого полиэстерового шелка.

На первом этаже Административного корпуса было очень тихо. Было где-то под 21:00 – предположительно, обязательный учебный час, – и команда Пала уже ушла домой, а ночная смена уборщиков еще не пришла. Пемулис бесшумно двигался по паласу вестибюля с северо-востока на юго-запад. Не считая полосок лампового света из-под пары дверей, в вестибюле ЭТА хоть глаз выколи, а внешние двери академии уже заперли. У витрины с призами у северной стены странный транспортный силуэт, но Пемулис не притормозил, чтобы изучить его поближе. Он слегка приподнял дверь в юго-восточном конце коридора, чтобы она не скрипела, открыл и вошел в приемное помещение администрации, тихо прищелкивая пальцами. В его голове звучала легкая мелодийка. В приемной Тэвиса было пусто и темно, и облака на обоях стали по-грозовому мрачными. Здесь было не очень тихо. Из дверного проема миссис Инк и из-под внутренней двери Тэвиса лился свет. Латеральная Алиса Мур уже ушла домой. Пемулис включил ее третий рельс и поиграл с креслом, быстро просмотрев материалы на столе. О том, чтобы поиграть с микрофоном, не могло быть и речи. Два из пяти ее ящиков были заперты. Пемулис оглянулся, закинул в рот еще один мятный леденец и посидел какое-то время тихо, сложив ладони под носом в размышлениях, пока кресло Мур скользило взад-вперед по рельсу.

Свет лился из-под внутренней двери Тэвиса потому, что наружная была открыта. Пемулису даже не пришлось прикладываться ухом к дереву внутренней двери. Шипенье и высокоскоростной рокот Стейрбластера Тэвиса было слышно и так, как и задыхающийся удаляющийся голос директора. Было ясно, что внутри больше никого нет. Было ясно, что Тэвис в кабинете без рубашки, с полотенцем ЭТА на шее, волосы висят мокрой занавеской сбоку его маленькой головы, пока он пытается не отставать от того, что всем напоминало одержимый Сатаной эскалатор в «Филенс». Он раззадоривал себя какой-то быстрой ритмичной мантрой, в которой Пемулису слышалось то ли «Абсолютное беспокойство, абсолютное беспокойство», то ли «Абсолютно не беспокойся, абсолютно не беспокойся» и т. д. Пемулис мог представить, как на Стейрбластере подпрыгивают пузико и титьки Тэвиса. Иногда голос вдруг звучал приглушенно, когда он, видимо, промокал полотенцем перекошенные усы. На ручке Тэвиса не было изолирующего резинового чехла, заметил Пемулис.

Пояс в ансамбле Пемулиса пластиковый, расшитый безвкусными бусинами в стиле навахо, – его на «Вотабургере» прошлой осени купил в сувенирном киоске малыш Чип Свини и впоследствии передал Пемулису в ходе упражнения Старшего товарища «теннис-как-игра-на-удачу». Узоры из бус были оранжевого цвета аризонского ядозуба и черного – оранжевый оттенком пояс отличался от водолазки Пемулиса.

Он никогда не мог удержаться и не раскусить леденец, рассосав его до определенного размера и текстуры.

Бездверный кабинет заведующей учебной частью казался сияющим прямоугольником света. Впрочем, свет не проникал далеко вглубь приемного помещения. На более близком расстоянии можно было различить звуки, доносящиеся из кабинета, причем ни слова. Пемулис проверил ширинку, щелкнул пальцами у себя под носом, приосанился, двинулся и твердо забарабанил по бездверному косяку, не замедляя шага. Его замедлил уже более пушистый синий палас в кабинете. Когда он вошел целиком, замер на месте. Прямо перед ним оказались Джон Уэйн, 18-А, и мамашка Хэла. Они стояли где-то в двух метрах друг от друга. В комнате горели лампы на потолке и четыре торшера. Стол для семинаров и стулья отбрасывали сложную тень. На столе лежали два самодельных помпона из бумаги, прошедшей через шредер, и, кажется, ампутированных ручек деревянных теннисных ракеток, – не считая их, стол был пуст. На Джоне Уэйне – футбольный шлем, легкие наплечники, спортивная ракушка «Рассел», носки, ботинки и больше ничего. Он стоял в классической стартовой позиции американского футбола. Невероятно высокая и очень хорошо сохранившаяся мать Инка доктор Аврил Инканденца – в тесном зелено-белом костюме чирлидерши с одним из больших медных свистков Делинта на шее. Она свистела в свисток, в котором, очевидно, отсутствовал маленький внутренний язычок, потому что свиста не было слышно. Она была примерно в двух метрах от Уэйна, лицом к нему, в почти шпагате на пушистом паласе, подняв одну руку, и делала вид, что свистит, а Уэйн низко рычал, как классический американский футболист. Пемулис, моргая, демонстративно сдвинул фуражку с деревенским козырьком, чтобы почесать в затылке. На него смотрела только миссис Инк.

– Я, наверное, не буду даже тратить наше с вами время на дурацкие вопросы, не помешал ли я, – сказал Пемулис.

Миссис Инк как будто остолбенела. Рука так и повисла в воздухе, с расставленными пальцами. Уэйн наклонил голову, чтобы взглянуть на Пемулиса из-под шлема, не меняя стартовой позиции. Футбольное рычание затихло. У Уэйна были узкий нос и близко посаженные ведьмовские глаза. Во рту – пластмассовая капа. Всем весом он опирался на кулаки, из-за чего четко обрисовывалась мускулатура ног и ягодиц. В кабинете как будто прошло куда больше времени, чем на самом деле.

– Я на секундочку отвлечь, если позволите, – сообщил Пемулис миссис Инк. Он стоял прямо, как школьник, кротко сложив руки на ширинке, – у Пемулиса эта поза получалась бесстыжей.

Уэйн выпрямился и направился к своей одежде, как будто нисколько не смущаясь. Его аккуратно сложенный спортивный костюм лежал на столе завуча в дальнем конце кабинета. Капа была приделана к забралу и так на нем и повисла, когда он вынул ее изо рта. На подбородочном ремне было несколько застежек, которые Уэйну пришлось отстегивать.

– Классный шлем, – заметил Пемулис.

Уэйн с силой просовывал ботинки через штанины и не ответил. Он был весь такой мускулистый, что резинка ракушки даже не врезалась в ягодицы.

Миссис Инканденца вынула изо рта немой свисток. Она все еще стояла в шпагате на полу. Пемулис демонстративно не опускал взгляд ниже ее лица. Она поджала губы, чтобы сдуть волосы с глаз.

– Предположу, что это займет не больше двух минут, – сказал Пемулис с улыбкой.

Среда, 11 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

На Ленце камвольное пальто, темные брюки, бразильские лоферы с сиянием высокой мощности и маскировка, в которой он похож на загорелого Энди Уорхола. Брюс Грин – в дурацкой кожанке прет-а-порте из жесткой дешевой кожи, которая скрипит, когда он дышит.

– Вот тогда, чувак, тогда и показываешь свое настоящее, типа, нутро, когда им целятся в тебя тебя, и целится причем какой-то ебаный латинос с бешеными глазами митьках 230 в трех, и – странно – я вдруг совершенно спокойный, сечешь, и такой, говорю такой: «Пепито, – говорю, – Пепито, чувак, ты давай, конечно, вперед, делай как знаешь, чувак, шмаляй, но, чувак, уж лучше – и я, сука, серьезно, блядь, – уж лучше убей меня с первого раза, чувак, потому что второго у тебя уже не будет», – говорю. И даже не выеживаюсь, чувак, сечешь, я серьезно, сам удивился, что сам без б. Ты врубаешься? – Грин зажигает им обоим сигаретки. Ленц выдыхает с присвистом человека, которому не терпится что-то втолковать. – Ты врубаешься?

– Хз.

Стоит городской ноябрьский вечер: самые последние листья уже на земле, сухая серая трава щетиной, хрупкие кусты, беззубые деревья.

У встающей луны такой вид, будто ей нехорошо. Цоканье лоферов Ленца и хрусткий топот старых говнодавов с толстыми черными подошвами Грина. Знаки внимания и одобрения со стороны Грина. Он говорит, что его просто поломала жизнь, вот, собственно, и все, что ему есть сказать. Грина. Жизнь надрала ему зад, теперь он перегруппировывается. Он нравится Ленцу, а когда ему кто-то нравится, не обходится без такого легкого заусенца страха. Как будто в любой момент может случиться что-то ужасное. Не столько страх, сколько какое-то напряжение в области живота и задницы, будто все тело зажмуривается перед ударом. Решить рискнуть и счесть кого-нибудь надежным парнем: будто что-то выпускаешь из рук, добровольно отдаешь над чем-то всю власть: теперь стоишь, бессильный, и ждешь, когда это что-то упадет: остается только приготовиться и зажмуриться. Ленца как-то даже бесит, когда ему кто-то нравится. Грину вслух такое не скажешь. Уже за 22:00, и залежавшийся мясной рулет в пакетике стал темным и жестким, и давление использовать интервал ок. 22:16 для разрешения проблем возрастает до катастрофических показателей, но Ленц так и не может набраться духу попросить Грина хотя бы разок вернуться другой дорогой. Как это сделать, чтобы Грин по-прежнему считал его классным? Но нельзя же прямо взять и сказать кому-нибудь, что считаешь его классным. Когда это телка, которую хочешь отиксить, дело другое, все проще; но, типа, например, куда смотреть глазами-то, когда говоришь, что тебе кто-то нравится и это без б? На них смотреть нельзя, потому что, если они посмотрят на тебя, когда ты смотришь на них, и взгляды встретятся, и тут же между вами возникнет какое-то, типа, жуткое напряжение или энергия. Но и отвернуться нельзя, будто ты нервный пацан, который на свиданку приглашает. Нельзя так раскрываться перед людьми-то. Плюс понимание, что вся эта херня вообще не стоит такого зажмуривания и стресса: как же бесит. Вечером дня ранее около 16:10 Ленц брызнул мужским спреем для волос «Риджид» в морду одноглазой эннет-хаусовской бродячей кошке, которая на свою беду забрела в мужской на втором этаже, но итог – неудовлетворительный. Кошка просто сбежала вниз, всего один раз врезавшись в балясину. Потом Ленца пропоносило – это ему всегда противно, – и пришлось торчать в толкане, и открыть матовое окошко, и включить душ, пока все признаки в виде запаха не улетучились, и все это время Глинн, падла, колотил по двери и привлекал всеобщее внимание воплями, кто это там забивает кита, часом, не Ленц ли. И ну потом, как себя вести впредь с Грином, если сейчас отшить его и попросить дать дойти домой в одиночку? Как себя вести, если, типа, он как-то, типа, заденет Грина? Что ему впредь говорить, когда они с Грином столкнутся в проходе на «Посиделках субботним вечером» или оба разом потянутся за одним бутербродом на лотерейном перерыве в «Белом флаге», или окажутся в одной очереди в душ, полуголые, в полотенцах? Что, если он Грина, типа, заденет, а Грин потом переедет в трехместную спальню к Ленцу, пока Ленц еще там, и им придется жить в одной комнате и постоянно контактировать? А если Ленц подсластит обиду, признавшись Грину, что тот ему нравится, куда смотреть-то на хрен во время признания сраного? Если надо отиксить самочку – тут у Ленца нулло проблемо, куда смотреть. Без проблем заглянет сучке в глаза до самой души, да так искренне, будто весь умирает изнутри. Или, типа, убедить бразильца с плохой кожей, что он не разбавлял полкило Инозитолом 231 в трех отдельных случаях. Или под кайфом: ноль проблем. Под кайфом у него нет проблем сказать кому-нибудь, что он ему нравится, даже если правда нравится. Потому как это его подзаряжало напряжением, перевешивающим то нервирующее напряжение, которое может повиснуть в воздухе между людьми. Пара дорожечек – и никакого стресса в том, чтобы сказать Брюсу Г. со всем уважением свалить, заняться своими делами, пойти поиграть на проезжей части, пойти поиграть с бензопилой, пойти в сторонке покурить, что Ленц его всячески уважает, но ему надо отправиться в городскую ночь в одиночку. В общем, после инцидента с кошкой, поносом и парой крепких слов с Д. Р. Глинном, который сползал, держась за живот, по южной стене коридора на втором этаже, Ленц решает, что все, приехали, и идет, и отрывает квадратик фольги с промышленного рулона, который Дон Г. держит под эннетовской раковиной, и берет и достает полграмма, ну максимум грамм из НЗ в хранилище, которое он вырезал в «Принципах естественных лекций». Это вам не всяческие стандартные сценарии рецидива – Бинг является медицинской поддержкой для того, чтобы уверенно поделиться с Грином потребностью в прогулочном одиночестве, дабы решить проблемы ранней трезвости до того, как они во весь рост встанут на пути духовного роста, – Ленц примет кокаин как раз в интересах трезвости и роста.

Ну и в общем, типа, стратегически, в среду на собрании Бруклайнской молодежи на Бикон рядом с веткой на Ньютон, на лотерейном перерыве, в 21:09, Ленц тушит слюнявым пальцем бычок, и аккуратно убирает назад в пачку, и зевает, и потягивается, и быстренько проверяет пульс, и поднимается, и небрежно фланирует к туалету для инвалидов с дверью и замком, да здоровой такой какой-то колыбелью на сральнике, чтобы калекам проще было садиться, и занюхивает, типа, где-то две, ну может, три дорожки Бинга, насыпанных от души на крышку бачка, и протирает крышку влажными бумажными полотенцами и до, и после, иронически свернув тот самый хрустящий бакс, который принес для сегодняшнего сбора, и употребив, и тщательно прочистив затем пальцем, и растерев этим пальцем десны, и затем закинув голову перед зеркалом, чтобы поискать в почковидных ноздрях орлиного носа зацепившиеся в ухоженных волосках улики, и чувствуя горечь на задней стенке замерзшего горла, и развернув чистый свернутый бакс, и разровняв кулаком на краю раковины, и четко сложив ровно до половины предназначенного госказной размера, чтобы все улики, даже если кому-нибудь в голову придет свернуть бакс в трубочку, типа, уничтожить начисто. Затем профланировал назад с самым невинным видом, всегда зная, куда смотреть, и небрежно приподняв яйца перед тем, как сесть.

И потом, не считая время от времени гемиспазма рта и правого глаза, которые он скрывает за старыми темными очками и тактикой притворного кашля, вторая половина бесконечной болтологии собрания проходит, как сыр в масле, кажется ему, хотя он и выкурил почти всю дорогую пачку сиг за 34 минуты, и эти ханжиты из Молодежи АА справа, якобы на рядах для некурящих вдоль восточной стены, пометали в него взгляды неодобрительного содержания, когда он вдруг обнаружил, что одна сига догорает в маленькой жестяной пепельнице, а сразу две – дымят у него во рту, но Ленц сумел свести случай на нет с беспечным апломбом, сидя как ни в чем не бывало в авиаторах, скрестив ноги и раскинув руки в пальто на спинки пустых стульев по соседству.

Ночные звуки городской ночи: ветер с порта кружит по кривому асфальту, шорох и блеск проезжающих машин, смех ТП в квартирах, вой нетронутой кошачьей жизни. В порту заходятся гудки. Удаляющиеся сирены. Крики заблудившихся над сушей чаек. Где-то далеко – разбитое стекло. Сигналы машин в пробке, споры на разных языках, еще разбитое стекло, бегущие ботинки, женский то ли смех, то ли крик кто знает как далеко, из-за сетки улиц. Собаки охраняют свои собачьи дворы, когда они проходят мимо, гремящие цепи и шерсть дыбом на загривке. Ортопедические цокот и топот, видимое дыхание, хруст гравия, скрип кожи Грина, чик миллиона городских зажигалок, далекий туманный гул ATHSCME, направленных на самый что ни на есть север, лязг и звон брошенного в помойку мусора, и шелест оседающего мусора в помойках, и шуршанье ветра по острым краям помоек, и безошибочные лязг и звон помоечных археологов, копателей, выискивающих в контейнерах банки и бутылки, – районный пункт приема тары находится в Западном Брайтоне и даже гордо делит одну витрину с алкогольным магазином «Мир Алкоголя», так что копатели могут в один прием как бы и сдать, и поддать. Что Ленц находит отвратительным до максимума, и о чем делится своими чувствами с Грином. Ленц вслух замечает, как неизбывательно ироничны средства, через которые воплощаются в жизнь обещания «Вычистить наши урбанистические города» Славного Крунера.

Шумы паралаксируют по всей мигающей урбанистической сети, по ночам. Мохнатый смог всяческих монооксидов. И куда же без поганого вонючего ветра с Залива. Миниатюрные распятия навигационных огней приземляющихся самолетов, опережающих собственный рев. Вороны на деревьях. Куда же без всяческих стандартных сумеречных шорохов. Освещенные окна первых этажей набрасывают половички света на свои дворы. Лампы на крыльце, которые автоматически включаются, когда проходишь мимо. Элегия сирен где-то к северу от Чарльз. Голые деревья скрипят на ветру. Это государственная Птица Массачусетса, делится он с Грином, – полицейская сирена. Служить и Верещать. Плач и крики изза кто знает скольких кварталов, с кто знает какой целью. Иногда один крик кончается началом другого крика, высказывает мнение он. Видимое дыхание, радужные кольца уличных фонарей и фар в этом дыхании. Если только эти крики все-таки не смех. Мать самого Ленца смеялась так, будто ее жрут заживо.

Только – после, ну может, не больше пяти всосанных дорожек в исключительно медицинских, нерекреационных целях – только вместо того, чтобы заверить Грина, что, хотя он натуральная голубая фишка в активе Ленца, не мог бы он свалить, пожалуйста, на хер и дать Ленцу прогуляться домой в одиночку со своими мясным рулетом и делами, выясняется, что Ленц снова просчитался с эффектом гидролиза 232 Бинга – он-то всегда, типа, предпрогнозирует эффект как небрежное вербальное хладнокровие, а тут наоборот, Ленц на пути домой обнаруживает непреодолимое гидролитическое желание иметь Грина прямо тут, под рукой – ну или вообще любого, кто не может или не хочет уйти, – тут, под боком, и делиться с Грином – или любым соглашателем – практически всеми переживаниями и идеями своей жизни, придать каждому эпизоду из дела Р. Ленца словесную форму и видимое дыхание, пока вся его жизнь (и маленькая тележка) проносится над арктическим горизонтом его мысли, рассыпая фосфены.

Он рассказывает Грину, что его фобический страх часов произрастает от отчима, проводника поезда из «Амтрэк» с серьезными неразрешенными проблемами, из-за которых он заставлял Ленца заводить его карманные часы, ежедневно полировать брелок замшей и ежевечерне следить, чтобы отображаемое время на циферблате было точным вплоть до секунды, не то он вытягивал Рэнди по всему его метру с кепкой скрученным журналом «Рельсы и шпалы» – глянцевым и чертовски тяжелым периодическим изданием формата кофейного столика.

Ленц рассказывает Грину, насколько зрелищно ожирелой была его покойная мать, размашисто иллюстрируя руками упомянутые формы.

Дышит он после каждого третьего-четвертого факта, – эрго, приблизительно раз в квартал.

Ленц пересказывает Грину сюжеты нескольких книг, которые он читает, не без конфабуляции.

Ленц не замечает, как пустеет лицо Грина, когда Ленц затрагивает тему покойных матерей.

Ленц в эйфории рассказывает Грину, как ему однажды отрезало кончик левого мизинца цепью мопеда, и но как уже через пару дней интенсивной концентрации палец отрос и регенерировался, как хвост у ящерицы, поставив в тупик докторские консилии; Ленц говорит, что именно после этого казуса в подростковом возрасте он соприкоснулся со своей необычной жизненной силой и познал, и принял, что он не такой, как мирской люд, и начал принимать свою уникальность с вытекающей из нее gloria mudli.

Ленц разоблачает для Грина миф, что нильские крокодилы – самый страшный вид крокодилов, потому что для тех, кто разбирается, страшные устьевые крокодилы из ареала морских вод в миллиард раз страшнее.

Ленц предполагает, что его навязчивая потребность знать время с микротипической точностью – также следствие наказаний его дисфункциональным отчимом в связи с карманными часами и «Рельсами и шпалами». Эта тема выливается в анализ термина «дисфункциональный» и его ревелантностью к разным трактовкам в, скажем, психологии и естественной религии.

Ленц рассказывает, как однажды в Бэк-Бэй на Бойлстон у «Бонвитс» один наглый продавец протезов трепал ему нервы, предлагая ювелирный стеклянный глаз, и всколыхнул его внутренние проблемы, и потом, когда дальше по ряду продавцов протезов второй просто отказывался слышать «нет» в ответ на предложение флакона со слюнозаменителем «Ксеро-Луб», одобренным Стоматологической ассоциацией Америки и с конфабуляцией подписи Дж. Джентла, С. Крунера, Ленц употребил айкидо и разбил тому нос одним ударом, и еще вогнал осколки и фрагменты костей в мозг продавца неудержимым движением основания ладони – маневр, известный под тайным китайским названием, которое переводится как «Древний Двойной Удар», – стер на месте карту слюнного мужика, и так Ленц узнал о смертельности своего какой-тампосле-черного пояса в айкидо и смертельности его рук как оружия, если провоцировать его внутренние проблемы, и рассказывает Грину, как он там же принял обет, сверкая пятками по Бойлстон до остановки метро «Аудиториум», чтобы избежать преследования, дал обет никогда не применять свое смертельно-продвинутое акидо, кроме самых безвыходных ситуаций по защите невинных и/или слабых.

Ленц рассказывает Грину, как однажды был на хеллоуинской вечеринке, где на женщине-гидроцефалке было ожерелье из дохлых чаек.

Ленц делится своим повторяющимся сном, в котором он сидит под тропическим потолочным вентилятором в бамбуковом кресле в шляпе для сафари от «Л. Л. Бин» и держит на коленях плетеный саквояж, и все, это и есть весь повторяющийся сон.

У 400-го квартала Зап. Бикон, под 2202, Ленц демонстрирует Брюсу Грину тайный прием айкидо х2-удара, которым он картанул слюнного торгаша, разбивая движение на составные части в замедленном движении, чтобы поспевал ненаметанный глаз Грина. Он говорит, есть еще один повторяющийся кошмар, про часы, стрелки которых навечно застыли на 18:30, такой жуткий до перепачканных трусов, что он даже не станет нагружать хрупкую психологию Грина развернутым анализом.

Грин, зажигая сигареты для обоих, говорит, что либо не помнит свои сны, либо вообще их не видит.

Ленц поправляет белый парик и усы перед темной витриной аутлета «ИнтерЛейс», странно разминается в стиле тай-чи и сморкается в забитый сток Зап. Бикон по-европейски – по одной ноздре за раз, – выгибаясь, чтобы сохранить лацканы пальто от выбросов.

Грин из тех качков в алкоголичке, которые носят следующую сигу за ухом, отчего применение «Риджид» или других брендов качественных спреев для волос невозможно по той причине, что из-за их остатков на сигарете она может неожиданно вспыхнуть по всей длине. Теперь Ленц излагает Грину историю о том, как на хеллоуинской вечеринке с ожерельем из дохлых чаек был, как говорили, ребенок из Впадины, на вечеринке, в доме южнобостонского ортодонта, который толкал лидокаин дилерам Бинга по поддельным рецептам 233, обычного размера и недикий ребенок, но исключительно без черепа, – лежал на какой-то приподнятой платформе или сцене у камина с бесформенной и обесчерепленной областью головы на подставке и, типа (бр-р), в какой-то специальной пластмассовой коробке без крышки, голова, и с глубоко запавшими глазами на лице с консистенцией, типа, зыбучих песков, лицо, в смысле, и нос у него впал, и рот свисал по обеим бокам бескостного лица, и вообще голова, типа, приняла форму специальной коробки, в которой специально лежала, голова, и казалась почти квадратной по общему периметру, голова, а женщина с ожерельем из голов чаек и другие люди в костюмах употребляли галлюциногены, пили мескаль, подъедали червячков в мескале и где-то в 23:55 водили ритуальные хороводы вокруг коробки и платформы, поклоняясь ребенку, или, как они его называли, просто Ребенку, будто он был только Один.

Грин подсказывает Ленцу время с приблизительно двухминутным интервалом – наверное, раз в квартал – по своим дешевым, зато цифровым часам, если кардинальное жидкокристаллическое табло БББС заслоняет проходящий пейзаж городской ночи.

Ротовые корчи Ленца заметнее всего на дифтонгах со звуком «о».

Ленц раскрывает Грину, что АА/АН помогают, но без б это секта, они с Грином довели себя до такого состояния, что единственный выход из штопора зависимости – вступить в сраную секту и разрешить промывать свою жопу, и просто что первый, кто вручит Ленцу шафрановую рясу или тамбурин, станет очень несчастным кабельеро, он сразу предупреждает.

Ленц заявляет, что помнит некоторые случаи, которые, как он говорит, происходили с ним в угробе.

Ленц говорит, что выпускники Эннета, которые частенько возвращаются, занимают место в гостиной и сравнивают ужастики про религиозные секты, в которые вступали в попытках бросить наркотики и алкоголь, конечно, не без некоего шарма наивности, но, по сути, наивны. Ленц раскладывает по полочкам, что рясы, массовые свадьбы, бритье голов, брошюровка в аэропортах, продажа цветов на средних полосах, отказ от имущества, обед бодрствования и женитьба на тех, на ком скажут, чтобы потом ни разу не видеть того, на ком ты женился, – цветочки в вопросе критериев странных сект. Ленц рассказывает Грину, что знает таких, кто слышал такое, отчего у Грина мозг вытечет из ушниц.

Во время обеда Хэл Инканденца лежал на своей кровати в ярком солнечном свете из окна, сложив руки на груди, и к нему сунул голову Джим Трельч и спросил, что Хэл делает, и Хэл ответил, что фотосинтезирует, и молчал, пока Трельч не ушел.

Затем, спустя 41 вдох, на место, где была голова Трельча, сунулась голова Майкла Пемулиса.

– Ты уже обедал?

Хэл надул живот и похлопал по нему, не сводя глаз с потолка.

– Зверь настиг добычу, насытился и теперь отдыхает в тени баобаба.

– Понял.

– Присматривая за преданным прайдом.

– Понял я.

200 вдохов спустя приоткрытую дверь пошире открыл Джон («Н. Р.») Уэйн, засунул голову целиком и так стоял, с головой внутри. Он молчал, и Хэл молчал, а через некоторое время голова Уэйна плавно втянулась обратно.

Под фонарем на Фаньол-ст. за Зап. Бикон Рэнди Ленц делится чем-то крайне деликатным и личным и закидывает голову, чтобы показать Брюсу Грину, где раньше у него была носовая перегородка.

Рэнди излагает Брюсу Грину о некоторых сектах Сев. Кал. и Западного побережья, связанных с недвижимостью. О делавэрцах, которые до сих пор верили, что порнография в виртуальной реальности – хотя уже и доказано, что она вызывает кровотечение из уголков глаз и перманентную импотенцию в реальном мире, – все еще ключ к Шранги-Ла, и верили, что где-то еще циркулирует какой-то идеальный образчик диджито-голографического порно в виде информационной дискеты, защищенной от записи, и посвящали свои сектантские жизни на вынюхивание этой дискеты с виртуальной кармасутрой, и собирались вместе в темных помещениях в районе Вилмингтона и с многозначительным видом обсуждали слухи, где же эта дискета и что представляет из себя ее содержимое, и как проходит их вынюхивание, и смотрели виртуальный мясотряс, и вытирали уголки глаз, и т. д. Или о некоем Звездообразном культе, про который Брюс Грин даже не готов услышать, высказывает мнение Ленц. Или, типа, например, о суицидальном канашковом культе канашек, которые поклонялись некоей вариации русской рулетки, по правилам которой надо прыгать перед поездами, и кто из канашек прыгнул ближе всего к поезду и при этом не картанулся, тот и победил.

Когда кажется, что Ленц жует жвачку, он на самом деле пытается одновременно говорить и скрежетать зубами.

Ленц устно вспоминает, что брюхо его отчима в синем жилете опережало своего носителя при входе в помещение на несколько секунд, вспоминает, как блестел брелок над зловещей щелочкой кармана с часами. Как мать Ленца в Фолл-Ривер нарочно употребляла для вояжей и странствий «Грейхаунд» [164], в основном чтобы побесить ее мужчима.

Ленц дискутирует на тему серьезного недостатка ретейла Бинга, когда клиенты-нищеброды долбятся к тебе в дверь в 03:00, и обнимают твои лодыжки, и выпрашивают хотя бы полграммулечки, хотя бы десятинку граммулечки, и предлагают Ленцу своих детишек, как будто Ленцу на хер сдались чьи-то долбаные детишки, и эти сцены всякий раз оставляли неизгладимый след в его душе.

Грин, тоже не понаслышке знакомый с хмурым, говорит, что кокаин его всегда как будто хватал за горло и просто не пускал, и он может понять, почему бостонские АА зовут Бинг «экспресс-лифтом в АА».

В заставленном помойками проходе между Фаньол-ст. и Брайтон-ав., Брайтон, сразу после того, как Грин почти вступает, как он практически уверен, в человеческую блевотину, Ленц логически доказывает, почему весьма вероятно, что жилец Эннет-Хауса Джоффри Д. – латентная гомосятина.

Ленц сообщает, как в прошлом ему предлагали стать моделью и актером, но что модельная и актерская профессии просто-таки кишат латентной гомосятиной, и какая же это работа, когда она идет поперек всего твоего стержня.

Ленц открыто рассуждает, что, предполажаемо, в ритмичной буйной растительности Великой Впадины к северо-востоку орудуют на манер саранчи целые стада и стаи диких зверей, якобы произошедших от домашних животных, брошенных во время переселительного перехода к онанской карте, и как команды профессиональных золологов и дилетантских охотников, отважных сталкеров и сектантов отправлялись на северовосток от КПП, разбросанных вдоль люцитовых АТЖСМЕнутых стен, и больше не возвращались, бесследно исчезая с коротких ЭМ-волн, как бы пропадали с радаров.

У Грина, оказывается, вовсе нет гипотез или точек зрения на вопросы о фауне Впадины. Он буквально говорит, что ни разу об этом не думал.

Целые новоновоанглийские секты и звездообразные подсекты, объясняет Ленц, основывают свои верования на метафизике Впадины, кольцевом синтезе, золологической фауне, облученной в стиле Б-картриджей 50-х до э. с., переудобрении, пышных лесах и периодических оазисах в предполажаемых пустынях, и чего там еще к востоку от бывшего Монпелье, Вермонт, где кольцированная река Шошайн впадает в Чарльз и расцвечивает в тот самый синий цвет, как на синих коробках «Хефти Стил-сакс», а также теориях, что хищноядные стада одичавших домашних зверюшек и гигантских насекомых не только захватили брошенные дома переселенных американцев, но и даже поддерживают их в образцовом состоянии и впечатляющем порядке, по слухам, и теории о детях размером с доисторических чудовищ, рыщущих по переудобренным квадрантам восточной Впадины, оставляя огромные кучи помета и разыскивая бросивших их родителей, которые оставили или забыли их в общей геополитической суете массовой миграции и реально быстрых сборов, или, как единогласно уверены всяческие сектанты больше из эры Раша Лимбо, произошли те дети от незаконно абортированных зародышей, которых выбрасывали в цистернах с нарушенной герменевтичностью, так что их содержимое смешалось с содержимым других цистерн, реанимировавшим нерожденные эмбрионы и подарившим им омерзительную акселератскую жизнь в стиле Б-картриджей, ныне наводняющую ужас где-то к северу от городской сети, по которой прогуливались Грин и ваш покойный. Про одно местное подпольное звездообразное ответвление поклоняющихся Бобу Хоупу растафари, последователи которого дуют огромные дюбстеры и заплетают негроидные волосы в пучки в виде мокрых сигар, как растафари, но вместо растафари эти постраста поклонялись Ребенку, и каждый Новый год цепляли тай-дай-парки и картонные снегоходы и отчаливали на север, дымя как паровозы, за стены и вентиляторы КПП Понго в бывшие области Вермонта и НьюГемпшира, в поисках Ребенка, как они его называют, будто он только Один, с утварью для сектантского ритуала, который туманно называется Умилостивить Ребенка, и каждую зиму целые отряды этих звездообразных прокуренных регги-сектантов Ребенка исчезали навсегда с радара человеческой расы, чтобы никто о них больше не слышал, не чуял, только в памяти собратьев-сектантов они оставались мучениками и/или агнцами, наверное, слишком одуревшие от оружейной мощности дюбстеров, чтобы найти дорогу домой из Впадины и замерзшие насмерть, или окруженные стадами одичавших зверей, или подстреленные насекомыми с обостренным инстинктом приватничества, или… (с побагровевшим лицом, наконец вздохнув) того хуже.

Ленц делится, что содрогается от одной мысли о бушующем Бессилии, которое бы овладело им, потерянным и дезориентированным, бродящим кругами по ослепительно белым морозным окрестностям к северу от одомашненного человечества, и ладно час – не зная даже, какой, сука, день, с превратившимся в ледяную бороду дыханием, из всех средств выживания – только трут, мозги и стержень, с одним только боевым товарищем – верным «Браунингом».

Грин высказывает мнение, что если бостонские АА – секта, которая, типа, промывает мозги, то, наверное, он довел себя до состояния, когда его мозгам не помешает славная большая стирка, – Ленц знает, что это не оригинальная точка зрения, т. к. именно это дубоголовый здоровяк Дон Гейтли и повторяет на иждидневной основе.

Избранные отрывки из индивидуальных неформальноинформационных бесед с жильцами Д. У. Гейтли, сотрудника на проживании, реабилитационный пансионат пансионатного типа для алкоголиков и наркоманов «Эннет-Хаус», Энфилд, штат Массачусетс, с перерывами, от только-только окончившегося собрания АА Бруклайнской молодежи до где-то 23:29, среда, 11 ноября ГВБВД

– Не пойму, с хрена ли тебе так интересно про футбол. И не собираюсь я показывать мускулы. Это тупняк какой-то.

– Оки-доки.

– Это неуместно, раз уж тебе нравятся умные слова.

– Но этот парень со Служения в «Делись и Молись», председатель, из группы Садбери «Полумеры нас не спасут», он излучал власть. Этот председатель, он сказал, что был ядерным аудитором. В ВПК. Который был очень тихий, как будто раздавленный, по-отечески добрый и странный. Чувствовался в нем какой-то авторитет, хотя бы и раздавленный.

– Понимаю, о чем ты. Могу Идентифицироваться.

– …при этом какой-то как будто по-отечески добрый.

– Готовый наставник. У меня такой же наставник, Джоэль, в «Белом флаге».

– Можно спросить? Твой личный папочка еще жив?

– Хз.

– А. Ой. У меня умерла мама. Кормит червей. Но мой личный папочка еще коптит воздух. Это он так говорит – «еще коптит воздух». В Кентукки.

– Но мама подкармливает червей уже давно.

– Но и что же тебя так зацепило в том мужике из «Полумер»?

– Ш – то. Ш-ш-ш-то. Не чо. Попробуй.

– Очень смешно.

– Дон, что ж, все началось, когда он заговорил о себе так, будто раньше был кем-то другим. То есть совершенно другим человеком. Он говорил, что носил костюм-четверку – где четвертой частью был он сам.

– Мужик из оллстонской группы все время это повторяет, шутку эту.

– На нем была реально хорошая плотная хлопковая рубашка с расстегнутым воротником, брюки пшеничного цвета и лоферы без носков – насчет чего хочу сказать, Дон, что я здесь уже десять лет и до сих пор не могу понять, на фига вы все надеваете замечательные туфли, а потом все портите, когда носите их без носков.

– Джоэль, ты, наверное, последний человек, чтобы разбирать людей в плане странных привычек одеваться, с этой своей штукой-то, наверное.

– Можешь поцеловать меня в нежную розовую задницу, наверное.

– Напомни занести в Журнал, какой прогресс – видеть, как ты наконец вылезаешь из своего панциря.

– Короче, и меня терзают сомнения, Дон, но Диль с Кеном советуют мне прийти к тебе по поводу того, что, типа, происходит там, Эрдеди говорит, это дело сотрудников, и д-д-д…

– Переборщил с кофе, а, Фосс?

– Короче, Дон, т знаешь, т-т…

– Подожди секунду. Вдохни и выдохни. Я никуда не тороплюсь.

– Короче, Дон, я ненавижу поедателей сыра не меньше других, но Джофф Д. и Нелл Г. в гостиной пристают к новеньким с вопросом, если их Высшая сила такая всемогущая, может ли она создать такой тяжелый чемодан, что не смогла бы его поднять. Ко всем, кто новенький. И этот дерганый пацан Дингли…

– Тингли. Новенький.

– Короче, Дон, он засел в бельевом шкафу, одни ноги торчат, выпучил глаза, с, типа, дымом из ушей, и в-в, в-все твердит: «Он Может, но Не Может, но Может», относительно чемодана, и Д-Д, и Д-Диль говорит – это дело для сотрудника, и Дэй творит негативную тему, и Эрдеди говорит, что раз я старший жилец, то мне идти к сотруднику и трескать сыр.

– Блин.

– Диль говорит, что раз дело такое негативное, это з-з-за крысятничество не считается.

– Не, все правильно. Это не крысятничество.

– Плюс я принес очень вкусную такую как бы сахарно-карамельную печеньку, которых Хенли напек целый поднос, и Эрдеди говорит, что это не жополизство, а обычная порядочность.

– Эрдеди – человечище. Мне нужно сидеть на телефоне. Может, сам предложишь Джоффу и Нелл забежать ко мне, если смогут оторваться от пыток новеньких.

– Про пытки я, наверное, не скажу, если ты не против, Дон.

– Кстати говоря, я смотрю прямо на печеньку в твоей руке, обрати внимание.

– Господи, печенька же. Господи.

– Да расслабься ты.

– Мне нужно сидеть на телефоне до 22:00. Попробуй вантусом и потом скажи, и тогда уже могу позвонить сантехникам.

– Мне кажется, всем будет проще, если сотрудники будут сразу объяснять всем новеньким про горячую воду в душевой – что «Г» на самом деле переводится как «Гребать как холодно».

– Это ты мне так издалека пытаешься сообщить, что с температурой в туалете что-то не так, Макдэйд?

– Дон, я что хотел сказать, то и сказал. И, кстать, рубашка классная, вот что еще могу сказать. Мой папка тоже катал в боулинг, когда у него еще большой палец на месте был.

– Мне плевать, что тебе ляпнул этот больной извращенец, Йоланда. Вставать на колени по утрам и Просить Помощи – не значит вставать на колени по утрам, когда этот больной долбанашка стоит перед тобой и расстегивает ширинку, чтобы ты Просила Помощи в его ширинку. Остается только надеяться, что это тебе предложил не жилец-мужчина. Вот почему АА советуют брать наставников того же пола. У нас что, столуются какие-то больные извращенцы, а? Если какой АА предложит новенькой женщине в Программе использовать в качестве Высшей силы его Блок, я бы его за километр обходил. Сечешь?

– А я даж не успела сказать, как он предложил благодарить Высшую силу в ночь.

– Я бы широкую оживленную улицу переходил при виде такого АА, Йоланда.

– И как он говорил, что я всегда должна быть к югу от него, тип, с южной стороны, и чтоб я купила цифровые часы.

– Твою мать, это же Ленц. Ты мне что, про Ленца рассказываешь?

– Я имен не называю. Прост, короч, сперва он был весь такой дружелюбный и ниче, и помогал, когда я только пришла, этот чел, имя которого я не называю.

– У тебя проблемы со Вторым Шагом, который про безумие, и ты взяла и взяла себе в наставники Рэнди Ленца?

– У нас аноименная Программа, ты че, не сечешь?

– Господи, девочка.

Орин («О.») Инканденца обнимает якобы швейцарскую модель в номере отеля. Они в объятиях. На их лицах сексуальные выражения. Не иначе как явный знак доброй судьбы или мирового духа, что эта невероятная женщина появилась в международном аэропорту Скай Харбор как раз тогда, когда Орин стоял, прислонившись красивым лбом к стеклу, выходящему на взлетную полосу, после того как реально вызвался подвезти Елену Стипли по всей кошмарной дороге через I-17/-10 до мерзкого блеска непроходимого аэропорта, и того, что Субъект оказалась – в машине – не только не особенно благодарной, и не только не дала в пути даже для ободрения положить дружелюбную ладонь на свой поразительный квадрицепс, но еще и не слезала с темы работы и продолжала раздражающее исследование семейной истории, которое он разве что не умолял прекратить ввиду крайней неуместности 234,– что, пока он стоял после не более чем холодной улыбки и обещания попробовать не забыть передать привет Хэлли, прислонившись лбом к стеклу заднего выхода из Вестонского зала – или, вернее, к окну ворот

Дельта, – к нему подошла – без приглашений, без Стратегий – эта невероятная женщина и обратилась с пышным иностранным акцентом, и продемонстрировала профессионально великолепные руки, копаясь в триполимеровой сумочке, чтобы попросить подписать для ее грудничкового сына сувенирный футбольный мяч «Кардиналов», который у нее прямо тут (!), в сумочке, вместе со швейцарским паспортом, – как будто сама Вселенная потянулась оттащить его от края бездны отчаяния, всегда грозившей Орину в случае отказа или фрустрации потребности в каком-либо выбранном Субъекте, как будто он балансировал и размахивал руками на огромной высоте, даже без идиотских красных крылышек на спине, а Вселенная вот этой великолепной левой твердой рукой мягко втянула его назад, и обняла, и не столько утешила, сколько напомнила, кто он и что он, в объятиях с Субъектом и сексуальным выражением в ответ на его сексуальное выражение, уже без лишних разговоров, с футбольным мячом и ручкой на аккуратно заправленной кровати, в объятиях между кроватью и зеркалом, причем женщина стояла лицом к кровати, так что Орин видел огромное зеркало на стене и маленькие фото в рамочках ее швейцарской семьи, расставленные на деревянном туалетном столике под окном 235, с тучным мужчиной и швейцарскими на вид детьми, с доверчивыми улыбками глядящими в пустоту куда-то наверх и направо.

Они переключились в сексуальный режим. Ее веки трепещут; его закрыты. Концентрированная осязательная истома. Она левша. Дело не в утешениях. Они приступают к пуговицам друг друга. Дело не в завоеваниях или насильственных захватах. Дело не в гормонах, инстинктах или моментальном спазме, когда стискиваешь зубы и покидаешь тело; дело не в любви или тех, чьей любви ты на самом деле жаждешь в глубине души, кто тебя предал, как тебе кажется. Никогда не в любви – она убивает то, что в ней нуждается. Для пантера дело скорее в надежде, всеохватной, великой надежде что-то найти в трепещущем лице каждого Субъекта, что-то одинаковое, что будет питать эту надежду, каким-то образом отдавать ей дань, в потребности знать наверняка, что на миг она принадлежит ему, как будто он отбил ее у кого-то или чего-то другого, – чего-то, что не он, – но что теперь она принадлежит ему, и видит его и только его, что дело тут не в завоевании, а в капитуляции, что он одновременно и нападение, и защита, а она ни то, ни другое, – дело лишь в одной секунде ее любви, любви в ней, кружащейся, выгибающейся к нему, любви не его, а ее, в том, что она принадлежит ему, эта любовь (теперь он без рубашки, в зеркале), что всего одну секунду она любит его невыносимо, что она должна (чувствует она) получить его, должна принять его в себя – либо хуже чем пропасть; что больше не остается ничего: что не остается ее чувства юмора, ее мелочных обид, побед, воспоминаний, рук, карьеры, коварства, смертей домашних любимцев, – что теперь внутри нее свет, в котором живет лишь его имя: О., О. Что он – тот Самый.

(Вот почему, наверное, одного Субъекта всегда мало, почему его должны вытягивать из бесконечной бездны все новые и новые руки. Ибо для него то Самое, единственное и неповторимое, – это не он, не она, а то, что между ними, стирающая троица Ты и Я в Мы. Однажды Орин это испытал, но так и не оправился, и больше уже не оправится).

Но дело и в презрении, в какой-то даже ненависти, наравне с надеждой и нуждой. Потому что они ему нужны – она нужна, и так как она нужна, он боится ее, и потому немного ненавидит, всех их ненавидит, – ненависть скрывается под маской презрения, которое он скрывает под маской нежной заботы, с какой приступает к ее пуговицам, касается блузки, как будто это ее вторая кожа, и его. Будто блузка тоже чувствует. Они аккуратно раздели друг друга. Ее губы не отрываются от его; она – его дыхание, его глаза закрыты напротив ее. В зеркале они раздеты, и она в каком-то виртуозном джиттербаге – на 100 % Новый свет, – опирается на неровные плечи О., прыгает и обнимает его шею ногами, и изгибает спину, и вся, всем весом, лежит на одной его руке, когда он несет ее к постели, как официант с подносом.

– Хуф-ф.

– Хм-пф-ф.

– Выражать тысячу пардонов за мою аварию.

– Арсланян? Это ты?

– Это есть я, Идрис Арсланян. Кто же другой?

– Это Тед Шахт, Ид. Ты чего в повязке?

– Прошу, куда я прийти? Я стать дезориентированный на пролете ступенек. Я предать себя панике. Я чуть-чуть не снять повязку. Где мы есть? Я замечать много аромат.

– Ты прямо у качалки, в коридорчике у туннеля, но не в том коридорчике, который в сауну. Так чего в повязке-то?

– А источник звука истерического плача и стона, это?..

– Это там Антон Дусетт. У него там клиническая депрессия. Лайл пытается его взбодрить. Пацаны позлее пришли посмотреть, будто это развлечение. А мне стало противно. Когда кому-то больно, это не развлечение. Я свое оттягал, теперь отседа испаряюсь.

– Ты обращаться в пар?

– Всегда приятно с тобой столкнуться, Ид.

– Помедли. Прошу, руководить меня наверх или в раздевалку, для уборного посещения. Повязка на моих глазах – эксперимент со стороны Торп. Тебе известно о зрительно отсталый игрок, который поступить?

– Слепой который? Из какого-то Мухосранска, штат Айова? Демпстер?

– Димфна.

– Он не будет учиться до следующего семестра. Инк сказал, наверху сказали, он в академе. Дуральный отек или что-то такое.

– Хотя возраста только девяти, в рейтинге из категории двенадцати и ниже он иметь высокий рейтинг. Это говорить тренер Торп.

– Ну, для слепого пацана с жидким черепом у него неплохой рейтинг, Ид, да.

– Но Дифмна. Я слышать Торп говорить, что высота рейтинга может покоиться на самой слепоте как таковой. Торп и Техас Уотсон были люди, которые найти этого теннисиста.

– Я бы сейчас на твоем месте не стал произносить имя Уотсона у качалки.

– Торп сказать, что его величие игры, которое они найти, заключаться в предвосхищении. Дифмна прибывать на потребное расположение задолго до мяча теннисного оппонента, через предвосхищение.

– Я знаю, что такое предвосхищение, Ид.

– Торп сказать мне, что это величие предвосхищения в слепых есть изза слуха и звука, потому что звуки есть лишь… вот. Прошу прочесть комментарий, который я аккуратно нанести на этот лист сложенной бумаги.

– «Звук есть лишь „вариация интенсивности", – Троп». Троп?

– Это означать Торп, в возбуждении. Он сказать, что человек можеть, посильно, оценить ВУВС 236 теннисного оппонента детальнее на ухо, чем на глаз. Это экспериментальная теория Торпа. Это объяснять, почему Димфна высокого рейтинга всегда переносится как по колдунству на необходимое место, где надлежит пасть мячу. Торп говорить это в убедительной манере.

– Посильно?

– Что слепец способен оценить необходимое место падения по интенсивности звука мяча от струн теннисного оппонента.

– Вместо того, чтобы увидеть контакт и потом в воображении продлить траекторию, как приходится нам, несчастным зрячим калекам.

– Я, Идрис Арсланян, есть заворожиться сказанием Торпа.

– Отсюда и повязка.

– Я, следовательно, экспериментировать с добровольной слепотой. Вострить ухо в силе интенсивности в игре. Сегодня на игре против Кита я носить повязку.

– Как прошло?

– Не так хорошо, как я возлагать. Я часто смотреть некорректная сторона для игры. Я часто оценивать интенсивность мячей, битых на прилежащих кортах, и бежать на прилежащие корты, вмешиваться в игру.

– То-то мы удивлялись, что там за бардак у 14-летних.

– Торп в ободрении сказать, что вострить ухо – процесс времени.

– Ну ладно, пока, Ид.

– Стой. Жди прежде ухода. Прошу, руководить меня в уборную. Тед Шахт? Ты здесь на данный миг?

– Ты здесь на данный миг? Я очень…

– О-оп, ты смотри, куда прешь, господи боже.

– Кто это, прошу.

– Трельч, Джеймс Л., слегка согнувшийся.

– Это есть я, Идрис Арсланян, в вискозном платке как повязке поперек черт моего лица. Я есть дезориентированный и сильно желать уборной. Также интересоваться, что проистекать в качалке, где Шахт заявлять, вы все наблюдать Дусетт рыдать в клинической депрессии.

– Аб-бла-мись! Я прикалываюсь, Арс. На самом деле это Майк Пемулис.

– Значит, ты, Майк Пемулис, сейчас можешь задавать себя вопросом, зачем поперек Идриса Арсланяна повязка.

– Какая повязка? Арс, ты что, тоже в долбаной повязке?

– Ты, Майк Пемулис, также носить повязку?

– Да стебу я тебя, братец.

– Я стать дезориентированный на лестнице, затем иметь общение с Тедом Шахтом. Я подозревать, мне не надо доверять твоему чувству смеха, чтобы просить руководить меня наверх.

– Ты бы лучше сходил на ощупь и глянул одним глазком, какими литрами стрессового пота Лайл упивается с Антона («Сопли») Дусетта, Арс.

– Дусетт есть двуручный игрок, чья родинка кажется быть субстанция из ноздри, производя своим видом клиническую депрессию Дусетта.

– По родинке в точку. Только в этот раз Сопля депрессует не из-за нее. Эту депрессию мы решили назвать не депрессией, а тревожной депрессией.

– Можно иметь разные депрессии?

– Ох, как же ты молод, Арс. Сопля себя убедил, что его отчислят по неуспеваемости. Он весь этот год сидел на испытательном, после какихто проблем прошлого года с торповской кубической тригонометрией…

– Я есть всецелый симпатизирующий ему.

– …и но теперь заявляет, что почти завалил смехотворный курс Уотсона по энергии, а это, очевидно, означает старое доброе отчисление в конце семестра, если он правда завалит. И теперь он загнал себя в тупик тревожности. Сидит там, хватается за голову, присыпая ее пеплом, с Лайлом и Марио, а пацаны позлее ставят ставки, сможет Лайл его вытянуть или нет.

– Техас Уотсон – проректор, преподавать энергию в моделях недостатка ресурсов и избытка ресурсов.

– Арс – я киваю в подтверждение. От ископаемого топлива до самых кольцевых циклов синтеза/распада, дейтерий-тритиевой литиезации и так далее и тому подобное. Причем, если честно, преподает на уровне суеверий, потому что у Уотсона на вершине позвоночника вместо мозгов маленький шарик, заполненный жидкостью.

– Это истина, у Техаса Уотсона невелика палатка ума.

– Но Дусетт сам себя убедил, что у него какой-то неодолимый концептуальный блок, который не дает усвоить кольцевание даже на уровне суеверий.

– После того, как мы поиметь общение, прошу руководить меня мочиться.

– Такой же блок у некоторых бывает с теоремой конечных приращений. Или в оптике, когда доходим до световых полей. На некоторых уровнях абстракции мозг как будто сдается.

– Вызывая боль внутри черепа, служа причиной хватать голову.

– Уотсон так шел ему навстречу, что даже мимо прошел. Что про Уотсона не говори, а он добродушный мужик. И карточки пробовал, и мнемонические стихи, даже пластилиновые мультики из коррекционной школы Риндж-Латин.

– Ты говорить – втуне.

– Я говорю, что Соплик, похоже, просто сидит в классе, выпучив глаза, кишки узлами, одурелый от тревоги. Я говорю – каменеет.

– Ты говорить – сдаваться мозгом.

– У него правая сторона лица прям каменеет в тике от тревоги. Представляет, как любая возможная теннисная карьера отращивает маленькие крылышки и улетает в теплые края. Не прекращает всякие безумные вредные разговоры тревожной депрессии. Все началось в сауне, со мной и Марио: он сломался, мы с Марио пытались вытащить его из депрессивного состояния «весь-кончился-в-пятнадцать-лет» – то Марио налегает на прошлую как бы терапевтическую связь в связи с родинкой, то потом я набрасываю дейтерий-тритиевое кольцевание в широких мазках так, что даже до беспозвоночного бы дошло, твою-то налево. Чуть не охренели в этой сауне. Наконец повели его к Лайлу, несмотря даже на то, что там еще занимались 18-летние. Теперь Соплю обрабатывает Лайл. Из-за тревоги и марафонской сауны для старика Лайла там раскинулась скатерть-самобранка, уж поверь.

– Я тоже осознаюсь в тревоге кольцевания у Текса Уотсона, хотя мне есть тринадцать тривиумно, и потому я не обязан быть учимый науки о точности.

– Марио в сауне все твердил Дусетту просто представить, как ктонибудь делает сальто с рукой, прибитой к полу, – и это что вообще за дичь, – и только представьте себе – Сопле не особо помогло.

– Не приподнять завесу Майи.

– Вот ни хрена, да.

– Моя родная страна верить, что кольцевые энергические циклы весьма абстрактны.

– Но мой посыл Соплу был, что дейтерий-тритиевые циклы вообще ни хера не трудные, если не парализовать мозг мультиками про карьеру с крылышками. Экстра горячее бридерение и литеизация – ну тут адочек, ага, но все синтезы/распады отходного кольцевания целиком можно представить себе всего лишь как большой правильный треугольник.

– Ты предзнаменовать лапидарная лекция.

– Заложи в свою пакистанскую оперативку одну простую модель, и ты протаранишь всю детсадовскую физику Уотсона до самой оптики, не сбавляя оборотов, а уж там-то и ждет натуральная абстрактно-концептуальная геенна, сынок.

– К несчастию, я есть один из редких сынов своей родной страны, который слаб в науке.

– Потому-то бог и даровал тебе быстрые руки и четкую свечку с бэкхенда. Представь такой огромный псевдокартографический правильный треугольник 237. Вот там, где некогда был Монпелье в штате, который некогда был Вермонтом, во Впадине, есть центральный кишащий охраной ОНАН-санстрендовский перерабатывающий отходы реактор. Из Монпелье отходы для процесса перекачиваются по трубопроводам в две точки, одна из которых – синее зарево по ночам за Вентиляторным комплексом в Метуэне, к югу от Впадины, прямо в упор к Стене и КПП Понго…

– Куда дуть с юга наши высокие и беспокоящие сон вентиляторы.

– …так точно, и там фторид плутония из отходов токсо-синтеза очищается до плутония-239 и урана-238, и распадается в стандартной, хотя и горячей и в чем-то рискованной системе бридера, которая выдает в основном отходы в виде U-239, а тот перекачивают, или катапультируют, или везут на длинных блестящих грузовиках до самого того, что некогда звалось «Лоринг» – военно-воздушной базой, возле того, что некогда было Преск-Айл, Мэн, – где ему дают распадаться в естественном порядке в нептуний-239, а потом в плутоний-239, а потом добавляют в отработанные фракции UF4, которые тоже качают из Монпелье, затем расщепляют в намеренно безобразном порядке так, чтобы появились адские количества крайне ядовитых радиоактивных отходов, те смешивают с тяжелой водой и перекачивают по кишащим охраной особым трубопроводам из нагретого циркония обратно в Монпелье в качестве сырого materiel для массивного отравления, необходимого для токсической литиезации, увеличения отходов и кольцевого синтеза.

– Моя голова кружить себя на оси.

– Просто непрерывный правильно-треугольный цикл взаимозависимости, создания и утилизации отходов. Понимаешь? И когда же мы уже соберемся вывести тебя на старую добрую карту Эсхатона для небольшого геополитического спарринга, Арс, а, при твоих-то руках и четкой свечке? Кстати говоря, аритмичный сочный звук ударов – это Сопля колотит себя по груди и бедру, а самоистязание – хрестоматийный симптом приступа тревожной депрессии.

– Я мочь создать с этим симпатию. Ибо что есть мне непонятно – синтез не производить отходы. Так нас учить в науке моей родной страны. Это есть самая суть перспективы привлекательности синтеза для плотно населенной и страдающей от отходов страны, как моя: нас учить синтез есть самодостаточный и безотходный перпетум. Увы, моя нужда нанести визит в уборную становится раздутой.

– А вот и нет – хотя это убеждение и чинило перепонки кольцеванию, и его надо было преодолеть, и его преодолели, хотя и в таком неинтуитивном и абстрактно-концептуальном порядке, что тут-то твоей образовательной системе третьего мира, как ни грустно, срочно не помешала бы обширная подтяжка, что ли. А еще именно в этот момент в проблеме безотходности синтеза наш славный оптический основатель, экс-папка Инка, несчастный рого…

– Я знать, кого ты иметь.

– Короче говоря, Сам в этот момент и сделал свой последний неоценимый вклад в государственную науку, после того как бросил разрабатывать отражатели нейтронов для оборонки. Ты наверняка видел копролитовую табличку в кабинете Тэвиса. Это из КАЭ, папке Инкстера, за, типа, неоценимый вклад в энергию отходов.

– Основание, по которому я оказаться на лестнице и стать дезориентированный, быть визит в уборную. Это быть давно.

– Потерпи секундочку, я же немногого прошу. Да тебя бы тут даже не было без папки Инка, между прочим, имей уважение. Чувак помог разработать такие особые голографические преобразования, чтобы команда по исследованию кольцевания могла изучить поведение субатомов в очень ядовитых средах. При этом не отравившись.

– Они, таким образом, изучать голографические преобразования яда, а не яд.

– Мэнсон в корпоративной сауне,[165] Арс. Такой получился оптический перчаточный бокс. Максимальная профилактика.

– Прошу меня руководить.

– Вот, но, например, знают ли в твоей стране, что вся кольцевая теория о таком синтезе, что производит отходы, которые становятся топливом для процесса, отходы которого становятся топливом для синтеза: что вся эта физическая теория родом из медицины?

– Что это значить? Из аптеки медицины?

– Из науки медицины, Арс. Твоя часть мира теперь принимает кольцевую медицину как само собой разумеющееся, но вся идея заражать раком сами раковые клетки всего пару десятилетий назад предавалась анафеме.

– Анафеме?

– Ну то есть типа была радикальной, маргинальной. Гребанутой. Высмеяли до коликов всей, в кавычках, мейнстримной уважаемой наукой. У которой самой представление о лечении было – отравить все тело, а потом уж разбираться, что осталось. Хотя кольцевая химиотерапия вправду поначалу была реально двинутой. Можешь посмотреть ранние микроснимки, – у Шахта с ними целый постер, который он все не снимает, хотя уже всех задолбало, – ранние микроснимки раковых клеток, которых кормят с ложечки микромассивными порциями пережаренной свинины и диетической газировки, заставляют курить микромальборо, не отрывая при этом от крошечных сотовых телефонов…238

– Я переминать сперва одну ногу, потом другую ногу.

–. но и из этой микромедицинской модели последствовала равно радикальная идея, что а вдруг можно достичь кольцирующего синтеза с высоким количеством отходов, если бомбить крайне токсичные радиоактивные частицы массивными дозами чего-нибудь еще токсичней, чем сами радиоактивные частицы. Синтез, который работает на яде и производит относительно стабильный фторид плутония и тетрафторид урана. Оказывается, все, что нужно, – просто доступ к мозговзрывательным объемам токсичного материала.

– Следовательно, естественно поместить синтез в Великой Впадине.

– Так точно и яволь. Вот тут и начинается абстрактная преисподняя, и я просто сокращу теорию до факта, что единственный облом во всем процессе в плане окружающей среды – итоговый синтез оказывается таким жадно эффективным, что высасывает все токсины и яды из окружающей экосистемы до последнего, все ингибиторы органического роста на сотни километров в радиусе по всем направлениям.

– Посему тревога и миф восточной Впадины.

– Получаешь на выходе окружающую среду такую плодоносно буйную, что жить там практически невозможно.

– Тропический лес на анадическом стероболике.

– Ну почти.

– Отсюда хищные дикие хомяки, насекомые размера «Фольксваген», инфантильный гигантицизм и немачетируемые области лесов мифической восточной Впадины.

– Да, Арс, и получается, что необходимо постоянно подбрасывать в огонь токсины, чтобы разнузданная экосистема не расползлась и не захватила более экологически стабильные зоны, настолько переработав весь яд атмосферы, что мы задохнемся от чистого воздуха. Ну и прочая, и прочая. В общем, вот почему катапульты ЭВД работают из зоны метрополии на север.

– В восточную Впадину, чтобы она быть в узде.

– Ну видишь, как все сходится?

– Мистер Торп выразить крайнее разочарование, если я прибежать к удалению повязки для местонахождения уборной.

– Арс, я все слышу. У меня со слухом хорошо. Хватит мне по ушам ездить. Главное, что тебе надо запомнить, если столкнешься с Уотсоном, – циклический эффект доставки отходов и синтеза. Катапульты работают когда?

– Даты, которые в каждом месяце есть простые числа, до полуночи.

– Что и предотвращает буйство природы, которое может случиться, когда закончатся все токсины. Побочный эффект – восточная часть Сетки 3 несколько раз за месяц превращается из джунглей в пустошь и обратно. В первую неделю месяца особенно стерильная, а в последнюю – рай на земле.

– Словно значительно ускорить само время. Словно сама природа отчаянно хотеть нанести визит в уборную.

– Феномен акселерации, эквивалентный, кстати, невероятному замедлению времени. Мнемонический стишок, которому Уотсон пытался научить Сопло, звучит так: «Был пустырь – стал лес дремучий: все во времени тягучем».

– Децелерация времени, я понимать.

– И вот Сопло говорит, это-то его и доконало, в концептуальном плане. Говорит, что он китайский ежик, если может понять концепт времени в движении, в концептуальном плане. Поэтому он и ступорит со всей кольцевой моделью в целом. Признаю, она абстрактная. Но ты бы его видел. Пол-лица в судорогах, вторая половина, с родинкой, просто висит и таращится, как кролик перед удавом. Лайл пытается очень медленно провести его по самым детсадовским принципам относительности времени в экстремальных биологических условиях. Между походами Сопли в сауну. Ирония для Соплежуя в том, что ему даже не надо разбираться в темпоральных потоках, раз уж у самого Уотсона при мысли о них лоб волнами идет.

– Прошу не вынуждать меня, Идриса Арсланяна, умолять.

– Естественно, по сравнению с восточной Впадиной то, что Инк зовет элиотовскими бесплодными землями западной Впадины, – совсем особая статья на ярком коленкоре.

– Я позволять говорить мне сколь угодно долго, если говорить это над фаянсом в уборной. Я вне терпежа.

– А интересный поворот у нас наклевывается, Ид.

– Я умолять с высокой температурой. Моя родная культура взирать на умоляние как повадку низкой касты.

– Хм-м. Арс, я тут стою и мне кажется, мы можем, наверное, помочь друг другу.

– Я совершать никаких незаконных или унизительных актов. Но я, если вынудить, готов умолять.

– Забей. Я размышляю вслух. Ты же мусульманин, верно?

– Убежденный. Я молиться пять раз в день в предписанной манере. Я сторонить репрезентационное искусство и похоть во всех четырех тысячах четырех ста четырех формах и видах.

– Тело – храм и все такое?

– Я сторонить. Ни стимулянты, ни депрессивные вещества не очернить мои уста, как предписать святые учения моей веры.

– А интересно, нет ли у тебя особых планов на мочу, от которой тебе так неймется избавиться, Арс, в таком-то случае?

– Я не понимать.

– Давай-ка тогда все обмозгуем над каким-нибудь фаянсом, братец.

– Майк Пемулис, ты есть князь в движении и мудрец в покое.

– Братец, прежде наступит очень холодный денек в одном очень теплом климате, чем для этого парня настанет покой.

Странность за странностью; безногие и патологически застенчивые группи пантера как будто боялись юноноподобной мисс Стипли из «Момента» – в последний раз коляску Орин видел за день до того, как она появилась, а теперь (осознал он за рулем) не прошло и пары часов с тех пор, как она улетела, и они уже вернулись, со своими застенчивыми уловками. После цикла соблазнения «возбуждение-надежда-завладение-презрение» Орин всегда оставался без сил, вывернутым наизнанку и с замедленной скоростью реакции. Только когда он помылся, оделся и обменялся стандартными комплиментами и обещаниями, спустился в стеклянной кабинке лифта по круглой стеклянной шахте высокого отеля в лобби, вышел в герметичную вращающуюся дверь под волну обжигающей кожу фениксовской жары, дождался, когда направляемый кондиционер в машине остудит руль до приемлемого для вождения состояния, а затем влился в забитые артерии шоссе 85 и Белл-роуд на запад, обратно в Солнечный город, погрузившись в думы, на него вдруг снизошло, что инвалид у двери номера был в коляске, что это первая коляска с тех пор, как Хэл предложил свою теорию, и что у безногого опросчика был (еще странность) такой же швейцарский акцент, как у модели.

Дорогой рот Р. Ленца корчится, он скребет риноремическую сыпь, громко шмыгает и жалуется на позднеосеннюю аллергию на плесень на листьях, забывая, что Брюсу Грину отлично известны симптомы гидролиза кокса, после стольких дорожек с той поры, когда его жизнь с М. Трах была сплошной вечеринкой.

Ленц раскладывает по полочкам, почему вуаль на новенькой этой самой Джоэль-вегетерианке – из-за заболевания, когда у человека только один глаз посреди лба, с рождения, как у морского конька, и просит Грина даже не думать спрашивать, откуда Ленцу это известно.

Когда Грин шухерит, пока Ленц облегчается у помойки на Маркетстрит, Ленц просит Грина хранить в тайне, что старая бедная изуродованная больная Шарлотта Трит просила его сохранить в тайне ее тайную мечту получить в трезвой жизни аттестат о полном среднем и стать стоматологом-гигиенистом со специализацией по просвещению ребятишек с патологическим страхом перед стоматологической анестезией, потому что ее мечта – помогать ребятишкам, и но она боится, что из-за ВИЧа мечте не суждено сбыться 239.

Всю дорогу по Гарвард-ст. до Отшиба и площади Юнион в приблизительно сев. – зап. направлении Ленц тратит несколько минут и менее двадцати вдохов, чтобы поделиться с Грином некоторыми проблемами семейного происхождения: как мать Ленца, миссис Ленц, трижды разведенная, обработчик данных, была настолько невыразимо ожирелая, что ей приходилось самой шить себе му-му из парчовых гардин и хлопковых скатертей, и она ни разу не приходила на День родителей в начальную школу им. Епископа Энтони Макдиардамы в Фолл-Ривер, штат Массачусетс, потому что во время представления и номеров на День родителей родители должны были сидеть за маленькими партами с открывающимися крышками, и однажды миссис Л. доплыла до НШЕЭМ на День родителей и попыталась усесться за партой крошки Рэндалла Л. между миссис Лэмб и миссис Леру и превратила парту в щепки, и восстать с пола класса смогла только с помощью четырех коренастых пап – клюквенных фермеров и одной тележки для учебников, и с тех пор она не возвращалась, фабрикуя жалкие оправдания в виде дел на работе по обработке данных и общего равнодушия к учебе Рэнди Л. Ленц делится историей, как в подростковом возрасте (его) его мать умерла, потому что однажды ехала на автобусе «Грейхаунд» из Фолл-Ривер, Массачусетс, на север в Квинси, Массачусетс, чтобы посетить сына в исправительном центре для несовершеннолетних Содружества, где Ленц набирал материал для возможного сценария, и во время вояжа ей приспичило сходить в сортир, и она зашла в крошечный автобусный сортир в хвосте автобуса по личным сортирным делам, как она позже показала в суде, и даже несмотря на то, что зима была в самом разгаре, она настежь раскрыла маленькое окошко сортира по причинам, которые, уверен Ленц, Грину даже не захочется слышать, в автобусе, держащем путь на север, и как то был один из последних годов неспонсированного числового годоисчисления и последний фискальный год, когда на инфернальном разъезженном шестиполосном шоссе Содружества 24 из Фолл-Ривер до Южного побережья Бостона дорожным управлением Содружества под доонанским губернатором Клэпрудом производился хоть какой-то ремонт, и «Грейхаунд» въехал на халатно обозначенный знаком «Ремонт» участок дороги, где 24-е было ободрано до покрытия из мятого железа и до звона в зубах ухабисто, колдобисто и просто в целом хреново, и изза халатно обозначенных и оставленных без присмотра обломков плюс превышенной скорости северного автобуса он начал чертовски скакать, этот самый автобус, и дико вилять туда-сюда, пытаясь удержаться на остатках дороги, и пассажиров посрывало с насиженных мест, тогда как в хвостовом сортире размером со спичечный коробок миссис Ленц, прямо в процессе хождения в сортир, первым же заносом подбросило с унитаза, впоследствии чего она приступила к процессу пинболлинга высокой амплитуды о пластмассовые стены, расточая человеческие экскременты; и когда автобус наконец восстановил полный контроль и продолжил путь, миссис Ленц, как ни кошмарно, в результате полета застряла своей голой и невыразимо большой филинной частью в открытом окошке сортира, вонзившись в объявшее ее отверстие с такой силой, что была не в состоянии извлечься, и автобус продолжил свое северное странствие по 24-му с торчащей из объявшего окна голой филинной частью миссис Ленц, провоцируя автомобильные гудки и насмешливую риторику из проезжающих мимо транспортных средств; и безысходные крики о помощи миссис Ленц не вызвали взаимности пассажиров, которые восставали с пола, потирая ушибленные конечности, и слышали пристыженные вопли миссис Ленц из-за закрытой усиленной пластиковой двери сортира, но были не в силах эксгумировать несчастную, ведь дверь сортира запиралась изнутри на защелку, на которой снаружи читалось «Занято/Occupado/Occupe», и дверь была заперта, и миссис Ленц висела вне досягаемости и не могла дотянуться до защелки, как бы безысходно ни тянула гигантскую обвисшую ручищу; и, как добрых 88 % американцев с клиническим ожирением, миссис Ленц страдала от клинической клаустрофобии и принимала по рецепту лекарства от страхов и фобий объявших пространств, и в итоге она подала успешный семизначный иск против «Грейхаунд Лайнс» и почти испустившего концы дорожного управления Содружества за психиатрическую травму, общественный срам и обморожение второй степени, и получила такую неприлично ожирелую компенсацию от назначенного Дукакисом 18-го суда по гражданственным делам, что когда чек прибыл в экстрадлинном конверте, чтобы вместить все нули, миссис Л. потеряла всякий интерес к обработке данных, стряпне и уборке, и воспитанию, и, в конце концов, даже движению, просто развалилась в сделанном на заказ кресле-кровати полутораметровой ширины за просмотром «Готической романтики от „ИнтерЛейс"» и поглощала неисчислимые количества сдобы с высоким содержанием липидов, те подносил на золотой тарелочке шефкондитер, которому платили за пребывание в ее распоряжении 24 часа в сутки и снарядили сотовым бипером, пока через четыре месяца после получения огромной компенсации миссис Л. не лопнула и не умерла, и рот ее был так забит персиковым коблером, что санитары оказались безвольны применить искусственное дыхание, которое он, кстати, добавляет Ленц, умеет делать, – искусственное дыхание.

Когда они вышли к Отшибу, их северо-западный курс занесло правее, и он стал по-настоящему северным. Здесь их дорога – Мондриан переулков, заставленных до упора помойками. Ленц идет первым, прокладывает путь. Каждую женщину в пределах поля зрения окидывает томным взглядом. Теперь их вектор в основном С/С-З. Они проходят сквозь душистый выхлоп сушилок из ландромата у Дастин и Содружке. Метрополия Бостона, Массачусетс, по ночам. Лязг и грохот поездов В и С на зеленой ветке, взбирающихся на холм по Содружке. Подзаборная пьянь сидя привалилась спиной к чумазым стенам, словно внимательно рассматривая свои колени, и даже дымок их дыхания бесцветный. Сложное шипение автобусных тормозов. Под фарами машин вытягиваются рваные тени. Из спальных районов Отшиба доносится латиноамериканская музыка, сплетаясь с джазовым 5/4 из бумбокса от Фини-Парка, а подложкой – зловещая эктоплазма какой-то гавайской мелодии, которая играет как будто одновременно и очень громко, и далеко-далеко. От цитровых полинезийских вибраций лицо Брюса Грина расползается в плоской маске психической боли, которую он даже не чувствует, а потом музыка стихает. Ленц спрашивает Грина, каково это – целый день работать со льдом в «Леже Тайм Айс», а потом сам предполагает, каково должно быть, по-любому, когда вокруг толченый лед, и всяческие кубики льда в бледно-голубых целлофановых пакетах, закрытых скрепками, а не закрутками, и сухой лед в деревянных лоханках парит белым дымом, и еще всяческие валуны промышленного льда в пахучих опилках, ледяные валуны ростом с человека с искажениями внутри, похожими на вмерзшие белые лица, – белое пламя внутренних трещин. Всяческие ножи, колуны и реально здоровые щипцы, красные костяшки и окна в изморози, и тонкий горький запах холодильника, и вокруг всяческие сопливые поляки в клетчатых пальто и папахах, – кто постарше, те с хроническим креном от долгих лет таскания льда.

Они хрустят по переливчатым осколкам, которые Ленц идентифицирует как выбитую лобовуху. Ленц делится чувствами по поводу того, как из-за трех бывших мужей, хищных адвокатов и шефа-кондитера, который воспользовался ее сдобной зависимостью, чтобы извратить завещание в свою пользу, и пребывания Ленца из-за бюрократических препонов в камере ИЦН в Квинси и в шаткой правомочной позиции завещание лопнувшей миссис Л. выкинуло сына на мороз, выживать на одной городской смекалке, тогда как бывшие мужья и патисьеры развалились на пляжной мебели в Ривьере, обмахиваясь валютой высокого номинала, из-за чего, говорит Ленц, у него куча внутренних проблем, с которыми он борется, типа, на ежедневной основе; оставляя паузы для Грина, чтобы тот вставлял междометия. Куртка Грина скрипит с каждым вдохом. Лобовуха рассыпана в переулке, где пожарные лестницы завешены чем-то вроде мокрого замерзшего брезента. Забитые помойки, стальные двери без ручек и тускло-черный цвет налета грязи. В конце переулка торчит рыло автобуса на холостом ходу.

Запах мусора из помоек не однородный. От городского люма городская ночь только полутемная, скорее лакричная: люминесценция под самой кожурой тьмы, перекатывается. Грин продолжает держать их в курсе времени. Ленц стал звать Грина «братишей». Ленц говорит, ему хочется ссать как коню. Говорит, плюс урбанистического города в том, что он – один большой толкан. Слово «братиша» Ленц произносит без окончания. Грин занимает позицию у входа в переулок, глядя наружу, предоставив Ленца самому себе в нескольких помойках позади. Грин стоит в начале тени переулка, в теплом выхлопе автобуса, локти наружу, руки в кармашках куртки, на шухере. Неясно, понял Грин, что Ленц под воздействием Бинга, или нет. Чувствует он только мучительную пронзительную тоску, из-за желания, чтобы кайф все еще приносил ему удовольствие, чтобы можно было просто взять и кайфануть. Это чувство то находит, то уходит целыми днями и каждый день, до сих пор. Грин вынимает из-за уха сигу, закуривает и закладывает в камору за ухо свежую. Площадь Юнион, Оллстон: «Поцелуй меня там, где пахнет», сказала она, вот я и повез ее в Оллстон, как говорится. Огни площади Юнион дрожат. Стоит одной машине прекратить гудеть, начинает гудеть другая. На светофоре на другой стороне улицы от мужика с омарами стоят три китаянки. У каждой сумка. Снаружи «Ростбифа у Райли» фырчит без глушителя старенький «Фольксваген Жук», как «Фольксваген Жук» Дуни Глинна, только у «Жука» Дуни двигатель обнажен – он специально снял задний капот, чтобы обнажить кишки машины. На бостонских улицах, типа, невозможно найти китаянку моложе шестидесяти или выше 1,5 м, и чтобы без сумки – хотя всегда не больше одной. Если закрыть глаза на тротуаре деловой городской улицы, то звук шагов всей обуви вместе взятой напоминает, будто кто-то большой, терпеливый и неустанный что-то жует. Жгучие детали гибели биологических родителей Брюса Грина в его младенчестве так глубоко погребены в подсознании Грина, что в трезвой жизни придется раскапывать, по одному дню за раз, целые страты и субстраты молчания и немого тупого животного страдания, чтобы хотя бы вспомнить, как на его пятый Сочельник, в Уолтеме, Массачусетс, папка отвел Брюси Грина, тогда от горшка два вершка, в сторонку и вручил ему, чтобы подарить любимой мамочке на Рождество, консервную банку в веселой гогеновской расцветке с макадамскими орешками бренда «Полинезийский Мауна Лоа» 240, как было сказано на цилиндрической банке, которую ребенок затем отнес наверх и тщательно завернул в такое количество блестящей как фольга бумаги, что итоговый подарок в обертке напоминал растолстевшую таксу, которую затем для усмирения сперва пришлось утаптывать, а потом закрепить на обоих концах двумя рулонами скотча и красочной лиловой ленточкой, чтобы, наконец, поместить под веселой горящей елкой, и даже тогда упаковка как будто шуршаще ворочалась, пока успокаивались субстраты бумаги.

Папаша Брюса Грина, мистер Грин, когда-то был одним из влиятельнейших инструкторов по аэробике в Новой Англии – даже раз или два появлялся в качестве приглашенного гостя, незадолго до появления цифрового распространения, в крайне популярном шоу об аэробике для домашнего просмотра «Стальные ягодицы» – и пользовался высоким спросом и широким влиянием, пока, к его ужасу, к тридцати – абсолютному пику рабочей жизни инструктора по аэробике – у мистера Грина то ли начала спонтанно расти одна нога, то ли спонтанно укорачиваться – другая, потому что спустя пару недель одна нога вдруг стала на пятнадцать сантиметров длиннее другой – одно из неподавленных визуальных воспоминаний Брюса Грина об отце – человек, который все больше и опаснее кренился, ковыляя от специалиста к специалисту, – и ему выдали особый ортопедический башмак, черный как смоль, который как будто на 90 % состоял из подошвы и напоминал тяжелый говнодав, и весил несколько фунтов, и в паре с леггинсами из спандекса выглядел абсурдно; и долго ли, коротко ли, но папка Брюси Грина из-за ноги и башмака остался без аэробики, и вынужден был сменить профессию, и с горечью подался на работу в уолтемский концерн то ли приколов, то ли шуток, что с 'N в названии, какие-то «Шутки 'N Приколы „Акмэ"» или что-то в этом роде, где мистер Грин изобретал довольно садистские приспособления для розыгрышей, специализируясь на линейках наручных шокеров «Искры из рук» и сигар «Буммо», подхалтуривая в отделах энтомологических кубиков льда и искусственной перхоти, и т. д. Деморализующая, сидячая, гнусная работа – вот что мог бы понять ребенок постарше, подглядывая из темной спальни за небритым мужчиной, который каждую ночь на заре, топоча, мерил шагами гостиную, с походкой боцмана на штормящем море, изредка сбиваясь на робкую спортивную припрыжку с нагрузкой на ягодицы, чуть не падал, что-то горько бормотал, не выпуская из рук пол-литровую банку «Фальстаф».

Из-за трогательности подарка, с упаковкой которого карапуз так смешно перестарался, болезненно-бледная и неврастеничная, но души не чающая в ребенке миссис Грин, возлюбленная мамочка Брюса, первым делом на утро Рождества выбирает, конечно же, таксоподобный блестящий цилиндр, когда все рассаживаются у потрескивающего камелька в разных креслах у разных окон с видами на уолтемскую слякоть с мисками рождественских закусок и кружками какао, и кофе с фундуком без кофеина, и с логотипами «Акмэ-^-что-то-там» на стенках в руках смотреть, как все по очереди разворачивают свои подарки. Личико Брюси светится в огоньке камина, пока происходит вскрытие слоев и страт орехов – миссис Грин пару раз приходится прибегнуть к зубам. Наконец последний слой спал и банка веселенькой расцветки предстает глазам. «Мауна Лоа»: самое любимое и декадентское лакомство миссис Грин. Самая калорийная в мире пища после нутряного сала. Такие сладкие орехи, что их правильно писать «г-р-е-х», говорит она. Брюси восторженно скачет на кресле, расплескивая какао и «мишек Гамми», любящий карапуз, который больше радуется не своему подарку, а тому, как его приняли. Мать заламывает руки под впалой грудью. Охи-вздохи наслаждения и протестов. И щелчок ключа на крышке банки.

Но содержимым банки с этикеткой с орешками оказывается свернутая тряпичная змея на выстреливающей пружине. Змея вылетает под крик миссис Г., схватившейся за горло. Мистер Грин закатывается желчным смехом специалиста по розыгрышам, топочет к малышу Брюсу и так хлопает его по спине, что у Брюси изо рта вылетает недоеденный «мишка Гамми» – это тоже визуальное воспоминание, бесконтекстное и жуткое, – который пролетает через всю гостиную и приземляется в огне камина с зеленым пшиком пламени. Парабола тряпичной змеи обрывается в люстре с имитацией под хрусталь, где змея застревает и зависает на дрожащей пружине, пока люстра покачивается и позвякивает, а оглушительный хохот мистера Грина затихает далеко не сразу, даже когда руку мамочки Брюси у лебединой шейки судорожно сводит, и она царапает горло, булькает и валится направо с роковым инфарктом – ее синюшный рот все еще открыт от удивления. Первые пару минут мистер Грин думает, что она их подкалывает, и оценивает актерскую игру по межведомственной Шкале Приколов «Акмэ» 1–8, пока не начинает злиться и говорить, что она затянула прикол, что она напугает малыша Брюси, который сидит под качающимся хрусталем с закрытым ртом и широко раскрытыми глазами.

И до последнего года начальной школы Брюс Грин больше не вымолвил ни слова – к тому времени он уже жил в Винчестере с сестрой покойной матери, достойной, но с таким лицом, как будто только вчера из Пыльного котла, адвентисткой Седьмого дня, которая ни разу не побуждала Брюси заговорить – возможно, из сочувствия и, возможно, сочувствуя жгучей боли, несомненно, терзающей ребенка с непроницаемым взглядом, который не только вручил мамочке роковой рождественский подарок, но еще и наблюдал, как психодуховно угасает после поминок асимметричный папочка-вдовец, наблюдал, как топочет по гостиной мистер Грин каждый вечер после работы и недогретого в микроволновке ужина на двоих, с франкенштейновским башмаком, топочет кругами, медленно царапая лицо и руки, пока не выглядит так, словно не горевал, а только что продрался через ежевичный куст, и бессвязным бормотанием проклиная Бога, себя, «Орешки 'N Змеи „Акмэ"» или как их там, и не трогает роковую змейку на фальшивом хрустале и роковую елку в красной железной подставке, пока гирлянды не перегорели, нитки попкорна не почернели и не затвердели, а горшок с водой в подставке не пересох, так что иголки умерли и буро засыпали остальные неоткрытые рождественские подарки у основания, в одном из которых лежала пачка деревенских стейков кукурузного откорма из Небраски, упаковка которого с мотивом херувимов начинала зловеще разбухать…; и, наконец, еще более жгучей детской боли из-за ареста на глазах у соседей, медиаскандала, обследования на вменяемость и суда на Среднем Западе после того, как было установлено, что построждественский мистер Грин – единственным воодушевляющим признаком того, что рваные лоскутки его разума еще не разошлись по швам окончательно после похорон, было то, что он продолжал преданно ходить каждый день на работу в «Акмэ Инк.», – из чувства мести забил в совершенно случайный набор сигар «Буммо», готовый к отправке на продажу, смертельную взрывчатку на основе тетрила, и в результате абсурдных несчастных случаев лишились голов ветеран иностранных войн, три ротарианца [166] и 24 шрайнера [167] юговосточного Огайо, прежде чем АТФ не провело прямую линию от кровавых улик до лаборатории «Буммо» Б. Грина-ст. в Уолтеме; и затем – из-за экстрадиции, ужасно сложного обследования на вменяемость, суда, скандального приговора; и затем апелляций, камеры смертников и смертельной инъекции, когда, пока часы отсчитывали минуты до инъекции, тетя Брюса Грина раздавала слепо отпечатанные копии текстов У. Миллера [168] толпе перед тюрьмой Огайо, с малышом Брюси с пустым лицом и раскрытыми глазами под ручку, из-за бурлящей толпы СМИ, активистов против смертной казни и выбравшихся на пикник духовных последователей мадам Дефарж, многочисленных футболок на продажу, и краснолицых мужиков в пиджаках и фесках – о, их перекошенные гневом красные лица того же цвета, что и фески, в снующих туда-сюда маленьких машинах – строи моторизированных шрайнеров, рокочущих у врат ИУО строгого режима и кричащих «Гори, детка, гори», или более актуальное «Получи укол, детка, получи укол», пока тетя Грина, с седеющими на глазах волосами с центральным пробором под шляпойтаблеткой и с лицом, скрытым за уже ставшей привычной за три месяца черной вуалью, трепещущей из-под шляпы-таблетки, прижимала голову малыша Брюси к костлявой груди день за днем, пока на его пустом лице не остался отпечаток…Вина, боль, страх и ненависть к себе Грина за годы безрецептурного употребления медикаментов сжались до точки застывания, так что теперь он помнит только, что навязчиво избегает любые продукты или услуги с «'N» в названии, всегда проверяет ладонь человека перед рукопожатием, готов на многокилометровые крюки в обход парадов, где заметны фески в маленьких машинах, и живет с субстратизированным гештальтом увлечения/ужаса перед всем хотя бы отдаленно полинезийским. Видимо, именно из-за далекой и разбавленной мелодии луау, случайным образом отдающейся в лабиринте кварталов оллстонского цемента, Брюс Грин и бредет, как загипнотизированный, с площади Юнион по Содружке на Брайтон и где-то до пересечения Содружки и Брейнерд-роуд, земли ночного клуба «Неисследованная жизнь» с наклоненной мерцающей бутылкой синего неона над входом, пока не замечает, что Ленц уже давно не спрашивает время, что Ленц не поднялся с ним на холм, хотя Грин простоял снаружи переулка на площади Юнион гораздо дольше, чем может понадобиться человеку для разумного облегчения.

Они с Ленцем разделились, осознает он. Теперь, на Содружке, далеко на юго-запад от Юнион, Грин озирается на трафик, рельсы метро, завсегдатаев баров и неоновое мерцание огромной бутылки «НЖ». Спрашивает себя, не значит ли это, что он каким-то образом отшил Ленца, или это Ленц его отшил, и больше ни о чем себя не спрашивает, вот и вся сложность размышлений, все его мысли на данную минуту. Будто в переходном возрасте его травмы из-за орешков и сигар слились в какой-то психический зумпф, стекли и оставили только маслянистую жижу, которая отражает и преломляет свет. Переливающаяся полинезийская музыка здесь намного четче. Он взбирается на крутой холм по Брейнерд-роуд, которая кончается у границы Энфилда. Может, Ленц уже вовсе разучился двигаться прямо на юг. Уклон нелегко поддается говнодавам. После начальной фазы Отмены и детокса «белка-в-колесе-мозга» Брюс Грин уже вернулся к обычному психоподавленному состоянию ума, в котором он думает на скорости одна мысль в шестьдесят секунд, и только по одной за раз, мысль, – каждая материализуется уже цельная, готовая, а потом тает, как на вальяжном жидкокристаллическом табло. Его консультант в Эннет-Хаусе, убежденный приверженец «жесткой любви» Кельвин В., жалуется, что слушать Грина – как слушать очень медленно протекающий кран. Его резюме – Грин не безмятежный или отстраненный, а вообще отключенный, оторванный от мира, и Кельвин В. пытается еженедельно бесить Грина, чтобы вытащить его наружу. Следующая полная мысль Грина – осознание, что, хотя казалось, мерзкая гавайская музыка вскарабкивалась на север с подножия, от Оллстонского Отшиба, теперь, чем дальше на запад он двигался к колену Кембридж-стрит в Энфилде и госпиталю Св. Елизаветы, тем громче она становилась. Брейнерд между Содружества и Кембриджской – синусоида таких холмов, что надорвешься пройти квартал, по районам, которые Крошка Юэлл описал как «депрессивные»: бесконечные ряды сбившихся трехэтажных домиков с такими печальными архитектурными пустячными различиями, которые как будто только ярче подчеркивают общую унификацию, с проседающими крылечками, псориазной покраской или фурункулезным от резких перепадов температуры алюминиевым сайдингом, с мусором во дворе, посудой, клочковатым газоном, собаками в конурах и разбросанными детскими игрушками, эклектичными запахами стряпни, заметной разницей в шторах или жалюзи в разных окнах одного и того же дома по той причине, что старые дома нарезаны на квартиры для кого-нибудь типа студентов-отшельников из БУ или переехавших из Канады или Впадины семей, или еще более отшельниковстудентов из БК, хотя скорее кажется, что большая часть арендаторов – пролетарские молодые пары любителей оторваться, типа Грин-и-Трах, с постерами «Дьяволов в человеческом обличье», или «Заботливых мам», или «Рыла», или «Биодоступной пятерки» в ванной 241, черными лампами в спальне и пятнами от смены масла на подъездной дорожке, которые после обеда выбрасывают тарелки во двор и покупают новые в «Калдоре» вместо того, чтобы помыть свои, и которые до сих пор, до тридцати лет, ежевечерне употребляют Вещества, слово «пати» и выставляют динамики саунд-систем из окон квартир, и выкручивают звук на максы из чистого угарного самодовольства, потому что у них все еще есть подруги, чтобы вместе дуть пиво из банок, задувать дым от дури друг другу в рот и занюхивать дорожки Бинга с различных частей голых тел друг друга, и все еще считали, что пиво, бонги и дорожки – это прикольно, и зажигали после работы на ежевечерней основе, выкручивая музло на максы в окрестную ночь. Голые деревья на улицах дремуче ветвисты, какой-то одной породы, похожи на перевернутые метлы в районной темноте, Грин в деревьях не разбирается. Выясняется, что на юго-запад его заманила гавайская музыка: она доносится откуда-то из этого самого района по Зап. Брейнерд, и Грин движется вверх по течению к предполагаемому источнику звука с пустым лицом и увлеченным ужасом в душе. Дворы по большей части отделены друг от друга рабицей из нержавейки, и время от времени из-за заборов, завидев Грина, скулят, а чаще – лают, рычат и собственнически бросаются дворовые псы, заборы трясутся от бросков, рабица уже выгнута наружу из-за предыдущих атак на предыдущих пешеходов. В среднем мозгу Грина формируется и растворяется мысль, что он не боится собак. Куртка скрипит на каждом шагу. Температура неуклонно падает. Дворы за заборами – того засыпанного игрушками и пивными банками типа, на которых бурая трава растет неровными пятнами, а листья не сгребают, и их сметает ветром в брустверы вдоль основания забора, изгороди не подстрижены, баки переполнены, и на проседающих крылечках стоят незавязанные мусорные пакеты, ведь никто не сподобится оттащить их в контейнер ЭВД на углу, так что мусор из переполненной тары сдувает во двор и смешивает с листьями у основания забора, а кое-что долетает на улицу, валяется там и рано или поздно становится частью покрытия улицы. К примеру, пачка M&Ms без арахиса словно пропечатана в асфальт тротуара под ногами Грина, настолько выбеленная всеми стихиями, что стала белоснежной и опознать в ней пачку M&Ms без арахиса практически невозможно. И вот, подняв взгляд от опознания вкуса пачки M&Ms, Грин заприметил Рэнди Ленца. Он наткнулся на Ленца здесь, в дальнем конце Брейнерд, когда тот торопливо идет один впереди, не близко, но узнаваемый в свете рабочего уличного фонаря в квартале вверх по холму. Что-то не дает его окликнуть. В этом квартале уклон терпимый. Теперь так холодно, что у Грина изо рта идут белые клубы, хоть он и не курит. Здешние высокие изогнутые фонари напоминают Грину, типа, орудийные части марсианских механизмов, стрелявших смертельными лучами во время покорения планеты на древнем картридже, который никогда не надоедал Томми Дуси и который тот надписал «Война Уэллса». Гавайская музыка уже положительно доминирует в звуковом ландшафте, доносится откуда-то из места, где маячит пальто Ленца. Довольно очевидно – кто-то выставил динамики с полинезийской музыкой в окно. Бросающая в дрожь слэк-ки/стальная гитара перекатывается по темной улице, отражается от противоположных проседающих фасадов – это Дон Хо и Сол Хупи Плейерс, напевы травяных юбок и пенистых волноломов, от звуков которых Грину хочется заткнуть уши пальцами, и все же он еще решительней движется навстречу источнику гавайской музыки – то ли розоватому, то ли аквамариновому трехэтажному дому, с мансардой на втором этаже, крышей красной черепицы и бело-синим флагом квенашек на флагштоке, торчащим из мансардного окна, и серьезными динамиками JBL в двух окнах по обе стороны от флага, со снятыми решетками, так что видно, вуферы пульсируют как коричневые животы в хуле, заливая квартал 1700 по Зап. Брейнерд отвратительными укулеле и ударными из полых стволов. Увы, короткие пальцы в ушах только аккомпанируют музыке скрипом пульса и подводным звучанием выдохов Грина. За динамиками в свете окна мелькают силуэты в клетчатой фланели или цветастых гавайских рубашках и цветочных ожерельях, перетекая, как большая группа людей в химическом веселье, танцев и социальном общении. Освещенные окна отбрасывают тонкие прямоугольники света на двор – двор как свинарник. Что-то в походке Рэнди Ленца – цыпочки с высоко поднятыми коленями опереточного злодея, задумавшего недоброе, – удерживает Грина от попытки того окликнуть, даже если бы он мог сам себя услышать в реве дыхания, крови и Хо. Ленц проходит сквозь конус света единственного исправного фонаря к рабице из нержавейки того самого дома квенашек, протягивая что-то собаке размером с шетландскую овчарку, поводок которой прицеплен к пластмассовой флуоресцентной бельевой веревке на ролике и может двигаться вдоль ее длины. Холодно, воздух разреженный и режущий, пальцы в ноющих от холода ушах заледенели. Грин наблюдает с такой концентрацией внимания, о которой даже не подозревал, медленно приближается, не в силах остановиться, выглядывая из-за тумана дыхания, чтобы не потерять из виду Ленца, не окликая, но и не сводя с него глаз. Грин и Милдред Трах, и еще та парочка, с которой они делили трейлер Т. Дуси, прошли через фазу, когда заваливались на студенческие пати и тусили с богатыми студентами, и однажды в феврале Грин оказался в общежитии Гарвардского университета, где закатили какую-то тематическую пляжную пати, где на полу в комнате отдыха наворотили самосвал песка и все были в цветочных ожерельях, бронзовые от крема или соляриев, расхаживали светловолосые парни с цветастых рубашках навыпуск, задрав подбородок и излучая ноблесс оближ, и попивая коктейли с зонтиками, или в одних стрингах без рубашек и ни единого, сука, прыщика на всей спине от конца до края, и делали вид, что занимаются серфингом на досках, которые приколотили к гребню волны из синего и белого папьемаше с моторчиком, от которого волна как бы колебалась, и перетекали девчонки в травяных юбках, покачиваясь в хуле с высокой амплитудой так, что сквозь покачивающуюся траву юбок просвечивали шрамы от «ЛипоВак» на бедрах, и Милдред Трах напялила травяную юбку и бикини из кучи возле бочек пива, и даже несмотря на семь месяцев беременности, перетекала и покачивалась в центре моря хулы, но Брюс Грин чувствовал себя не в своей тарелке в своей дешевой кожанке и с волосами, покрашенными бензином в оранжевый в одном из провалов в памяти, и с заплаткой с надписью «Ешь богатых», которую в припадке вульгарности разрешил Милдред Трах нашить на пах полицейских штанов, и потом всем наконец надоела музыкальная тема «Гавайев 5–0», и пошли CD с Доном Хо и Солом Хупи, и Грина так увлекла, ужаснула и парализовала полинезийская музыка, что он придвинул шезлонг прямо к кегам, злоупотреблял краником и опустошал один пластиковый стаканчик пивной пены за другим, пока так не нажрался, что сфинктер сдал, и он не только обоссался, но и даже обосрался, во второй раз в жизни, и в первый раз на людях, и едва не умер от комплексного многослойного стыда, и был вынужден очень аккуратно переместиться в ближайший туалет, снять штаны и подтереться, как обосранный карапуз, зажмурив один глаз, чтобы знать, кто из двоих, кого он видит, он, а потом ничего не оставалось, кроме как приоткрыть дверь, высунуть татуированную руку с вонючими полицейскими штанами в щель и закопать их в песке гостиной, как в кошачьем лотке, а потом – ну что ему еще оставалось надеть, чтобы выбраться из туалета или общежития и сбежать домой, – вот он и зажмурил глаз, и снова высунул руку, и изо всех сил дотянулся до горки травяных юбок и бикини, и выудил одну юбку, и выскользнул из гавайского общежития через черный ход, никому не попадаясь на глаза, и потом ехал всю дорогу домой по красной ветке и по зеленой на поезде С, а потом еще на автобусе, в феврале в дешевой кожанке, тяжелых говнодавах и травяной юбке, трава которой задиралась самым душераздирающим манером, и следующие три дня не выходил из трейлера на Отшибе, пребывая в парализующей депрессии неизвестной этиологии, валяясь на заляпанной софе Томми Д. и попивая «Саузерн Комфорт» прямо из горла, и глядя, как змеи Дуси не пошевелились ни разу за три дня, в своем аквариуме, и первые два дня Милдред пронзительно пилила его за то, что он сперва асоциально отрубился у бочки, а потом оставил ее одну, на седьмом месяце, в песочной комнате, полной загорелых аномичных блондинов, которые скабрезно комментировали ее татушки, и стремных типов, которые говорили, не двигая нижней челюстью, спрашивали, где она «летовала», и все предлагали ей консультации по паевым фондам без надбавки или подняться наверх посмотреть их коллекцию копий Дюрера, и говорили, что толстые девушки чрезвычайно их привлекают своим презрением к культурно-аскетическим нормам, а Брюс Грин лежал с забитой Хупи головой и неразрешенной внутренней болью и не молчал в ответ, и даже не сформировал ни единой полноценной мысли за все три дня, а травяную юбку спрятал за подзором дивана, и позже дико разорвал в клочки, и рассыпал их над лоханкой с посадками марихуаны на гидропонике Дуси, для удобрения. За дюжину шагов в ритме анданте Ленц пару раз расплывается перед глазами Грина, но все еще торчит перед домом канадских беженцев, приманившим Грина, подняв над калиткой в заборе какую-то баночку и чем-то капая на калитку, держа в руках что-то, вдруг полностью завладевшее вниманием пса. Грин почему-то думает, что надо посмотреть на часы. То ли розовая, то ли оранжевая бельевая веревка дрожит, когда по ней проезжает ролик с поводком, и собака подбегает встретить Ленца у калитки, которую тот медленно открыл. Сложно сказать, как именно настроен громадный пес, но Ленц определенно завладел его вниманием. Если бы он решил, что Ленц съедобен, никакой поводок и ролик на веревке его бы не сдержали. На пальце Грина горькая субстанция из уха, которую он не может удержаться не понюхать. Про второй палец он забыл и оставил в ухе. Теперь Грин совсем близко, в тени фургона за границей пирамиды натриевого света от уличного фонаря, где-то в двух домах от источника жуткой музыки, в которой вдруг наступает перерыв между двумя треками с раннего Хо «Дон Хо: С Гавайев со всей любовью», так что Грин слышит канадезийский баритон голосов вечеринки из открытых окон, а также какое-то низкое сюсюканье Ленца, «Ути-пути, собачка-барабачка» и все такое, предположительно, адресованное собаке, которая подходит к Ленцу нейтрально-опасливо, но с интересом. Грин не представляет, какой породы собака, но она большая. Грин не помнит, как покойный отец мерил шагами уолтемскую гостиную, – только два очень разных звука шагов, шелест бумажного пакета на банке пива в его руке. Уже хорошо за 22:45. Поводок с шипением подъезжает к концу люминесцентной веревки и задерживает собаку в двух шагах от калитки, где стоит Ленц, слегка наклонившись вперед на манер человека, который сюсюкает с животным. Грину видно, что у Ленца в руке, перед принюхивающейся собакой, слега пожеванный квадрат залежавшегося жесткого мясного рулета Дона Г. У Ленца скучающий и поглощенный вид человека с короткой стрижкой и счетчиком Гейгера. Завораживающий своей отвратительностью Хо снова заводит песню, с полной неожиданностью, из-за которой CD такие жуткие. Грин, с пальцем в одном ухе, чуть двигается, чтобы тень Ленца от фонаря не закрывала вид. Музыка перекатывается и грохочет. Канашки выкрутили звук на «Моя Любимая Лауна-Уна Луау Леди» – песне, от которой Грину всегда хотелось пробить головой окно. Некоторые инструменты звучат словно арфа на кислоте. Гулкие перкуссии – словно сердце в момент самого страшного кошмара. Грину кажется, что он видит, как от мощной вибрации в домах напротив вибрируют окна. Теперь у Грина куда больше одной мысли/мин., глубоко в голове со скрипом раскручивается беличье колесо. Волнующаяся дрожь от слэк-стальной гитары заполняет голову малыша Брюси белым песком, волнующимися животами и головами, напоминающими воздушные шары спонсированного новогоднего парада, пухлые мягкие яркие морщинистые плывущие головы с улыбками, кивающие и подпрыгивающие, когда их надувают до формы гигантской головы, наклонившиеся вперед, болтающиеся на нитках. Грин не видел новогоднего парада с Года Геморройных Салфеток «Такс», который был просто непристойным. Грин достаточно близко, чтобы различить, что гавайенизированный дом канашек – 412 по Зап. Брейнерд. Машины синих воротничков, внедорожники и фургоны раздолбайски разбросаны по улице, припаркованы наспех, на номерах некоторых – канадица. Также на некоторых окнах наклейки с флер-делисами и слоганами на канадском. Перед 412 как-то угрожающе торчит старый «Монтего», переделанный под драгстер, два колеса на бордюре, с лихо накинутым на антенну цветочным венком и выцветшими эллипсами на краске капота, которые выдают, что движок прокачан и раскаляется добела, а Ленц встал на колено, отламывает кусочек рулета и подбрасывает на землю в пределах досягаемости поводка. Собака подходит и опускает голову к мясу. Характерный звук чавканья мясным рулетом Гейтли плюс цитровый переливающийся рев гадкой мелодии. Теперь Ленц встает, двигается сквозь разные оттенки тени мягко, как призрак. В дальнем от обвисшего флага освещенном окне ходят квадратные смуглые мужики в бородах и громких рубашках, щелкая пальцами, с увитыми цветами дамами под ручку. Многие головы запрокинуты и не отрываются от бутылок «Молсона». Кожанка Грина скрипит, когда он пытается дышать. Змея выскочила из банки с таким звуком: ш-прун-н. Его тетя в кухонном уголке в Винчестере, в ослепительном зимнем утреннем свете, тихо разгадывает кроссворд. Два мансардных окна наполовину закрыты пульсирующими прямоугольниками JBL. Грин из тех, кто узнает динамик JBL и зеленую бутылку «Молсона» за версту.

Сформировавшаяся мысль заключает: голос Хо напоминает консистенцией масло.

Любая случайная косматая канадская голова в окнах, реши она выглянуть во двор, теперь могла бы увидеть Ленца, размещающего очередной кусочек мяса перед собакой и извлекающего что-то из-под мышки пальто, мягко и украдкой обходя собаку, словно чтобы оседлать ее сзади, подкладывая остатки рулета перед ней, – собака присела, раздается хруст кукурузной посыпки Дона и хлюпанье пансионатного мяса. Рука выныривает из-под пальто с чем-то, что наверняка блеснуло бы, если бы сюда доставал свет окон. Брюс Грин пытается разогнать туман дыхания. Дорогое пальто Ленца развевается по бокам от собаки, когда Ленц готовится, нависает, берет одной рукой загривок и с могучим уханьем поднимает ввысь так, что зверь встает на задние лапы и беспомощно болтает передними, и на скулеж в освещенном пространстве над одним из динамиков появляется человек в лее и фланели. Грин даже не думает окликнуть из своего затененного укрытия, и момент застывает – собака на задних лапах, Ленц за ней, поднятая рука опускается и движется поперек горла собаки. Там, где прошла рука, брызжет бесцветный фонтан; он окропляет калитку и тротуар на улице. Музыка перекатывается без устали, но Грин все равно слышит, как Ленц с ударением говорит что-то вроде «Ах ты так», роняя собаку на землю под пронзительный мужской крик силуэта из окна, и собака падает набок с мясистым хрустом 32-килограммового мешка с кубиками льда размера «Для вечеринок», без толку перебирая всеми четырьмя лапами, темная поверхность лужайки толчками темнеет перед пастью, которая открывается и закрывается. Грин на автомате шагнул навстречу Ленцу из тени фургона, но теперь одумался и замер между двумя деревьями перед домом 416, желая окликнуть Ленца, но чувствует удушающую афазию, как в кошмаре, так и замер между стволами с пальцем в ухе, не отрывая глаз. Ленц стоит над остовом собаки, как стоят над выпоротым ребенком – в полный рост, излучая власть, и застывший момент тянется, пока под Хо из раскрывающихся окон не раздаются вопли и следом отчаянный топот башмаков в высоком темпе по направлению к лестнице внутри 412. У до жути дружелюбного холостяка, который жил по соседству с тетей, были две большие породистые собаки, и когда малыш Брюс проходил мимо дома, те скребли когтями половицы на переднем крыльце и неслись к анодированному забору, и бросались, задрав хвосты, и как бы играли лапами по железному забору, радуясь его появлению. Просто тому, что увидели его. Рука Ленца с ножом снова в воздухе, и не блестит в свете фонаря, когда Ленц второй рукой хватается за забор и перескакивает боком, и мчит вверх по Брейнерд-роуд к Энфилду в юго-западном направлении, звонко цокая лоферами по асфальту, хлопая пальто, как парусом. Грин ретируется за одно из деревьев, когда на просевшее крыльцо как муравьи высыпают амбалистые фланелевые силуэты в леях, роняя лепестки, переговариваясь на сердито-иностранном и на безошибочно канадском языке, парочка – с укулеле, с крыльца во двор, суетятся и тарабарят, парочка приседает у силуэта некогда собаки. Бородач такого размера, что гавайская рубашка ему в обтяг, подобрал пакетик от мясного рулета. Другой, со скромным количеством волос на голове, подбирает из темной травы что-то вроде белой гусеницы и осторожно держит большим и указательным пальцами, внимательно разглядывая. Третий же бугай в подтяжках роняет пиво, поднимает обмякшую собаку, и она лежит на его руках, уронив голову, как пьяная девчонка, капая на землю и все еще дрыгая одной лапой, и мужик то ли кричит, то ли поет. Первый огромный канашка с пакетиком хватается за голову в знак волнения и тяжело бросается с двумя другими к драгстеру «Монтего». В доме напротив на первом этаже загорается свет и высвечивает фигуру в каком-то костюме и железном инвалидном кресле, которое стоит у окна боком, потому что иначе в упор на инвалидном кресле ни к чему не подъедешь, с видом на улицу и кишащий канашками двор. Гавайская музыка как будто прекратилась, но не резко, не то что кто-то выключил посреди песни. Грин ретировался за дерево, которое теперь как бы приобнимает рукой. Толстая девушка в ужасной травяной юбке несколько раз повторяет «Дье!» Слышатся ругательства и дежурные фразы с заметным акцентом типа «Стой!» и «Держи его!», люди показывают пальцами. Несколько мужиков бегут за Ленцем, но они в башмаках, а у Ленца фора, и он исчезает, срываясь, как тейлбек, влево, то ли в переулке, то ли на какой-то такой большой подъездной дорожке, хотя его дорогие туфли слышно до сих пор. Один из бугаев даже реально потрясает кулаком. «Монтего» с двумя распредвалами демонстрирует проблемы с глушителем и срывается с обочины, и оставляет две скобки посреди улицы, профессионально развернувшись на 180, и мчится за Ленцем, – очень низкая, быстрая и нешуточная тачка, развеселая лея на антенне взметается на скорости в вытянутый эллипс и оставляет след из белых лепестков, которые кружатся над землей целую вечность. Грину кажется, что палец примерз к уху. Никто как будто бы не жестикулирует на предмет, например, соучастника. Ничто не говорит, что они ищут другую неумышленно замешанную сторону. Чуть справа и позади от первого силуэта в коляске появляется второй, и оба в теории могут видеть, как Грин прижался к дереву с рукой у уха, так что может показаться, будто он, например, получает по какой-то рации инструкции. Канашки все еще суетятся во дворе, на решительно иностранный манер, пока один из них наворачивает круги с испустившей дух собакой в руках и что-то говорит в небеса. Грин неплохо познакомился со своим деревом, распластался по его подветренной стороне, дышит в кору так, чтобы дыхание не валило из-за дерева и не показалось дыханием сообщника, в теории.

Девятнадцатый день рождения Марио Инканденцы будет в среду, 25 ноября, за день до Благодарения. Он страдает от бессоницы все сильнее, когда хиатус Мадам Психоз затягивается на третью неделю и WYYY пытается вернуть несчастную Мисс Диагноз, которая начала с чтения «Откровения от Иоанна» на поросячьей латыни, от чего за нее так стыдно, что слушать не хочется. Пару ночей он пытается уснуть в гостиной ДР под радио WODS – частоту на кромке AM, где ставят гипнотизирующие оркестровые обработки старых песен Carpenters. Так еще хуже. Странно, когда скучаешь по тому, кого как будто совсем не знаешь.

Во время разговора с миссис Кларк Марио прислоняется к раскаленной стальной плите и получает серьезный ожог таза. Под вельветовыми штанами Орина его бедро замотано в бинты, и когда он ходит, по ночам, не в силах уснуть, раздается хлюпанье мази. Врожденная инвалидность, которую у Марио даже не диагностировали до шести лет, когда он разрешил Орину татуировать свое плечо раскаленной спиралью кипятильника, называется наследственная вегетативная дистония – неврологический дефицит, в силу которого он не очень хорошо чувствует физическую боль. Многие эташники шутят, что им бы его проблемы, и даже Хэл иногда чувствует укол зависти, но вообще этот дефект – серьезная неприятность, и может быть очень опасным, см. например обожженный таз, который даже не сразу заметили, пока миссис Кларк не показалось, что у нее подгорает баклажан.

В ДР Марио лежит на воздушном матрасе в тесном спальнике на краю фиолетового света над растениями под стук ветра в большое восточное окно, слушая маслянистые скрипки и нечто вроде цитры. Иногда сверху доносится вскрик, пронзительный и растянутый, оттуда, где комнаты Ч. Т. и Маман. Марио внимательно прислушивается, чем окажется звук – смехом Аврил или ее криком. Она страдает от приступов ночного ужаса – это как ночные кошмары, только хуже, и бывают у маленьких детей и, видимо, взрослых, которые весь день голодают, а на ночь наедаются.

Его ночные молитвы длятся почти час, иногда больше, и для него это не рутина. Марио не встает на колени; это скорее как разговор. И он не сумасшедший, не слышит там голосов и никто ему не отвечает, это Хэл установил точно.

Хэл уже спрашивал, когда он вернется ночевать в их комнату, Марио это приятно.

Он все пытается представить, как Мадам Психоз – которую он представляет очень высокой, – лежит на пляжном шезлонге размера XL на пляже, улыбается и молчит целыми днями – отдыхает. Но это не очень помогает.

Он не понимает, грустно Хэлу или нет. Ему все труднее считывать душевные состояния Хэла или в хорошем ли он настроении. Это его тревожит. Раньше он как бы довербально, нутром знал, где Хэл и что он делает, даже если тот был далеко на турнире или Марио был далеко, но больше не получается. Чувствовать. Это его тревожит, и похоже, как когда во сне теряешь что-то важное и даже не помнишь, что, но это важно. Марио так любит Хэла, что у него сердце из груди выпрыгивает. Ему не приходится гадать, кто из них изменился, ведь Марио никогда не меняется.

Он не предупредил Маман, что, когда выйдет из кабинета после их беседы, собирается погулять: Аврил обычно старается ненавязчиво отговорить Марио от прогулок по ночам, потому что по ночам он плохо видит, а районы вокруг холма ЭТА – не самые добропорядочные, и нельзя закрывать глаза на тот факт, что Марио – легкая добыча буквально для любого, в физическом смысле. И, хотя одно из достоинств вегетативной дистонии – относительное физическое бесстрашие 242, во время бессонных моционов Марио очень далеко не уходит, из уважения к тревогам Аврил 243. Иногда он гуляет по территории Энфилдского военно-морского госпиталя у восточной стороны подножия холма, потому что она в основном закрыта, эта территория, и он знает пару охранников ЭВМ с тех времен, когда они изображали бостонскую полицию в эксцентричном «Набирайте С для Сладострастия» его отца; и ему нравится территория ЭВМ по ночам, потому что свет в окнах кирпичных домиков – желтый, ламповый 244, и в них видно, как люди на первых этажах вместе играют в карты, или разговаривают, или смотрят ТП. Еще ему нравится выбеленный кирпич вне зависимости от его состояния. И многие люди в разных кирпичных домиках больные, или кривые и сильно перекошенные на одну сторону, или перекручены, за окнами, и он чувствует, как через них его сердцу открывается весь мир, а в бессонницу это очень хорошо. Из верхнего темного окна доносится женский голос, зовущий на помощь без настоящей необходимости, – не как те крики, что обозначают смех или крик Маман по ночам. А напротив через улочку, забитую машинами, которые надо переставить на другую сторону в 00:00, стоит Эннетов Дом, где директриса – инвалидка, и когда-то устроила пандус для инвалидных колясок, и дважды приглашала Марио днем на «Миллениал Физзи» без кофеина, и Марио там нравится: тесно, шумно и на мебели нет защитных целлофановых упаковок, но никто никого не замечает и не комментирует инвалидность, и директриса добрая, и все плачут друг перед другом, не стесняясь. Внутри пахнет как в пепельнице, но оба раза Марио в Эннетовом Доме нравилось, потому что все там казалось очень реальным и важным; люди плачут, шумят, становятся не такими несчастными, а однажды он даже слышал, как кто-то с серьезным видом сказал «Бог», и никто на него не оглянулся, не посмотрел свысока, не усмехнулся как-то так, что понятно, их это чем-то беспокоит.

Но после 23:00 гостей туда не пускают, потому что там Отбой, поэтому Марио просто ковыляет по разбитому тротуару и заглядывает в окна первого этажа на всяких разных людей. Все окна светятся от света, а некоторые приоткрыты, и стоит такой шум, как снаружи дома, полного людей. Из одного окна наверху, выходящего на улицу, слышится «Дай сюда, дай сюда». Кто-то плачет, а кто-то то ли смеется, то ли очень сильно кашляет. Сердитый мужской голос из кухонного окна сбоку отвечает комуто, кто только что сказал «Так купи вставные зубы» и добавил плохие слова. В другом окне наверху, над местом, где пандус и кухонное окно, где земля мягкая и хорошо держит свинцовый брусок и полицейский замок, в этом верхнем окне вместо шторки флаг и на стекле наполовину соскобленный стикер с надписью курсивом «Живи одним», и Марио застает врасплох тихий, но безошибочный звук записи эфира «Более-менее шестидесяти минут с Мадам Психоз», который Марио сам никогда не записывал, потому что считал, это уже не то, но теперь странно взволнован, услышав, что кто-то в Эннетовом Доме догадался записать и включить. Из открытого окна с колышущимся флагом вместо шторки слышится один из старых выпусков, с Года Чудесной Курочки, дебютного года Мадам, когда она порой говорила весь час и еще с акцентом. Сильный восточный ветер сдувает жидкие волосы Марио на затылок. Его угол относительно земли – 50°. Тетя в меховой шубке, неудобных на вид синих джинсах и высоких каблуках цокает по тротуару мимо и поднимается по пандусу в заднюю дверь Эннетова Дома, даже виду не подав, что увидела человечка с большущей головой, опирающегося на полицейский замок прямо на лужайке перед кухонным окном. На тете столько макияжа, что ей как будто нехорошо, но зато она оставляет после себя шлейф очень приятного запаха. Почему-то Марио кажется, что человек в окне за флагом – тоже женщина. Не исключено, думает Марио, что она одолжит записи собрату-слушателю, если он сможет попросить. Обычно он сверяется по вопросам этикета с Хэлом, который невероятно знающий и умный. Когда он думает о Хэле, его сердце едва не прыгает, а толстая кожа на лбу морщится. Хэл наверняка знает и слово, которое значит «личные записи передач из эфира». Вдруг у этой тети не одна запись. Эта – из первого года «Шестидесяти минут +/-», когда у Мадам еще был легкий акцент и она часто говорила так, будто обращалась к одному человеку или персонажу, который был для нее очень важным. Маман объяснила, что если ты не сумасшедший, то разговаривать с человеком, которого нет, называется «апострофа», и это полноценное искусство. Марио влюбился в первые передачи Мадам Психоз, потому что они ему напоминали, будто кто-то грустный читает вслух пожелтевшие письма, которые она достала из обувной коробки в дождливый вечер, всякое про расставания, про смерти любимых, про беды США, про всякое важное. Все труднее отыскать полноценное искусство, которое именно про всякое важное. Чем Марио старше, тем сильнее его сбивает с толку, что все в ЭТА старше возраста примерно Кента Блотта чувствуют себя некомфортно и стыдятся, когда разговор заходит про что-то очень важно важное. Как будто есть правило, что о важном можно говорить, только если все закатят глаза или смеются как-то совсем не весело. Самое неприятное, что приключилось сегодня, – когда за обедом Майкл Пемулис сказал Марио, будто хочет организовать телефонную линию молитв для атеистов, когда атеист набирает телефон и слышит только гудки, и никто не отвечает. Это был анекдот, и хороший, и до Марио дошло; неприятно то, что Марио за обеденным столом оказался единственный, чей смех был веселым; все остальные, когда смеялись, как-то прятали глаза, будто смеются над инвалидом. Для Марио это все было слишком сложно, и он не понимал ответы Лайла, когда поднимал этот вопрос с ним. И впервые не смог помочь Хэл, потому что ему словно было некомфортно и стыдно, больше чем друзьям за обедом, а когда Марио говорил про всякое важное, Хэл называл его Бубу и вел себя так, будто брат описался, и Хэл очень терпеливо поможет ему переодеться.

Из темноты появлялись и заходили внутрь много людей, потому что Отбой. Все казались испуганными и ухмылялись, притворяясь, что они не стесняются. Мужчины прятали руки в карманах пальто, а женщины придерживали руками воротники, чтобы те не раскрывались. Один молодой человек, которого Марио никогда не видел, заметил, что Марио мучается с полицейским замком, и помог ему отцепить задвижку и убрать свинцовый брусок в рюкзак. Даже такая пустяковая помощь делает мир лучше. Марио вдруг так хочется спать, что он не уверен, сможет ли подняться на холм домой. Те же треки, которые играли в начале творческого пути Мадам Психоз, играли по ночам до сих пор, такие неправильные без нее самой.

Зато наклон Марио идеален для того, чтобы взбираться на холмы. Мазь на его тазе хлюпает, но не болит. Последнее, что видит Марио, прежде чем деревья на склоне смыкаются за спиной и оставляют от Эннетова Дома посеченное желтое свечение, в большом выдающемся окне кабинета директрисы, которое выходит на авеню, железную дорогу и чистую бакалейную лавку «Отец и Сын» Ынов, где Марио по утрам угощают желтым чаем, когда он заходит, если холодно, – над черным столом директрисы сидит большой дядя с квадратной головой и что-то усердно записывает, облизывая кончик карандаша и неудобно загородив рукой то, что пишет, как умственно отсталый мальчик за сочинением в классе коррекционной школы «Риндж-эндЛатин».

Вечерние обязанности сотрудников с проживанием примерно поровну делятся между пустяковыми и неприятными. Кто-то должен посещать местные собрания, чтобы подтверждать присутствие жильцов, а кто-то должен пропустить ежевечернее собрание, чтобы присматривать за пустым Хаусом и телефонами и записывать пустяки в Ежедневный Журнал. Когда собрания расходятся, Гейтли должен каждый час проводить перекличку и вносить в Журнал, кто пришел и что творится. Гейтли должен проверять Дежурства и вести Журнал по выполнению Дежурств, и раскидывать завтрашние Дежурства из еженедельного списка. Жильцам все нужно проговаривать заранее, чтобы они не качали права, если им влетит. После тем, кто отлынивал от Дежурства, надо сказать, что они получают Арест на неделю, а это обязанность невеселая. Гейтли должен отпирать шкафчики Пэт, доставать ключ от аптечки и открывать аптечку. Жильцы на лекарствах реагируют на звук аптечки, как кошка – на звук открывашки консервов. Просто как бы материализуются. Гейтли должен раздать материализовавшимся за лекарствами жильцам пероральный инсулин, лекарства от СПИДа, мази от прыщей, антидепрессанты и литий, а потом вписать все в Медицинский Журнал, в котором, сказать по правде, черт ногу сломит. Он должен достать еженедельник Пэт и распечатать ее встречи на завтра на листе бумаги печатными буквами, ведь Пэт не может разобрать свой скачущий почерк. Гейтли должен обсудить с Джонетт Фольц, как разные жильцы вели себя на «Делись и Молись» в Святой Е., бруклайнской БМ и в женском «Шаге прочь» АН в Восточном Кембридже, куда они пускают пару жилиц со сроком подольше, и затем занести всю информацию в Журнал. Гейтли должен подняться и проверить Кейт Г., которой, по ее словам, опять слишком плохо, чтобы пойти сегодня в АА, и которая пролежала в кровати более-менее неподвижно три дня кряду, читая книжку какой-то Сильвии Платон. Подниматься на женскую половину – невероятный геморрой, потому что прежде он должен отпирать маленькую стальную клетку поверх кнопки у основания лестницы у заднего кабинета и нажимать на кнопку, чтобы наверху зазвенел звонок, и крикнуть вверх «Мужчина идет», и потом дать жилицам столько времени, сколько им надо, чтобы привести себя в порядок или что они там делают. Экскурсии наверх оказались для Гейтли очень познавательными, он-то всегда думал, что в местах проживания женщин как-то заметно чище и опрятней, чем у мужчин. Необходимость проверки Дежурств в двух женских туалетах растоптала его давнишнее заблуждение, будто женщины не ходят в туалет с той же потрясающей энергией, что и мужчины. Гейтли в свое время немало прибирал за матерью, но о ней он не думал как о женщине. В общем, все это неприятное занятие оказалось познавательным.

Гейтли должен навещать Дуни Глинна, у которого дивертикулит и которому во время приступов приходится лежать калачиком на койке, и приносить Мотрин и шейк «Слимфаст», который Гейтли приходится смешивать с 2 %-м молоком, так как в доме не осталось сливок, или крекеры «Фуд Банк» и газировку из автомата в подвале, если Глинн не может выпить 2 %-й шейк, а потом занести в Журнал комментарии и состояние Глинна, а они хорошими не бывают.

Кто-то готовил на кухне отвратительные маршмеллоумные хлопья «Райс Криспи» и не помыл за собой, и Гейтли должен шататься в поисках того, кто виноват, и заставить мыть, а у жильцов притом такой кодекс насчет крысятничества, что он как будто наркополицейский, не меньше. Каждый день здесь по колено какого-то говна, и оно даже не столько действует на нервы, сколько вынимает душу; теперь двойная смена опустошает его целиком как раз к заре – когда пора мыть настоящее говно. Это началось не сразу, этот вынимающий душу аспект, и каждые пару минут Гейтли спрашивает себя, куда же он денется, когда закончится год работы сотрудником, он останется совсем без души, и трезвым, но без копейки денег, все еще потерянным и отправится как-то выживать Там.

Кейт Гомперт, когда он позвонил и поднялся в женскую пятиместную спальню, отпустила возможный косвенный комментарий о самоубийстве 245, и теперь Гейтли должен позвонить насчет этого Пэт домой, а ее то ли нет, то ли она не берет трубку и значит, он должен звонить управдому, и привести комментарий дословно, и позволить ей самой истолковать и сказать Гейтли, что предпринять и как комментарий соотносится с контрактом по предотвращению суицида Гомперт, и как все это отмечать в Журнале. За пару лет до прихода Гейтли в подвале на отопительной трубе повесилась жилица Эннета, и теперь введены барочные процедуры по мониторингу брожений среди жильцов с психическими проблемами. Номер 5-го восточного корпуса в госпитале Св. Елизаветы – на красной карточке в ролодексе Пэт.

Гейтли должен собрать отчеты консультантов по прошлой неделе, рассортировать, найти все карты жильцов, распечатать любые обновления или изменения и вложить в карты для завтрашней Летучки сотрудников, когда те собираются в кабинете Пэт и обсуждают каждого жильца. Жильцы неплохо представляют, что на каждой Летучке их выпускники-консультанты, по сути, сдают их с потрохами, вот почему консультации, как правило, невероятно скучные и почему в консультанты готовы идти только действительно благодарные и великодушные выпускники Эннета. Организация файлов – пустячное занятие, а для Гейтли использование ТП в заднем кабинете для печати еще и неприятное, в основном потому, что каждый его палец накрывает почти три клавиши разом, и он должен набирать каждую букву по отдельности кончиком ручки, у которой он частенько забывает задвинуть стержень, оставляя синие пятна на клавиатуре, за что управдом вечно устраивает ему головомойку.

И Гейтли должен принять в кабинете каждого новенького жильца хотя бы на пару минут, как бы для галочки, посмотреть, как они, показать, что о них помнят, что они не могут просто врасти в декор гостиной и исчезнуть. Парень-новичок до сих пор сидит в бельевом шкафу с открытой дверью, заявляя, что это самое комфортабельнейшее место в Хаусе, а новенькая «беспомощная» Эми Джонсон еще не вернулась. Совсем зеленая дамочка, присланная по решению суда, Рут ван Клив, которая похожа на людей с фотографий африканского голода, еще не заполнила анкеты приемки и не прошла ликбез, и Гейтли перечисляет ей правила Хауса и выдает «Руководство по выживанию в Эннет-Хаусе», которое написал для Пэт какой-то давний жилец.

Гейтли должен отвечать на звонки и сообщать тем, кто звонит в кабинет жильцам, что жильцы отвечают на звонки только с таксофона в подвале, который, должен он добавлять, да, часто все время занят. В Хаусе не допускаются сотовые/мобильные и для жильцов введен Запрет на доступ к кабинетному телефону. Гейтли должен спускаться и спинывать жильцов с трубки в подвале, если приходят другие жильцы из очереди и жалуются, что кто-то превысил свои пять минут. Это тоже, как правило, неприятно: таксофон нецифровой, неотключаемый и постоянный источник раздражения и срачей; всякий разговор – вопрос жизни и смерти; кризис здесь царит 24/7. Есть особый способ пнуть человека с таксофона – уважительный, необидный, но и беспрекословный. Гейтли наловчился цеплять пустое, но не пассивное выражение, если жильцы переходят на оскорбления. Это такой взгляд усталого всезнания, который культивируют сотрудники Хауса, а потом разминают мышцы лица, чтобы избавиться от него на досуге. Гейтли достиг такого стоицизма перед лицом оскорблений, что жильцу нужно употребить его имя в контексте каких-то действительно неестественных актов, чтобы Гейтли зарегистрировал оскорбление в Журнале и выдал Арест. Гейтли заслужил почет и уважение среди большинства жильцов, что, по словам управдома, вызывает у сотрудников-ветеранов озабоченность, так как работа Гейтли – вовсе не быть этим людям другом.

А на кухне, где на миски и сковородки из-под «Криспи» все еще взглянуть страшно, стоят Уэйд Макдэйд и несколько других жильцов и ждут, пока что-нибудь поджарится или заварится, и Макдэйд пальцем поднимает кончик носа, чтобы перед зрителями предстали его ноздри. Он по-поросячьи оглядывается и спрашивает, знают ли люди каких-нибудь людей, нос у которых выглядит вот точно так вот, и некоторые говорят «ну да, а что». Гейтли проверил холодильник и снова обнаружил признаки того, что у его особого мясного рулета завелся тайный поклонник, что ли, – от аккуратно завернутых и уложенных на самую прочную полку остатков отрезан очередной большой прямоугольник. Макдэйд, – с искушением треснуть которого так, чтобы у него поверх ковбойских сапогов только глаза и носопырка торчали, Гейтли борется ежедневно, – Макдэйд вещает, что по совету в духе «жесткой любви» Кельвина В. он составляет Список благодарности, и говорит, один из первых пунктов, за которые он благодарен, – что его нос не выглядит вот так вот. Гейтли старается не осуждать людей на основании того, кто смеется, а кто нет. Когда звонит телефон Пэт и Гейтли уходит, Макдэйд сожмякивает верхнюю губу пальцами и опрашивает собравшихся на предмет знакомства с волчьей пастью.

Гейтли должен мониторить, типа, эмоциональный барометр Хауса и слюнявить палец, чтобы отслеживать ветер потенциальных конфликтов, проблем и слухов. Это тонкое искусство: удерживать руку на пульсе сплетен и знать слухи до их появления, не оставляя при этом впечатления, будто вынуждаешь жильца пересечь черту и отведать сыра на другого жильца. Единственное, о чем жильцов действительно поощряют стучать на других жильцов, – употребление Веществ. Сбор, вынюхивание и т. д. проблем всех остальных мастей – предположительно, в ведении сотрудников: вычленение полноценных нарушений из варева намеков, брехни и скулежа, которое могут заварить только 20+ скучающих, втиснутых в одно пространство уличных жителей в отходняке от разрушенных жизней. Слухи, что такая-то отсосала такому-то на диване в 03:00, что у того-то есть нож, что Икс при разговоре по таксофону пользовался каким-то шифром, что Игрек снова носит бипер, что имярек организовал футбольный тотализатор в пятиместной мужской спальне, что Белбин ввела Диля в заблуждение, типа если он приготовит «Криспи Тритс», то она помоет посуду, а сама слилась, и проч. Почти все это пустячно и, со временем, по мере накопления, неприятно.

Редко когда чувство чистой, незамутненной грусти как таковой, по завершении, – просто резкое исчезновение надежды. Плюс презрение, которое он так мастерски маскирует нежностью и заботой во время посткоитального периода постанываний и ерзаний.

Орин умеет только отдавать, а не получать, удовольствие, – и оттого достойное презрения количество Субъектов думает, что он чудесный любовник, почти любовник мечты; и это только питает презрение. Но его показывать нельзя, ведь это, довольно очевидно, скажется на удовольствии Субъекта.

Ведь удовольствие Субъекта стало его пищей, заботу и нежность после коитуса он проявляет добросовестно, четко демонстрируя желание остаться рядом и в близости, тогда как столь многие любовники-мужчины, говорят Субъекты, по завершении становятся как будто нервными, презрительными или отрешенными, перекатываются на другой бок, пялятся в стену или выбивают сигарету из пачки даже еще прежде, чем закончили.

Модель рук очень мягко рассказала, как большой розовощекий швейцарский муж с фотографии после коитуса сползает с нее и просто лежит, придавленный весом собственного живота, его глаза сощуриваются до поросячьих щелок, а на губах блуждает слабая ухмылка, как у сытого хищника: не то что пантер: незаботливый. По обыкновению всех Субъектов она вдруг ненадолго заволновалась, засуетилась и предупредила, что никто не должен знать: она может лишиться детей. Орин очень мягким интимным голосом озвучил стандартные заверения. Орин по завершении был подчеркнуто нежным и заботливым, как она изначально интуитивно и догадывалась. И оказалась права. Он получал настоящее удовольствие, когда изображал в этот интервал заботу и близость; если бы его спросили, что ему больше всего нравится в антикульминационном периоде, когда Субъект откидывается на спину, такая блестящераскрытая, и он видит, как она целиком вбирает его взглядом, Орин бы ответил, что вторую строчку в его рейтинге занимает этот постпереломный интервал цепляющейся уязвимости со стороны Субъекта и нежная близкая забота – с его.

Когда раздался стук в дверь, он показался очередным подарком судьбы, потому как Субъект уже привстала в постели на локте, выдыхая тонкие струйки сигаретного дыма из носа, и начала расспрашивать о семье, и Орин очень ласково гладил ее и следил, как бледнеет и растворяется двойной дымок, стараясь не содрогнуться при мысли, как же выглядят внутренности красивого носика Субъекта, какие серо-белые паутины некротических соплей там висят, от дыма, хватает ли у нее духу взглянуть на платок после отсмаркивания или она сминает его в комок и отбрасывает в содрогании, которое бы точно почувствовал О.; и когда по двери кратко пробарабанили мужские костяшки, он наблюдал, как бледнело ее лицо, когда она лепетала, никто не должен знать, что она была здесь, и затушила окурок, и нырнула под одеяло, пока он призывал посетителя за дверью к терпению и завернул в ванную, чтобы накинуть на бедра полотенце, прежде чем открыть ее – такую безликую дверь отеля, которую открывают карточкой, а не ключом. На миг из-под постельного белья показались запястье и ладонь оскверненной, грешной и перепуганной замужней модели рук и ощупали пол в поисках туфель и одежды, – рука шуршала, как слепой паук, и всосала вещи под одеяло. У двери Орин не спросил, кто там; ему нечего было скрывать. Его настроение у двери необыкновенно повысилось. Когда мать и жена уничтожила все улики и так накрылась одеялом, чтобы спокойно лежать, сопеть в серые дырочки и воображать, что она целиком скрыта от посторонних глаз – всего лишь комок белья на разобранном целибатном ложе, – Орин заглянул в рыбий глазок на двери, увидел только противоположную бордовую стену коридора и открыл дверь с улыбкой, которую ощущал до самых голых пяток. Швейцарские рогоносцы, лукавые ближневосточные атташе по медицине, пампушки-журналистки: он был готов ко всему.

Человек в коридоре у двери был с физическими недостатками, с ограниченными возможностями, в коляске, смотрел на него снизу вверх изпод пределов обзора глазка, на вид один нос из косм, выглядывал из-под грудных мышц Орина, не делая попыток заглянуть за него в номер. Один из инвалидов. Орин опустил взгляд и почувствовал себя одновременно разочарованным и почти тронутым. Коляска посетителя блестела, на коленях лежал плед, а галстук-ленточка наполовину скрывался за планшетом, который он одной рукой по-матерински прижимал к груди.

– Социологический опрос, – сказал он, и больше ничего, слегка поигрывая планшетом, как дите, словно являя его в доказательство.

Орин представил, как перепуганный Субъект лежит в укрытии и прислушивается, и, несмотря на легкое разочарование, его тронула эта застенчивая уловка, чтобы подобраться поближе к его ноге и автографу. К Субъекту он испытывал почти клиническое презрение, как к насекомому, которое мельком заметил, разглядел и знаешь, что слегка помучаешь. По тому, как она курила и выполняла некоторые другие ручные процедуры, Орин заметил, что она левша.

Он обратился к человеку в коляске:

– Надо же.

– Плюс или минус три процента греха.

– Всячески готов сотрудничать.

Гость наклонил голову на манер инвалидов-колясочников.

– Научное академическое исследование.

– Ништяк, – прислонившись к косяку со скрещенными на груди руками, наблюдая, как гость пытается осознать разницу в размере рук. Изпод края пледа на коляске не было видно ни лодыжек, ни культей, хотя бы и скукоженных. Мужик был как бы совершенно безногий. Сердце Орина потеплело.

– Опрос Торговой палаты. Систематическая перепись для группы неравнодушных ветеранов. Полевое интервью защиты потребителей. Три процента указывают ошибку по ту либо другую сторону.

– Ишь ты.

– Выяснение мнения для группы защиты потребителей. Не отберет вашего времени. Государственное исследование. Демографическая оценка агентства социальной рекламы. Опросы. Случайная анонимность. Минимум времени или беспокойства.

– Я очищаю разум, чтобы полностью быть к вашим услугам.

Когда гость эффектно выхватил ручку и посмотрел на планшет, перед Орином предстала ермолка кожи в центре прически человека в кресле. Было что-то почти невыносимо трогательное в плешке инвалида.

– Чего вам не хватает, пожалуйста?

Орин с прохладцей улыбнулся:

– Мне нравится думать, что ничего.

– Отложим. Гражданин США?

– Да.

– Сколько вы имеете годов?

– Возраст?

– Сколько вы имеете возраст?

– Возраст – двадцать шесть.

– Больше двадцати пяти?

– Очевидно. – Орин ждал, когда в уловке с ручкой потребуется чтонибудь подписать, чтобы очень застенчивый фан-клуб заполучил свой автограф. Он пытался вспомнить по детству с Марио, как быстро под одеялом становится невыносимо жарко и начинаешь задыхаться и ворочаться.

Гость притворился, что фиксирует.

– Работный, работный не по найму, безработный?

Орин улыбнулся:

– Первое.

– Пожалуйста, перечислите, чего вам не хватает.

Шепот вентиляции, шорох коридора винного цвета, легчайший шепот одеяла позади, в воображении под простыней растет пузырь CO_2.

– Пожалуйста, перечислите элементы образа жизни вашей американовой жизни, которые вы помните и/или не имеете на данный миг, и которых не хватает.

– Не уверен, что понял.

Гость перевернул страницу, чтобы свериться.

– Тоскуете, томитесь, изнемогаете, скучаете, ностальгируете. Комок в горле, – перевернув еще страницу. – А также тужите.

– То есть детские воспоминания. То есть типа какао с полурастаявшим маршмеллоу в пенке на кухне с плиткой в клеточку, согретой эмалевой газовой плитой, в этом духе. Или всеведущие двери в аэропортах и «Стар Маркетах», которые откуда-то всегда знали, что ты пришел, и открывались. Пока не исчезли. Куда делись эти двери?

– «Какао» пишется с буквой «а»?

– И не одной.

Теперь взгляд Орина устремился к акустической плите на потолке, мигающему дисочку детектора дыма, как будто воспоминания всегда легче воздуха. Сидящий гость без выражения уставился на пульс внутренней яремной вены Орина. Лицо Орина немного изменилось. Позади него, под одеялом, на боку очень спокойно и терпеливо лежала нешвейцарка, бесшумно дыша через портативную кислородную маску с баллоном из сумочки, положив одну руку на миниатюрный пистолет-пулемет «Шмайсер GBF» в сумочке.

– Скучаю по ТВ, – сказал Орин, снова опустив взгляд. Он уже не улыбался с прохладцей.

– Былое телевидение коммерческого вещания.

– Скучаю.

– Причина в нескольких словах или меньше, пожалуйста, для графы после слова «Причина», – демонстрируя планшет.

– Ох, блин, – Орин снова посмотрел вверх и как будто вдаль, в пустоту, ощупывая подбородок у куда более тонкого и беззащитного пульса ретромадибулярной вены. – Наверное, что-то из этого покажется глупостями. Я скучаю по рекламе, которая была громче передач. Скучаю по фразочкам «Заказывайте сегодня ночью до полуночи» и «Сэкономьте 50 процентов и больше». Скучаю, как мне говорили, что шоу снято перед живой аудиторией в студии. Скучаю по вечерним гимнам с кадрами флагов и истребителей, и краснокожим индейским вождям, которые плачут над мусором. [169] Скучаю по «Проповеди» и «Вечерне», и испытательным таблицам, и как мне говорили, на скольких мегагерцах транслирует чейнибудь передатчик, – он провел рукой по лицу. – Скучаю, как хмыкал над тем, что люблю. Как мы собирались на кухне с плиткой в клеточку перед старым катодным ящиком «Сони», прием у которого был чувствительным к самолетам, и хмыкали над коммерческой безвкусностью того, что показывают.

– Невкусно, – притворяясь, что фиксирует.

– Скучаю по низкокачественным вещам, когда смотришь и заранее знаешь, кто и что скажет.

– Эмоции господства, контроля и превосходства. И удовольствия.

– Не то слово, приятель. Скучаю по летним повторам. Скучаю по повторам, наспех воткнутым во время забастовок сценаристов, забастовок Гильдии актеров. Скучаю по Джинни, Саманте, Сэму и Диане, Гиллигану, Ястребиному Глазу, Хэзел, Джеду, – всем бессмертным призракам синдикации. Понимаешь? Скучаю по тому, как смотрел одно и то же снова и снова.

С кровати раздалось два приглушенных чиха, на которые инвалид даже не обратил внимания, притворяясь, что конспектирует, снова и снова задевая ручкой ленточку галстука. Орин старался не думать о топографии простыней, в которые чихнул Субъект. Его больше не интересовала уловка. Его вдруг охватила нежность к гостю, непонятно откуда.

Гость смотрел на него с таким видом, с каким люди с ногами смотрят на здания и самолеты.

– Вы, конечно, можете смотреть развлечения опять и опять, без передышки, на дисках хранения и загрузки «ТелИнтертейнмент».

Взгляд Орина вверх, с которым он предавался воспоминаниям, совсем не похож на взгляд вверх инвалида.

– Но это не то же самое. Выбор, понимаешь. Он почему-то все портит. С телевидением ты был обречен на повторы. Дежавю было насильственное. Теперь все по-другому.

– Насильственное.

– Кажется, я сам точно не знаю, – сказал Орин, вдруг ощутив тусклое оцепенение и грусть. Ужасное чувство, как во снах про что-то жизненно важное, что ты забыл сделать. Плешка на склонившейся голове была загорелая и рябая. – Есть еще вопросы?

– Про что, скажите, вы не скучаете.

– Для симметрии.

– Баланс мнений.

Орин улыбнулся.

– Плюс или минус.

– Именно так, – ответил гость.

Орин подавил желание нежно положить ладонь на череп инвалида.

– Ну что ж, никуда не торопишься?

Впечатление зеваки перед небоскребом возникало только тогда, когда глаза гостя понимались выше шеи Орина. Они не были застенчивыми, или бегающими, или даже глазами человека с какими-либо ограниченными возможностями, вот что позже показалось Орину странным – не считая швейцарского акцента, отсутствия уловки с подписью, терпения Субъекта и того, что она не хватала ртом воздух, когда О. резко откинул одеяло, позже. Гость смотрел на Орина снизу вверх и исподтишка бросал взгляды ему за спину, в номер со скомканными простынями и полом без трусиков. И заглядывал так, чтобы Орин заметил.

– Могу вернуться в позжее время, которое мы установим. Вы, comme on dit, в отношениях?

Когда Орин отвечал человеку в коляске, что это с какой стороны посмотреть, его улыбка была не такой прохладной, как он думал.

Как и во всех организациях «домов на полпути» с сертификатом УСЛНЗПР, для жильцов в Эннет-Хаусе установлен комендантский час – с 23:30. С 23:00 до 23:30 сотрудник в ночной смене должен вести перекличку и сидеть, как какая-нибудь мамочка, в ожидании, когда вернутся остальные жильцы. Всегда найдутся те, кто всегда приходят в последний момент и мысль нарваться на Выселение за что-нибудь пустячное, чтобы это не они были виноваты. Сегодня около 23:15 возвращаются из «Следов» 246 Кленетт Х. и контуженная жизнью Йоланда У. в фиолетовых юбках, фиолетовой помаде и с выглаженными волосами, спотыкаясь на каблуках и рассказывая друг другу, как же славно они сейчас оторвались. В 23:20, как обычно, вплывает Эстер Трейл в жакете под лисицу, несмотря на то, что где-то в 04:30 ей уже надо быть на утренней смене на кухне дома престарелых «Провидент», и иногда она завтракает с Гейтли – оба клюют носом катастрофически близко к «Мороженым хлопьям». Откуда-то возвращаются Чандлер Фосс и призрачно тонкая Эйприл Кортелю с позами и выражениями, которые вызывают пересуды и вынуждают Гейтли указать в Журнале возможную проблему с внутрихаусовскими отношениями. Гейтли должен пожелать доброй ночи двум бывшим жилицам – брюнеткам с грубыми лицами, которые весь вечер просиживали диван и обсуждали секты. Эмиль Минти, Нелл Гюнтер и иногда Гэвин Диль (с которым Гейтли однажды отмотал три недели, в Конкорд-Фарм) каждую ночь нарочно выходят покурить на переднее крыльцо и возвращаются, только когда Гейтли дважды повторит, что запирает дверь, – это у них такой своеобразный вялый протест. Сегодня за ними следом входит безусый Ленц, который почти просачивается в дверь, когда Гейтли уже перебирает ключи в поисках нужного, и даже головы не поворачивает, и поднимается в трехместную мужскую спальню молча, что делает в последнее время все чаще, и это Гейтли должен занести в Журнал, наравне с фактом, что уже за 23:30, а до сих пор нет ни слуху ни духу ни от полуновенькой Эмми Дж., ни – что печалит больше – от Брюса Грина. Грин стучится в переднюю дверь в 23:36 – Гейтли должен записать в Журнал точное время, а отпирать или нет – на его усмотрение. После отбоя сотрудники отпирать не обязаны. Так успешно избавлялись от многих непутевых жильцов. Гейтли впускает Грина. Тот всегда успевал до отбоя и выглядит фигово – кожа белая как картошка, глаза пустые. И молчание пацана – это одно, но пока Гейтли устраивает ему обязательную головомойку, Грин не отводит взгляда от пола кабинета Пэт, как от возлюбленной; и Грин соглашается на обычно устрашающую неделю Полного домашнего ареста 247 с таким отрешенным видом висельника, и так глупо отмазывается, когда Гейтли спрашивает, не хочет ли тот рассказать, где был и почему не успел к 23:30, и нет ли у него какой-нибудь проблемы, которой он хотел бы поделиться с сотрудниками, и такой неотзывчивый, что Гейтли кажется, будто у него не остается выбора, кроме как немедленно взять мочу Грина на анализ, что Гейтли претит не только потому, что он режется с Грином в криббидж и ему кажется, что он взял Грина под старое доброе гейтливское крыло, и, наверное, стал ему чуть ли не наставником, но также и потому, что образцы урины после закрытия клиники в блоке № 2 248 нужно убирать на ночь в миниатюрный холодильничек в подвальной комнате Дона Гейтли – это единственный холодильник в Хаусе, влезть в который не может ни один жилец, – а Гейтли претит держать теплую баночку с синей крышечкой чей-то ссаной мочи в своем холодильничке бок о бок с грушами и сельтерской «Полар», и т. д. Грин соглашается, чтобы в мужском Гейтли постоял над душой со скрещенными руками, и мочится так быстро и настолько без базара, что Гейтли успевает захватить баночку с крышечкой большим и указательным пальцами в перчатке, спуститься, надписать, занести в Журнал и в холодильничек как раз вовремя, чтобы успеть переставить машины жильцов – самый большой геморрой ночной смены; но потом последняя перекличка в 23:45 напоминает Гейтли, что Эмми Дж. так и не вернулась, и не позвонила, и Пэт говорила ему, что Выселение жильца после пропущенного отбоя – на его усмотрение, и в 23:50 Гейтли принимает решение, и должен попросить Трит и Белбин пойти в пятиместную женскую спальню и упаковать шмотки девушки в тот самый «ирландский багаж», в котором она принесла их в понедельник, и Гейтли должен выставить мусорные пакеты на переднее крыльцо с запиской, где объясняет Выселение и желает удачи, и должен оставить сообщение на автоответчике Пэт в Милтоне об обязательном Выселении по причине отбоя в 23:50, чтобы Пэт узнала об этом первым делом поутру и запланировала собеседования, надо заполнить освободившуюся койку в срочном порядке, а затем с ругательством сквозь зубы Гейтли вспоминает про качания пресса против висящего брюха, которые он дал себе слово выполнять каждый вечер до 00:00, а уже 23:56, и он, засунув большие бесцветные кроссовки под дно черного винилового дивана в кабинете, успевает сделать только 20, прежде чем наступает неминуемое время руководить рокировкой машин жильцов.

Предшественник Гейтли на позиции мужчины – сотрудника с проживанием, любитель дизайнерских наркотиков, который теперь (благодаря массачусетской реабилитационной комиссии) учится ремонтировать реактивные двигатели в «Аэротехе» на Восточном побережье, однажды сказал Гейтли, что автомобили жильцов – это неизлечимый фурункул на жопе ночной смены. Эннет-Хаус позволяет всем жильцам с легально зарегистрированным транспортным средством и страховкой держать машину при Хаусе во время проживания, если они пожелают, чтобы ездить на работу и ежевечерние собрания, и т. д., и Энфилдский военно-морской госпиталь не против, но парковку для всех клиентов Блока разрешают только на небольшой улочке прямо у Хауса. А после серьезных фискальных затруднений метрополии Бостона на третий год эры спонсирования родилась адская муниципальная заморочка, при которой парковка разрешена только на одной стороне улицы, и эта сторона резко меняется в 00:00, и уже с 00:01 патрульные машины и муниципальные эвакуаторы рыщут по улицам, выписывая 95-долларовые штрафы и/или оттаскивая ой-вдруг-неправильно-припаркованный транспорт в настолько разбомбленный и опасный район Саус-Энда, что ни один таксист, которому есть зачем жить, туда не сунется. Так что интервал с 23:55 по 00:05 в Бостоне – время абсолютного, но не очень-то духовного единения, когда мужики в семейниках и дамы в грязевых масках выбредают, позевывая, на запруженные людьми полуночные улицы, и отключают сигнализацию, и заводятся, и все пытаются отъехать, сделать разворот и найти параллельное парковочное место. Так что нет ничего особенно таинственного в том факте, что уровень драк и убийств на бытовой почве в метрополии Бостона в этот десятиминутный интервал самый высокий за день, и потому неотложки и ментовозки в этот час тоже активно рыщут, что общей суете и грызне на пользу не идет.

Т. к. у кататоников и престарелых клиентов Блоков ЭВМГ редко бывают собственные зарегистрированные транспортные средства, обычно отыскать места для рокировки вдоль дороги несложно, но тем не менее между Пэт Монтесян и попечительским советом ЭВМГ давно идут войны за право жильцов Эннет-Хауса парковаться ночью на большой стоянке перед поставленным в очередь на снос зданием госпиталя – паркоместа там зарезервированы за профессиональным штатом различных Блоков, которые начинают работу с 06:00, и охране ЭВМ надоело выслушивать жалобы штата на дышащие на ладан авто наркоманов, которые торчат на их местах по утрам, – и из-за того, что охрана не хочет перенести время ночной рокировки на улочке ЭВМ на 23:00, до установленного УСЛНЗПР комендантского часа в Эннет-Хаусе; совет ЭВМ оправдывается, что не может идти поперек муниципального указа, лишь бы угодить одному арендатору, тогда как Пэт продолжает подчеркивать, что комплекс Энфилдского военно-морского госпиталя принадлежит штату, а не городу, и что жильцы Эннет-Хауса потому единственные арендаторы, у кого проблемы с ночной авторокировкой, что практически все остальные – либо кататоники, либо престарелые. И тому подобное.

Но, в общем, каждую ночь где-то в 23:59 Гейтли должен запереть шкафчики, картотеку Пэт, ящики стола и дверь в передний кабинет, включить автоответчик на телефонной консоли и лично сопроводить всех жильцов, имеющих машины, на послеотбойную прогулку по безымянной улочке, и для человека с реально ограниченными управленческими навыками, как у Гейтли, это поистине страшная головная боль: он должен согнать автожильцов в стадо перед запертой передней дверью; должен пригрозить согнанным в стадо жильцам, чтобы они не разбредались, пока он шкандыбает наверх привести одного-двух водителей, которые постоянно забывают и засыпают до 00:00,– а этот поиск отбившихся от стада – особенный геморрой, если отбилась женщина, потому что он должен отпереть и нажать кнопку «Мужчина на этаже» у кухни, и «звонок» больше похож на клаксон, и будит самых нервных жилиц с приливом злого адреналина, и Гейтли, шкандыбая по ступенькам, получает от всех грязевых масок, высунувшихся в коридор, по первое число, и по правилам ему нельзя заходить в спальню сони, а надо стучать по двери и громко объявлять свой пол, и велеть одной из соседок отбившейся овечки сперва ее разбудить, затем одеть и после вывести в коридор; и так он должен собирать овец, головомоить, пригрозить одновременно и Арестом, и возможной эвакуацией, сгоняя в темпе вальса вниз по лестнице к остальному стаду автовладельцев как можно быстрее, потому что основное стадо за это время может рассеяться. А они всегда рассеиваются, если он слишком долго собирает овец; или отвлекаются, или хотят есть, или ищут пепельницу, или просто скучают и начинают воспринимать всю рокировку-после-отбоя как покушение на их личное время. Из-за Отрицания начала реабилитации им невозможно представить, чтобы эвакуировали именно их, а не, скажем, чью-то чужую машину. Это ровно то же Отрицание, что Гейтли видит в молодых студентах БУ или – К, когда едет на «Авентуре» Пэт в «Фуд Банк» или «Пьюрити Суприм», когда они, сука, так и прут на дорогу, несмотря на светофор, прямо под колеса машины, у которой, слава богу, тормоза хоть куда. Гейтли осознал, что люди определенного возраста и уровня, типа, жизненного опыта уверены, что они бессмертны: студенты вузов и алкоголики/ наркоманы – самые тяжелые случаи: в глубине души они верят, что избавлены от законов физики и статистики, которые остальных держат в ежовых рукавицах. Они тебя до белого каления доведут жалобами, если кто-то другой наплюет на правила, но в глубине души даже не думают, что тоже должны им подчиняться, тем же самым правилам. Они фундаментально неспособны учиться на чужих ошибках: если какого-то перебегающего дорогу бэушника размажут по Содружке или у какого-то жильца Хауса эвакуируют в 00:05 машину, типичной реакцией другого студента или наркомана будет попытка постичь, благодаря какой же непостижимой разнице возможно, что размазали или эвакуировали именно соседа, а не его, постигателя. В существовании разницы они даже не сомневаются – просто пытаются на досуге постичь. Какой-то прямотаки культ собственной уникальности. Это грустное зрелище, но неизбежное, – как наркоманы учатся исключительно на собственном горьком опыте. Чтобы развенчать этот культ, влипнуть должны они сами. Эухенио М. и Энни Пэррот всегда советуют позволить каждому хотя бы раз лишиться машины, как можно раньше по прибытии в ЭннетХаус, чтобы вытравить из них эту слепую веру; но Гейтли в ночные смены почему-то на такое не способен, его просто воротит от мысли, что у одного из подопечных эвакуируют машину, когда он может это как-то предотвратить, и потом же если их эвакуируют, обязательно последует мучительная канитель, когда надо договориться о доставке их авто на муниципальную парковку на следующий день в Саус-Энде, принимать звонки их начальников и подтверждать безмашинность жильца в плане невозможности добраться на работу, при этом не выдав начальнику, что безмашинный работник – жилец «дома на полпути», потому как выдавать такую личную информацию – святое личное право каждого жильца, – Гейтли с ног до головы потеет при мысли об объемах управленческого головняка, следующего за гребаной эвакуацией, так что уж лучше он потратит время на сбор стада, и пересбор, и головомойку рассеянным жильцам, у которых, по словам Эухенио М., и без того в головах так чисто, что это только трата времени и энергии Гейтли: пусть они сами учатся 249.

Гейтли извещает Трейл, Фосса, Эрдеди и Хендерсон 250, и Морриса Хенли, и вытаскивает нового пацана Тингли из бельевого шкафа, и Нелл Гюнтер – которая, твою-то мать, вопреки всем правилам отрубилась на диване, – дает им всем одеться и сгоняет перед запертой передней дверью. Йоланда У. говорит, что оставила личные вещи в машине Кленетт, и можно ей тоже. У Ленца машина есть, но он не отвечает на вопль Гейтли вверх по лестнице. Гейтли велит стаду стоять на месте, и если кто отобьется, он лично позаботится о том, чтобы у них были проблемы. Гейтли шкандыбает наверх, в трехместную мужскую спальню, обдумывая различные прикольные способы разбудить Ленца так, чтобы не осталось заметных синяков. Ленц не спит – он в стереонаушниках, плюс в ракушке, отжимается вверх ногами у стены рядом с кроватью Джоффри Дэя, его зад всего в паре дециметров от подушки Дэя и пердит на спуске, пока Дэй лежит в пижаме и маске для сна, как у Одинокого Рейнджера, сложив руки на вздымающейся груди, беззвучно шевеля губами. Может, Гейтли и переборщил, схватив Ленца за голень, оторвав его от пола и, ухватившись второй ручищей за бедро Ленца, раскрутив в стоячее положение, как винтовку в почетном карауле, но вопль Ленца – не от боли, а от хлещущей через край радости встречи, из-за чего и Дэй, и Гэвин Диль вскакивают в постелях, а потом матерятся, когда Ленц приземляется на пол. Ленц начинает говорить, что совершенно позабыл о времени и не знал, сколько времени. Гейтли слышит, как стадо у передней двери внизу переминается, пыхтит и готовится, может, того, рассеяться.

Вблизи Гейтли даже не нужно сверхъестественное седьмое чувство сотрудника Хауса, чтобы почуять, что Ленц, очевидно, под кайфом то ли от дринов, то ли от Бинга. Что к Ленцу заходил держиморда. Правый глаз Ленца так и дергается в глазнице, и рот корчится понятно как, и у него такая ницшеанская суперзаряженная аура человека под кайфом, и все время, пока он надевал слаксы, пальто и инкогнитизирующий парик и чуть не полетел вниз головой с лестницы от тычка Гейтли, он несет какой-то безумный бред без передышки, про то, как однажды ему отрезало палец, а он спонтанно реджентрифицировался, и рот его корчится на характерный манер рыбы-на-крючке из-за длительного прилива леводопы, и Гейтли неймется взять немедленный анализ мочи, немедленно, но между тем края автостада как раз начинают шириться, предвещая отвлечение и рассеивание, и они злятся, причем не на Ленца за то, что отбился, а на Гейтли за то, что вообще с ним валандается, и Ленц изображает для Кена Эрдеди пантомиму стойки айкидо «Безмятежный, Но Смертельный Аист», и уже 00:04, Гейтли так и видит, как по Содружества все ближе рыщут эвакуаторы, звенит ключами и отпирает все три послеотбойных замка на передней двери, и выводит народ на ноябрьский хватающий за яйца холод к колонне машин на улице, и пасет стадо с крыльца в одной оранжевой безрукавке, не выпуская из поля зрения Ленца, чтобы тот не смылся до того, как Гейтли возьмет мочу, добьется чистосердечного и Выселит его официально, даже чувствуя укол совести из-за того, что ему так не терпится дать Ленцу административного пинка, а Ленц по дороге к «Дастеру» что-то лопочет нон-стоп всем, кто подвернется под руку, и все расходятся по машинам, и спине Гейтли тепло из-за открытой двери Хауса, и народ в гостиной капризно высказывает жалобы и предложения по поводу сквозняка из открытой двери, небо над головой необъятно, объемно, и ночь такая ясная, что видно звезды в млечной жиже, а на улочке скрипит и хлопает пара дверей, и люди беседуют и тянут время, только чтобы сотрудник подольше торчал на холодном крыльце в одной безрукавке – небольшой ежевечерний подлый протест, – когда взгляд Гейтли падает на по-особому выпотрошенный старый пыльно-черный «Фольксваген Жук» Дуни Р. Глинна, припаркованный с другими машинами на впредь незаконной стороне улицы с открытыми всем ветрам поблескивающими под светом небольших уличных фонарей кишками движка в задней части, а Глинн лежит сегодня наверху, поверженный дивертикулитом, а значит, из-за страховки Гейтли должен вернуться и попросить кого-нибудь из жильцов с правами выйти и переставить VW Глинна через улицу, что унизительно, поскольку означает публично признаться этим типчикам, что у него, Гейтли, нет действующих прав, и внезапное тепло гостиной сбивает с толку его гусиную кожу, но никто в гостиной не признается, что является счастливым обладателем прав, и оказывается, единственный жилец с правами, который все еще в вертикальном состоянии и внизу, – Брюс Грин, а он на кухне безэмоционально размешивает слоновью дозу сахара в чашке кофе прямо своим коротким пальцем, и Гейтли находит себя в положении, когда должен попросить об управленческой помощи у паренька, который ему нравится и которого он только что подверг выволочке и забору мочи, но тяжесть и унизительность этого положения Грин минимизирует, согласившись помочь в ту же секунду, как слышит слова «Глинн» и «долбаная колымага», и идет к шкафу в гостиной за дешевой кожанкой и перчатками без пальцев, и но теперь Гейтли должен еще на секунду оставить жильцов на улице без присмотра, чтобы шкандыбать наверх и получить от Глинна подтверждение, что все кошерно, если его машину рокирует Брюс Грин 251. Двухместная мужская спальня для самых старших жильцов залеплена старыми стикерами на бамперы АА и постером с каллиграфической надписью «На всем, что я отпустил, остались царапины от когтей», а ответом на стук Гейтли служит стон, и внутри включена прикроватная лампа с голой женщиной, которую Глинн принес с собой, а сам он в койке на боку, сжимает живот, будто его пнули. Макдэйд противоправно уселся на койке Фосса, почитывая в наушниках один из журналов Фосса про мотоциклы и попивая «Миллениал Физзи» Глинна, и торопливо тушит сигарету, когда входит Гейтли, и задвигает ящик в прикроватной тумбочке, где Фосс прячет пепельницу, как и все остальные 252. На улице за окном – как на гонках в Дейтоне: наркоман как бы физически неспособен завести машину без рева движка. Гейтли быстро выглядывает в западное окно над койкой Глинна, убеждается, что все оставшиеся без надзора фары на улице разворачиваются и возвращаются на репаркинг на нужной стороне. Лоб Гейтли взмок и у него начинается жирная головная боль, от управленческого стресса. Косые глаза Глинна остекленевшие и беспокойные, и он медленно напевает текст «Заботливых мам» на мелодию, которая не подходит к тексту.

– Дун, – шепчет Гейтли.

Одна из машин, на вкус Гейтли, возвращается по улице слишком быстро. Управдом ясно дала понять: все, что случится с участием жильцов на территории после отбоя, – под его ответственностью.

– Дун.

Что нелепо, к Гейтли поворачивается нижний глаз.

– Дон.

– Дун.

– Дон-дун, ведьма мертва. [170]

– Дун, Грину придется передвинуть твою машину.

– Она черная, Дон.

– Брюси Грину нужны ключи, чтоб переставить твою тачку, брат, уже полночь.

– Мой черный жучок. Моя крошка. Тараканомобиль. Колеса Дунолятора. Его скорость. Его раскрытая крошка. Его кусочек американского пирога. Когда меня не станет, натри ее до блеска, Дон-дун.

– Ключи, Дуни.

– Бери их. И ее бери. Я так хочу. Мой единственный друг. Приносил мне крекеры «Ритц» и «Физз». Относись к ней как к тараканодаме. Блестящая, черная, жесткая, скоростная. Обязательно «Премиум» и полировка каждую неделю.

– Дун. Покажи, где ключи, брат.

– И кишки. Каждую неделю протирай ей кишки. Видны всем и каждому. Мягкой губочкой. Таракан на колесах. Кишкомобиль.

Жар от Глинна стягивает кожу.

– Дун, у тебя что, температура? – в какой-то момент некоторые сотрудники думали, что Глинн симулирует, лишь бы не искать работу после того, как его уволили с грязной поденщины в брайтонских «Заборах & ограждениях». Все, что Гейтли знает о дивертикулите, – что Пэт говорила, это что-то с желудком, и алкоголики страдают от него при реабилитации из-за примесей в паленых спиртных напитках, от которых пытается избавиться тело. Глинн жаловался на здоровье на протяжении всего своего пребывания, но ничего подобного еще не было. Лицо серое и восковое от боли, и на губах желтая корочка. У Глинна реально серьезный случай глазовращения: нижний косится на Гейтли с ужасным лихорадочным блеском, верхний крутится, как у коровы. Гейтли до сих пор не может себя заставить пощупать лоб другого мужчины. Он ограничивается легким тычком в плечо Глинну.

– Как думаешь, отвезти тебя в Святую Е., чтобы тебе желудок полечили, а, Дун, как думаешь?

– Больн, Дон.

– Как думаешь?..

Гейтли так переживал, что будет, если в его смену жилец впадет в кому или окочурится, а потом из-за стыда за такое беспокойство, что не сразу зафиксировал визг тормозов и голоса на повышенных тонах снаружи, но безошибочный крик Эстер Трейл в си-бемоли – да, т. е. зафиксировал, – а теперь и серьезный такой топот ног по лестнице:

Лицо Грина в дверях, на щеках красные круги:

– Выходи.

– Да что у вас за х…

Грин:

– Быстрей, Гейтли.

Глинн, сотто:

– Мама.

На лестнице Гейтли даже не успевает второй раз спросить у Грина, что там за херня, так быстро Грин вылетает в дверь; гребаная передняя дверь все это время была открыта. Акварель с ретриверообразной собакой перекашивается и падает от вибраций шагов Гейтли через две ступеньки. Он не тратит время, чтобы схватить куртку с дивана Пэт. На нем только оранжевая рубашка для боулинга с вышитым курсивом на груди именем «Лось» и надписью «Шуко-Мист» тошнотворно бирюзовыми печатными буквами на спине 253, и он чувствует, как каждая волосинка на теле снова встает дыбом, когда на переднем крыльце и пандусе для инвалидов его охватывает озноб. Ночь спокойная и холодная, прозрачная как стеклышко. С Содружки доносятся очень далекие автомобильные клаксоны и голоса на повышенных тонах. Грин бегом растворяется выше по улочке в огне фар дальнего света, которые преломляются в облачках дыхания Гейтли, так что даже когда Гейтли торопливо шагает 254 в пахнущем кожей кильватере Грина навстречу нарастающей ругани, высокоскоростному голосу Ленца, трескающим стаканы воплям Трейл, и крики Хендерсон и Уиллис, кого-то кроющих по матери под окрики Джоэль в. Д. в вуали, адресованные Гейтли, из окна второго этажа, которое не в ее пятиместной женской спальне, – даже когда он подходит, из тумана дыхания и скользящих в нем лучей цвета трудно вычленить, что происходит. Он минует выпотрошенный и незаконно припаркованный «Жук» Глинна. Брошенные под разными углами посреди разворота, на середине улицы фырчат вхолостую несколько автомобилей жильцов, а перед ними всеми – модифицированный темный «Монтего» с фарами дальнего света, большими задними колесами и плотоядным рыком турбача. Два бородача ростом почти с Гейтли в широких каких-то боулинговых рубашках то ли с цветами, то ли с солнышками и, похоже, огромных пидорских ожерельях из цветов там, где должны быть шеи, если бы у этих мужиков были шеи, гоняются за Рэнди Ленцем вокруг «Монтего». Еще один парень в ожерелье и клетчатой донегольской кепке приструнил остальных жильцов на лужайке № 4, взяв их под прицел довольно злой на вид Штуки 255 в экспертном хвате. Теперь все немного замедляется; при виде Штуки, наставленной на его жильцов, мозг Гейтли почти с механическим щелчком переключается на другую передачу. Он становится очень спокойным и вдумчивым, головная боль затихает, а дыхание выравнивается. Все не то чтобы замедляется, а скорее видится покадрово.

Шумиха подняла старушку-медсестру из № 4, которая Зовет На Помощь, и ее призрачная фигура распластана в ночнушке об окно на втором этаже № 4 и кричит «Пама-ги-и-ити!» Эстер Трейл закрыла глаза руками с розовым лаком на ногтях и орет дурным голосом, чтобы никто никого не трогал, а особенно ее. Штука, к которой прикованы все взгляды, – «Бульдог». Два мужика, что гоняют Ленца вокруг «Монтего», безоружны, но зато настроены холодно и решительно – Гейтли узнает этот настрой. На них тоже нет курток, но им будто и не холодно. Оценка происходящего – секундное дело; это обработка длится долго. У них какието неамериканские бороды и каждый ростом примерно с 4/5 Гейтли. Они по очереди пробегают через лучи фар, и Гейтли видит, что у обоих одинаковые жабьи губастые бледные иностранные лица. Ленц лопочет бугаям нон-стоп, в основном нецензурно. Все трое кружат и кружат вокруг машины, как в мультике. Все это Гейтли изучает на ходу. При оценке очевидно, что иностранные бугаи явно не блещут умом, так как гонятся за Ленцем в тандеме вместо того, чтобы бежать в разных направлениях и зажать его, типа, в тиски. Все трое то встают, то срываются, Ленц всегда на другой стороне тачки. Кто-то из приструненных жильцов кричит Ленцу. Как и большинство дилеров кокса, тот прыток, его пальто развевается и оседает всякий раз, как он замирает. Голос Ленца – нон-стоп: он попеременно предлагает бугаю поупражняться в невозможных половых актах и сыплет барочными аргументами по поводу того, что как же он мог сделать то, что он, как им кажется, сделал, да никак как не мог, его даже в том же почтовом индексе не было, когда случилось то, что, как им кажется, он сделал. Бугаи все ускоряются, словно хотят поймать Ленца только для того, чтобы заткнуть. Кен Эрдеди поднял руки, в его ладони – ключи; ноги он сдвинул так, будто сейчас описается. Кленетт и новенькая черная, явно ветераны в подприцельном этикете, ничком на лужайке, пальцы за затылками. Нелл Гюнтер встала в ленцевскую древнюю стойку боевого Аиста, скрючила руки в плоские клешни, сверлит взглядом 44-й мужика, который бесстрастно ходит между жильцами. Для этого мужика пониже у Гейтли самый медленный покадр. На нем клетчатая охотничья шапка, из-за которой Гейтли не видно, он тоже иностранец или нет. Но пушку он держит в классической стойке Вивера, как человек, который реально умеет стрелять: левая нога слегка впереди, слегка в приседе, двуручный хват, правый локоть торчит, так что Штука прямо перед лицом мужика, перед прищуренным глазом. Так стреляют полицейские и авторитеты из Норт-Энда. Гейтли до сих пор лучше разбирается в пушках, чем в трезвой жизни. А Штука – если мужик спустит крючок, жильцу на мушке гарантированный каюк, – Штука – какая-то кастомизированная версия американского «Бульдога Спешл» 44-го калибра, а может, канашкинский или бразильский клон, тупорылый, уродливый и с дулом как зев пещеры. Алкоголик и любитель стаута Тингли прижал ладони к щекам и приструнен на 100 %. Гейтли может оценить, что пушку модифицировали. Ствол у дульного среза просверлили, чтобы не было пресловутой отдачи «Бульдога», зуб курка сточен, а рукоятка, как любят бостонские Органы, то ли от «Маг На Порта», то ли от его клона. Это тебе не Штука любителя острых ощущений или грабителя алкомагов; эту сделали именно для того, чтобы отправлять пули в живых людей. Не полуавтомат, но заточен под сраный спидлоудер, который Гейтли не видит где-нибудь под просторной цветастой рубашкой, но вынужден исходить из того, что у мужика со спидлоудером практически бесконечный боезапас. Органы Северного побережья, с другой стороны, свои рукоятки заворачивают в такую цветную марлю, чтобы от пота не скользили. Гейтли пытается вспомнить невыносимые оружейные лекции бывшего напарника под кайфом: в «Бульдог» и его клоны влезает что угодно, от спортивной и матчевой мелочи до кольтовских дум-дум с мягким наконечником и чего похуже. Он практически уверен, что из этой хреновины его положат с одного выстрела; он не уверен до конца. В Гейтли никогда не стреляли, но он видел, как стреляли в других. То, что он чувствует, не похоже ни на страх, ни на возбуждение. Джоэль ван Д. что-то кричит, не разобрать, а приструненный Эрдеди под прицелом на лужайке кричит ей убраться вообще из всего происходящего. Гейтли все это краткое время шуровал вперед, и видя, и слыша свое дыхание, постукивая ладонями по груди, чтобы не потерять в них чувствительность. То, что он ощущает, можно почти назвать каким-то веселым спокойствием. Неамериканцы гонятся за Ленцем, потом замирают через машину, не спуская с него глаз, потом снова злятся и гонятся. Гейтли думает, что можно сказать спасибо третьему, который не подошел и просто не пристрелил Ленца. Тот, где бы ни остановился, опирается обеими руками на машину и трехэтажно поливает двух бугаев. Белый парик Ленца сполз и усов у него нет, это видно. Охраны ЭВМ, обычно такой педантичной со своими сраными эвакуаторами в 00:05, нигде не видно, в подтверждение очередного клише. Если бы вы спросили Гейтли, что он чувствовал в эту секунду, он бы понятия не имел, что ответить. Он прикрыл ладонью глаза и надвигается на «Монтего», пока события проясняются все четче. Один из бугаев, как теперь видно, сжимает в двух пальцах маскировочные усы Ленца, и все грозит ими Ленцу. Второй озвучивает неуклюжие, но цветастые угрозы с канадским акцентом, так что теперь Гейтли понимает, это канашки, – трио, которое Ленц умудрился чем-то выбесить, канашки. Гейтли подавляет черную волну «А-помнишь-когда», лепечущего мячеголового квебекца, которого он убил, заткнув рот простуженному человеку. Подобные мысли недопустимы. Разносящийся крик Джоэль о том, чтобы кто-нибудь, ради бога, позвонил уже Пэт, сливается с воплями Дамы в беде. Гейтли приходит на ум, что Дама в беде так много лет кричала «Волк», что реальные вопли о помощи теперь проигнорируют. Все жильцы смотрят на Гейтли, пока он пересекает улицу прямо в лучи света «Монтего». Эстер Трейл кричит: «Берегись, у него Штука». Канашка в клетчатой шапке резко прицеливается в Гейтли, его локоть у уха. Гейтли приходит на ум, что если вот так выстрелить из Штуки, разве не получишь полную рожу кордита? В хороводном процессе у дрожащей машины заминка, когда Ленц кричит «Дон» с таким же пылом, как зовет на помощь Дама в беде. Канашка со Штукой попятился на пару шагов, чтобы держать жильцов в периферийном зрении, взяв на мушку одного Гейтли, пока здоровый канашка с усами Ленца сообщает Гейтли, что он бы на его месте воротился туда, из какового места пришел, он, чтобы избежать беды. Гейтли кивает и улыбается. Канашки действительно произносят «the» как «зэ». Теперь между бугаями и Гейтли машина и Ленц, Ленц – спиной к Гейтли. Гейтли молча останавливается, жалея, что относится к потенциальным проблемам так, как относится, – почти с весельем. На закате карьеры Гейтли в Веществах и грабеже, когда у него была совсем низкая самооценка, в воображении Дона мелькали извращенные фантазии о том, как кого-нибудь спасти из беды, какихнибудь невинных посторонних, и погибнуть в процессе, чтобы его потом превозносили в некрологе на передовице «Глоуб». Теперь Ленц отрывается от капота и бросается в сторону Гейтли и за него, спрятаться, широко раскинув руки, чтобы схватиться за плечи Гейтли, пользуясь Доном как щитом. Стойка Гейтли излучает усталую решимость, типа «Только через мой труп». Все, о чем он тревожится, – запись в Журнале в том случае, если в его смену физически пострадают жильцы. На миг он почти чувствует запахи пенитенциарного учреждения, подмышек и помады для волос, тухлой еды и деревянного поля для криббиджа, шмали и грязной воды в ведре, густой вони мочи, как в львином вольере, запах решетки, которую хватаешь руками и стоишь, выглядываешь. Подобные мысли недопустимы. На нем нет ни гусиной кожи, ни пота. Его чувства не обострялись вот так уже с год. На жильцов под разными углами бросают свет звезды из небесного желе, грязные натриевые фонари и ослепительно белые рога фар. Забитое звездами небо, дыхание Гейтли, далекие гудки, низкая трель ATHSCME с севера. Разреженный холодный воздух в раздутых ноздрях. Неподвижные головы в окнах № 5.

Дуэт канашек с цветами, гнавшийся за Ленцем, обходит машину и тоже отрывается от нее в их направлении. Теперь справа от Гейтли в периферийном зрении от группы отрывается Эстер Трейл и сверкает пятками в ночь по лужайке и за № 4, размахивая руками и вопя, а из черного хода за изгородью Эннет-Хауса появляются Минти, Макдэйд, Парьяс-Карбо и Шарлотта Трит, суетятся среди швабр и старой мебели на задней веранде Эннета, смотрят, и на крыльце Сарая через улочку возникает пара кататоников помобильней, уставившись на очевозможность, и все это сбивает с толку мужичка, который так и бросает резко Штуку то туда, то сюда, стараясь потенциально приструнить как можно больше людей. Два иностранца, которым нужна карта Ленца, медленно надвигаются через свет фар «Монтего» туда, где Ленц прячется за щитом-Гейтли. Самый крупный, который такой крупный, что его луайская рубашка даже не застегивается до конца, с усами Ленца, говорит наигранно-рассудительным голосом, всегда предшествующим серьезным махачам. Он читает боулинговую рубашку Гейтли в свете фар и рассудительно говорит, что у Лося еще есть шанс уйти от того, что у них к нему нет претензий, у них. Ленца поносит потоком восклицаний и увещеваний в правое ухо Гейтли. Гейтли пожимает плечами, будто у него нет другого выхода, кроме как остаться. Грин просто смотрит. Гейтли приходит на ум, что по рекомендации «Белого флага» ему следует – и пофиг, как это будет выглядеть – упасть прямо здесь и сейчас на колени на залитый светом асфальт и просить совета Высшей силы. Но он по-прежнему стоит, с щебечущим Ленцем в своей тени. Под ногтями Ленца на плече Гейтли подковки высохшей крови, и от него исходит медноватый запах не одного только страха. Гейтли приходит на ум, что если бы он сразу же, как и хотел, взял мочу у Ленца, то всего этого абзаца не было бы. Один из канашек держит ленцевские маскировочные усы как нож. Ленц ни разу не спросил время, заметьте. Затем второй канашка опускает руку, и в этой руке со знакомым щелчком возникает блеск уже настоящего ножа. При этом звуке ситуация становится еще более автоматической, и Гейтли чувствует, как по телу разливается тепло адреналина, когда субдуральная иголка глубже встает на давно забытую заезженную дорожку. Теперь, когда драки не избежать и все радикально упростилось, границы стираются. Гейтли – всего лишь частичка чего-то большего, что не может контролировать. Его лицо под светом левой фары скривилось в боевом выражении свирепого хорошего настроения. Он говорит, что сегодня отвечает за этих людей на этой частной земле, и не может уйти, хочет он того или нет, и можно ли все обсудить спокойно, а то он не хочет драться.

Он дважды очень отчетливо повторяет, что не хочет драться. Он уже не сомневается, правда это или нет. Он смотрит на пряжки ремней с кленовыми листьями – ложный выпад тут не поможет. Бугаи качают гривами и говорят, что дезуродуют этого подлого batard, что этот sans-Christe batard убил какого-то то ли Pepe, то ли Bebe, и если у Лося есть какое-то самосохранение, он бы валил себе от того, что в его обязанности вряд ли входит встать то ли под фраппе, то ли под фроппе за этого больного трусливого американового batard в женственном парике. Ленц, с чегото взявший, что это бразильцы, высовывается из-за Гейтли и называет их maricones, и говорит, пусть они отсосут его batard, вот что. У Гейтли еще остались последние границы, он почти жалеет, что чувствует такое свечение знакомого тепла, волну почти сексуальной компетенции, когда двое отвечают на оскорбления Ленца криком, разделяются на локоть, все больше ускоряют шаг, словно с неудержимой инерцией, но по глупости слишком близко друг к другу. В двух метрах от них бугаи бросаются, роняя лепестки и унисонно проревев что-то на канадском.

Тут всегда бывает, что мир всегда одновременно ускоряется и замедляется. Улыбка Гейтли ширится, когда Ленц пихает его вперед, чтобы оттолкнуться и унести ноги от ревущей атаки бугаев. Гейтли пользуется ускорением толчка и впечатывает огромного канашку с усами в руках в канашку с ножом, который падает с уфом выдохнутого воздуха. Первый канашка ухватился за боулинговую рубашку Гейтли, и рвет, и бьет Гейтли в лоб и громко ломает себе руку, отпустив Гейтли и хватаясь за свою ладонь. От удара Гейтли окончательно перестает думать в каких-то духовных категориях. Гейтли берется за руку со сломанной ладонью, которую противник держит перед собой, и, не спуская глаз со второго канашки на земле, перебивает об колено, и когда мужик припадает на колено, Гейтли берет сломанную руку и делает пируэт, и заламывает за спину бугаю, и упирается кроссовкой в цветастую спину, и жмет вперед, так что раздается жуткий хруст и он чувствует, как рука выходит из сустава, и раздается истошный иностранный вопль. Канашка с ножом, лежащий на земле, режет Гейтли по икре сквозь джинсы, грациозно перекатившись налево и начиная подниматься, на одно колено, с ножом перед собой – мастер поножовщины, так просто к нему не подойдешь. Гейтли делает ложный выпад, широко шагает и вкладывает весь вес в канканный пинок, который попадает точно под бороду канашки и громко ломает большой палец Гейтли в кроссовке, и отправляет мужика в полет в свете лучей от фар, и слышится металлический «бум» его приземления на капот «Монтего» и стук и звон ножа где-то дальше по улице за машиной. Гейтли на одной ноге, схватился за большой палец, и порезанная икра горячая. Его улыбка широкая, но безличная. Невозможно, вне постановочного киноразвлечения, драться с двумя сразу; тебя убьют; секрет драки с двумя в том, чтобы надолго вывести одного из строя и успеть заняться вторым. И этот первый, покрупнее, с критическими проблемами с рукой, теперь обнял себя и катается, пытаясь встать, все еще, парадоксально, не выпуская белых усов. Видно, это реальный махач, потому что никто ничего не говорит и звуки от окружающих сократились до звуков как на трибунах, и Гейтли подскакивает поближе и здоровой ногой дважды пинает канашку в большую голову, а потом, даже не думая, передвигается к его ногам, разбрасывает их и всем весом падает коленом на его пах, что приводит к неописуемому звуку бугая, и крику Дж. в. Д. над головой, и глухому треску с лужайки, и Гейтли так сильно бьет в плечо, что он разворачивается на колене и чуть не заваливается, и плечо тут же горячо немеет, почему Гейтли и понимает, что в него стреляли, не били. Раньше в него никогда не стреляли. «ЗАСТРЕЛЕН В ТРЕЗВОЙ ЖИЗНИ» большими заголовочными буквами пробегает у него перед внутренним взором как медленный поезд, когда он видит, как третий канашка с заломленной шапкой и перекошенным от кордита канашкиным лицом в профессиональной стойке с торчащим локтем выцеливает большую голову Дона с лужайки № 4 бессветным оком дула, и лобковый завиток дымка из просверленного ствола, и Гейтли не может сдвинуться и забывает, как молиться, и вдруг дуло, расцветая рыжим, дергается зигзагом вверх и в сторону, когда старый добрый Брюс Грин хватает канашку сзади в полунельсон, одной рукой влезая в цветочное ожерелье, а другой выкручивая выставленный локоть вниз, а Штуку – вверх от головы Гейтли, пока та расцветает глухим треском просверленного ствола. Первым делом, когда тебя подстрелят, хочется сблевать, чем, кстати говоря, и занимается канашка покрупнее с пахом под шлакоблоком колена Гейтли на свою бороду, и цветочное ожерелье, и на бедро Гейтли, пока Гейтли все еще балансирует на одном колене на паху бугая. Дама в беде зовет на Помощь. Теперь раздается сочный хрясь, когда Нелл Гюнтер на лужайке в пару прыжков подскакивает ближе и вваливает перехваченному Грином канашке в лицо каблуком берца, и с мужика слетает шапка, и голова подается назад и бьет в лицо Грина, и раздается щелк сломанного носа Грина, но он все равно не пускает, и мужик обмякает вперед в паркинсоновском книксене человека в твердом полунельсоне, пока старый добрый Грин все еще сжимает задранную руку со Штукой, будто они в танце, и не пускает, даже чтобы зажать хлещущий нос, и вот теперь, – заметьте, только когда канашка нейтрализован, – с завыванием из тени изгороди вылетает Ленц, и скачет, и валит канашку и Грина наземь, и вот они уже бесформенная куча-мала из одежды и ног на лужайке, а Штука пропала из виду. Кен Эрдеди так и не опускает руки. Гейтли – все еще на колене на тошнотворно размягченном паху канашки, – Гейтли слышит, как второй канашка пытается сползи с капота «Монтего», и подскакивает, и пытается устоять. Джоэль в. Д. так и вопит что-то односложное явно не из своего окна. Дон подходит к переднему бамперу «Монтего» и аккуратно пробивает амбалу по почкам здоровой рукой, и берет его за густые иностранные волосы, и затаскивает назад на капот, и начинает молотить о лобовуху «Монтего» башкой. Он вспоминает, как жил в роскошно обставленных апартаментах Северного побережья с Дж. Факельманом и Т. Кайтом, и как они постепенно обирали квартиры и продавали предметы мебели, пока не ночевали в совершенно голых стенах. Грин поднялся с окровавленным лицом, а Ленц лежит на лужайке, накрытый вместе с третьим канашкой пальто, и Кленетт Х. и Йоланда У. уже вскочили, и ни фига не приструнены, и окружают их и солидно обхаживают каблуками ребра канашки, а иногда, если повезет, и Ленца, твердя «Маза-фака» и опуская ногу на каждое «фа». Гейтли, кренящийся набок, методично долбит косматой башкой канашки в лобовуху с такой силой, что на ударопрочном стекле появляются паутиные звездочки, пока в голове что-то не поддается с каким-то жидким хрустом. Весь капот и рваная рубаха Гейтли в лепестках с ожерелья бугая. Джоэль в. Д., в махровом халате, газовой вуали и все еще сжимая зубную щетку, вылезает на балкончик снаружи окна пятиместной женской и на дохлый айлант перед ним, и спускается, обнажая чуть ли не два метра зрелищно необезображенного бедра, выкрикивая имя, не фамилию, Гейтли, что ему очень нравится. Гейтли бросает самого здорового канашку лежать на тарахтящем капоте с головой в растрескавшемся углублении в форме головы на лобовом стекле. Кену Эрдеди приходит в голову, пока он глазеет на дуб над поднятыми руками, что Дон Гейтли, судя по всему, нравится этой обезображенной девушке в вуали во внеклассном плане. Гейтли, несмотря на палец и плечо, все это время не терял совершенно делового вида. Излучал какую-то беловоротничковую ауру бодрой компетентности и хладнокровия. Эрдеди обнаруживает, что ему нравится так и стоять с поднятыми руками, обозначая статус некомбатанта, пока афроамериканки матерятся и топчут, а Ленц катается вокруг бессознательного мужика, осыпая его ударами и приговаривая «Вот так, вот так», а Гейтли пятится от второго товарища в лобовом стекле к первому товарищу, которого обезоружил сразу, теперь с пустой улыбкой, как у хеллоуинской тыквы. Чандлер Фосс примеривает клетчатую охотничью шапку третьего товарища. От № 4 доносится такой звук, будто кто-то пытается выдавить выгнутое окно. С этаким пружинистым звоном взлетает СПМ «Эмпайр» и свистит над головой, взбираясь выше, его навигационные огни, как рождественская гирлянда, мигают красным и зеленым, пока Дон

Гейтли движется в направлении лужайки и товарища, который, похоже, его подстрелил, а затем его пьяно заносит, он меняет направление и в три метровых скачка оказывается у первого, заблеванного канашки, который обозвал Гейтли Лосем и дал ему в лоб. Слышатся медленный стук поезда с зеленой ветки и крики поддержки Минти, когда Гейтли начинает топтать лежачее лицо канашки каблуком здоровой ноги так, словно давит тараканов. Подвижная рука бугая жалко подергивается перед ботинком Гейтли, пока тот поднимается и опускается. Весь правый бок вырвиглазной рваной оранжевой рубашки Гейтли потемнел, с его правой руки черно капает, она как-то странно свисает из плечевого сустава. Ленц встал, поправляет парик и отряхивается. Девушка в вуали застряла в трех метрах над землей, повисла на ветке и брыкается, Эрдеди покоперникански заглядывает под ее хлопающий халат. Новенький пацан Тингли сидит по-турецки на траве и раскачивается, пока черные дамы продолжают топтать неподвижного канашку. Слышно, как Эмиль Минти и Уэйд Макдэйд подбадривают Йоланду У. втыкать шпильку поглубже. Шарлотта Трит снова и снова гундосит молитву о душевном покое. Брюс Грин закинул голову и приставил палец, как усы, под ноздри. Эстер Трейл все еще слышно откуда-то с Уоррен-стрит, все тише и тише, пока Гейтли ковыляет пару шагов от карты канашки и тяжело садится на улочке, в тени, не считая залитой светом фар машины канашек головы, опустив голову на колени. Ленц и Грин приближаются к нему осторожно, словно подходят к большому раненому зверю. Джоэль ван Дайн приземляется на ноги. Дама в высоком выгнутом окне кричит «Помогитепомогитепомогитепомогите». Минти и Макдэйд наконец вылезают с задней веранды, Макдэйд почему-то со шваброй наперевес. Все, кроме Ленца и Минти, выглядят как-то так себе.

Джоэль бегает как девчонка, отмечает Эрдеди 256. Она пробирается через разбросанные под разными углами машины на улочку как раз тогда, когда Гейтли решает прилечь.

Не то чтобы он отрубился. Просто Гейтли как бы принимает такое решение – завалиться на спину с согнутыми коленями, торчащими в купол неба, который будто вздувается и улегается под пульс в правом плече, которое теперь мертвецки заледенело, а значит, догадывается он, очень скоро будет больно.

В ту же секунду, как в поле зрения появляются голые ноги и край халата Джоэль, он отмахивается левой рукой и говорит: «Навылет».

– Ах твою же мать.

– Навылет.

– А уж кровищи.

– Спасибо за информацию.

На заднем фоне до сих пор слышно, как Хендерсон и Уиллис повторяют «фа».

– Думаю, им можно сказать, что он наверняка нейтрализован, – показывает Гейтли, как ему кажется, в направлении лужайки № 4. Из-за того, что он лежит на спине, у него двойной подбородок, чувствует он, и растягивает широкое лицо в улыбке. Самый большой его текущий страх – блевануть перед и, возможно, частично на Джоэль в. Д., икры которой он оценил.

Появляются лоферы из змеиной кожи Ленца с травяными пятнами на мысках.

– Дон, ну что я могу сказать.

Гейтли с трудом пытается сесть.

– За тобой теперь еще и долбаные канашки с пушками гоняются?

Обнажив черновато кимоношную штуку, Джоэль сняла махровый халат, сложила в какую-то трапецеидальную подушку и присела у плеча Гейтли, оседлав его руку, надавливая на подушку ладонями.

– Ай-яй.

– Ленц, он серьезно истекает кровью.

– Я теряюсь, что придумать, с чего начать, Дон.

– С тебе моча, Ленц.

– Двое из них, по-моему, того, успокоились, – сапоги с развязанными шнурками Уэйда М., голос хриплый от благоговения.

– Я говорю – он кровью истекает, это не шутки.

– Ты хотел сказать – упокоились.

– У одного из сраного глаза торчит сраный каблук.

– Скажите Кену, чтобы он, блин, руки-то уже опустил.

– Долбаный господи.

Гейтли чувствует, как его глаза сами по себе сходятся к переносице и расходятся.

– Ё, всю рубашку насквозь промочило, вы, блин, только гляньте.

– Человеку нужна скорая.

Какая-то женщина опять повторяет «господи», и когда Джоэль кричит ей заткнуться, Гейтли в ее голосе слышится какая-то трель. Она наклоняется над ним, так что Гейтли видит вроде бы обычный на вид человеческий женский подбородок и нижнюю губу без помады под колыхающимся краем вуали.

– Кому нам следует позвонить? – спрашивает она его.

– На автоответчик Пэт и Кельвину. Через девятку. Скажите, чтобы срочно приезжали.

– Меня сейчас стошнит.

– Э-эрдедя! – кричит Минти Кену Э.

– Скажи ей позвонить Энни и в офис ЭВМ и провернуть какую-нибудь, типа, стратегическую штуку.

– Где же долбаная охрана, когда надо не только невинные эннетовские машины увозить?

– И позвони Пэт, – говорит Гейтли.

Вокруг лес обуви, голых ног и лодыжек, и где-то высоко наверху невидимые головы. Ленц кричит кому-то в Хаусе: «Там, блин, в скорую никто не хочет позвонить, не?»

– Следи за голосом, чувак.

– Уж скорее тут пять скорых надо.

– Мазафака.

– Ш-ш-ш.

– Никогда ничего подобного не видел.

– Не-а, – задыхается Гейтли, пытаясь приподняться и приходя к выводу, что лучше полежать. – Мне не вызывайте.

– И это такая стезя добродетели?

– Дос у бедя домалдо.

– Он говорит, ему скорую не надо.

Ботинки Грина и Минти, фиолетовые пластмассовые шлепки Трит. Кто-то мазался «Клирасилом», чувствует он.

– И раньше повидал конкретное жопонадиралово, но это, братиш…

Откуда-то справа слышится мужской крик.

– Только не водите меня кругами, – улыбается вверх Гейтли.

– Придурок.

– Какая ему неотложка с пулевым, – говорит Минти Ленцу, туфли которого постоянно сдвигаются на север от всех.

– Кто-нибудь заглушит машину, а?

– Я бы лучше ничего не трогал.

Гейтли фокусируется на том месте, где должны быть глаза этой самой Джоэль. Ее бедра широко раздвинулись над его рукой, которая онемела и как будто не его. Она давит на плечо. От нее пахнет странно, но приятно. Давит всем весом на подушку из халата. Веса в ней всего ничего. От плеча вниз и в шею ползут первые нитки боли. Гейтли не смотрел на плечо, специально, и пытается подсунуть под него палец левой руки, чтобы проверить, навылет или нет. Ночь такая прозрачная, что звезды светят прямо сквозь головы людей.

– Грин.

– Я дичего не тдогаю, не болдуйся.

– Вы видели его голову?

Плечи ее кимоно опущены и блестяще-черные в свете от «Монтего». Мозгу Гейтли не терпится уйти в самого себя. Когда чувствуешь такой пронзительный холод – это шок и кровопотеря. Гейтли как бы заставляет себя оставаться, бросает взгляд через руку Джоэль на дорогие туфли Ленца.

– Ленц. Ты и Грин. Занесите меня внутрь.

– Грин!

Круг звездных лиц над ним безлик от тени фар. Какие-то движки заглушили, какие-то нет. В одной из машин чирикает ремень охлаждения. Кто-то предлагает позвонить в настоящие Органы – Эрдеди, – все встречают насмешками над его наивностью. Гейтли предполагает, что сотрудники из Сарая или № 4 их и так уже вызвали, или хотя бы набрали охране. Когда ему исполнилось десять, в дырки на наборном диске старого маминого «телефона принцессы» [171] влезал только его мизинец; он собирает волю в кулак, чтобы вернуть глаза от переносицы на место и оставаться в сознании; меньше всего на свете ему хочется валяться в шоке с дыркой в плече и разбираться с Органами.

– По-моему, один из этих ребят, так сказать, испустил дух.

– Да ладно, Шейлок.

– Никто не звонит, – орет Гейтли. Он боится, что, когда его поднимут, сблюет. – Никто никому не звонит, пока не занесете меня в дом, – он чувствует над головой запах кожанки Грина. Со стороны Ленца, который обмахивает одежду, на него летят травинки и мусор, на улице – пятачки крови из носа Грина. Джоэль говорит Ленцу, что если он что-то не прекратит, то она ему надерет задницу. Весь правый бок Гейтли мертвецки замерз. Он говорит Джоэль: – Я на УДО. Точно посадят.

– Да у тебя свидетелей до жопы, все за тебя горой, Дон, мужик, – говорит то ли Макдэйд, то ли Глинн, только это явно не Глинн, и он пытается вспомнить, почему. И как будто голос Шарлотты Т. говорит, что Юэлл пытается войти в кабинет Пэт позвонить, но Гейтли запер дверь.

– Никто никому не звонит! – вопит Джоэль. От нее приятно пахнет.

– Они звонят!

– Отнимите у него трубку! Скажите, что это прикол, что вы как маленькие? – от ее кимоно приятно пахнет. В голосе звенит авторитет сотрудника. Ситуация изменилась: Гейтли ранен, за главную – Мадам Психоз.

– Мы его поднимем, и мы его занесем в дом, – говорит она кругу. – Ленц.

Звучит надвигающийся треск помех и звон конкретной такой связки ключей. Ее голос – голос этой самой Мадам с бесплатного радио, он ни с того ни с сего уверен в этом, вот где он слышал этот странный пустой голос с полуакцентом.

– Ахрана! Ста-йать на мести! – к счастью, это хотя бы тот из охранников ЭВМ, который из бывших футболистов, полсмены сидит в «Жизни», а потом всю ночь разгуливает по улочке, поигрывая дубинкой и напевая невпопад морские шанти, и просто поразительно готовый клиент для АА.

Джоэль:

– Эрдеди – разберись.

– Прошу прощения?

– Это который алкаш, – выдавливает Гейтли.

Джоэль поднимает взгляд, предположительно, на Кена Э.

– Пойди и шугани его фешенебельностью и респектабельностью. Завербализируй его. Отвлеки, а мы занесем его внутрь, пока не приехали настоящие.

– И как конкретно от меня требуется объяснить эти тела, раскинувшиеся на машинах?

– Твою мать, Кен, он не титан мысли – отвлеки его чем-нибудь блестящим, ну. Хватит хлопать глазами, иди и сделай.

Улыбка Гейтли добралась до его глаз.

– А ты Мадам с FM, вот откуда я тебя знаю.

Скрипучие туфли Эрдеди и радио и ключи страдающего ожирением охранника.

– Стоять? Но мы в вертикальном положении. Вы имеете в виду в значении «Прекратить текущие действия»?

– Ахрана, замерли, я че сказал!

Грен и Ленц сгибаются, везде белое дыхание, от сломанного носа Грина так же пахнет медью, как от Ленца.

– Я знал, что знал тебя, – говорит Гейтли Джоэль, вуаль которой попрежнему непроницаема.

– Извольте дать более точное определение «стоять».

– Сперва спину его вот тут возьми, – говорит Грин Ленцу.

– Не в восторге от крови просто, – отвечает Ленц.

Под спину проскальзывает множество рук; плечо расцветает бесцветным пламенем. Небо настолько 3D, что в него хоть ныряй. Звезды расплываются и выбрасывают протуберанцы. Джоэль сдвигает теплые ноги, чтобы не снимать рук с подушки. Хлюпанье, знает Гейтли, говорит о том, что халат промок до нитки. Могли бы и похвалить, что его еще не стошнило. Отсюда даже видно, что некоторые звезды ближе, а некоторые дальше. То, что Гейтли всегда про себя звал Большим Вопросительным Знаком, на самом деле Большая Медведица.

– Я приказываю прекратить текучие действия, значит, пока не пришел главный, шоб я сабщил об ситуации, – мужик из охраны в стельку, его зовут то ли Сидни, то ли Стенли, и он закупается в «Пьюрити Суприм» в фуражке и с дубинкой, и всегда спрашивает Гейтли, «че как оно». Верхние части его ботинок надорваны вдоль внутренней части ступней, как у всех толстяков, которым приходится много ходить; его типичные для бывших спортсменов складки и свисающее брюхо – одни из главных мотиваторов Гейтли для вечерних качаний пресса. Гейтли отворачивает голову и его чуть-чуть тошнит и на Грина, и на Джоэль, которые не обращают внимания.

– Ох, простите. Ох блин, я не хотел.

Джоэль в. Д. проводит ладонью по мокрой руке Гейтли и остается теплое ощущение, от ладони, а потом нежно сжимает запястье, сколько может охватить.

– Чу, – говорит она мягко.

– Господи, у него и нога вся в крови.

– Сколько же я знаю чуваков, которые фанатели от твоей передачи, – еще немножечко стошнило.

– Теперь мы его очень мягонько поднимем и возьмем за ноги.

– Слышь, Грин, мужик, перейди-ка от меня на юг, а.

– Я приказываю, значит, шоб все ста-йали как ста-йат.

Ботинки Ленца и Грина сходятся и расходятся по бокам от Гейтли, их лица опускаются, как в рыбьем глазе, его поднимают:

– Готов?

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

«ИнтерЛейс ТелИнтертейнмент», 932/1864 Power TP RISC с консолью или без, Pink2, постпраймстаровское DSS-распространение, менюшки и иконки, интернетфакс без ограничения на пиксели, tri– и quad-модемы с настраиваемым бодом, поствеб Сетки распространения, экраны настолько HD, что как будто сам там находишься, видеофонная конференц-связь по разумным тарифам, встроенный Froxx CD-ROM, электроника от кутюр, консоли все-в-одной, керамические нанопроцессоры «Юситю», лазерная хроматография, медиакарты с подключением виртуальной реальности, оптоволоконный сигнал, цифровое шифрование, революционные программы; кистевая невралгия, фосфенная мигрень, ягодичное гиперожирение, поясничные стрессы.

Половина бостонцев теперь работает на дому с помощью цифровой связи. 50 % образования люди получают дистанционно, через лицензированные сигналы, доступные для домашнего просмотра на диване.

Ежедневно ровно в 07:00 во всех трех часовых поясах ОНАН спонтанно распространяется невероятно популярная спортивная передача мисс Тауни Кондо – комбинация аэробики низкой интенсивности, калистеники канадских ВВС и, так сказать, «косметической психологии»: с Тауни Кондо ежедневно скачут и падают на колени вплоть до 60 миллионов североамериканцев, массовая хореография, чем-то напоминающая обязательное групповое утреннее тай-чи в сло-мо где-нибудь в постмаоистском Китае – за исключением того, что китайцы собираются вживую. Треть от 50 % тех бостонцев, которые еще ходят на работу, по желанию могли бы работать дома. И (зацените) 94 % всего онановского оплаченного развлечения просматривается на дому: сигналы, картриджи хранения, цифровые дисплеи, бытовой декор – развлекательный рынок диванов и очей.

Сказать, что это плохо, – как сказать, что трафик – это плохо, или налоговые надбавки по здравоохранению, или риски кольцевого синтеза: никто, кроме невменяемых вегетарианских луддитов, не назовет плохим то, без чего все жить не могут.

Но, в общем, в огромных количествах идет просмотр в уединении на кастомизированных экранах за закрытыми дверями среди соннодружелюбной домашней обстановки. Плывущее непространство мира индивидуального очевидения. Совершенно новая эра, под Джентлом и Лейс-Форше. Абсолютные свобода, частная жизнь, выбор.

Отсюда страсть нового тысячелетия к институту живых свидетелей. Целый негласный ассортимент возможностей очевидения – «очевозможностей», – бесценный шанс влиться в живую толпу, смотреть. Отсюда пробки из-за зевак у мест ДТП, взрывов газа сточных вод, ограблений, срываний сумочек с плеч, падения случайных СПМ «Эмпайр» с неудачной траекторией в пригородах и плановых городах Северного побережья, где люди оставляют двери нараспашку, бросаясь сломя голову суетливо очевидеть кольцо упавшего мусора, собирающего рассудительные и внимательные толпы, суетящиеся вокруг места падения, с интересом обмениваясь мнениями по поводу увиденного. Отсюда апофеоз и замысловатая вертикаль власти бостонских уличных музыкантов, лучшие из которых теперь добираются до работы на иномарках. Ежевечерний шанс отдернуть шторы и выглянуть на улицу в 00:00, когда припаркованным на улице авто надо менять стороны и все сходят с ума и суетятся, либо рокируясь, либо наблюдая. Уличные драки, скандалы на кассах в супермаркетах, аукционы по банкротству, штрафование лихачей, копролалия синдрома Туррета на углах в центре – всюду стягиваются текучие толпы. Содружество и анонимное братство толпы очевидцев, скопище глаз вне дома – все во внешнем мире, все направлены в одну сторону. См. также геморрой со сдерживанием толпы на местах преступлений, пожарах, демонстрациях, пикетах, маршах, акциях канадских инсургентов; как быстро теперь собираются толпы, так быстро, что и заметить не успеваешь, – как бы визуальная инверсия наблюдения за тем, как что-нибудь тает, – толпы скапливаются и удерживаются какой-то почти что ядерной силой, смотрят все вместе. Повод не важен. Снова вернулись уличные торговцы. Бездомные ветераны и инвалиды в колясках, держащие картонки с криво записанными причинами требования субсидий. Жонглеры, юродивые, фокусники, мимы, проповедники-харизматики с переносными громкоговорителями. Хардкорные попрошайки чистят, как шарлатаны с панацеями в былые времена; лучшие образчики попрошайничества теперь не отличить от стендапа, и вознаграждаются внимательными толпами. Сектанты в шафрановых рясах с великим количеством перкуссий и буклетами из лазерных принтеров. Даже олдскульные евронищие – насупившиеся люди в полосатых леггинсах, безмолвные и замкнутые. Даже местные кандидаты, активисты, защитники прав и представители связей с общественностью вынырнули из Леты на общественную сцену – завешанные флагами подмостки, крышки помоек, крыши машин, маркизы – что угодно повыше, что угодно на высоте публичного обозрения: люди взбираются и декламируют, собирая толпы.

Одна из лучших ноябрьских бэк-бэевских очевозможностей – смотреть, как бесстрастные люди в федеральном белом и муниципальном серо-голубом осушают и выскребают искусственный утиный пруд в Городском саду на грядущую зиму. Осушают каждый год, где-то в ноябре. Публично об этом не объявляют; точного расписания нет; длинные блестящие грузовики просто внезапно окружают пруд кольцом; всегда в будни ориентировочно в середине ноября; еще это обязательно какой-то унылый промозглый серый ветреный бостонский день, когда чайки кувыркаются в небе цвета грязной травы, люди в шарфах и новых перчатках. Не самый идиллический денек для обычного праздношатания или публичного очевидения. Но берега пруда Городского сада всегда плотным кольцом обступает собравшаяся огромная толпа. На пруду живут утки. Он идеально круглый, с подернутой ветром до слоновьей кожи поверхностью, круглый геометрически, на берегах – качественный газон и равномерно разбросанные клочки кустарника, между кустов – парковые скамеечки под белоствольными ивами, уже выплакавшими желтый осенний мусор на зеленые сиденья и травяные берега, где теперь собирается и густеет ряд зевак, наблюдая, как уполномоченные органы приступают к осушению пруда. Утки понепоседливей уже отбыли в южных направлениях, и многие улетают по филогенетическому побуждению сейчас, когда подъезжают блестящие грузовики, но большая часть стаи остается. Прямо под низкими облаками над головой летают ленивыми эллипсами два частных самолета, баннеры за их хвостами рекламируют четыре различных уровня комфорта и защиты от «Депенд». Ветер заламывает баннеры набок, мебиусирует и выпрямляет с громким хлопком разворачивающихся флагов. С земли шум двигателей и хлопки баннеров не разобрать из-за гвалта толпы, уток и злого посвиста ветра. Завихрения ветра такие сильные, что директор Неопределенных служб Родни Тан, сложив руки за спиной перед окном на восьмом этаже флигеля Капитолия на улицах Бикон и Джой, глядя на юго-запад на концентрические кольца пруда, толпы и грузовиков, видит, как поднятые ветром листья и уличная пыль кружатся прямо снаружи и постукивают в то самое окно, где стоит он и массирует копчик.

Доктор Джеймс О. Инканденца, кинорежиссер и почти скопофил в плане очевозможностей и толп, ни разу не пропускал этого зрелища, когда был жив и в городе. Хэл и Марио тоже повидали их немало. Как и некоторые жильцы Эннета, хотя не все были в состоянии это запомнить. Кажется, во всей метрополии Бостона нет человека, который не видел хотя бы одного осушения пруда. Это всегда один и тот же мрачный ноябрьский денек с северо-восточным ветром, в который если бы ты сидел дома, то ел бы супы земляных тонов на теплой кухне, слушал ветер за окном и радовался про себя крову и очагу. Каждый год, когда приезжал Сам, все было одно и то же. От лиственных деревьев уже оставались одни скелеты, сосны разбивало параличом, измочаленные ивы хлестало ветром, невзрачная трава хрустела под ногами, водяные крысы улавливали осушательное настроение первыми и в бегстве скользили, как ночь, к цементным берегам. Всегда – толпа в густеющих кольцах. Всегда – ролики на тропинках сада, парочки под руку, фрисби вдалеке над хребтом, на другом склоне сада, с которого не видно пруда.

Директор Департамента неопределенных служб Соединенных Штатов Родни Тан стоит у грязного окна почти все утро, задумчивый, его поза – армейское «вольно». Протоколист, помощник, заммэра и директор Управления службы лечения наркотической зависимости и психических расстройств Массачусетса, а также региональные оперативники Неопределенных служб Родни Тан-мл.257 и Хью Стипли 258 тихо сидят в конференц-зале за его спиной, стенографическая ручка Греггапротоколиста застыла на полуслове. Окно восьмого этажа открывает вид до самого хребта холма на другом конце сада. Над хребтом тудасюда сонно парят два фрисби и что-то вроде выпотрошенного кольца фрисби, иногда ныряя за холм и пропадая, на миг, из зрительного поля Тана.

Чтобы одновременно придать своей проблемной коже и качественный загар, и суровую обветренность, аспирант-лаборант-инженер с WYYY-109 МТИ лежит с голой грудью на серебристом термозащитном одеяле – сувенире из НАСА, крестовидно распластавшись примерно под углом кресла-реклайнера на дальнем склоне Городского сада. Тот выходит на Арлингтон-стрит, в юго-западном углу сада, где хребет холма скрывает вид на бассейн пруда, будку для туристов, павильон, узел радиальных тропинок и гигантские окислившиеся статуи рядка утят в честь бессмертной и любимой классики Роберта Макклоски «Дорогу утятам!». Единственный другой склон сада – чаша теперь уже бывшего пруда. Травяной уклон, не очень крутой, спускается к Арлингтон-ст. и являет собой просторную дернистую поляну, безопасную в плане собачьих какашек, потому что собаки не ходят в туалет на негоризонтальной поверхности. На хребте над головой инженера парят фрисби, там же в тряпичный мяч голыми посиневшими ногами играют четверо гибких мальчишек. Температура 5 °C. У солнца приглушенный осенний оттенок, будто его положили под несколько стекол. Ветер колючий и неустанно забрасывает непришвартованные края одеяла НАСА на тело инженера. На оголенной коже теснятся пупырышки гусиной кожи и прыщи. Термозащитное одеяло цвета металлик и голый торс аспиранта-инженера – единственные одеяло и торс на холме. Он лежит раскинувшись, целиком подставившись слабому солнцу. Аспирант – инженер WYYY – один из приблизительно трех дюжин человеческих тел, разбросанных по крутому холму, человеческого множества без порядка, общности и какой-либо связи, напоминающего скорее хворост на опушке. Загорело-обветренные чумазые люди в парках без молний и разных ботинках, некоторые из них – постоянные обитатели сада, все спят или находятся в прострации различного происхождения. Свернувшись, на боку, поджав колени, закрытые ко всему. Другими словами – ютятся. С одного из офисных зданий на Арлингтон-ст. тела кажутся чем-то рассыпанным с большой высоты. Ветеран с высоты птичьего полета, скорее, сравнил бы множество тел с полем боя после боя. За исключением тела инженера WYYY, все покрыты городской шелупенью, небритые, с желтыми пальцами и бронзовым загаром от уличной жизни. Вместо одеял у них куртки и скатки, а для банок и бутылок – старые сумки с веревочными ручками и мешки «Радость». Еще здоровые туристические рюкзаки, без какого-либо цвета. Иначе говоря, одежда и принадлежности – того же цвета, что и их хозяева. У некоторых стальные тележки из супермаркетов с пожитками, подпертые на склоне телами владельцев. Одного из владельцев тележек стошнило во сне, и рвота лавой движется в направлении свернувшегося тела другого человека, что ютится ниже по холму. У одной из тележек, из дорогого «Хлеба & Зрелищ», на ручке для удобства остроумно приделан калькулятор, чтобы шопперы подводили промежуточные итоги во время покупок. Ногти лежащих – цвета сепии, а рты – какие-то беззубые, неважно, есть у них зубы или нет. Время от времени среди них приземляется фрисби. Над ними и позади раздается тряпичный звук ног, бьющих по мягкому мячу. Поближе к инженеру спустились два тощих мальчика в вязаных шапках, тихо клянча «закурить», игнорируя прочие тела, которые, любому понятно, не могут похвастаться достаточным для приобретения «закурить» оборотным капиталом. Когда глаза инженера открыты, он единственный на склоне видит круглые брюшки поднимающихся ввысь уток, которые ловят термический поток с холма и заворачивают налево, к югу. Его футболка с надписью «WYYY-109», ингалятор, очки, «М. Физзи» и лежащая переплетом вверх «Металлургия кольцевых изотопов» – за краем отражающего одеяла. Его торс бледный и ребристый, грудь покрыта твердыми кнопками шрамов от угрей. Трава на холме еще подает признаки жизни. Рядом с одним-двумя из разбросанных тел – черные банки выгоревшего керосина «Стерно». Поляна частично отражается в витринах, офисных окнах и стеклах проезжающих машин на Арлингтон. Оттуда сворачивает и впечатляюще параллельно паркуется у подножия холма заурядный белый фургон модели то ли «додж», то ли «шеви» Слева снизу от инженера на четвереньках стоит человек в древней шерстяной шинели со складов НАТО, его тошнит. Нитки химуса свисают изо рта и отказываются отделяться. В них кровавые прожилки. В его позе на неровном склоне есть что-то собачье. У ближайшей к инженеру свернувшейся фигуры, бессознательно подпирающей передние колеса тележки, ботинок только один, и тот без шнурков. Носок на босой ноге – пепельного цвета. Не считая надписи «Инвалид» на номерах, единственные незаурядные детали фургона, стоящего на холостом ходу у обочины далеко внизу, – тонированные окна и тот факт, что фургон чист и навощен примерно до половины филенчатого бока, но выше этой линии – грязный, ржавый и позорно заброшенный. Инженер поворачивает голову туда-сюда, чтобы загар ровно лег на весь подбородок. Фургон у обочины стоит далеко внизу, между его пяток. Некоторые тела на холме свернулись вокруг бутылок и трубок. Вокруг них стоит аромат – крепкий и агрокультурный. Аспирант-инженер обычно не загорает и обветривается одновременно, но в последнее время возможности обветриться представлялись редко: с тех пор как Мадам Психоз с «60 + /-» неожиданно исчезла на больничном, аспиранту-инженеру ни разу не хватало духу выбраться на бороздчатую крышу Союза и мониторить заменяющие передачи.

Инженер поворачивает задранное лицо то так, то этак. Сперва Мадам заменила аспирантка с Масс-медиа, которая в роли Мисс Диагноз оказалась сокрушительным разочарованием; затем руководство публично признало Мадам незаменимой, и теперь инженеру платили только за то, чтобы он включал ее фоновую музыку, а потом мониторил включенный микрофон 60 беззвучных минут, т. е. должен был сидеть в будке и поддерживать громкость включенного микрофона на нуле безвылазно, и не мог подняться с приемником и сигаретами, даже если бы захотел. Главред студенческой станции выдал инженеру письменные инструкции, что говорить, если в этот час позвонят с вопросами или пожеланиями Психоз скорого выздоровления от ее неизвестного недуга. Одновременно отрицать и поощрять слухи о суициде, госпитализации, духовном кризисе, отшельничестве, паломничестве на заснеженный Восток. Исчезновение человека, который был только голосом, отчего-то переживается еще хуже. Ужасная тишина в ночь по будням. Совсем не такая, как тишина радиомолчания, занимавшая больше половины ее передачи. Может, тут вопрос тишины присутствия / тишины отсутствия. Тишина на записи хуже всего. Некоторые слушатели даже приходили и спускались через кору мозга в саму холодную розовую студию, с вопросами. Кто-то – подтвердить свое твердое убеждение, что Мадам на самом деле до сих пор приходит и сидит за микрофоном, просто ничего не говорит. Другой спящий неподалеку который раз бьет во сне с размаха воздух. Почти все личные вопросы в ранние часы – от слушателей обязательно с какиминибудь уродствами, инвалидностью, дефектами речи, пустыми ухмылками, какими-то да проблемами. Из тех, у кого очки склеены изолентой. Застенчивые вопросы. Извинения, что помешали, хотя ведь сами видят, что мешать некому. До письменных инструкций главреда аспирант-инженер молча направлял их внимание на ширму-триптих Мадам с отсутствующим силуэтом. Еще один белый фургон «Додж», такой же неравномерно чистый и непрозрачный, появился над рассыпанными на склоне телами. Он не отбрасывает видимой тени. От чистой решетки радиатора рикошетит кольцо-фрисби. Он на холостом ходу, его боковая дверь выходит на откос и боковую дверь второго фургона далеко внизу. У одного мерзкого мелкого вопрошателя на голове была шляпа с объективом и он чуть не падал инженеру на колени. Его сопровождающий интересовался адресом, куда можно послать что-нибудь ободрительное и цветочное. Микронизированное алюминоидное покрытие одеяла НАСА должно отражать все УФ-лучи до единого на голую кожу студента-инженера. Инженер знает про скорую, Бригэм, реанимацию в Женской и пять дней в палате реабилитации от смуглой толстушки Ноткин, которая как-то поздно ночью спустилась в студию на базилярном лифте в дурацкой шляпе и со студенческим с факультета кино, чтобы забрать несколько старых записей передачи для личного пользования Мадам, как она сказала, и могла похвастаться тем, что знала Мадам в личной жизни, как она сказала. Это все Лечение – Мадам Психоз на длительном Лечении в некоем, как смутно объяснила бородатая девушка в аспидной шляпе, доме где-то на полдороги, в каком-то невероятно неприятном и дешевом районе метрополии. Это абсолютно все, что знает инженер WYYY. Вскоре у него будет повод пожалеть, что он не знает намного больше. См. рифленый стальной пандус, который опускается из-за отодвинувшейся со скрипом филенчатой двери фургона на хребте над ним. См. непроглядную тьму в фургоне на холостом ходу у обочины Арлингтон-ст., у которого тоже изнутри открывается дверь. Юго-западный склон – без копов: взвод Органов ОКМ [172] Общественного сада в своих тюнингованных гольф-картах у осушенного пруда, бросает изогнутые части глазированных пончиков уткам в кусты и говорит и без того по большей части рассосавшейся толпе, пожалуйста, проходить дальше. Фрисби и футбэги с хребта вдруг пропали; воцарилась жуткая неподвижность, как на рифе, когда мимо проплывает акула; пустующий зев фургона на хребте – раскрытый и черный, с серебристым языком.

См. также инвалидную коляску, которая вдруг вылетает с пандуса фургона на холме безумно скрипящим размазанным пятном латунного цвета, с приваренным спереди плугом, как у снегоочистителя, скользящим по земле и разбрасывающим ошметки срезанной травы, на ужасной скорости, без тормозов, безногую фигуру на накачанных культях в коляске во флерделисовой маске с мечом, вытянувшуюся далеко вперед ради чистой скорости лыжника, ютящиеся тела на холме, которые слаломом объезжает несущаяся коляска, тусклые проблески подготовки для приема в глубине фургона на обочине у подножия крутого спуска, инженера, выгибающего шею, чтобы поймать лучи солнца рябыми впадинами под подбородком, тележку с калькулятором, задетую под углом резиновым колесом и покатившуюся с дребезжанием по склону, рассыпая пожитки, осиротевший ботинок, к которому она была привязана веревкой, скачущий вслед за ней, и ныне босого бессознательного владельца тележки, который только вяло машет руками перед лицом во сне, будто в кошмаре от «белочки» про потерянные ботинок и имущество, вычислительную тележку, вмазавшую в бок блюющему человеку на четвереньках и перевернувшуюся несколько раз, и блюющего человека, с криками покатившегося следом под аккомпанемент подхваченной брани, инженера

WYYY, который теперь резко приподнимается на раскрасневшемся от холода локте и резко оглядывается назад и над собой, как раз когда ускоряющаяся коляска со сгорбившейся фигурой оказывается рядом и плугом подхватывает и инженера, и одеяло НАСА, и футболку, и книжку, но переезжает очки и бутылку «М. Физзи» колесом, и мчит инженера вниз по крутому склону к фургону на холостом ходу у подножия, у которого тоже языком выдвигается пандус, как чек в кассе; и одеяло НАСА, срывающееся от паникующего инженера на полпути, и вдруг воспаряющее в термическом потоке холма, и уносящееся на свистящем ноябрьском ветру над потоком машин Арлингтон-ст., бешено скрипящую коляску, снова и снова подлетающую на колдобинах, пойманного инженера в плуге коляски, который кажется пробудившимся телам на холме скорее галлюцинаторным пятном голых конечностей и странно хриплыми криками «На помощь» или хотя бы «Дорогу», пока модифицированная коляска неистово скрипит по самому короткому пути до уже пригазовывающего фургона с пандусом, выхлоп которого окатывает улицу рокотом высоких оборотов, сверкающее одеяло НАСА высоко над улицей и пробужденные воплями тела на холме, по-прежнему лежащие калачиком, почти не двигаясь, оцепеневшие от холода и горестей, не считая человека на четвереньках, которому было нехорошо и которого сбила стронутая тележка, прокатившегося несколько метров и теперь дергающегося, потирая ушибленные части тела.

11 ноября

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

18:10, 133 ребенка и тринадцать представителей тренерского состава на ужине в столовой ЭТА, она занимает большую часть второго этажа Западного корпуса – такая просторная атриумная палата, широкая и обшитая деревянными панелями с узелками, с окончатой восточной стеной и рядом колонн по центру комнаты, с потолочными вентиляторами, разгоняющими над головой сильный и чуть кислый запах большой готовки, с океаническим шумом разговоров за 20 столами, глухим звоном столовых приборов о тарелки, чавканьем, лязгом и звяком посудомоечного конвейера за окошком для подносов с табличкой «Твоя мамка здесь не живет; клади поднос сам», приглушенными криками кухонных работников в пару. Топовым старшеклассникам достается лучший стол – негласная традиция, – ближайший к газовому камину зимой и к кондиционеру в июле, у стульев которого даже более-менее ровные ножки, а на сиденьях и спинках – вельветовые подушки красно-серой расцветки ЭТА. У проректоров собственный постоянный стол у стойки с углеводами; сейчас среди них сирийский сателлитер и огромная специалистка по мягкому профилированию из «Момента», одетая в сарафан.

Игроки едят в устрашающих масштабах, некоторые все еще в потной форме с торчащими от соли волосами, слишком оголодавшие после трех сетов, чтобы идти в душ перед подзарядкой. Совместные столы разных полов негласно запрещаются. 18-летние юноши и сливки 16-летних – за лучшим столом. Орто («Тьма») Стайс, А-1 в 16-летних ЭТА, только что прогнал три сета с Хэлом Инканденцей, семнадцати лет, вторым игроком ЭТА, дотянув в третьем аж до 7–5, в какой-то неформальной дружеской выставке, на которую их поставил днем на Западных кортах Штитт по причинам, которые еще никто не смог объяснить. Публика матча неуклонно росла по мере того, как заканчивались другие игры и люди подходили из качалки и душа. Новость, что Стайс чуть не победил Инка, которого не может победить никто, кроме Джона Уэйна, уже восьмеркой обошла столы, очередь и салатный бар, и многие ребята помоложе поглядывают на лучший стол и Стайса, шестнадцати лет, с прической ежиком и все еще в черной расстегнутой куртке «Фила» без футболки, собирающего на тарелке многосоставный бутерброд, широко раскрывают глаза и ежатся, чтобы передать благоговейный трепет: ноблесс оближ.

Стайс, не обращая внимания, вгрызается в бутерброд так, словно это запястье злодея. Первые несколько минут все, что слышно за столом, – стук вилок, жевание и резкие вдохи, типичные для людей, которые не успевают дышать, пока едят. Здесь первые несколько минут разговаривают редко, за едой. Ужин – это смертельно серьезно. Некоторые даже приступают к подносам, когда еще стоят в очереди к молокомату. Теперь вгрызается Койл. Уэйн собрал основное блюдо на бутерброд, опускает голову и вгрызается. Когда у Кейта Фрира сокращаются и расслабляются челюстные мышцы, его глаза полузакрыты. Склоненные головы некоторых игроков не разглядеть из-за горы на их подносах. Сбит и Шахт, бок о бок, синхронно вгрызаются и жуют. Единственный за столом, кто не ест как беженец, – Тревор Аксфорд, который в далеком детстве в Шорт-Бич, Коннектикут, упал с велосипеда на голову и получил крошечную травму мозговой ткани, из-за чего любая еда на вкус кажется ему отвратительной. Самое понятное его объяснение насчет вкуса еды, что та для него на вкус – как рвота на запах. Во время трапезы ему запрещают разговаривать, и когда он ест, то зажимает нос и ест с нейтральным безрадостным выражением человека, который заправляет машину. Хэл Инканденца демонтирует звездообразную фигуру, в которой подают картофельное пюре, и смешивает его с молодой картошкой. Петрополис Кан и Элиот Корнспан уплетают с таким военнопленным смаком, что с ними рядом никто не садится, – они сами по себе за маленьким столиком за Шахтом и Сбитом, в их мелкодисперсном пищевом тумане мерцают приборы. Джим Трельч подставляет прозрачный стакан молока полноспектральным потолочным лампам и побалтывает, разглядывая на просвет. Пемулис жует с открытым ртом, издавая влажные звуки, – настолько въевшаяся семейная привычка, что никаким давлением со стороны сверстников ее не вытравить.

Наконец Тьма прочищает горло. В душе он дошел до середины рождественской байки про один из эпичных загулов его родителей. Родители его познакомились и влюбились в кантри/вестерн баре в Партридже, Канзас, – сразу за пределами Либерала, Канзас, на границе Оклахомы, – познакомились и влюбились под несчастной звездой в баре, когда играли в популярную к/в-барную канзасскую игру, в которой два человека складывают обнаженные предплечья вместе и в ложбинку между ними ставят зажженную сигарету, и терпят, пока кто-нибудь не отдернет руку и не отшатнется. И мистер Стайс, и миссис Стайс тогда нашли человека, который не отдергивал и не отшатывался вообще, объяснил Стайс. Их руки по сей день покрыты белыми пятнышками ожогов. Они тут же втрескались друг в дружку по уши, объяснил Стайс. С тех пор они разводились и снова сходились четыре-пять раз, смотря как толковать некоторые нормы юриспруденции. Когда между ними царило бытовое перемирие, они запирались в спальне и целые дни напролет скрипели пружинами, не считая кратких вылазок за джином «Бифитер» и китайской едой на вынос в белых картонках с проволочными ручками, пока дети Стайсов бродили как призраки по дощатому дому в потяжелевших подгузниках или шерстяном нижнем белье, пробавляясь чипсами из эконопачек размером больше, чем большинство из них, детей Стайсов. Во время брачных разладов физически детям жилось в чем-то лучше, когда мистер Стайс с каменным лицом хлопал кухонной дверью и ежедневно удалялся продавать страховку на урожай, а миссис Стайс – которую и мистер Стайс, и Тьма звали просто «Невестой», – а Невеста весь день и вечер стряпала сложные ужины из множества перемен блюд, кусочками которых подкармливала Выводок (Стайс зовет и себя, и шесть братьев и сестер просто «Выводком»), а потом подогревала в тихо дребезжащих крышками горшках и затем швыряла их в кухонные стены, когда мистер Стайс возвращался домой, благоухая джином, брендами сигарет и туалетной воды, не принадлежащими Невесте. Орто Стайс любит родаков до слез, но не слепо, и каждые каникулы, возвращаясь домой в Партридж, Канзас, запоминает лучшие моменты супружеских свар, чтобы потом ублажить ими слух старшеклассников ЭТА, в основном за едой, когда обязательные стук вилок и полувдохи затихают и люди возвращаются к достаточным уровням сахара в крови и восприятия окружения, чтобы ублажить аппетиты другого рода. Кто-то слушает, впадая в полудрему. Трельч с Пемулисом спорят, не начала ли кухня ЭТА подсовывать им втихую сухое молоко. Фрир и Уэйн еще не разогнулись, жуют, сосредоточенные на процессе. Хэл собирает из еды некую конструкцию. Сбит так вообще никогда не отрывает от стола локтей и держит столовые приборы в сжатых кулаках, будто пародирует человека за трапезой. Пемулис всегда слушает байки Стайса, часто повторяя некоторые обороты, уважительно качая головой.

– Я выражаю протест и отказываюсь есть приборами, которые побывали в измельчителе, – Шахт держит вилку с зубцами во все стороны. – Вы гляньте. Как этим есть.

– Батя – эт такой сукин сын, которому все как об стенку горох, с Невестой-то, – говорит Стайс, наклоняясь, чтобы укусить и прожевать. В ЭТА существует тенденция брать блюдо дня, и если это не суп, то брать белый хлеб и делать бутерброд, для экстрауглеводов. Пемулис как будто не может распробовать, не размазав еду по небу. Белый хлеб в академию привозят на велосипедах парни в сандалиях «Биркеншток» из «Качественного питания „Хлеб & Зрелища"» в Кембридже, потому что он должен быть не только без сахара, но и с низким содержанием глютена, который, как уверены Тэвис и Штитт, способствует апатии и повышенному выделению слизи в организме. Аксфорд, – он проиграл Шпале Полу Шоу во всех трех сетах, и если проиграет завтра опять, опустится до 5 А, – пялится как истукан в пространство, и как будто не ест, а только изображает того, кто ест. Хэл воздвиг из еды сложную фортификацию, не забыв о башенках и бойницах, и, хотя он мало ест и почти не пьет свои шесть клюквенных соков, все время сглатывает, изучая сооружение. По мере того как ужин замедляется, самые наблюдательные за лучшим столом скрадывают на Хэла и Аксфорда взгляды, разные ЦПУ игроков жужжат над деревьями решений, могли ли еще не перешедшая из разряда «перешептываться» в разряд «говорить вслух» стычка с доктором Тэвисом и парнем по урологии из ОНАНТА, плюс теперь проигрыш Шоу и почти-проигрыш Орто Стайсу подтолкнуть Инка и Аксанутого за какой-то психический спортивный рубеж; разные ребята с разными рейтингами просчитывают для себя преимущества, представленные чрезвычайно отвлекающей и нервной неделей Хэла и Аксфорда. Хотя Майкл Пемулис – по слухам, еще одна жертва анализа мочи ОНАНТА, – целиком игнорирует выражение Аксфорда и повышенное сглатывание Хэла – хотя, возможно, и слишком старательно, – медитативно разглядывая скребки 259, которые сняли со стены и прислонили к неразожженному камину, сложив пальцы домиком перед губами и слушая Трельча, который сморкается одной рукой и стучит по столу недопитым стаканом молока другой.

Пемулис очень серьезно качает головой.

– Ни фига, брат.

– А я тебе говорю – молоко сухое, – Трельч заглядывает в стакан, трогает поверхность молока толстым пальцем. – Я – уж я-то могу сухое отличить. У меня подтвержденные детские травмы из-за сухого молока. Со дня, когда мама объявила, что молоко слишком тяжело таскать из магазина, и переключилась на сухое, а папа дал добро. Папа сдулся, как Рузвельт в Ялте. Старшая сестра сбежала из дома, а остальные остались с травмой, после перехода на сухое, которое ни с чем не спутать, если знать, что искать.

Фрир фыркает.

– А уж я знаю, что искать, для доказательства, – Трельч охрип, вдобавок он из тех, кто обращается не к одному человеку, а ко всем сразу, обводя их по очереди взглядом; не сказать, что он оратор от бога. – А именно – характерные слезки на стенках стакана, если хорошенько взболтать, – театрально взбалтывая стакан.

– Только вот, Трельч, обернись и увидишь, как они, блин, каждые двадцать минут перезаряжают молокомат пачками. Пачками молока. На них написано – «Молоко», на пачках. Жидкое, густое, тяжелое. Молоко.

– Ты видишь пачки, видишь слово «Молоко». Они рассчитывают на красивую обложку. Манипуляция образом. Сенсорная манипуляция, – отвечая Пемулису, но глядя на Сбита. – Все часть одного общего большого облома. Возможно, наказание за тему с Эсхатоном, – стреляя глазами в Хэла. – Дальше, возможно, секретные витаминные добавки. Даже не будем о селитре. На секунду отвлекитесь в рассуждениях от пачек. Я придерживаюсь фактов. Факт: это доказуемо сухое молоко.

– Хочешь сказать, они разбавляют сухое молоко, а потом переливают в пакеты из-под обычного, чтобы не спалиться?

Шахт вытирает губы и могуче глотает:

– Тэвис не может даже плитку в раздевалке перефуговать, не объявив общее собрание или не назначив комитет. Комитет по перефуговке работает уже с мая. И вдруг они устраивают тайные подмены молока в 03:00? Что-то сомнительно, Джим.

– А еще Трельч простудился, он сам говорил, – замечает Фрир, указывая на флакон Селдана рядом с мячом для сжимания Трельча, у тарелки. – С настоящей простудой, Трельч, вообще вкусы различать нельзя.

– А у Тревора простуда самая настоящая, а, Аксанутый? – говорит Шахт, вытряхивая на ладонь ветрогонные капсулы из своего янтарного пузырька.

На ужин им на выбор предлагается молоко или клюквенный сок – самый богатый на углеводы из соков, который красно пенится в собственном чистом диспенсере рядом с салатным баром. Молокомат стоит в одиночестве у западной стены, здоровенная 24-литровая громадина на три пачки – молоко заливается в овалоидных маммарных пачках в охлаждаемую цистерну из матовой стали, – с тремя подставками для стаканов и тремя кранами для контролируемого налива. Еще есть два крана для сливок и один для, предположительно, шоколадных сливок с высоким содержанием лецитина, которые каждый новенький эташник пробует ровно один раз и обнаруживает, что они на вкус как сливки с коричневой гуашью. На фасаде молокомата приклеена записка от кухонного персонала черными кривыми большими буквами: «МОЛОКО НАЛИВАЕТСЯ; ДОПИВАЙТЕ СВОЕ». Раньше там было написано «МОЛОКО НАЛИВАЕТСЯ, ДОПИВАЙТЕ СВОЕ», пока полномочия запятой не расширил синей точкой вполне понятно кто 260. Очередь за добавкой теперь вытянулась дальше молокомата. Самое лучшее в насыщении и замедлении при еде – это когда откидываешься и чувствуешь, как начинается автолиз того, что ты съел, и ковыряешься в зубах, лениво оглядывая просторное помещение, толпы и кучки детей, подмечая особенности поведения и патологии с чистой и сытой головой. Маленькие дети носятся кругами за тенью потолочного вентилятора. Девчонки смеются, падая на плечи соседок. Кто-то закрывает от других свои тарелки. Размытая сексуальность и нерешительные позы пубертатного периода. Два низовых юноши из 16-летних у салатного бара залезли головами прямо в миски, и некоторые из девушек вокруг это комментируют. Разные дети иллюстрируют свои слова разными жестами. Джон Уэйн и Кейт Фрир целеустремленно пробираются через змеящуюся толпу вперед очереди за добавкой и встают перед маленьким мальчиком, который рвет зубами бублик, широко мотая головой. 18-летним ашкам позволяется невозбранно влезать куда хочется: в ЭТА ноблесс буквально оближ. Джим Сбит в диком броске насаживает на вилку черри в миске с салатом Хэла; Хэл оставляет это незамеченным.

Трельч провел толстым пальцем по стенке стакана и демонстрирует палец разным ребятам за столом.

– Обратите внимание на характерный голубоватый оттенок. Осадок и остатки. Подозрительную пенку. Крошечные частички не совсем растворившегося дисперсного сухого порошка. У сухого молока всегда есть узнаваемые признаки.

– В голове у тебя крошечная частичка, Трельч.

– Убери от меня палец.

– Люди тут идять.

– Паранойя, – говорит Пемулис, собирая разбросанные горошинки плоской стороной ножа.

– Оплата обучения – 21 700 бачей, не считая, – говорит Трельч, водя пальцем перед собой – взгляд на высыхающую на пальце фигню, надо признать, действительно не способствует повышению аппетита, – и при этом отметим, как, несмотря на разыгравшуюся непогоду и жалобы на ахилл, Легкое до сих пор не поставлено, а сегодняшний обед – полное дежавю вчерашнего, и что хлеб и бублики нам подают вчерашние, с желтыми стикерами на упаковках, а также обеденный гарнитур в туннелях, акустические плитки в коридорах, газонокосилки на кухне, треноги в кустах и скребки на стенах, и кровать Стайса двигается, и в женской раздевалке теннисная пушка, как нам сообщает Лонгли, и за наши деньги они даже не могут прибрать весь этот бардак до то…

Стайс резко поднял голову, на носу – остатки пюре.

– Эт кто сказал, что у мя кровать двигается? Откеда эт ты взял про какие-то там кровати?

Но все это правда. Тренога «Хаски VI» из почти фатальной встречи Марио с Крейсером Миллисентой Кент была только началом. Начиная с таинственных и непрекращающихся выпадений потолочных акустических плиток с навесных потолков в общежитиях, последние пару месяцев в ЭТА по нарастающей и тревожной прогрессии либо двигались, либо просто вдруг появлялись в совершенно неуместных местах неодушевленные предметы. На прошлой неделе от газонокосилки садовников, которая тихо, смирно и отчего-то угрожающе торчала посреди утренней кухни, у миссис Кларк случился нервный озноб, что привело к баклажановой меланзанье два дня подряд, отчего поднялась волна возмущения. Вчера утром в женской сауне появилась артиллерийского вида машина для подачи мячей – не то, что можно легко потаскать или пропихнуть в двери, – обнаруженная и встреченная криками старшеклассницами, когда они ходили в утреннюю сауну из-за каких-то женских проблем, которые ни один юноша в академии не может и вообразить. А две черных девушки из утренней смены, говорят, нашли несколько скребков на северной стене столовой, подвешенных неизвестными на нескольких метрах высоты в форме какого-то Андреевского креста. Утренние уборщики К. Н. Пала, говорят, их сняли и теперь они стоят у камина. У найденных неуместных предметов имелся какой-то тектитовый и зловещий налет: не озорной душок обычного розыгрыша; это не смешно. В различных степенях у всех от них озноб. Миссис Кларк снова взяла утренний отгул, вот почему был повтор обеда. Глаза Стайса вернулись в тарелку, которая практически вылизана. Все промолчали о том, что Шахт и Шпала Пол Шоу облазили всю часть северной стены, где, по словам черных девушек, висели скребки, и не смогли отыскать ни гвоздей, ни дырок от гвоздей, т. е. никаких видимых следов крепления. Обо всем этом старательно не говорят, что только усиливает всеобщий дискомфорт из-за охрипших жалоб Трельча на оплату, которые могут различаться в деталях, но в целом традиционны.

– И вот теперь максимальный диетический нагибон: попытка сухого молока.

– Хочешь сказать, попытка его нам всучить.

– И хочу, и говорю, и смотрите, как мы реагируем?

– Симулируем простуду и валяемся в кровати, изображая комментатора с ТП в знак протеста? – говорит Пемулис.

Трельч тыкает флаконом Селдана, чтобы придать словам вес.

– Мы не хотим об этом слушать. Мы отворачиваемся, спрятав головы в песок.

– Наверное, это охренеть как больно.

– Блин, лучше поищи синонимы к «забей».

Стайс громко глотает:

– Никогда не открыай глазов под землей: присказка мово бати.

– И вот мы пытаемся забыться, – говорит Трельч, – высмеиваем.

Пемулис делает языком «цык».

– Вот вам действительно хороший вопрос: насколько Трельч дебил?

– Трельч такой дебил, что путает проституцию с конституцией.

– Трельч, кто похоронен в Мавзолее Гранта?

Кайл Койл говорит, что все наверняка слышали анекдот про то, что канадки закладывают за уши, лишь бы понравиться мальчикам. Джон Уэйн и бровью не ведет. Он всматривается в свой стакан, где действительно виднеется какой-то осадок. В его ресницах крошки латука. Щеки Орто Стайса набиты едой, он не спускает глаз с остатков салата, лицо его отрешенное, лоб сморщенный. В столовой царит страшная энергетика, какой-то нервный звуковой ковер под волнами голосов и звоном посуды, и Тьма – в каком-то примерном центре этой энергетики, почему-то это чувствуется. Всю осень ни к Уэйну, ни к Хэлу было даже близко не подобраться, на корте. Ребята за другими столами что-то приглушенно говорят соседям, а потом сосед украдкой оглядывается на стол Стайса. С багровым насупившимся лбом Стайс буравит взглядом салат и пытается блокировать данные с его феноменального периферийного зрения. Два 14-летних борются за тост. Петрополис Кан нацеливает на кого-то катапульту с нутом. Джим Сбит показывает на Бриджет Бун и Крейсер Миллисенту Кент, которые возвращаются, по подсчетам Сбита, уже за четвертой добавкой, но Стайс блокирует и это. Печальный красивый закат над холмами Ньютона не видно, потому что окна зала выходят на восток, на косогор и комплекс Энфилдского военно-морского, – который академия прячет в своей тени, так что в ЭВМ уже горят лампы на крыльцах, – и высокие кубистские пейзажи старого метрополиса за ними, на востоке, затапливают тени. Погода прошедшего дня так и шептала – чисто, прохладно и безветренно, безоблачно, солнце диском, небо куполом, омытым светом, даже северные горизонты совершенно прозрачные на фоне слабого зелено-желтого оттенка. У Шахта с собой примерно восемь янтарных флаконов с различными лекарствами от болезни Крона, и целый ритуал приема. На фоне тенистой лесопосадки по дороге к неразрешенной тропинке по косогору до «дома на полпути» для несчастных людей, которые приходят сюда подхалтурить, виднеется пара черных девушек, они работают днем кухарками и уборщицами. Их яркие дешевые куртки бросаются в глаза среди тени и сплетений деревьев. Девушкам из-за уклона приходится держаться за руки и спускаться боком, вкапываясь в землю с каждым шагом. У черной девушки Кленетт, в которой Хэл заметил страх, когда она выходила из кабинета Ч. Т. с его мусором, на спине набитый рюкзак – набитый, возможно, добычей из помоек 261, ее руки мелькают между второй черной девушкой, Диди, и деревьями, за них она хватается, вкапываясь в землю с каждым шагом, – нерешительная походка по темным косогорам, заросшим и корнистым.

Девушка с кудряшками встает и звенит по стакану ложкой, чтобы сделать объявление; никто не обращает внимания.

Теперь, по обычаю, разрешается прийти и сесть с ними за общим столом Кану, после еды.

Уэйн и Стайс одновременно вздрагивают, когда освещение над головой неожиданно переходит на основное.

Затевается короткая и какая-то шовинистская дискуссия на тему, почему у девушек с одноручным бэкхендом, как правило, груди разного размера. Хэл вспоминает эксперименты брата под конец университета, получится ли у него пойти гулять с девушкой в какое-либо публичное место, а потом встретиться и втайне заняться сексом совсем с другой девушкой, все еще будучи на свидании с первой. Это началось после того, как девушку, которую Орин обожал и которую Сам компульсивно использовал в своих фильмах, обезобразили. Орин вел учет Субъектов в форме чего-то среднего между графиком и дневником. Раньше он приходил домой и оставлял его на видном месте, так и напрашиваясь, чтобы кто-нибудь почитал. Это еще в те времена, когда его брату Орину достаточно было заняться с ними сексом, а не заставить их влюбиться в себя без ума так, чтобы они больше никого в жизни не хотели. Он ходил на какие-то сомнительные курсы массажа и психологии и читал тантрические книжки, иллюстрации в которых казались Хэлу не сексуальнее «Твистера».

Койл говорит: «Ноги»; всем плевать. Уэйн уже ушел из-за стола.

Маленького Бернарда Макулича, 14-В, в двух столах от молокомата, нежного телосложения и в ЭТА ненадолго, тошнит шелковистой коричневой струей на пол у стула, и раздаются визг ножек стульев, раздвигающихся в звездообразной форме от стола, и тянущиеся гласные от детей в отвращении.

Сбит, Пемулис, Шахт и Фрир уже занимались сексом. Койл – возможно, но молчит. Аксфорду даже в душ на людях трудно сходить, чего уж говорить о том, чтобы предстать обнаженным женскому взору. Хэл, наверное, единственный парень в ЭТА, для которого пожизненная девственность – сознательная цель. Ему кажется, что у одного О. акробатических коитусов хватает на всех трех братьев. У Фрира к дверце шкафчика даже прикручен кольпоскоп, как бы сувенирный, где в былые времена висел бы пинап, а Пемулис и Сбит, по их словам, уже успели стать завсегдатаями в Боевой Зоне [173], после того как припертый к фискальной стенке город махнул рукой и вернул в Боевую Зону красные фонари, к востоку от парка Коммон. Но уж Джим Трельч и секс: без шансов. А про Уэйна и Стайса и спрашивать как-то странно. Хэлу кажется, будто его рот переполнен слюной. По справедливости, он должен был проиграть сегодня Стайсу, и сам это знает. Стайс физически контролировал весь третий сет. И профукал шанс только потому, что не верил, будто уже может обыграть Хэла, в глубине души, из-за его спортивного расцвета. Но кризис веры, который стоил Стайсу матча, касался совсем другого Хэла, это Хэл понимает. Теперь здесь совершенно новый Хэл, Хэл, который не курит, и не прячется, Хэл, который через 29 дней сдаст мочу авторитетным лицам, с широкой улыбкой, образцовой осанкой и без единой тайной мысли в голове. Никто, кроме Пемулиса и Аксфорда, не знает, что перед ними совершенно новый и свободный от химии Хэл, и он, по всей справедливости, должен был проиграть 16-летнему на людях в этот, как оказалось, роскошный новоновоанглийский осенний денек.

Уэйн ушел и сдал поднос посреди мальчишеской болтовни про женскую грудь. Орто («Тьма») Стайс все еще таращится в салат. Если бы ему сейчас вскрыли голову, можно было бы увидеть колесики в колесиках, шестеренки и винтики, встающие на свои места. У Стайса есть тайное подозрение о тайне, которая больше связана с самим столом, чем с людьми за столом. Многие объясняют его интенсивное погружение в себя тем, что Стайс все еще в волшебной беспромаховой Зоне после дневного матча.

– Суть в том, что канадки могут привлечь парня только тем, что их реально легко поиксить, вот в чем прикол, – говорит в гвалте Койл.

Затем по столовой рябью прокатывается короткий ропот – из-за конца очереди за добавкой на костылях появляется маленький Эван Ингерсолл, с новеньким и ослепительно-белым, как бескозырка матроса, гипсом без единой подписи, за ним – бесстрастный проректор Тони Нванги с лицом-топором, с подносом Ингерсолла. Неловкость в столовой можно практически видеть – она словно ореол вокруг Ингерсолла и разорванного коленного сухожилия, оно будет стоить ему минимум шести месяцев спортивного развития. Пенн, которому перелом бедра будет стоить год, даже еще не вернулся из ортопедического отделения Святой Е. Но хотя бы вернулся Ингерсолл. К нему встает Хэл, за ним поднимается Трельч после долгого взгляда на Тревора Аксфорда, официального Старшего товарища Ингерсолла, а тот сидит на стуле, зажмурив глаза, не в состоянии пойти на какой-либо жест примирения. Уставший после матча Хэл не хромает, но идет на негнущихся ногах и слегка поводя плечами, по-змеиному скользя с Трельчем между столов, держась подальше от уборщика, серого стального ведра на колесиках и швабры, размазывающей и разводящей химус Макулича тонким кругом, из-за которого очистились три стола поблизости, вокруг которых Хэл и Трельч профессионально лавируют, хорошо зная расположение столов, Хэл – сказать «Привет» и «Как нога», Трельч – сказать «Привет» и вздохнуть с облегчением, что спасся от обсуждения женщин как сексуальных объектов. Трельч ни разу даже на свидания не ходил. С некоторыми бывает. Он есть во всех академиях, такой асексуальный контингент. У некоторых юниоров после тенниса не остается эмоциональных сил на свидания. Рисковые бесстрашные парни на корте, которые слабеют и бледнеют при одной мысли о том, чтобы взаимодействовать с девушкой в каком-либо социальном контексте. Некоторым вещам не только нельзя научить – можно даже разучиться благодаря другим вещам, которым научить можно. Вся здешняя программа Тэвиса/Штитта, предположительно, направлена на самозабвение; некоторые обнаруживают – изза девичьего вопроса они лицом к лицу сталкиваются с тем, что, как им нужно верить, – они оставили далеко позади, лишь бы держаться и развиваться. Трельч, Шоу, Аксфорд: при любом сексуальном напряжении им тут же кажется, что им нужно больше кислорода, чем есть в их распоряжении. Пара девчонок в ЭТА сами гулящие, а некоторых могут уломать и развести на секс агрессивные парни типа Фрира – здесь это только вопрос времени и расстояния. Но по большей части ЭТА – сравнительно несексуальное место, может, даже на удивление, учитывая постоянный рев и буйство подростковых гормонов, акцент на телесном, страх оказаться посредственностью, схватки с переменным успехом с собственным эго, одиночество и тесноту. Есть и редкие примеры гомосексуальности, по большей части эмоциональной и платонической. Излюбленная теория Кита Фрира – что большинство девушек ЭТА – латентные лесбиянки, которые сами еще об этом не знают. Что, как любые серьезные женщины-спортсменки, в глубине души они, по сути, очень мужского характера, а потому склонны к сапфизму. Наверное, только те, кто пробивается в Шоу WTA 262, и узнают, что так оно и есть, уверен он, – ну, что они розовые до мозга костей, то есть. Остальные выходят замуж и потом всю жизнь, сидя у бассейна, удивляются, отчего же их передергивает при виде шерсти на спине мужей. Например, Крейсер Миллисента Кент, шестнадцать лет, феноменальная в наклонном жиме лежа, с артиллерийскими грудями и задницей, как два бульдога в мешке (стайсовское сравнение прижилось), – считай, уже готовая тюремщица, любит подмечать Фрир. И всех как-то напрягает, что Кэрол Сподек вот уже пять лет подряд таскает на турниры и лелеет одну и ту же палку «Донней» с большой рукояткой.

Орто Стайс из юго-западного Канзаса мельком смотрит вслед Хэлу и Трельчу, прежде чем вернуться к одному конкретному помидору черри, застывшему на середине неглубокого уклона его салатной миски. Вполне возможно, черри скорее держится на середине уклона благодаря капле йогуртовой заправки, чем завис сам по себе, бросая вызов гравитации. Стайс даже пальцем не шевелит, чтобы стронуть помидор и проверить. Он использует только концентрированную силу воли. Пытается преодолеть антигравитационную силу предмета и скатить его в центр миски. Он таращится на черри с невероятной концентрацией, жуя трехэтажный бутерброд с куриным филе без кожицы. Из-за жевания вздымаются и перекатываются лежащие внахлест мышцы на одной стороне лица до самого скальпа под ежиком. Стайс пытается напрячь какой-то психический мускул, в существовании которого даже не до конца уверен. Из-за ежика у его головы какой-то наковальноподобный вид. Из-за предельной концентрации круглое красное мясистое лицо морщится. Стайс – из тех спортсменов, по которым сразу видно, что их тело – незаслуженный божественный дар, настолько оно несовместимо с лицом. Он напоминает плохо склеенную фотку, какую-то картонную фигуру сверхчеловека с вырезом под обычную человеческую голову. Великолепное спортивное тело, гибкое, и мускулистое, и гладкое, без капли жира – как тело Поликлета, Гермеса или Тезея перед его подвигами, – на грациозной шее которого покоится лицо карикатурного Уинстона Черчилля, широкое и обвисшее, смуглое, мясистое, с большими порами, пестрым лбом под мыском ежика в форме V, и впалыми глазами, и брылями, они обычно свисают, а когда он внезапно или гибко движется – издают сочный хлюп в ритме стаккато, будто отряхивается мокрый пес. Тони Нванги говорит Хэлу что-то хлесткое, пока тот как будто в раскаянии припадает на колено перед Ингерсоллом, а все за окружающими столами неуловимо отклоняются от Хэла. Трельч говорит в кулак, подписывая гипс Ингерсолла. Вне корта Орто Стайс с плоским ежиком и тягой к подвернутым синим джинсам и застегнутым на все пуговицы рубашкам с короткими рукавами – настоящая деревенщина. Корчи на лице, сопровождающие концентрацию, только добавляют на бульдожью морду извилин, швов и неровный румянец. Щеки набиты едой. Он таращится на подвисший помидор черри, изо всех сил стараясь уважать данный предмет. Как бы принудительно вызывая то благоговение, какое ощутил сегодня днем, когда несколько внезапных аномальных заворотов теннисных мячей против ветра и собственных векторов почти убедили Стайса, что они подчинились его внутренней воле, в критические моменты. Он неудачно отбил один кросс-воллей и видел, как мяч летит за боковую линию парной игры, а затем завернулся, как мокрый спитбол [174], и приземлился точно в углу одиночного корта, и это притом что сосны за спиной Хэла Инканденцы гнулись от ветра ровно в противоположном направлении. После этого Хэл одарил Стайса странным взглядом. Стайс в итоге так и не понял, заметил Хэл что-то не то в таинственных заворотах и сквозняках, которые как будто благоволили только Тьме; Хэл играл с широко распахнутыми, но рассеянными глазами теннисиста на грани скорого срыва, и при этом странно безэмоционально, будто глубоко погрузившись в какие-то свои личные думы; и Стайс снова заставляет себя не гадать, что произошло между ним и ректором с урологом из ОНАНТА, незапланированное появление фургона-лаборатории которого вчера вечером на парковке ЭТА вызвало цунами паники перед самым ужином, осложненное тем, что Пемулис и его запас готовых для проверки бутылочек из-под Визина как сквозь землю провалились.

Даже среди узкого круга знающих, что Хэл втайне накуривается, мало кто понимает, с чего вдруг ему страдать из-за Тэвиса или анализов мочи, если Пемулис сегодня беззаботен как никогда; уж если кого и вышибут, по химическим или иным причинам, то явно не родственника администрации ЭТА и второго по рейтингу парня.

И Хэл, и его брат Марио знают, что обезжиренное молоко в ЭТА сухое с тех времен, когда четыре года назад руководство принял Чарльз Тэвис и заявил миссис Кларк, что любой ценой хочет наполовину снизить долю животного жира за месяц в рационе детей. Ночная кухонная смена замешивает сухое молоко в огромных стальных чанах, потом снимает пенку и сливает его в молокоматные пачки из-под настоящего молока для некоего эффекта плацебо; в основном людей воротит только с самой идеи сухого молока.

Сбит поменял свою сияющую чистотой тарелку на тарелку отсутствующего Инканденцы с сооружениями из несъеденного филе, хлеба с низким уровнем глютена, кукурузного хлеба, молодой картошки, ольи с горохом и нутом, половинки свежего кабачка, пюре в звездообразной форме, а также на мелкую миску с десертным цимесом – на вид по большей части из слив. Хэл все еще стоит на одном колене перед стулом Ингерсолла, опираясь на другое, слушая Тони Нванги, который маячит за Ингерсоллом и Арсланяном в повязке. Кейт Фрир походя замечает, что сегодня Хэл какой-то не такой, поглядывая на Стайса в ожидании реакции. Сбит с набитым ртом мямлит трюизмы про пропадающую еду и детей в Африке. Сбит в кепке «Сокс», свернутой набок, так что тень от козырька закрывает пол-лица. Хлеб не очень дружит с брекетами Сбита. Фрир – в кожаном жилете на голое тело, ему нравится после качалки, когда дышится всем телом. У Стайса осталась психическая травма после случая в четырнадцать, когда он повесил слишком большой вес на верхний блок, и доктор Долорес Раск освободила его от всех тренажеров, кроме самых примитивных, пока не решится проблема страха перед весом. В ЭТА шутят, что Стайс, который явно после выпуска метит в Шоу, не боится высоты, но боится весоты. Кейт Фрир, хотя и, скорее, второсортный юниор, в опойковом жилете настоящий красавец – у него-то лицо и тело сходятся. В спортивные ведущие хочет Трельч, но это у Фрира из всех эташников такая внешность, что «ИнтерЛейс» бы с руками оторвал. Фрир родом из глубин Мэриленда, его семья – нувориши, с бизнесом в сотрудничестве с «Амвей», который достиг пика после изобретения его ныне покойным отцом игрушки по типу «домашнего камня» [175], заполонявшей каминные носки два предмиллениумных Рождества подряд, – так называемого Бестелефонного провода. Стайс смутно помнит, как батя клал ему в носок, который на вид распирало от подарков, всего один Бестелефонный провод, – в первое Рождество Орто, которое он может вспомнить, в Партридже, Канзас, – и как батя приподнимал бровь, а Невеста хохотала и хлопала по толстой коленке. Этот прикол уже мало кто поймет, теперь-то провода вообще используются редко. Но старик Фрира распорядился своим богатством с умом.

1 мая ГВБВД Выступ к северо-западу от Тусона, Аризона, США

– Мой собственный отец, – сказал Стипли. Стипли снова смотрел вне, одним бедром вперед и одной рукой на этом бедре. Царапины на его трицепсе стали совсем страшные и вздутые. Также одно место на левом пальце Стипли было белее окружающей кожи. Отсутствие кольца университета, или, многовероятнее, обручения. Марату показалось любопытным, что Стипли подверг себя электролизу, но не позаботился о кольцевой бледности пальца.

Стипли сказал:

– Мой собственный отец, где-то в зените жизни. На наших глазах его сожрало развлечение. Зрелище не из приятных. До сих пор не пойму, как это началось и в чем было дело.

– Ты теперь прилагаешь личную притчу о себе, – констатировал Марат.

Стипли не пожал плечи. Он притворился, что изучает что-то конкретное на дне пустыни.

– Но и близко не такое Развлечение, за которое мы трем, – обычный старый телесериал.

– Телевидение вещания и – как это именуют? – пассивности.

– Да. Эфирное вещание. Сериал, о котором я говорю, назывался «МЭШ». Название – акроним, а не ономатопея. Помню, в детстве меня это сбивало с толку.

– Знамый мною американовый исторический эфирный телевизионный комедийный многосерийный фильм «МЭШ», – констатировал Марат.

– Казалось, эта хрень никогда не кончится. Сериал, который не мог умереть. Крутили все 70-е и 80-е до э. с., когда его наконец прикончили из милосердия. События разворачиваются в военном госпитале во время действий ООН в Корее.

Марат оставался невыразительным.

– Действий наведения порядка.

Где-то высоко за их спинами начали петь и чирикать много маленьких птиц горы выступа породы. Также, возможно, робкий гром какой-либо гремучей змеи. Марат притворился, что отыскивает в кармане часы.

Стипли сказал:

– Вообще на prima facie [176] ничего исключительного в том, чтобы подсесть на сериал, не было. Видит бог, я сам подсаживался, и не на один. Так все и началось. Привязанность или привычка. Вечером в четверг в 21:00. «Девять часов по восточному, восемь часов по центральному и горному времени». Так рекламировали, чтобы предупредить, когда смотреть, ну или если там хочешь записать, – Марат сзади наблюдал, как дебелый мужчина пожал плечи. – Ну, стал для него сериал важным. Ну ладно. О'кей. Ну, удовольствие он от него получал. Видит бог, он заслужил – всю жизнь пахал как вол. Ну, о'кей, ну, сперва он планировал четверг исходя из времени сериала, в некоторой степени. Трудно было заметить что-то опасное или затягивающее. Он, да, по четвергам всегда был дома с работы к 20:50. И всегда ужинал за сериалом. Это было почти что мило. Мамулька его даже поддразнивала, думала, это очаровательно.

– Милота в отцах, это редкость, – Марат ни за что не собирался касать детское американовое выражение «мамулька».

– Старик работал в продаже топочного мазута. Мазут для дома. Есть это в ваших досье? Факт для мсье Фортье: Стипли Х. Х. из ДНССША: покойный отец – диспетчер доставки топочного мазута, «Мазут от Чири», Троя, Нью-Йорк.

– Штат Нью-Йорка, США, прежде Реконфигурации.

Стипли обернулся, но не до конца, отсутствующе почесывая пупырышки на коже.

– Но потом – синдикация. «МЭШ». Сериал стал невероятно популярным, и после пары лет вечеров по четвергам его стали показывать ежедневно, днем, или иногда поздно вечером, благодаря, как я навсегда запомнил, синдикации – когда местные станции покупали старые серии, и нарезали, и фаршировали рекламой, а потом крутили. И это притом, заметь, что новые серии сериала по-прежнему показывали по четвергам в 21:00. По-моему, тогда все и началось.

– Умиление, оно пришло к концу.

– Мой старик стал замечать, что синдицированные повторы тоже для него крайне важны. То есть – пропускать ни в коем случае нельзя.

– Хотя он ознакомился и насладился ими ранее, этими повторами.

– В столичном округе долбаный сериал шел сразу на двух местных станциях. В Олбани и окрестностях. Какое-то время на одной станции был даже час «МЭШа», две серии подряд, каждый вечер, с 23:00. Плюс еще полчасика днем, типа для безработных.

Марат сказал:

– Буквальная бомбардировка американовым вещательным комедийным сериалом.

После короткой паузы внимания к пупырышкам на лице Стипли сказал:

– Он завел на работе маленький телевизор. У себя в агентстве.

– Для дневного показа вещания.

Стипли казался Марату просчетливым в своих рассказах.

– Эфирные телики – под конец их выпускали совсем маленькими. Такая жалкая попытка пересилить кабельное. Некоторые хоть на руке носи. Ты молодой, не помнишь.

– Я могу хорошо упомнить доцифровое телевидение, – Марат – если в казусе Стипли о себе имелась политическая подоплека или коммюнике, – Марат пока этого не различал.

Стипли переместил злоуханную бельгийскую сигарету в правые пальцы и щелкнул в пространство под ногами.

– Развивалось все очень медленно. Постепенное погружение. Потеря интереса к жизни. Помню, как звонили мужики из его лиги по боулингу, что он бросил. Мамулька узнала, что он ушел и из Рыцарей Колумба. Шутки и умиление по четвергам прекратились – он пялился в телик, даже ложку до рта доносить забывал. И каждую ночь, по ночам, в ночной час, батя тоже вскакивал, и пялился в телевизор, вытянув голову, будто его притягивало.

– Я тоже ознакомлен с такой позой просмотра, – сумрачно сказал Марат, вспоминая второго по старшинству из братьев и канадскую НЛХ.

– И он нервничал, страшно, если из-за чего-нибудь пропускал хоть одну. Хоть одну серию. А попробуй скажи ему, что он уже и так их все видел по семь раз. Мамульке пришлось начать врать, чтобы отменять договоренности, которые иначе ставились под угрозу. Ни он, ни она об этом не упоминали. Не помню вообще, чтобы кто-то поднимал эту тему – темную перемену в его привязанности к сериалу «МЭШ».

– Организм семьи просто привык.

– И ведь развлечение даже было не такое уж и затягивающее, – сказал Стипли. Марату он казался просчетливым и отчего-либо моложавей нынешнего. – Ну то есть – нормальное. Но это же эфирное ТВ. Простенькая комедия и записанный смех.

– Я замечательно помню этот повторный сериал, не изволь переживать за меня, – сказал Марат.

– И вот где-то во время этого постепенного периода впервые появился блокнот. Он стал что-то записывать в блокнот по ходу просмотра. Но только во время «МЭШ». И никогда не бросал блокнот на видном месте, чтобы никто не читал. Он не скрывал его открыто; даже так сразу и не скажешь, что что-то не так. Просто на виду блокнота «МЭШ» никогда не было.

Марат поднял большой палец и указательный палец руки, которая была не под пледом со все еще рукояткой «Стерлинга UL35», против красного пятна над краем гор Ринкон и наклонил шею, чтобы увидеть свою тень на склоне под ними.

Стипли сменил бедро, выставленное вперед, в своей позе, на другое свое бедро.

– В детстве… вот когда уже стало невозможно не замечать душок этой одержимости. Секретность блокнота, и секретность секретности. Скрупулезный учет мельчайших деталей, тщательный и аккуратный, по причинам, как было понятно, одновременно важным и тайным.

– Это разбаланс, – согласился Марат. – Подобная добавка исключительной важности.

– Господи, ты и близко себе не представляешь.

– А также для тебя, – сказал Марат, – исключительный разбаланс. Потому как твой отец медленно развивался по скользкой дорожке одержимости, но всегда так медленно, что ты всегда спрашивал себя на предмет, возможно ли, что это ты без баланса, добавляешь слишком много важности в пустяковину – блокнот, поза. Накручивание поверх.

– А уж как это сказывалось на мамульке.

Марат повернул кресло под легким углом, чтобы быть в силах видеть свою тень, которая казалась приплюснутой и деформированной благодаря топографии крутого склона над выступом, и, в общем говоря, жалкой и маленькой. С рассветом зари не предвидится титанического или угрожающего Brockengespenstphanom. Марат сказал:

– Весь организм семьи становится без баланса, сомневаясь в вере глазам.

– Старик – потом у него появилась такая привычка цитировать реплики и эпизоды из «МЭШа», чтобы что-нибудь проиллюстрировать, объяснить в разговоре. Сперва это не казалось странным, будто просто отрывки и эпизоды приходили на ум. Но это изменилось, но медленно. Плюс, помнится, он стал выискивать все полнометражные фильмы с актерами из телесериала.

Марат притворился, что шмыгнул.

– Потом с какого-то момента он будто был уже не в состоянии общаться или разговаривать на любую тему, не сведя ее к сериалу. Тему.

Без какой-либо системы отсылок к сериалу, – Стипли подавал мало сигналов, что он обращает внимание на поскрипы, пока Марат поворачивал кресло то этак, то эдак, занимая различные ракурсы обзора своей маленькой тени. Стипли выпустил через ноздри воздух с сильным звуком. – Хотя и не сказать, что он его вообще не критиковал.

Иногда как из ясного неба Марату приходило в голову, что он не не любит этого Стипли, хотя что любит или уважает – это слишком громкие слова.

– Это был другой тип одержимости, говоришь ты.

– Последовательный и медленный. С какого-то момента, помню, он стал звать кухню походной, а свой подвал – «Болотом» или «Лужей». Это вымышленные места из передачи. Стал брать напрокат фильмы даже с массовкой или гостями в камео. Купил штуку, которая тогда называлась Бетамиксер 263, такое раннее устройство записи на магнитную ленту. Взял в привычку магнитно записывать все 29 показов и повторов на неделе. Кассеты хранил, организовывал по барочной системе с перекрестными ссылками, которая не имела никакого отношения к датам записи. Помню, мамулька слова не сказала, когда он перетащил постельное белье и стал спать в мягком кресле в подвале, «Болоте». Или притворялся. Что спит.

– Но у тебя были подозрения о ложном сне.

– Постепенно стало очевидно, что он ночами смотрел магнитные записи сериала «МЭШ», видимо, снова и снова, с грубыми белыми пластиковыми наушниками, чтобы нас не будить, и лихорадочно строчил в блокноте.

В контрасте жестокости и transpergant прорезания зари само рассветное солнце словно бы медленно выдыхалось из все более закругленной выпуклости гор Ринкон, его жар – влажный, а свет – слабо-красного цвета теплых воспоминаний; а стоячая тень Стипли из ДНССША бросалась поверх выступа к Марату и за Марата, так близко к Марату, что он мог протянуть руку и коснуться тени.

– Наверняка заметил, что я плохо помню последовательность событий, – сказал Стипли.

– Постепенность.

– Но знаю, что мамулька – помню, однажды в мусорном баке за домом она нашла несколько писем, адресованных персонажу из «МЭШ» по имени – и вот это я помню охренительно четко – майор Бернс. Она их нашла.

Марат не разрешил себе смешок.

– Производя обыск внутри бака мусора сзади. На предмет разбаланса.

Стипли отмахнул Марата рукой. Он был не в силах быть развеселен.

– Не обыскивала она мусор. Мамулькин была выше этого. Наверное, забыла и выкинула номер «Троя Рекорд», не вырезав свои купоны на скидки. Она была завзятая коллекционерша купонов.

– Это было в дни прежде североамерикановых законов переработки

бумаголатуры 264.

Стипли не отмахнул и не кинул взглядом. Он принял выражение сосредоточения.

– Этого персонажа – я и это помню, отлично, – играл, помнится, актер Мори Линвиль, обычный работяга с «Двадцатый век Фокс».

– Которая позже составила четвертую телесеть Великой Четверки.

Аляповато растекшийся от жары прежнего дня макияж Стипли в рамках ночи затвердел в конфигурацию практически ужаса.

– Но письма-то – письма были адресованы майору Бернсу. Не Мори Линвилю. И не в п/я Fox Studios, нет, а адресованы на сложный военный адрес, с сеульским индексом.

– Из Южной Кореи из истории.

– Письма были неприязненные, дикие и многоглагольные. Он взял в голову, что персонаж сериала майор Бернс воплощал какую-то катастрофическую, армагеддоновскую тему, которая медленно вырисовывалась в сериале, подчеркивалась намеками и постепенно развивалась в последовательности сезонов этого самого «МЭШ», – Стипли ощупал губу. – Помню, мамулька ни слова не сказала о письмах. Из мусора. Просто оставила на виду для нас с мальком.

– Ты не имеешь на виду, что малек – это имя домашнего детеныша рыбы.

Однако Стипли не поддавался провокации в другую эмоцию, заметил Марат.

– Сестра моя младшенькая, малек. Но старик… последовательное движение сериала от прикола до одержимости – теперь, кажется, стерлось важное различие. Между выдуманным Бернсом и этим Линвилем, который только изображал Бернса.

Марат поднял бровь для соглашательства:

– Это сигнал серьезной потери баланса.

– Помню что-то, будто он верил, что фамилия Бернс тоже как-то скрытно символизировала английский глагол «burn», обозначающий всепоглощающий огонь апокалипсиса.

Из-за поднимающегося солнца Марат казался или озадаченным, или, иначе, прищуренным.

– Но он бросил письма в мусорный контейнер, констатировал ты, а не в медленную почту.

– Он уже неделями не появлялся на работе. Он пахал в «Чири» десятки лет. Всего пара лет до пенсии.

Марат взирал на светлеющие цвета пледа колен.

– Мо Чири и старик – они вместе в боулинг играли, вместе состояли в Рыцарях Колумба. Из-за прогула целых недель всем было неловко. Мо не хотелось гнать старика. Он хотел, чтобы старик к кому-нибудь сходил.

– Профессиональному человеку.

– А я же столько всего пропустил. Эти дела с «МЭШем». Когда стерлись реально важные различия, я уже учился в колледже.

– Изучал множество культур.

– Во время семестра малек держал меня в курсе. Старый добрый Мо Чири пришел к нам домой, посмотрел со стариком магнитные кассеты сериала, выслушал его теории и мнения, потом на пути к выходу заловил мамульку, вывел в гараж и очень тихо сказал, что старик в опасном психическом штопоре и нуждается, по его мнению, со всем уважением, охренеть как срочно в чьей-нибудь помощи. Малек сказала, что мамулькин вела себя так, будто понятия не имела, о чем это говорит Мо Чири.

Марат разгладил по пледу.

– Мамулькин – это такое семейное прозвище, – сказал Стипли с несколько-нибудь пристыженным видом.

Марат кивнул.

– Пытаюсь восстановить все это по памяти, – сказал Стипли. – Старик к этому времени уже был не в состоянии говорить ни о чем, кроме телесериала «МЭШ». Теория о теме этого Бернса – слэш – Горящего апокалипсиса теперь разрослась до огромной и запутанной теории о глубоко скрытых и обширных темах, связанных со смертью и временем, в сериале. Типа признаки какой-то закодированной коммуникации с некоторыми зрителями, о конце знакомого нам мирового времени и наступлении совершенно нового порядка мирового времени.

– Однако же твоя мать продолжала разыгрывать нормальность.

– Я пытаюсь восстановить то, что в то время даже никто не замечал, – сказал Стипли, его мокрый и потом засушенный макияж теперь был гротескный в сосредоточенном лице на восходе солнца, словно маска психически ненормального клоуна. Он сказал: – Одна теория строилась на факте, который старик считал крайне значительным, что исторические действия ООН по наведению порядка в Корее длились всего примерно два с чем-то года, а «МЭШ» к тому времени вышел, типа, на седьмой год новых серий. Некоторые персонажи в сериале седели, лысели, делали подтяжки лица. Старик был убежден, что это неспроста. Если верить мальку, на которую пришлось основное бремя жизни с ним, – сказал Стипли, – теории старика были почти непостижимо запутанными и обширными. Шли годы новых сезонов, уходили актеры, персонажей заменяли другие персонажи, а старик разрабатывал теории в духе барококо о том, что – в кавычках, подчеркиваю, – «на самом деле» происходило с отсутствующими персонажами. Куда они пропадали, где они теперь, что это все знаменует. Дальше стали появляться одно-два письма, возвращенные отправителю, со штемпелем «невозможно доставить» или на адреса не просто несуществующие, но и абсурдные.

– Разбалансированные письма более не отправлялись в мусор, но теперь адресовались.

– А мамулька все это время терпела. Просто сердце разрывается. Она была кремень. Правда, начала принимать противотревожные препараты рецептурного отпуска.

«Земля свободно храбрых», – Марат не сказал это вслух Стипли. Он смотрел на часы из кармана и пытался припомнить раз, когда со Стипли приходилось думать о такте прощания.

Стипли, на этот миг, производил впечатление курящего сразу много сигарет одномоментно.

– Где-то под конец развития проблемы старик дал понять, что работает над секретной книгой, которая рассматривала и объясняла военную, медицинскую, философскую и религиозную историю мира через аналогии с определенными тонкими и запутанными тематическими кодами в «МЭШе», – Стипли вставал на одну ногу, чтобы поднять вторую ногу и осмотреть причиненный туфле ущерб, между тем куря. – Даже когда он все же шел на работу, ничего хорошего не получалось. Покупатели топочного мазута, которые звонили по поводу доставки, или там информации, стали жаловаться, что старик пытается вовлечь их в непонятные теоретические дискуссии по тематике «МЭШа».

– По причине, что мне необходимо скоро уйти, скоро должна проявить себя центральная мысль, – вставил Марат изящно как мог.

Стипли словно не слышал этого второго собеседника. Он казался не только просчетливым и запутанным внутри себя; само его поведение стало словно моложе, как у молодежного человека. Если только это не окажется какой-то игрой для запутывания Марата, знал, что должен учесть, Марат.

– Затем двойной удар, – сказал Стипли. – В 1983 году до э. с. Это я помню четко. Мамулькин открыла конверт с предупреждением от адвокатов CBS и «Двадцатый век Фокс». Оказывается, какой-то добродел из военной почты перенаправил некоторые письма в «Фокс». Старик пытался вести корреспонденцию с некоторыми прошлыми и нынешними личностями из «МЭШа» в письмах, которые никто не видел, как отправлялись, но содержание которых, сообщили адвокаты, вызывало серьезное беспокойство и могло представлять собой солидное основание для жестких судебных действий, – Стипли поднял ногу на свой вид, с болью в лице. Он сказал: – Затем показали последнюю серию сериала. Конец осени 1983-го до э. с. Я был на гастролях в форте Тикондерога с военным оркестром Корпуса подготовки офицеров запаса. Малек, которая к этому времени сама съехала из дома, – и как ее не понять, – она сообщила, что мамулькин очень спокойно и без жалоб говорит, будто старик теперь отказывается выходить из подвала.

– Здесь финальная завершающая изоляция одержимости.

Стипли переглянул через плечо на одной неловкой ноге, чтобы смущенно взглянуть на Марата.

– В смысле, даже в туалет, выходить.

– Я думаю, препараты твоей матери предупредили случаи великого переживания.

– Он оплатил особый кабельный пакет ИСКРы с дополнительной синдикацией. Когда не гоняли повторы, он гонял видеомагнитные записи. Он осунулся, отощал, а на его мягкое кресло теперь больно было смотреть. «Мазут от Чири» держал его на довольствии до шестидесяти, когда он накопил бы стаж в тридцать лет. Мы с мальком начали неуверенно обсуждать, как бы поговорить с мамулькой, чтобы она поговорила с отцом и к кому-нибудь его сводила.

– Сами вы не были в способности к нему достучаться.

– Он умер прямо перед днем рождения. Умер в своем мягком кресле, с до конца откинутой спинкой, за серией, в которой, помню, Ястреб Альды гуляет во сне и боится, что на хрен свихнулся, пока его не успокаивает профессиональный военный психолог.

– Я, мной тоже был видим повтор этой серии, в моем детстве.

– Все, что я помню, – армейский профессионал говорил Альде не волноваться, что если бы он реально был психом, то спал бы как младенец, как пресловутый Бернс-слэш-Линвиль.

– Сериальный персонаж Бернс спал исключительно крепко, помню я.

– Рукопись его секретной книги заняла десятки блокнотов. Вот что это оказались за блокноты. Пришлось взломать один из чуланов в подвале. И оттуда вывалились блокноты. Но все записи были сделаны в каком-то на вид медицинском-слэш-военном коде, не поддающемся расшифровке, – сестричка, ее первый муж и я немало времени убили на разгадку. После его смерти в кресле.

– Его разбаланс искуса стоил ему жизни. Во всем безобидная американовая эфирная телепередача отняла у него жизнь, по причине затягивающей одержимости. В этом твоя притча.

– Не. Это был трансмуральный инфаркт. Весь желудочек разнесло. У него в семье это давняя беда: сердце. Патологоанатом сказал, что удивительно, как он так долго продержался.

Марат пожал плечи.

– Одержимые – частые старожилы.

Стипли покачал головой.

– Как же тяжко пришлось бедной старой мамулькин.

– Однако она всегда не жаловалась.

Уж солнце было наверху и пульсировало. Свет облил все на тошнотворно желтый манер, как соус. Все птицы и живые звери стали приглушены, уж одурелые жаром, а яркие строечные машины еще не принялись за движение. Все было тихо. Все было чисто. Тень Стипли на утесе была приплюснутой и тупой, уже короче самой живой фигуры Стипли, которая наклонялась вперед, чтобы найти глазом далеко внизу место, где намусорить смятой бельгийской пачкой – как возгорелись надежды, уже без чего курить.

Марат произвел часы из кармана ветровки. Стипли пожал плечи.

– Наверное, ты прав, что тут есть место и ужасу, и притяжению. Когда я на востоке и вспоминаю лабораторию Флатто, ловлю себя на искушении.

– Уже современным Развлечением.

– И как бы полупредставляю Хэнка Хойна в кресле старика – как он, сгорбленный, лихорадочно строчит.

– Военным кодированием.

– Глаза – они тоже такими становились, у старика, как у Хойна. Периодически.

Жар начал парить загорелое дно пустыни. Мескит и кактус дрожали, и Тусон, штат Аризона, снова возобновил впечатление миража, какое производил, когда Марат только прибыл и обнаружил, сколь завораживает его тень в размерах и достижении. Солнце утра не обладало радиальными шипами света. Оно казалось жестоким, деловым и больным глазу. Марат позволил себе несколько отвлеченных секунд наблюдения, как ширящиеся тени гор Ринкон медленно вползают в основание гор Ринкон. Стипли харкнул и плюнул, все еще не выпуская из пальцев последнюю мятую пачку «Фландерфьюм».

– Мое время оставаться уже остро finite, – сказал Марат без околицы. Каждая смена его поз вызывала поскрипы кожи и металла. – Я буду благодарен, если ты распрощаешься первый.

Стипли решил, что Марат хотел, чтобы тот не имел представление, как он поднимается и спускается, приходит и уходит. Без прикладной цели; в силу личной гордыни. Стипли присел, чтобы наладить ремешки туфель. Его протезы все еще не были вполне ровны. Он заговорил со слабой одышкой дородных людей в наклоне:

– Ладно. Реми, но мне кажется, что «отсутствующий» Дика Уиллиса – не то слово. Не улавливает. Фактор глаз. Хойн, арабский терапевт. Старик. Нет, этого мало.

– Ты бы сказал, это не вполне улавливает выражение глаз.

Поднимая голову в приседе, шея Стипли казалась толстой. Он вперил

взор за Марата, в скалу. Сказал:

– Взгляд скорее… блин, как же сказать-то. Блин, – молвил Стипли в концентрации.

– Окаменевший, – сказал Марат. – Окостеневший. Неодушевленный.

– Да не. Не неодушевленный. Как раз, скорее, наоборот. Скорее как будто… зависший на чем-то, что ли.

Шея самого Марата стала затекшая от столь многого времени наблюдения вверх и вниз с высоты.

– Что это здесь желает означить? Прикованный?

Стипли что-то делал с потресканным лаком на ногте ноги.

– Зависший. Застывший. Застрявший. Пойманный. Пойманный будто где-то в середине. Между чем-то и чем-то. Притягивается в двух противоположных направлениях.

Глаза Марата обыскали небо, которое таким было чересчур светло-синее для его вкуса, покрытое какой-то яичной плеврой жары.

– Имеешь в виду, между двумя желаниями великой интенсивности.

– Даже не то что желаниями. Какой-то более выхолощенный. Как будто человек завис над каким-то вопросом. Будто что-то забыл.

– Рассеянный. Потерянный.

– Рассеянный.

– Потерянный.

– Рассеянный.

– Как изволишь.

13 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

02:45, Эннет-Хаус, поистине ранние часы. Эухенио М., добровольно прикрывающий на ночной смене Джонетт Фольц, в кабинете играет в какую-то портативную спортивную игру, которая пищит и чирикает. Кейт Гомперт, Джоффри Дэй, Кен Эрдеди и Брюс Грин сидят в гостиной почти в темноте, со включенным старым DEC с прыгающим изображением. После 00:00 картриджи запрещены, чтобы люди спали. Трезвые зависимые от кокаина и стимуляторов неплохо спят уже на второй месяц, обычные алкоголики – на четвертый. Зависимые, которые воздерживаются от шмали и транков, могут, в принципе, забыть про сон на весь первый год. Хотя Брюс Грин и спит, и нарушал бы правило про лежание на диване, если бы не опустил сплетенные ноги на пол. ТП Эннет-Хауса по Спонтанному распространению ловит только базовый «ИнтерЛейс», а с 02:00 по 04:00 «ИнтерЛейс» Новой Новой Англии грузится на следующий день распространения и обрубает все передачи, кроме четырех подряд повторов «Ежедневного шоу Мистера Попрыгайчика» по одной линии, и когда на экране в своих пеленках на английской булавке, с пузиком и в резиновой маске грудничка появляется мистер Попрыгайчик, для бессонного взрослого он вовсе не являет собой приятное или успокаивающее зрелище. Кен Эрдеди начал курить, теперь сидит и курит, дрыгая кожаной тапкой. Кейт Гомперт и Джоффри Дэй – на некожаном диване. Кейт Гомперт сидит на диване по-турецки, наклонившись так низко, что касается лбом ступни. Похоже на какую-то духовно продвинутую позицию из йоги или упражнение по растяжке, но на самом деле Кейт Гомперт сидит так на софе каждую ночь с той неприятной кучи-малы с Ленцем и Гейтли в среду на улочке, от которой весь Хаус до сих пор отходит и духовно лихорадит. Голые икры Дэя совершенно безволосые, и в дорогих туфлях, черных носках и велюровом халате выглядят абсурдно, но Дэй зарекомендовал себя каким-то даже достойным уважения пофигистом с наплевательским отношением к мнению окружающих.

– Будто тебе не плевать, – голос Кейт Гомперт невыразительный и трудноразличимый, потому что исходит из круга скрещенных ног.

– Дело не в том, плевать или не плевать, – тихо говорит Дэй. – Я только говорю, что в какой-то степени могу Идентифицироваться.

Немытые пряди Гомперт подлетают от саркастического фырканья.

Брюс Грин не храпит, даже со сломанным и крест-накрест заклеенным белым пластырем носом. Ни он, ни Эрдеди их не слушают.

Дэй говорит мягко и не скрещивает ноги, чтобы наклониться в ее сторону.

– Когда я был маленьким.

Гомперт снова фыркает.

–. просто мальчишкой со скрипочкой, мечтой и специальными окольными маршрутами до школы, не хотел наткнуться на мальчишек, которые отнимали футляр со скрипкой и держали на высоте, чтобы я подпрыгивал, одним летним днем я сидел наверху, в спальне, которую делил с младшим братом, один, упражнялся в игре. Стояла жара, и в окне был электрический вентилятор, он дул в окно, как вытяжка.

– Уж в вытяжках я разбираюсь, можешь мне поверить.

– Направление потока воздуха, собственно, не имеет значения. Он был включен, и из-за его местоположения стекло приподнятого окна слегка вибрировало. Слышалась странная пронзительная вибрация, неизменная и постоянная. Сама по себе она казалось необычной, но неопасной. Но в этот самый день вибрация вентилятора слилась с одной гаммой, которую я разыгрывал на скрипке, и две вибрации вызвали резонанс, из-за которого в моей голове что-то случилось. Объяснить практически невозможно, но вызвал это именно какой-то аспект этого резонанса.

– Это нечто.

– Когда две вибрации слились, из какого-то уголка моего разума как будто, колыхаясь, явилась большая мрачная колыхающаяся тень. Мне не хватает слов, кроме как «большая», «мрачная», «тень» и «колыхающаяся», чтобы описать то, что всплыло из омута моей психики и о существовании чего в голове я не имел ни малейшего представления.

– Но все это время оно было в тебе.

– Кэтрин, Кейт, это был абсолютный ужас. Весь ужас вместе взятый, дистиллированный и приобретший форму. Он возник во мне, из меня, вызванный странной конфлюэнцией вентилятора и тех нот. Он возник и разрастался все больше, и стал всепоглощающим и гораздо ужаснее, чем я когда-либо буду в силах передать. Я выронил скрипку и пустился наутек.

– Она была треугольной? Тень? Когда ты говоришь «колыхающаяся», имеешь в виду, как треугольник?

– Бесформенная. Ее бесформенность – один из самых ужасных моментов. Я могу сказать только «тень», мрачная, и либо колыхающаяся, либо развевающаяся. Но из-за того, что ужас утих в тот же миг, как я покинул комнату, спустя пару минут они показались мне нереальными. Тень и ужас. Казались плодом воображения, каким-то случайным мыслительным метеоризмом, аномалией.

Безрадостный смех в лодыжку.

– Аномальные Алкоголики.

Дэй не меняет скрещенные ноги и не шевелится, и не смотрит на ее ухо или затылок.

– Точно так же, как дитя трогает ранку или ковыряет царапину, я вскоре вернулся в комнату, к вентилятору и скрипке. И тут же немедленно произвел тот самый резонанс. И вновь немедленно в моем разуме возникла черная развевающаяся тень. Она чем-то напоминала парус, или какую-то частичку крыла чего-то куда более огромного, чтобы его можно было окинуть взглядом. Абсолютный психический ужас: гибель, тлен, гниение, холодное пустое черное зловещее одинокое бездонное пространство. Самое худшее, что я когда-либо встречал в жизни.

– Но ты все равно забыл, и вернулся, и опять его вызвал. И оно всегда было внутри тебя.

Совершенно невпопад Кен Эрдеди произносит: «У него голова в форме гриба». Дэй не представляет, что он подразумевает или о чем говорит.

– Каким-то образом высвобожденная этим единовременным резонансом скрипки и вентилятора, мрачная тень стала возникать из уголка моего разума уже по собственной воле. Я снова выронил скрипку и пустился наутек, охватив голову, но на этот раз он не затих.

– Треугольный ужас.

– Словно я пробудил его, и теперь он вышел на волю. Целый год он приходил и уходил. Весь год я пребывал в ужасе перед тенью, в детстве, не зная, когда в следующий раз она, колыхаясь, возникнет и затмит собою свет. Через год ужас сошел на нет. Кажется, мне было десять. Но не целиком. Каким-то образом я ее пробудил. И время от времени. Каждые несколько месяцев она возвращалась, – это не похоже на настоящее общение или беседу. Дэй как будто не обращается ни к кому конкретному. – В последний раз она возникла, колыхаясь, на втором курсе в вузе. Я учился в Университете Брауна в Провиденсе, штат Род-Айленд, получил диплом с отличием. В одну ночь на второй год она возникла из ниоткуда, черная тень, впервые за многие годы.

– Но все-таки, когда она пришла, было чувство неизбежности.

– Самое ужасное чувство, какое я мог вообразить, не то что почувствовать. Невозможно представить, чтобы смерть была хуже. Она явилась. С возрастом она стала еще страшнее.

– Расскажи мне все.

– Я думал, мне придется кинуться вниз головой из окна общежития. Я попросту не мог жить с подобным чувством.

Гомперт еще не подняла голову, но приподняла; на лбу – заметный красный отпечаток от лодыжки. Она смотрит куда-то между прямо перед собой и Дэем сбоку.

– И все это время на заднем фоне ты помнил, что это ты ее вызвал, что это ты ее пробудил. Ты же вернулся второй раз к вентилятору. Ты как бы презирал себя за то, что пробудил ее.

Дэй смотрит прямо перед собой. Голова мистера Попрыгайчика, между прочим, вовсе не в форме гриба, хотя и большая и – в резиновой маске грудничка – может показаться взрослому зрителю гротескной.

– Какой-то парень из комнаты под моей, которого я едва знал, услышал, как я шатаюсь и рыдаю во весь голос. Он примчался и сидел со мной, пока она не ушла. Случилось это только под утро. Мы не общались; он не пытался меня утешить. Говорил он мало, просто сидел рядом со мною. Мы не стали друзьями. К выпуску из моей головы уже вылетели его имя и специальность. Но в ту ночь он оказался той соломинкой, на которой я повис над самой геенной.

Грин вскрикивает во сне что-то вроде: «Ради бога, нет, мистер Хо, не закуривайте!» Его опухшие черные синяки под глазами и околесица фазы быстрого сна, плюс китчевый 130-килограммовый грудничок на экране, плюс Дэй и Гомперт, разговаривающие с пространством перед собой, и все под аккомпанемент треньканья и писка игрушки Эухенио М. в кабинете придают темной гостиной почти сюрреалистическую атмо сферу сновидения.

Дэй наконец меняет ноги.

– Больше она не возвращалась. Минуло двадцать лет. Но я не забыл. И самые худшие дни с тех пор казались деньком в салоне массажиста ног по сравнению с ощущением возникновения внутри меня черного паруса, или крыла.

– Колыхающегося.

– Только не орехи, господи боже, только не орехи-и.

– Для меня понятие «ад» синонимично с тем летним днем и той ночью в общежитии. Я понимаю, что для людей значит ад. Не сам черный парус. А связанные с ним ощущения.

– Или тот уголок, из которого он явился, внутри, если люди говорят про место, – теперь Кейт Гомперт смотрит на него. Ее лицо выглядит не лучше, но по-другому. Ее шея явно затекла от неудобной позы.

– С того дня – не знаю, сумел ли я удовлетворительно описать его или нет, – говорит Дэй, обхватив колено ноги, которую только что положил на другую ногу, – на интуитивном уровне я понимаю, почему люди накладывают на себя руки. Если бы мне пришлось жить с этим чувством долгое время, я бы непременно наложил руки на себя.

– Время в тени крыла того, что не охватишь взглядом.

– О боже, умоляю, – очень отчетливо говорит Грин.

Дэй произносит:

– Не может быть, чтобы смерть была хуже.

11 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Оказывается, кто-то сверху послал Мэри Эстер Тод на ее маленькой желтой «Веспе» организовать их матч; она остановилась перед Стайсом и Уэйном, как только они пробежали гольф-корт «Хаммонд», а Хэл был в добром полукилометре позади со шкандыбающими Корнспаном и Каном. Планы Штитта оказались для всех окутаны тайной. Матч был не каким-нибудь обычным соревнованием на место в команде; в этом году Стайс и Хэл играли в разных возрастных дивизионах. Скорее матч смахивал на выставку, и ко второму сету, когда люди закончили в качалке и душе, на нем и зрителей скопилось соответствующе. На матче. Елена Стипли из «Момента» – хотя и с неким мордоворотским шармом, но едва ли пронзатель перикардиев, какой ее расписывал Орин Хэлу, – просидела всю игру, на первом сете – в компании Обри Делинта, пока его место на трибуне не заняла Тьерри Путринкур. Это ее первый юниорский теннис высокого полета, говорила Стипли, грузная журналистка. Они играли на № 6, лучшем из восточных Шоу-кортов. А также участке самого страшного кровопролития недавнего Эсхатона. День был отведен в основном под тренировки, с очень легким распорядком матчей. Из вороньего гнезда Штитта высоко над головой мерно всплывали бурбалки дыма, и иногда слышался рассеянный стук указки синоптика по железу насеста. Единственный матч поблизости проходил на № 10 – соревнование у девочек 14 лет, два бейслайнера перекидывались параболами: хвостики, атмосфера вытоптанных задних линий, высокая тяжелая дуга мяча, как у плевка на дальность. Еще далеко на № 23 играли Шоу и Аксфорд, разогревались. Никто не обращал внимания ни на них, ни на 14-летних. Трибуны позади Шоукорта неуклонно заполнялись. Штитт велел Марио снимать сверху весь первый сет, свесившись с перил насеста, пока Уотсон держал его за жилет сзади, а полицейский замок Марио торчал и отбрасывал странную игольчатую тень, указывающую на северо-восток от сетки Корта 9.

– Это мой первый настоящий матч, хотя я столько слышала о юниорском туре, – говорила Елена Стипли Делинту, пытаясь скрестить ноги на тесном сиденье в нескольких рядах сверху. Об улыбке Обри Делинта давно шла дурная слава: его лицо будто ломалось на полумесяцы и осколки, при этом совершенно без радости. Получилась почти гримаса. Делинт получил недвусмысленный и очень выразительный приказ не выпускать гигантскую журналистку из виду. Елена Стипли сидела с блокнотом, а Делинт заполнял столбцы под именами игроков в характеристиках, к которым Штитт никого и близко не подпускает.

Зябкая полуденная облачность быстро сменялась лазурной осенней красой, но в первом сете еще было очень холодно, солнце едва светило и как будто моргало, как из-за отошедшего контакта. После пробежки Хэлу и Стайсу не надо было разминаться, и они почти не разогревались. Они переоделись и теперь стояли с ничего не выражающими лицами. Стайс был во всем черном, Хэл – в теплой спортивной форме ЭТА, верхняя часть левого ботинка распухла из-за ортеза «Эйр Стиррап».

Прирожденный игрок у сетки, Орто Стайс играл с жесткой, текучей грацией, как пантера в спинном корсете. Он был ниже Хэла, но лучше сложен и легче на ногу. Левша с фабричной «W» на Wilson Pro Staff площадью 5.8 кв. дюймов.

Хэл тоже играл с левой, что ужасно усложняет стратегию и проценты, объяснил Делинт сидящей рядом журналистке.

Тьма подавал в традиции Макэнроу-Эсконьи: ноги на ширине плеч, носки параллельно – картинка с египетского фриза, так вывернулся боком к сетке, что почти смотрел в другую сторону. Обе руки при подаче «ложкой» перед собой, прямые и твердые. Хэл покачивался на пятках в левом квадрате, ждал. Стайс разбил вход в подачу на сегментики, – как в халтурной анимации, – затем скорчил гримасу, подбросил, развернулся к сетке и с жестким глухим «спэм» послал мяч далеко направо от Хэла, заставив его сорваться с места. Инерция разворота плавно перешла в движение к сетке, вслед за направлением подачи. Хэл метнулся, едва подрезал мяч слева, вернул по линии и поспешил назад в середину. Ему повезло – слабый мяч едва не чиркнул по сетке и летел так низко, что Стайсу пришлось бить с полулета от линии подачи, все еще на подходе, двуручным и негодным для полулета бэкхендом; пришлось как бы поддеть мяч снизу и бить мягко, чтобы тот не завис в вертикальной свече. Аксиома: если бьешь вверх от сетки, жди обвода. И мяч Стайса пришел на левый квадрат медленно и удобно, так и подставился Хэлу, который его-то и ждал. Палка Хэла вернулась в исходную позицию форхенда, в ожидании, и когда мяч завис, настал миг абсолютного мышления. По статистике и по учебнику Хэлу с такого легкого мяча правильно было обвести Стайса левым кроссом с лета, хотя он всегда уважал и увесистую унизительную крученую свечу, а доля шанса Стайса на спасение – точно угадать, что выберет Хэл: Стайс не мог ждать у сетки, так как обводить Хэл будет сверху; он топтался на расстоянии пары ракеток от сетки, наклонившись вперед для кросса. Все как будто растянулось и застыло в таком теперь чистом, словно отмытом, воздухе, после туч. Трибуны чувствовали, как Хэл чувствует, что Стайс расстается с очком, мысленно, уже махнул рукой, зная, что может только гадать, надеяться. А какой смысл надеяться, что Хэл запорет мяч: Хэл Инканденца не может запороть обводящий с полулета, если мяч так и завис, как наливное яблочко. Замах форхенда Хэл грамотно замаскировал – это тебе как свеча, так и обвод. Когда он врезал с такой силой, что мускулатура на предплечье заметно вздыбилась, удар был обводящим – но не кросс; он бил с обратным вращением, с плоского форхенда со всей силы с центра задней линии в правую боковую линию Стайса. Тот же в начале замаха наконец остановил выбор на свече и полуобернулся, чтобы мчаться туда, куда она приземлится, и обвод справа с обратным вращением оказался ему в противоход; оставалось только торчать и бессильно наблюдать, как мяч приземлился в метре от линии – что в пятом гейме позволит Хэлу свести игру к «ровно». Аплодисменты тридцати рук поздравили обоих игроков с первым розыгрышем, который был безукоризненным и со стороны Хэла творческим, не по учебнику. Как покажет характеристика Делинта – одно из немногих интересных очков у Инканденцы. Когда пара человек выкрикнули имя Хэла, ни у одного игрока не изменилось лицо. Прямо за кортом стоял стандартный десятирядный СПУА 265 от компании «Универсальный отбеливатель». Поначалу, когда Тод доставила Стайсу и Хэлу приказ играть, там сидели в основном тренерский состав и другие ашки с пробежки. Но как только до раздевалки дошли слухи, что Тьма играет вровень с А-2 18-летних в первом сете какой-то темы, ради которой Штитт даже слал гонца на скутере, скамьи стали постепенно заполняться. Эташники на трибунах или сгорблены, спрятав руки в тепле между подколенными сухожилиями и голенями, или же растянулись в перчатках и многослойной теплой одежде головой, задами и пятками аж на три разных уровня, наблюдая одновременно за небом и за игрой. Пока солнце ползет с юго-запада на запад, ромбы тени от ограждений корта вытягиваются. С насеста над головой болтаются несколько пар ног и кроссовок. Марио позволил себе пару крупных планов тренерского состава и болельщиков с трибун. Обри Делинт весь сет провел с катектическим профайлером, которая, предположительно, прибыла поговорить с одним только Хэлом об Орине, но которой Чарльз Тэвис пока не дает поговорить с Хэлом, даже в сопровождении, по причинам, пожалуй, чересчур подробным для понимания Елены Стипли, но зато ей разрешили смотреть с верхнего ряда Шоу-трибун, склонившись над блокнотом в лыжной шапочке цвета фуксии с гребешком вместо помпончика, дуя в кулак, на прогибающемся под ее весом сиденье и со странно склонившимся в ее сторону Делинтом. Для зрителей, не вскарабкавшихся на насест прямо над кортом, игроки словно вафельно нарезаны рабицей. Зеленые экраны от ветра, перекрывающие все очевидение, ставили только весной, сразу после разбора Легкого. Делинт прожужжал массивной соседке все уши.

Все теннисисты ЭТА любили Шоу-корты 6–9, потому что любили, когда на них смотрят, но и ненавидели Шоу-корты, потому что тень вороньего гнезда на насесте к полудню накрывала северные половины кортов и весь день постепенно сдвигалась на восток, создавая ощущение, будто под боком бродил какой-то мрачный великан в капюшоне, погруженный в раздумья. Иногда от одного только пупырышка тени изза головки Штитта на Шоу-корте игрок помоложе мог войти в ступор.

К седьмому гейму Хэла и Стайса на небе не осталось ни облачка, и от монолитной тени насеста, черной как ночь, удлинявшейся вдоль сетки и целиком скрывающей Стайса, когда он выходил за подачей к сетке, всех охватывал озноб. Еще одно преимущество Легкого – в нем вид сверху невозможен, – это же и очередная причина, почему тренерский состав тянул как можно дольше перед установкой. Не было заметно, что Хэл вообще ее видел, тень, согнувшись в ожидании Стайса.

Тьма расставил ноги в своей жесткой позиции на правой половине центральной линии, медленно разворачиваясь в движении подачи. Первая подача оказалась перелетом, и Хэл мягко направил ее с корта, подойдя на два шага для второго мяча. Вторую подачу Стайс снова послал изо всех сил и попал в сетку, и слегка поджал толстые губы, пока шел в тень сетки подбирать мяч, а Хэл потрусил к ограждению у другого корта за первым отбитым. Делинт поставил в графе с шапкой СТАЙС бранный иероглиф.

Именно в этот момент в 1200 метрах к востоку и вниз по холму, на подземном этаже, крепко спит, похожий в маске для сна на Одинокого рейнджера, сотрудник с проживанием Эннет-Хауса Дон Гейтли, его храп потрясает разутепленные трубы вдоль потолка комнатушки.

В четырех с гаком километрах на северо-запад в мужском туалете библиотеки Армянского фонда, прямо сбоку от луковицы купола «Уотертаун Арсенал», скрючился в кабинке в своих ужасных подтяжках и ворованной кепке Бедный Тони Краузе, с локтями на коленях и лицом в руках, приобретая совершенно новую точку зрения на время и различные виды течения и обличья времени.

М. М. Пемулис и Дж. Г. Сбит, с мокрыми волосами после дневных пробежек, умаслили библиотекаршу в Школе фармацевтики БУ в 2,8 км по авеню Содружества на пересечении Содружки и Кук-стрит, и уселись за столом в справочной – Пемулис заломил фуражку, чтобы уступить место поднявшимся бровям, лижет палец, чтобы переворачивать страницы.

Зеленый седан Е. Стипли с невралгической рекламой «Нунхаген» на боку стоит на парковке для допущенных гостей на стоянке ЭТА.

Между встречами 266 в кабинете, западные окна которого не открывали вида на матч, Чарльз Тэвис прижимался головой к царге софы, шаря за серо-красным подзором в поисках весов, которые он там хранит.

Местонахождение Аврил Инканденцы на территории в течение этого периода времени остается неизвестным.

Как раз в этот момент по горному времени Орин Инканденца снова объял некую «швейцарскую» модель рук перед окном шириной во всю стену в номере на среднем этаже какого-то другого высокого отеля (не того, что в прошлый раз) в Фениксе, Аризона. Свет из окна пылал жарой. Далеко внизу крыши машин сияли от отраженного света так ярко, что нельзя было разобрать их цветов. Пешеходы двигались перебежками между зонами тени или охлаждения. Стекло и металл города переливались, но при этом будто таяли – весь пейзаж казался каким-то одурелым. Из кондиционера номера шептал прохладный воздух. Орин и модель отставили стаканы со льдом, сошлись и объяли друг друга. Не обняли – объяли. Никаких разговоров – слышно было только кондиционер и дыхание. Льняное колено Орина коснулось дельтовидной развилки расставленных ног модели. Он позволил «швейцарке» потереться о мускулистое колено здоровой ноги. Они так близко, что между ними не проскальзывал и лучик света, и жались ближе. Ее веки трепетали; его закрыты; их дыхание стало морзянкой. Снова концентрированная тактильная истома сексуального режима. Снова они раздели друг друга до пояса, и она – в той же джиттербаговой шутке, над которой не хватало дыхания смеяться, – она запрыгнула на него, и обвила шею ногами, и изогнулась назад, пока падение не остановила его рука, и он держал ее вот так – левой ладонью со старой мозолью от ракетки под копчиком шелковой спины, – и понес.

Иногда трудно поверить, что в разных частях планеты солнце одно и то же. Солнце Новой Новой Англии в этот самый момент было цвета голландского сыра и не грело. Между розыгрышами Хэл и Стайс перекладывали палки в правые руки и прятали левые под мышки, чтобы не потерять чувствительность из-за холода. Стайс совершал двойную ошибку чаще обычного, потому что слишком старался со второй подачей, чтобы достойно выйти за ней к сетке. Делинт прикинул, что у Стайса насчитывалась одна двойная ошибка на 1,3 гейма, а соотношение э./д. о.267 было невыдающимся 0,6, но он, Делинт, сказал Елене Стипли из «Момента», возвышавшейся над ним сбоку на третьем ряду сверху и строчившей стенографией Грегга, – Делинт сказал мисс Стипли, что Стайс тем не менее правильно перебарщивал со второй подачей и сознательно шел на возможную двойную ошибку. Стайс раскручивался для подачи жестко, его движение словно демонстрировалось через зоотроп, и журналистка заметила Делинту, что Стайс как будто учился подавать по серии фотографий движения на разных стадиях, не в обиду будет сказано. Текучести настоящей скорости не чувствовалось до самого конца, когда Стайс раскрутился к сетке и чуть не упал на корт, теннисная ракетка вылетела изза спины и хлестнула вверх, по желтому мячу на самом пике, и раздался солидный чпок, когда этот самый Стайс запустил мяч в тело брата Орина, обезоруживая Хэла скоростями, при которых движение мяча представлялось только остаточным образом, сливочным сетчаточным следом чего-то слишком быстрого для человеческого глаза. В неуклюжем ответе

Хэл перебрал с резаком, и мяч подвис, и Стайс бросился для блок-воллея на высоте груди, очевидного и победного, в раскрытую часть корта. Слабые аплодисменты. Делинт предлагает Елене Стипли отметить, что на самом деле Тьма выиграл это очко целиком на одной подаче. Хэл Инканденца подошел к забору за мячом, невозмутимый, вытирая нос рукавом толстовки; у него «больше». Хэл вел 5: 4 в первом и скопил три преимущества с подач Стайса в пятом гейме, два – благодаря двойным ошибкам; но Делинт продолжал настаивать, что Стайс поступал правильно.

– В прошлом году Хэл дошел до уровня, когда единственный шанс оппонента – тотально давить, постоянно атаковать, лупить подачи, рвать к сетке, принять роль агрессора.

– Герр Штитт подкрашивает глаза? – спросила его Елена Стипли. – Я тут заметила.

– Если выходишь против нашего Хэла, пытаешься его перехитрить, обойти – он будет дергать тебя по всему корту, сожрет, выплюнет и растопчет остатки. Мы целыми годами вели его к этому уровню. Больше никто не перехватит у Инканденцы контроль на корте.

Делая вид, что открывает чистую страницу, Елена Стипли обронила ручку, которая провалилась в систему внутренних ферм и распорок и зазвенела, как звенит только то, что роняешь в систему металлических трибун. Из-за продолжительного дребезга Стайс перед подачей подбрасывал мяч дольше. Подбросил несколько раз, наклонившись вперед, попрежнему расставив ноги и с силой отвернувшись от сетки. Вошел в свою странную сегментированную подачу; Елена Стипли извлекла из кармана синтепоновой парки новую ручку; Стайс плоско вдарил по центру, надеясь на эйс под «язычок» линий подачи. Мяч оказался неиграбелен для Хэла и упал в упор – непонятно где. На внутренних матчах ЭТА судей нет. Хэл посмотрел на линию, где отскочил мяч, задумался перед тем, как объявить попадание, прижав ладонь к щеке, обозначая размышления. Пожал плечами, тряхнул головой и поднял перед собой ладонь горизонтально, показывая Стайсу, что мяч верный. Значит, гейм за Стайсом. Тьма шел к сетке, разминая шею, глядя туда, где еще стоял Хэл.

– Хошь, еще разок, – сказал Стайс, – Сам не понял, куда попал.

Хэл подошел к Стайсу ближе, потому что собирался за полотенцем на

стойке сетки.

– А тебе и не надо, – выглядел он несчастно и растянул губы в улыбке. – Ты так бил, что куда еще рассматривать. Заслужил очко.

Стайс пожал плечам и кивнул, пожевывая губу.

– Давай тада следующий возьмешь, – он мягко накидал резаками два мяча так, что они докатились ровно к противоположной задней линии, откуда их мог подать Хэл. Тьма на корте все еще корчил жевательные рожи, хотя ему запретили жевать жвачку во время игры с тех пор, как она попала ему не в то горло и оппоненту пришлось его откачивать в полуфинале Пасхального Кубка прошлой весной.

– Орто говорит, что следующий спорный мяч немедленно отходит Хэлу; они не собираются играть еще раз, – сказал Делинт, хмуря брови над графами в характеристиках.

– Еще раз?

– Переигрывать очко, милая. Лет. Две подачи – одно очко, – Обри Делинт был слегка рябым мужчиной с густыми желтыми волосами горшком в стиле телеведущих и с гипертоническим румянцем, и глазами – овальными, близко посаженными и темными, казавшимися вторыми ноздрями на лице. – Много пишете для спорта в «Моменте», а?

– То есть они поступают по-спортивному, – сказала Стипли. – Щедро, честно.

– Это мы прививаем как приоритет, – ответил Делинт, неопределенно обводя рукой округу, не отрываясь от характеристик.

– Они, кажется, друзья.

– Неплохой ракурс для «Момента» – закадычные-друзья-вне-кортаи-беспощадные-безжалостные-враги-на-корте, такой ракурс.

– Нет, я хочу сказать, они даже во время игры кажутся друзьями, – сказала Елена Стипли, наблюдая, как Хэл вытирает кожаную рукоятку белым полотенцем, пока Стайс подпрыгивает в своем правом углу на месте, спрятав руку под мышку.

Смех Делинта острому слуху Стипли кажется смехом куда более старого и нездорового человека – мокротный хохот со стуком кулаком в грудь старика под пледом на кресле-качалке, стоящей на гравии во дворе в Скоттсдейле, Аризона, услышавшего, как его сын жалуется, что его жена будто больше не узнает своего мужа.

– Не заблуждайтесь, милая, – выдавливает Делинт. Близняшки Воут на ряд ниже оглядываются и делано прикладывают пальцы к губам, – левый рот ухмыляется, – Делинт отвечает им своим жутким ледяным осколком улыбки, пока Хэл Инканденца три раза подбрасывает мяч и входит в подачу.

В двадцати шести метрах под Шоу-кортами гуськом вдоль стенок служебного туннельчика деловито маршировали несколько маленьких мальчиков.

У Стипли было такое выражение, будто она пытается придумать сильные образы для такого заурядного и текучего движения, с каким подавал Инканденца. В начале, наверное, как скрипач: встав начеку, наклонив лоснящуюся голову, подняв перед собой ракетку и руку с мячом у шейки ракетки, как стрелу у лука. «Вместе-вниз-вместе-вверх» замаха и подброса мяча – как у ребенка, делающего снежных ангелов, розовощекого и со взглядом в небеса. Но лицо Хэла было бледным и совершенно недетским, а взгляд словно не видел дальше полуметра. Совсем не похож на пантера. В середине подачи – как человек над пропастью, падающий ничком, мягко поддаваясь собственному весу, а в заключительной фазе и ударе – как человек с молотком, вбивший гвоздь на самых цыпочках. Но все это только отдельные части, от таких описаний движение казалось разбитым на сегменты, тогда как это щекастый и коротко стриженный мальчик пониже запинался в движении, делил его на части. Стипли играл в теннис всего пару раз, с женой, и на корте всегда чувствовал себя несуразно и по-обезьяньи. Речи пантера об игре были многословны, но бесполезны. Вероятность того, что какие-нибудь спортивные игры занимали важное место в Развлечении, была крайне мала.

Первая подача Хэла Инканденцы была тактически агрессивной, но это не бросалось в глаза. Стайс подавал мощно, чтобы встречать следующий мяч уже у сетки. Подача Хэла, казалось, привела в движение куда более сложный механизм, тот раскрылся как агрессивный только через несколько обменов ударами. В первой его подаче не было стайсовской силы, зато имелась глубина, плюс верхняя подкрутка, которой Хэл добился, когда выгнул спину и «причесал» мяч, отчего тот заметно растянулся в воздухе, приняв от вращения форму яйца, приземлился глубоко в квадрате и высоко подскочил, так что Стайсу ничего не оставалось, кроме как подрезать на глубину с бэкхенда на высоте плеч, и притом он не успел зайти за мяч, из-за чего удар лишился всей силы. Пока мяч летел к Хэлу, Стайс направился к центру задней линии. Разворот Хэла перенес его вправо, так что он смог ответить форхендом 268 с очередной обильной приправой верхней подкруткой, ровно в тот же угол, куда уже подавал, так что Стайсу пришлось остановиться и бежать назад. Стайс мощно отбил мяч бэкхендом по линии на форхенд Хэла – метеоритом, при виде которого зрители охнули, – но как только другой сын режиссера samizdats сдвинулся на пару шагов по левую руку, Стипли увидел, что теперь ему открывался целый корт для кросса – Стайс ударил так сильно, что его чуть занесло назад и теперь он не успевал выбраться из правого угла, и Хэл пробил, как по учебнику, в зеленое разлинованное пространство плоский кросс драйвом, мощно, но без бахвальства, и после отскока на левой боковой линии Стайса диагональ мяча уводила его все дальше от вытянутой ракетки мальчика в черном – секунду казалось, что Стайс в последний момент подставит струны под уходящий мяч, но тот издевательски остался вне досягаемости на диагонали кросса и прошел в полуметре от обода ракетки, а Стайса инерция вынесла едва ли не на соседний корт. Стайс замедлился до трусцы и отправился за мячом.

Хэл на левой стороне выставил ногу вперед, ожидая, когда Стайс вернется и он сможет подать еще раз. Делинт, острота и незаметность периферийного зрения которого стали притчей по языцех ЭТА, наблюдал, как большая журналистка с секунду пожевала колпачок, а потом записала не более чем идеограмму Грегга, означающую «красиво», покачивая шапкой цвета фуксии.

– Красиво, да? – спросил он любезно.

Стипли поискала платок:

– Не сказать.

– Хэл, по сути, мучитель, если хотите знать его суть как игрока, а не откровенный убийца, как Стайс или канадец Уэйн, – сказал Делинт. – Вот почему с Хэлом нельзя играть с задней линии или без риска. Как сейчас мяч казался совсем близко, чтобы ты старался, бежал. Он тебя раздергивает. Всегда на два или три удара впереди. Это очко на глубоком форхенде он выиграл уже после подачи – в ту же секунду, как поставил Стайса в противоход, было видно, как открылся угол для атаки. Но подача устроила все это заранее, и без риска с приложением силы. Пацану не нужна сила, это мы помогли ему понять.

– Когда я смогу с ним поговорить?

– Инканденца взял на вооружение многое из наших уроков. Раньше он не контролировал игру, чтобы так уметь. Нарезаешь корт на секции и бреши и вдруг видишь, как в одной бреши мелькает свет, и видишь, что он готовился к этому углу с самого начала розыгрыша. Как тут не вспомнить шахматы.

Журналистка высморкала красный нос.

– Шахматы на бегу.

– Неплохо сказано.

Хэл вошел в подачу в левый квадрат.

– Ваши студенты играют в шахматы?

Безрадостный смешок.

– Некогда.

– А вы?

Со второй подачи Хэла Стайс сделал победный удар бэкхендом; слабые аплодисменты.

– Мне некогда играть вообще, – сказал Делинт, заполняя графу. По звуку было слышно, что ракетка второго мальчика натянута сильнее, чем у Хэла.

– Когда уже получится посидеть с Хэлом наедине?

– Не знаю. Не думаю, что получится.

Быстрое движение головы журналистки изменило рисунок кожи на шее.

– Прошу прощения?

– Это не мне решать. Предполагаю, что не получится. Доктор Тэвис вам еще не говорил?

– Честно говоря, я не поняла, что он мне говорил.

– Мы никогда не разрешали интервью с нашими пацанами. Основатель вас еще пускал на территорию, а при Тэвисе то, что вы приехали, уже исключение.

– Я же только ради бэкграунда, для вашего выпускника, пантера.

Делинт сложил губы так, будто свистит, хотя свиста не последовало.

– Мы никогда не разрешали никаких интервью с ребятами до окончания ЭТА тренировки и прививки.

– Разве у студента нет права решать, с кем он будет говорить и зачем? А если мальчик сам хочет поболтать со мной о переходе его брата из тенниса в футбол?

Делинт подчеркнуто сосредоточился на матче и характеристике, было заметно, что он не следит за разговором.

– Говорите с Тэвисом.

– Я говорила с ним больше двух часов.

– Через какое-то время вы наловчитесь задавать ему вопросы. Тэвис – его надо загонять в угол «да-нет», когда можно твердо потребовать – да – да, нет – нет. Если вы соображаете, на это хватает минут двадцати. Это же ваша профессия, вытягивать ответы из людей. Ответ официально давать не мне, но я думаю, что «нет». Вот приезжает сюда бостонская пресса после крупного события – уезжают домой с результатами матча, физической статистикой и родными городами игроков, несолоно хлебавши.

– «Момент» – американский журнал для выдающихся людей и о выдающихся людях, а не какой-то спортивный писака с сигарой и дедлайном.

– Это руководящее решение, милая. Я не в руководстве. Только знаю, что нас здесь учат видеть, а не чтобы видели нас.

– Я приехала только ради точки зрения талантливого мальчика на смелый переход его талантливого брата в большой спорт, в котором он проявил еще больше таланта. Один выдающийся брат – о другом. Хэл – не в фокусе профиля.

– Загоните Тэвиса в нужный угол, и он вам сам расскажет про «видеть», а не «чтобы видели». Эти пацаны – здесь самые лучшие учатся видеть. Мысль Штитта – самотрансценденция через боль. Эти пацаны. – указывая на Стайса, который сломя голову бежит за укороченным с лета, но тот перестал катиться по корту задолго до линии подачи; слабые аплодисменты, – они здесь для того, чтобы раствориться в чемто гораздо большем, чем они сами. Чтобы все оставалось, как когда они только начинали, – ведь сперва игра – нечто большее. Затем они проявляют талант, начинают побеждать, становятся крупными рыбами в прудах своих родных городов, теряют способность растворяться в игре и видеть. Все юниорские мозги наперекосяк, от таланта. Они выкладывают кучу бабла, чтобы поступить сюда и снова стать мелкой рыбешкой, и получить по башке, и почувствовать себя меньше, и видеть, и развиваться. Забыть на пару лет, что они объекты внимания, и увидеть, на что они способны, когда никто не смотрит. Сюда не для того поступают, чтобы про них писали бэкграунды или что-то там мягкое. Милая.

Делинту показалось, у Стипли какой-то тик. Из одной ее ноздри торчал крошечный пучок волос, что Делинт находил отвратительным. Она спросила:

– А про вас когда-нибудь писали, в вашу бытность игроком?

Делинт с прохладцей улыбнулся в характеристики.

– У меня никогда не было такого рейтинга или талантов, чтобы этот вопрос вообще вставал.

– А у некоторых здесь есть. У брата Хэла были.

Делинт провел карандашом по губам, шмыгнул.

– Орин был ничего. Орин, по сути, был игроком одного приема. И, между нами и забором, – с головой у него были проблемы. И из игры он ушел на спаде. А вот его младшего в теннисе ждет большое будущее, если он сам захочет. И Орто. Уэйна – так наверняка. Пару девчонок – Кент, и вот Карин и Шарин, – показывая на чудовище Воутов ниже, – по-настоящему одаренные, те, кто по-прежнему на взлете, если попадут в Шоу…

– То есть станут профессионалами.

– В Шоу они сколько влезет могут бронзоветь, становиться памятниками самим себе, чтобы на них смотрели, тыкали пальцами и перемывали кости. А пока что они здесь, чтобы самим побыть теми, кто смотрит и видит, и забыть, что смотрят на них, пока что.

– Но даже вы говорите – «Шоу». Они станут шоуменами.

– Уж это сто пудов.

– А значит, их главная цель – аудитория. Почему же не готовить их к стрессу развлечения аудитории, готовить к тому, что на них будут смотреть?

Мальчики стояли у ближайшей стойки сетки, Стайс сморкался в полотенце. Делинт со вздохом опустил планшет.

– На секунду ошибочно представим, что я отвечаю за всю Энфилдскую академию. Я говорю – вы не понимаете. Цель – привить лучшим ребятам желание играть ради того, чтобы на них смотрели. Никогда. Штитт считает, если это привьется, то Шоу их не угробит. Если они забудут все, кроме игры, то, когда вы все выстроитесь вдоль забора, чтобы смотреть только на них и хотеть только их – а игра для вас будет так, поводом, для вас это только развлечение и характеры, вы пришли ради забронзовевших памятников, – но если их правильно привить, они никогда не станут рабами памятника, никогда не вынесут себе мозги после победы в турнире, когда победят, и не прыгнут с третьего этажа, когда в них перестанут тыкать пальцами или профилировать, когда их теннисный цветок начнет увядать. Хотите вы или нет, милая, но вы их жрете заживо, так-то.

– Жрем памятники?

– Хотите вы или нет. Вы, «Момент», «Мировой теннис», «Селф», «ИнтерЛейс», зрители. В Италии – аж буквально. Такова природа игры. Это мясорубка, в которую им неймется броситься. Они-то не понимают, что это мясорубка. А мы понимаем. Герхардт учит их видеть мяч из такого места внутри себя, которое сожрать нельзя. Для этого нужно время и полное сосредоточение. Да он чертов гений. Штитта профилируйте, если так хочется кого-то профилировать.

– И мне не разрешат даже спросить студентов, как оно выглядит, это внутреннее антисжирательное место. Это ваше тайное место.

Хэл промазал на второй подаче, и мяч отлетел от обода далеко туда, где девчонки посылали друг другу свечи и вскрики, и теперь Стайс переломил ход игры до 6: 5, и на трибунах стоял ропот, как в зале суда после неприятного открытия. Делинт округлил губы и издал какой-то коровий звук в адрес Орто Стайса. Хэл накидал мячи вдоль задней линии и пошел меняться сторонами, что-то поправляя в сетке струн. Парочка детей позлорадней похлопали его промаху.

– Язвите мне сколько влезет. Я уже сказал – это не мое руководящее решение. Но вот Тэвису я бы не язвил.

– Но если бы вы были. В руководстве.

– Дамочка, если б я был в руководстве, вы бы сейчас заглядывали между прутьев решетки у ворот, не ближе. Вы вторгаетесь в крошечный кусочек пространства и/или времени, который вырубили, чтобы защитить талантливых ребят ровно от того, за чем вы и вам подобные сюда слетаетесь. И с чего вообще Орин? Пацан четыре раза вышел на поле, ни разу не попадал в бучу, даже защиты не носит. Игрок одного приема. Почему не Джон Уэйн? История подраматичней, геополитика, нужда, изгнание, драма. Играет даже лучше Хэла. Целиком контролирует игру. Как гребаная торпеда нацелен на Шоу, а то и в Топ-5, если не слажает и не выгорит. Уэйн же ваш идеальный рацион. Вот почему, пока вы тут, мы держим его взаперти.

Специалист по мягким профилям оглядела затылки и колени на трибунах, сумки с экипировкой и пару необъяснимых банок с полиролью для мебели.

– И из чего же его вырубили, а, это место?

Со стола Елены Стипли Пишущий редактор Журнал «Момент»

13473 Бульвар Выжженной воронки Тусон, Аризона, 857048787/2

Мистеру Марлону К. Бэйну

«Сапрогенные открытки, Inc.»

БОБ-Уолтем

1214 Тоттен-Понд-Роуд

Уолтем, Массачусетс, 021549872/4.

Ноябрь ГВБВД

Дорогой мистер Бэйн:

Посетив Феникс проездом, мне довелось познакомиться с вашим другом юности, мистером Орином Дж. Инканденцей, и в этой связи заинтересовалась возможностью профилирования семьи Инканденц и не только ее достижений в спорте, но и в широком поле областей, таком как независимое кино в метрополии Бостона, в прошлом и нынешнем.

Я пишу, чтобы просить вашей помощи в том, чтобы связаться с вами относительно вопросов, на которые вы бы могли ответить письменно, так как мистер Орин Инканденца заблаговременно уведомил меня, что вы не любите встречаться с людьми вне дома или офиса.

Надеюсь услышать от вас ответ на эту просьбу, как только вам будет удобно,

И проч., и проч., и проч.

Сапрогенные открытки*

КОГДА ЧУВСТВА ПЕРЕПОЛНЯЮТ ТАК, ЧТО ПЕРЕДАТЬ ИХ ВЫ ДОВЕРЯЕТЕ ПРОФЕССИОНАЛУ *гордый член Семейства АКМЭ Шуток 'N Приколов, заранее упакованных эмоций, масок, безделушек и прочих игрушек

Миссис Елене Стипли (и т. д.)

Ноябрь ГВБВД

Дорогая мисс Стипли:

Валяйте.

Ваш,

МК Бэйн.

«Сапрогенные открытки» / АКМЭ

Со стола Елены Стипли Пишущий редактор Журнал «Момент»

13473 Бульвар Выжженной воронки Тусон, Аризона, 857048787/2

Мистеру МК Бэйну «Сапрогенные открытки, Inc.»

БОБ-Уолтем

1214 Тоттен-Понд-Роуд

Уолтем, Массачусетс, 021549872/4.

Ноябрь ГВБВД

Дорогой мистер Бэйн:

Вопрос, Вопрос, Вопрос (Вопрос, Вопрос [Вопрос], Вопрос, Вопрос, Вопрос), Вопрос, Вопрос (Вопрос), Вопрос, Вопрос.269

Вырубленные в осадочном сланце, черном граните и прочем морфическом шлаке – более-менее одновременно с тем, как сбрили, разровняли для тенниса и закатали верхушку холма – катакомбы ЭТА. Здесь туннели доступа и туннели для проходов, с комнатами, и лабораториями, и насосными для Легкого по обеим сторонам, коммуникационные туннели, и складские туннели, и короткие туннели-переулки, соединяющие одни туннели с другими. Наверное, всего где-то шестнадцать туннелей, в форме, скорее, яйцевидной.

11.11, 16:25, Ламонт Чу, Джош Гопник, Одерн Таллат-Кялпша, Филип Трауб, Тим («Сонный ТиПи») Питерсон, Карл Кит, Киран Маккенна – большая часть ходячих мальчиков-эсхатонитов до-14 – плюс десятилетний Кент Блотт – сидят с мусорными мешками «„Радость" с ручками» 270 и компактными ртутными фонариками с низкой диффузией на батарейках в 26 метрах под Шоу-кортом с матчем Хэла/Тьмы. Плюс у Чу планшет с ручкой, привязанной шнурком к прищепке. Звуки соревновательного движения кроссовок и зрительского поскрипывания трибун на поверхности через многие метры уплотненного шлака и полимезированный цемент оштукатуренного потолка туннеля кажутся, скорее, скрытным сухим шорохом грызунов, паразитов. И это подпитывает возбуждение, ради которого они сюда спустились на самом деле.

Отчасти они здесь еще и потому, что у маленьких американских мальчиков как будто есть фетиш на спуск в закрытые фундаменты под чемнибудь – туннели, пещеры, вентиляционные шахты, страшные пространства под деревянными верандами, – примерно как американские мальчики постарше любят перспективную высоту и зрелищные виды, охватывающие большие пространства, и этот последний фетиш, в свою очередь, – один из козырей на войне по рекрутингу с Порт-Вашингтоном и прочими приморскими академиями.

Другая причина – полунаказательный наряд, в рамках которого некоторых игроков – тех, кого сочли виновными в недавнем нестратегическом эсхатоновом побоище, но кто при этом остался без травм 271 и на максимум слегка тлеющей под ногами земле, в отличие от присутствовавших Старших товарищей, – в наказание ссылали под землю в дневную смену для, предположительно, неприятного занятия – проложить туннельный маршрут, по которому профессионалы из корпорации «Всепогодные Воздухоопорные Сооружения „ТесТар"» потащат стеклопластиковые распорки, поперечины и дендриуретановые полотна для возведения Легкого, когда администрация ЭТА наконец решит, что погода в конце осени уже не столько закаляет характер, сколько подрывает развитие и мораль. Это уже скоро. Поскольку в комнатах в туннелях побольше живут проректоры и здесь же находятся кабинеты и подсобки работников матчасти К. Н. Пала и поскольку здесь же в одном из главных туннелей помещения доктора Джеймса Инканденцы для занятий оптикой и монтажом, которыми пользуются для уроков Лита/Огилви по производству развлечений, введению в оптические науки и проч., и поскольку пара вторичных и тупиковых туннелей используется как временная кладовка съезжающими старшеклассниками, у которых восемь или больше лет нажитого скарба не умещаются в один поствыпускной багаж, – особенно если они летят на лето в какую-нибудь сателлитную сетку начинающих профессионалов, потому что это перелет – две сумки плюс экипировка максимум, – некоторые туннели в теплый сезон серьезно закупориваются хламом мусорного типа. А иногда за край загнутых туннелей-кладовок в коридоре проректоров переливаются и личные вещи крупного типа. Младшие ученики идеально подходят для рекогносцировок узких туннелей, частично забитых отбросами, и хотя в ЭТА ни для кого не секрет, что младшие ученики и так немало времени проводят в туннелях, карательный аспект этому разведывательному наряду придается тем, что мальчишкам всучили мусорные мешки для уборки контрольных работ и раздаточных материалов с лаб, батареек от калькуляторов и банановых кожур, банок из-под жевательного табака «Кадьяк» и спиралей синтетических струн ракеток, и мерзких окурков от сигар уборщиков, – сразу у туннеля проректоров Сонный ТиПи находит две блестящие обертки от «Трояна», а в паре метров дальше попадается червеобразный блеск собственно презерватива, после чего следуют дебаты на повышенных тонах, использованный это презерватив или нет, и наконец убирать его в мешок отряжают старого бедного Кента Блотта, на случай, если все-таки использованный, – и пустых коробок из-под подарочных спонсорских форм, и полных коробок гейских или невпитывающих форм, которые никому не нужны, и этикеток с банок «Хэбитант», и чемоданов старшеклассников, и комнатных минихолодильников, и проч.; а также поручили сдвигать все коробки, на которые хватит сил, чтобы расчистить путь для ребят из «ТесТар» до склада Легкого и насосных; а местоположение любых коробок или предметов, слишком крупных, чтобы сдвинуть, Ламонт Чу должен отмечать в планшете, и потом разбираться с ними на свое усмотрение отправят крепких уборщиков.

Вот почему многие мальчики ЭТА не видят, как Стайс отыгрывает у Хэла сет и едва его не побеждает, – потому что Нил Хартиган сослал их вниз сразу после зарядки и душа.

Как отмечено выше, они и не против, прогуляться здесь, в данный момент – в одном из поперечных туннелей диаметром в детский рост между коридором проректоров и складом Легкого. Эсхатониты и так здесь частые гости. Более того – у эташников до-14 давно сложился целый Туннельный клуб. Как и у многих мальчишеских клубов, объединяющий raison d'etre [177] Туннельного клуба довольно туманный. Все занятия Туннельного клуба – неформально собираться в получше освещенных главных туннелях и болтаться, и ловить друг друга на лжи о жизни и карьере до ЭТА, и резюмировать предыдущий Эсхатон (обычно их не больше пяти за семестр); а единственное формальное занятие клуба – сидеть с пожелтевшими «Правилами регламента Роберта» и бесконечно полировать и вносить поправки в правила, кому можно и кому нельзя вступать в Туннельный клуб. Как у истинно мальчишеского клуба, наименее туманный raison d'etre Туннельного клуба связан с эксклюзивностью. Единственный железный пункт хартии Туннельного клуба – беспрекословный запрет на допуск девчонок 272. За исключением Кента Блотта, все мальчики в наряде – эсхатониты и члены Туннельного клуба. Кент Блотт, неспособный к Эсхатону, потому что он гуманитарий в душе и у него еще даже не началась квадривиумная алгебра, и пока что не отвечающий ни одной инкарнации критериев клубного отбора, присутствует исключительно по той причине, что на обеде слышали, как он утверждал, будто этим утром был в северной части главного туннеля между раздевалкой Админки и подземной прачечной, чтобы срезать путь до своей комнаты в Западном корпусе после тренировок и сауны, и якобы заприметил – сбежавшим из ртутного света фонарика в один из вторичных туннелей к общежитиям В и Г, Восточным кортам и в целом этот район туннелей, где они сейчас находятся, – заметил что-то вроде то ли крысы, то ли, сказал он, скорее даже дикого хомяка из Впадины. Так что эсхатониты были только рады спуститься ради потенциальной крысиной рекогносцировки, для экспертизы слов Блотта, и прихватили с собой то ли очень нервного, то ли очень возбужденного Блотта, чтобы прошерстить возможные маршруты, которые, как говорит Блотт, кажется, мог выбрать зверек, по пути заполняя мешки «Радость» с ручками и помечая тяжелые предметы, а также чтобы немедленно окружить и проучить Кента Блотта, если окажется, что он их тут за нос водит.

Плюс как раз на Блотта повесили брать полные мешки, связывать целлофановые ручки и тащить туда, откуда началась экспедиция, – ко входу в огромный гладкий главный туннель у сауны мальчиков, – потому что никому не нравится таскать полные мешки мусора в одиночку по темным туннелям с крысиным писком матча и очевидения над толщей земли. Чу держит в зубах фонарик и записывает тяжелый хлам. Они уже заполнили несколько мешков и оттащили достаточно легкой фигни, чтобы проложить узкую тропинку почти до самой насосной, где висит какойто странный сладкий спертый горелый запашок, который никто из них не узнает. Аплодисменты, когда Хэл Инканденца с трудом отвоевывает первый сет, здесь отдаются как далекий дождь. В боковом туннеле не видно не зги, зато тепло и сухо, и на удивление мало пыли. Из-за вентиляции и кабелей вдоль низкого потолка Киту и Таллат-Кялпше приходится идти в авангарде гусиным шагом, убирая коробки и безуспешно пытаясь отодвигать минихолодильники с дороги. Здесь немало скоплений маленьких, но тяжелых комнатных минихолодильников «Мэйтэг» – таких, которые ни один выпускник с собой не возьмет, с отделкой темным пластиком под дерево, некоторые – старых моделей с трехконтактными штепселями, а не аккумуляторами. Некоторые пустые минихолодильники вычищали спустя рукава, они стоят с полуоткрытыми дверцами и испускают тяжелый дух. Большая часть описи Чу для уборки крепкими взрослыми – либо минихолодильники, либо запертые чемоданы, судя по звуку, как будто полные журналов и восьмилетних накоплений мелочи. Приглушенный крысиный писк кроссовок над головами будоражит мальчиков из Туннельного клуба и зовет к приключениям. Филипу Траубу не надоедает пищать и незаметно щекотать остальным сзади шеи, отчего все будоражатся, и часто останавливаются, и подпрыгивают, и резко озираются вокруг, пока Киран Маккенна не ловит Трауба с поличным за щекоткой Джоша Гопника в ярком луче батарейного света, и Гопник не бьет Трауба в лучевой нерв, и тогда Трауб хватается за руку, хнычет и говорит, что ему надоело и он пойдет на выход, – Трауб здесь самый юный, не считая Блотта, и ракетоносец-дублер на испытательном сроке в большинстве Эсхатонов, – и им приходится встать и дать Чу отметить два брошенных минихолодильника, пока Питерсон и Гопник отвлекают и развлекают Трауба, чтобы он остался, а не смылся наверх к Нванги и не поднял слезливую вонь.

Брошенные минихолодильники, пустые коробки, несдвигаемые чемоданы со сложными адресами на этикетках, использованные спортивные тейпы и пластыри «Эйс», случайные пустые пузырьки из-под Визина (которые Блотт нычет в карман толстовки для следующего соревнования Майка Пемулиса), доклады по курсам оптики I и II, сломанные теннисные пушки и шальные мячи, слишком тухлые даже для камер восстановления давления, сломанные или выброшенные ТП-картриджи со съемками корта для разборов полетов или засмотренных развлечений, аномальный сервиз морожениц для парфе, шкурки фруктов и обертки энергетических батончиков «АминоПэл», которые оставляет после собраний сам клуб, брошенные завитки обмотки и рваных струн, несколько необъяснимых заколок, несколько старых эфирных телевизоров, на которых кое-кто из студентов постарше любят посмотреть мороз, и вдоль плинтуса – хрупкая шелуха сброшенной полироли в форме конечностей, рук и ног, полусгнившая в ароматную пыль, – вот что составляет большую часть здешнего мусора, и дети не против его высматривать, инвентаризировать и упаковывать, потому что настроены на нечто весьма возбуждающее, что-то вроде даже возможного raison d'etre самого клуба, если только Блотт им Блоки не выкручивает, а в этом случае, – горе Блотту, таков консенсус.

Гопник – сопящему Траубу, пока Питерсон светит фонариком на планшет для Чу:

– У Мэри был барашек, Наэлектризован мех / Идет куда-то Мэри – везде мигает свет.

Карл Кит делает вид, что он невероятно толстый, и двигается вдоль стены в неуклюжую перевалку.

Питерсон – Траубу, пока свет держит Гопник:

– Старшеклассник Джон Уэйн давно / С герр Штиттом долбился в очко, / Они долбились еще, / И еще, и еще, / И еще, и еще, и еще, – что дети постарше находят куда более забавным, чем Трауб.

Кент Блотт спрашивает, почему сопливых рев вроде Фила берут в Туннельный клуб, тогда как его прошения отвергают, и Таллат-Кялпша быстро его обрывает, сделав с ним в темноте что-то такое, отчего Блотт взвизгивает.

Чрезвычайно темно, не считая пятачков от их фонариков низкой диффузии, потому что они выключили голые туннельные лампочки, так как Гопник, который родом из Бруклина и в грызунах собаку съел, говорит, что только дурень без мозгов и без головы будет проводить рекогносцировку крыс при свете, и кажется логичным предположить, что дикие хомяки также проявляют к свету вполне крысиное отношение.

Чу просит Блотта попробовать поднять бандуристую старую микроволновку без дверцы, лежащую на боку у стены, и Блотт старается и едва двигает ее с места, и скулит, и Чу помечает печь, чтобы ее убирали взрослые, и велит Блотту ее бросить, что Блотт понимает буквально, и грохот и звон приводят в ярость Гопника и Маккенну, они говорят, что искать грызунов с Блоттом – как рыбачить с эпилептиком, и это наконец весьма поднимает настроение Траубу.

Дикие хомяки – в одном ряду с километровыми младенцами, призраками без черепов, плотоядной флорой и болотным газом, от которого плавится лицо и остается одна только обнаженная серо-красная лицевая мускулатура на всю твою жизнь уродливого парии, в плане леденящих кровь ночных нарративов о Впадине, – редко встречаются к югу от люцитовых стен и АТИБСМЕ'нных КПП, которые очерчивают Великую Впадину, и то только раз в тысячу лет где-нибудь в районе новопограничного городка Метуэна, Массачусетс, его еще городская Торговая палата прозвала «Городом, который перестроила Взаимозависимость», и в любом случае, вопреки заверениям Блотта, редко попадаются по одному, будучи хищным стадно-кочевым животным вроде саранчи, прозванным канадскими агрономами «пираньей равнин». Большое поголовье диких хомяков в богатой на отходы метрополии Бостона, не говоря уже о прокопанных территориях ЭТА, стало бы почти грандиозным бедствием для общественного здравоохранения, вызвало бы попросту бесконечное бегание кругами и сгрызание ногтей со стороны взрослых и выжгло бы мегакалории предподросткового стресса у игроков ЭТА. Этим днем в боковом туннеле каждый мальчик, с ушками на макушке, глазками нараспашку и мешком наизготовку, всем сердцем надеется на хомяка – за исключением Кента Блотта, который просто и горячо надеется хотя бы на зрительный контакт, или образец помета, которые спасут его от дисциплинарного подвешивания вверх тормашками в кабинке уборной, пока какой-нибудь сотрудник не найдет его по воплям. Он напоминает Туннельному клубу, что не то чтобы утверждал, будто заприметил, как зверь направлялся именно сюда, – он только мельком видел, как зверь выбегал в сторону, предполагавшую интерес или, как бы, вероятность движения сюда.

Из коробки с разорванным скотчем на крышке, лежащей на боку, вывалилась куча старых ТП-картриджей – старых и по большей части без ярлычков, на полу туннеля в веерообразной форме, и Гопник с Питерсоном жалуются, что картриджи острыми краями дырявят их мешки «Радость», и Блотта отряжают до освещенного предбанника у начала туннеля в Админке, где начинает собираться уже серьезная пахучая гора пакетов, с тремя мешками картриджей и фруктовых корочек, только наполовину полными.

Плюс подтверждение наличия дикого хомяка, сходятся во мнении Чу, Гопник и «ЭсТиПи» Питерсон, наверняка отвлечет администрацию ректора от послеэсхатонской расправы над Старшими товарищами Пемулисом, Инканденцей и Аксфордом, которую эсхатонская фракция клуба видеть не хотела бы, не особенно, – хотя и существует консенсус, что никто не против посмотреть, как по первое число и пятой точке всыплют злобной Энн Киттенплан. Плюс набегами хомяков можно как-то объяснить оккультные появления огромных и необъяснимых предметов ЭТА в неподходящих местах, которые начались с августа, когда на голубом ковре вестибюля нашли тысячи рассыпанных тренировочных мячей, а потом в середине сентября на корте 6 во время утренней тренировки обнаружилась аккуратная пирамидка из энергетических батончиков «АминоПэл», и с тех пор участились в арифметической прогрессии, что ни у кого не вызывает бурной радости, – дикие хомяки известные таскальщики и переставляльщики, и если не могут что сожрать, то обязательно учинят какую-нибудь херню, – и тем облегчить настроение почти-истерики, которое вызвали таинственные перемещения как в рядах аборигенских синих воротничков, так и эташников до-16. Благодаря чему, предсказуемо, ребята из Туннельного клуба станут какими-то даже героями, что ли.

Они двигаются по туннелю, их ртутные лучи слабо-розового цвета скрещиваются, и разбегаются, и режут под острыми углами.

Но даже подтвержденная крыса – уже успех. У заведующей учебной частью миссис Инк дичайшая фобия на паразитов, мусор, насекомых и общую угрозу гигиене, и мужики из «Оркина» с пивными брюшками и игральными картами с голыми девушками в шпильках на рубашках (по утверждению Маккенны) дважды в семестр по самое не балуй заливают территорию ЭТА ядами. Никто из мальчиков в ЭТА – у которых тот же постлатентный фетиш на паразитов, что и к подземным путешествиям и эксклюзивным клубам, – никто ни разу не видел и тем более не ловил где-нибудь в окрестностях крысу, таракана или хотя бы там завалящую чешуйницу. Так что молчаливый консенсус клуба – хомяк оптимален, но сойдет и крыса. Всего одна жалкая крыса подарит всему клубу достойный смысл, объяснимую причину для сборов под землей – всем немного неловко любить собираться под землей без какой-либо внятной или убедительной причины.

– Соня, как думаешь, сможешь поднять и оттащить?

– Блин, Чу, я даже близко подходить к этой штуке не собираюсь.

Слышатся далекие звук шагов и какофонический свист возвращающегося Блотта, а также тихий писк кроссовок над головами.

Гопник останавливается, обводит светом фонарика собравшихся, играя на лицах.

– Так. Кто-то взбзднул.

– А что это тут рядом, Сонь? – Чу пятится, чтобы охватить лучом фонарика что-то широкое, приземистое и темное. – Не посветите, ребзя?

– Потому что кто сейчас взял и испортил воздух в этом тесном невентилируемом пространстве?

– Чу, это комнатный холодильник, успокойся.

– Но он больше комнатного холодильника.

– Но и не такой большой, как настоящий холодильник.

– Что-то между.

– А я что-то чую, Гоп, факт.

– Запашок есть. Если кто-то перднул – признавайтесь.

– Так или иначе, запашок.

– Только не пытайся описать его словами.

– Сонь, это и близко не похоже на человеческий пердеж.

– Слишком мощно для пердежа.

– Может, Тедди Шахту приперло, вот и он спустился сюда, чтобы бзднуть.

Питерсон наводит фонарик на коричневый холодильник среднего размера.

– А вы же не думаете…

– Не может быть. Не может быть, – говорит Чу.

– Чего? – спрашивает Блотт.

– Даже не думай, – говорит Чу.

– Лично я даже не думаю, что какое-либо млекопитающее может так пердеть, Чу.

Питерсон смотрит на Чу, их лица в ртутном свете бледны.

– Не может быть, чтобы кто-то выпустился и оставил здесь холодильник, не достав еду.

– От этого и запах? – спрашивает Блотт.

– А это не холодильник Пирсона с прошлого года?

Сонный ТиПи оборачивается.

– Кто чувствует, э-э, типа, элемент разложения?

Свет на потолке туннеля от поднятых рук.

– Кворум по вони разложенческого типа.

– Проверим? – говорит Чу. – Вдруг там сидит блоттовский хомяк.

– Жрет что-нибудь невыразимое, например.

– Хочешь открыть, что ли?

– У Пирсона как раз был холодильник больше обычного.

– Открыть?

Чу чешет за ухом.

– Мы с Гопом посветим, Питерсон откроет.

– А что я-то?

– Ты ближе всех, Соня. Задержи дыхание.

– Господи. Ну ладно, тогда отвалите, чтобы было куда убегать, если кто-нибудь, типа, выскочит.

– Кем для такого надо быть? Как так просто уйти и бросить полный холодильник?

– Отвалить – это с превеликим удовольствием, – говорит Карл Кит, свет его фонарика удаляется.

– Даже Пирсон так бы не поступил – оставить еду в отключенном холодильнике.

– Сразу понятно, откуда здесь грызуны.

– Теперь берегитесь. готовы?.. ум-мф.

– Ой! Назад!

– Посвет… о боже.

– Фу-у-у-у.

– Х-х-х-в-вэ-э.

– О боже.

– Бу-э-э-э.

– Как же эта вонь воняет!

– Там майонез! Он оставил майонез.

– Почему крышка так вспучилась?

– Раздувшаяся пачка апельсинового сока!

– Тут никто не выживет, ни грызун, никто.

– А почему тогда вот тот кусок мяса двигается?

– Личинки?

– Личинки!

– Закрой! Соня! Закрой быстро!

– Чу, вот ближе вот этого я к этому холодильнику в жизни не подойду.

– Запах распространяется!

– Я уже отсюда чувствую! – тонкий далекий голосок Кита.

– Что-то мне это вообще не нравится.

– Это Гибель. Горе тем, кто узреет Гибель. Библия.

– Что такое личинки?

– Может, очень быстро побежим как можно дальше?

– Поддерживаю.

– Наверное, это крыса или хомяк и учуяли, – осмеливается предположить Блотт.

– Бежим!

Пронзительные удаляющиеся голоса, скачущий свет, свет Кита – дальше всех.

После того как Стайс и Инканденца по результатам двух сетов сыграли вничью и Хэл в перерыве побежал в раздевалку закапать Коллириум в глаза – те начинали его беспокоить, – а Делинт с треском прогибающихся трибун запрыгал по рядам переброситься парой слов со Стайсом, присевшим у стойки сетки, подняв левую руку, как хирург на операции, и промокая руку полотенцем, место Делинта рядом с Еленой Стипли заняла проректор женской части Тьерри Путринкур, только что из душа, с лошадиным лицом, негражданка, высокая бывшая квебекская теннисистка уровня сателлитов в очках без оправы и лиловатой лыжной шапке с такой разницей в оттенках с шапкой журналистки, что люди позади шутливо прикрыли глаза от дисгармонирующей цветовой гаммы.

Мнимая газетчица представилась и спросила Путринкур, кто тот мальчик с густыми бровями в конце скамьи на ряду позади, который согнулся, жестикулирует и разговаривает с пустым кулаком.

– Филадельфийскому Джеймсу Трельчу лучше предоставить играть в комментатора самому наедине. Он странный и несчастный, – ответила Путринкур – ее лицо было вытянутым, со впалыми щеками, и само не особенно счастливое. Ее легкие пожатия плечами и манера говорить, устремив взор куда-то вдаль, вызывали в памяти Реми Марата. – Когда мы услышали, что вы журналист глянцевого надушенного журнала моды и тренда, нам велели повести себя по-недружелюбному, но мне – я, кажется, дружелюбная, – она улыбалась во весь рот и демонстрировала разброд и шатания в рядах зубов. – Любимые моей семьи тоже велики размером. Трудно быть великим.

Перед отправкой Стипли поставил себе задачу пропускать все ссылки на размер мимо ушей, как будто он обладал способностью экранировать любое упоминание размера или ширины, происходящей, возможно, из подросткового возраста.

– Ваш Делинт уж точно смотрел волком.

– Делинт, когда нас, проректоров, просят сделать что-либо, он спрашивает себя только одно: как идеально сделать это что-либо, чтобы держащие власть улыбнулись на Делинта с удовольствием, – правое предплечье Путринкур было чуть ли не в два раза больше левого. На ней были белые кроссовки и тренировочный костюм «Донней» насыщенного светящегося нейтронно-синего цвета, который отвратительно сочетался с шапками. Круги под ее глазами тоже были синими.

– Откуда инструкции быть недружелюбным?

Путринкур перед ответом всегда недолго кивала, как будто прогоняла слова через свои переводческие контуры. Она покивала и почесала длинный подбородок, в раздумьях.

– Вы пришли делать публичное из ребенка-игрока, одного из наших etoiles 273, и доктор Тэвис, он – как это говорить, в пиках.

– Поднимает на копья. На ножах. Запрещает.

– Нет.

– Теряется. В тупике. В пиковом положении.

– В пиковом положении, так это говорить. Потому что это хорошее место, и Хэл хороший, лучше после прошлого – возможно, теперь даже etoile, – пожатие плечами с раскинутыми руками. Хэл вернулся из Админки и, несмотря на ортез, продемонстрировал медленную развязную чистокровную рысцу мимо павильона и трибун до ворот в южном заборе у 12-го с таким видом, будто за ним не наблюдали десятки глаз с трибун, и постучал двумя большеголовыми ракетками друг о друга, чтобы послушать звон струн, обменялся парой нейтральных слов с Делинтом, стоявшим со Стайсом на краю тени от насеста, – Стайс из-за чего-то полуфыркнул от смеха, раскрутил ракетку и отправился подавать, пока Хэл искал мячик у северного забора. У ракеток обоих игроков были широкие головы и толстые ободья.

– А по природе кто не желает глянцевого внимания к себе, как бы журналы с парфюмом на своих страницах говорили: «Это – etoile, Энфилдская теннисная академия – это хорошо»? – сказала Тьерри Путринкур.

– Я приехала написать мягкий безобидный профиль его брата, где Хэл будет упоминаться только как член выдающейся во многих отношениях американской семьи. Не понимаю, что тут такого пикового для доктора Тэвиса, – мелкий пухлый чинуша, который как будто никогда не расставался с телефоном под подбородком, с каким-то лихорадочным желанием сотрудничать – всегда худший кошмар оперативника при технических собеседованиях; монолог коротышки сделал с мозгом Стипли то же, что делает лампочка с глазами, и если он прямо отказал во встрече с братом, то запрет проскользнул уже тогда, когда Стипли стал терять связь с реальностью.

Возвращение Делинта, прижимавшего характеристики к груди, как школьница – учебники, сопроводила легкая дрожь трибун, словно их кто-то подпиливал. Улыбаясь квебекской теннисистке так, будто в жизни ее не видел, он грузно уселся с другого бока Стипли и бросил взгляд на записи профайлера, который в скобках перебирал, на что похож звук мяча о струны на холодном воздухе: кат, кот, пинг, понт, пук, коп, так, гад.

Другой сын режиссера Развлечения-samizdat'а подрезал мяч, но тот задел сетку, завис там на миг и упал назад.

– Veux que nous nous parlons en franqais? Serait plus facile, qa? [178] – предложение Стипли поступило потому, что глаза Путринкур потемнели в ту же минуту, как к ним присоединился этот самый Делинт.

На это Путринкур пожала плечами с равнодушием: франкофонов невозможно удивить тем, что кто-то еще знает французский.

– Ну что ж, смотрите, – сказала она (Путринкур, на квебекском), – звезды-подростки – в этом спорте не диковинка. Ленглен, Розуолл. В 1887 году н. э. пятнадцатилетняя девочка одержала победу на Уимблдоне, она была первой. Эверт в полуфинале Открытого чемпионата США в шестнадцать, в 71-м или 2-м. Остин, Джегер, Графф, Саваматсу, Винус Уильямс. Борг. Уиландер, Чанг, Трефферт, Медведев, Эсконья. Беккер из 80-х н. э. Теперь этот новенький аргентинец Клекнер.

Стипли зажег «Фландерфьюм», от которой Делинт скорчил мину:

– Вы сравниваете это как гимнастика, фигурное катание, либо спортивные плывки.

Путринкур не стала комментировать синтаксис Стипли:

– Именно так. Верно.

Стипли расправлял длинный сарафан и скрещивал ноги, чтобы отклониться от Делинта, обратив взгляд к какой-то полупрозрачной родинке на высокой щеке Путринкур. Очки Путринкур с толстыми стеклами без оправы были как у страшной монашки. Она скорее походила на мужчину – высокая, жилистая и безгрудая. Стипли старался выдыхать дым в сторону ото всех.

– Теннис мирового плата не требовательный к размеру или мускулам хоккея, либо баскетбола, либо американского футбола, к напримеру.

Путринкур кивнула.

– О да, либо к миллиметровой точности вашего бейсбола, либо, как говорят итальянцы, senza errori – серия ударов без промаха, из-за чего гольфисты не могут быть истинными мастерами, пока не наберут тридцать или больше лет, – проректор на миг переключилась на английский – возможно, ради Делинта: – Ваш французский – парижский, но возможный. До меня, мой – квебекский.

Теперь тем же кислым галльским пожатием плеч ответил Стипли:

– Вы говорите мне, серьезный теннис не нуждается от атлета ни в чем, чем не обладает уже подросток, если он к этому исключителен.

– Medicin'bi из спортивной науки хорошо знают, чего требует теннис, – сказала Путринкур, опять на французском. – Очень хорошо, а именно – гибкости, рефлексов 274, скорости на коротких дистанциях, баланса, координации и весьма – выдержки. Отчасти силы, особенно для юношей. Но все это достижимо к периоду пубертатности, для многих. Но да, но погодите, – сказала она, положив руку на блокнот, когда Стипли начал делать вид, что конспектирует. – То, что вы поставили мне вопросом ранее. Вот почему пиковая ситуация. Юные игроки – у них также преимущество в психике.

– Фора менталитета, – сказал Стипли, пытаясь не обращать внимания на мальчика, который в нескольких сиденьях позади говорил в руку. Делинт же как будто игнорировал вообще все вокруг, поглощенный матчем и статистикой. Руки проректора-канадки описывали кружки, чтобы обозначить увлечение беседой. Руки американцев во время беседы большую часть времени валяются, как куски теста, однажды отметил Реми Марат.

– Но да, так, внушительная ментальная фора, что их психики еще не во всем взрослые – следовательно, так, они не чувствуют тревогу и давление, как это чувствуется взрослыми игроками. Это каждая история подростка из никакого места, который вдруг одолевает знаменитого взрослого в профессиональной игре, – эфебы, они не чувствуют давления, они могут играть с отрешением, они без страха, – холодная улыбка. На очках Путринкур вспыхнуло солнце. – В начале. В начале они без страха либо давления, и они выскакивают словно из ниоткуда на профессиональную сцену, мгновенные etoiles, феноменальные, бесстрашные, иммунные к давлению, глухие к тревоге – сперва. Они кажутся как взрослые игроки, только лучше – лучше в эмоциях, более отрешеннее, нечеловечные к стрессу, устали или перелетам без конца, к публичности.

– Английская поговорка про ребенка в магазине сладостей.

– Зримо бесчувственные к одиночеству, и отчуждению, и всем, кто хочет чего-то от etoile.

– Деньгам, также.

– Но скоро виднеется выгорание внутри, которое места вроде нашего надеются предотвратить. Помните Джегера – выгорел в шестнадцать, Остин – в двадцать. Ариас и Крикстейн, Эсконья и Трефферт, – слишком травмированные для игры в конце подростковых лет. Весьма обещающая Каприати – известная трагедия. Пэт Кэш из Австралии, четвертая на Земле в восемнадцать, нигде в двадцать лет.

– Не говоря уже о великих деньгах. Контракты и появления.

– Всегда так, для юного etoile. И в сегодня еще хуже, когда спонсоры больше не обладают эфиром для рекламы. Теперь эфеб, который знаменитый etoile, который в журналах, и спортивных репортажах, и aux disques [179], он понукаем быть ходящим билбордом. Используй это, носи это, за деньги. В тебя швыряют миллионы прежде, чем ты можешь водить машины, которые покупаешь. Голова становится большой, размером с шар, как иначе?

– Но может давление быть забыто? – спросил Стипли.

– Много раз одно и то же. Одолеть два и три матча, вдруг почувствовать любовь, когда столькие говорят тебе, будто бы в любви. Но затем всегда одно и то же. Потому как голову осеняет, что любовь дается лишь за победы. Тебя создали, для людей, две и три победы. Одоление не помогло заметить нечто, бывшее незамеченным до побед в прошлом. Тебя создали с чистого листа победы из ниоткуда. Надо продолжать побеждать, чтобы поддерживать наличие любви, контрактов и глянцевых журналов, которые хотят тебя в профиль.

– Вот и давление, – сказал Стипли.

– Давление, подобное тому, которое нельзя вообразить, что нужно поддерживать и побеждать. Теперь ожидается лишь одоление. И всегда один, в отелях и самолетах, когда все другие игроки, с которыми хочется говорить о давлении, хотят победить тебя, хотят быть поверх, а не пониз. Или другие – лишь хотят все от тебя, и лишь столько, сколько ты играешь с отрешением, побеждаешь.

– Отсюда суициды. Выгорание. Наркотики, разврат, баловство.

– Что это за обучение, если мы делаем эфеба в атлета, который может побеждать бесстрашным к любви, но не готовим его к тогда, когда приходит страх, нет?

– Следовательно, здесь тоже ужасное давление. Их укрепляют. Закаляют.

Хэл сделал выбивающую подачу и в этот раз последовал за ней, словно запнувшись у линии. Тело Стайса как будто удлинилось, когда он потянулся и отбил мяч с форхенда драйвом. Хэл слишком коротко ударил с лета и отошел от сетки на пару шагов, пока приближался Стайс, настроенный на легкий обвод. Хэл рискнул с направлением и забежал налево, а Тьма подрезал ему свечку ровно через голову и хлопнул ладонью по струнам, когда Хэл сдался еще до ее приземления, – не чтобы подразнить, а искренне радуясь. Хэл истекал потом заметнее, чем канзасец, но у того лицо почти побагровело от румянца. Пока Хэл отправился за мячом, оба раскручивали палки в руках. Стайс занял свое место на левом корте, подтянул носки.

– И все равно Хэл молодец, что хотя бы раз за гейм следует за подачей, – сказал Делинт на ухо Стипли.

И все это время раздражал бровастый красноноздрый мальчик Джеймс Трельч в самом конце верхнего ряда, разговаривая в кулак, обращаясь к нему то с одной стороны, то с другой, притворяясь сразу двумя людьми:

– Контроллер Инканденца. Тактик Инканденца.

– Редкая тактическая промашка со стороны Инканденцы – следовать за подачей, когда он наконец установил контроль над кортом с задней линии.

– Посмотрите, как Инканденца стоит и ждет, пока Орто Стайс бросит возиться с носками и наконец подаст. Разительное сходство со статуями Октавиана Августа. Монаршая осанка, гордо вскинутая голова, лицо бесстрастно и излучает власть. Холодные голубые глаза.

– Прохладная змеиная пленка концентрации в холодных голубых глазах, Джим.

– Хэлу почему-то непросто контролировать свои удары с лета.

– Лично мне кажется, Джим, что ему лучше со старой графитовой палкой среднего размера, чем с этой большущей головой, перейти на которую его надоумил тот стремный данлоповец.

– Стайс – игрок моложе, он вырос с головой экстраразмеров. Большая голова – другого Тьма не знает.

– Можно сказать, Стайс родился с большой головой, а Инканденца адаптировал игру под большую голову.

– Карьера Хэла также начинается в те времена, когда всю силовую матрицу юниорской игры еще не изменили поликарбонатные смолы, Джим.

– И какой замечательный день для тенниса.

– Какой замечательный день для всей семьи.

– Это «Бад» для всей семьи. Матч «Бада» Недели. Спонсор показа.

– По сообщениям, Инканденца даже модифицировал рукоятку – все, чтобы привыкнуть к большой голове.

– А также спонсор показа – «Мультифазикс», семейство качественных поликарбонатных смол, усиленных графитом, Рэй.

– Джим, Орто Стайс – невозможно даже представить Стайса без его верной большой головы.

– Другого эти ребята не знают.

Делинт облокотился на ряд позади и сказал Джеймсу Трельчу сделать звук потише, а то он лично проследит, чтобы Трельч страдал.

Хэл качнул мяч три раза, подбросил, откинулся на подбросе назад и дико вломил – подача без подкрутки, острая и уходящая, – Стайс гротескно потерял равновесие, едва достал мяч издалека и ответил скомканным бэкхендом – по линии и неглубоким. Хэл вышел для него на линию подачи пригнувшись и с заведенной за спину ракеткой, с каким-то насекомым видом. Стайс встал посреди задней, ожидая в ответ силу, и лишь беспомощно наблюдал, когда Хэл укоротил удар и отправил под острым углом кросс, чуть не задевший сетку, растянувшийся от нижнего вращения и упавший ровно в те полметра корта, что позволяла острота угла.

– Хэл Инканденца имеет более величайший теннисный ум, – сказала на английском Путринкур.

Хэл сделал Стайса эйсом по центру, чтобы выйти либо на 2: 1, либо 3: 2 в третьем.

– Что надо знать о Хэле, милая, – так это что у него полноценная игра, – сказал Делинт, пока мальчики менялись сторонами корта, Стайс – придерживая два мяча на ракетке перед собой. Хэл снова ушел за полотенцем. Дети на нижнем ряду в унисон наклонялись то влево, то вправо, развлекались. Чудовище над кортом с объективом и железным штырем исчезло.

– Что надо знать, когда смотришь юниоров такого уровня, – говорит Делинт, все еще облокотившись, так что его тело пропало из виду – одни ноги и голос в замерзшем ухе Стипли. – У всех свои сильные стороны, области игры, в которых они лучше, и можно натурально захлебнуться, если профилировать матч или игроков в плане различных сил и количества сил каждого.

– Я не хочу делать профиль мальчика, – сказал Стипли, но опять на французском. Делинт проигнорировал.

– Да дело не только в силах или их количестве. А в том, как они сочетаются. Насколько пацан полноценен в игре. Цельная ли у него игра. Взять пацанов, которых ты видела за обедом.

– Но не общалась.

– Пацан в идиотской шляпе, Пемулис, – у Майка прекрасные, прекрасные удары с лета, он прирожденный сеточник, прекрасная, прекрасная координация. Другая сила Майка – лучшая свеча среди юниоров Восточного побережья, с отрывом на корпус. Вот его силы. Но оба пацана, которых ты сейчас видишь, могут раздолбать Пемулиса к хренам – силы Пемулиса еще не дают ему полноценную игру. Удары с лета – атакующие. Свеча – оружие бейслайнера, перебивальщика. Нельзя бить с лета от задней линии или свечу от сетки.

– Он говорит, способности Майкла Пемулиса исключают взаимно себя 275,– сказала в другое ухо Путринкур.

Делинт чуть поклонился, подтверждая ее слова:

– Силы Пемулиса исключают друг друга. А взять Тодда Потлергетса, мелкого, с повязкой на носу после несчастного случая с мылом в душе, – у Потлергетса тоже замечательная свеча, и хотя сейчас Пемулис переиграет его на чистых возрасте и силе, технически Потлергетс игрок лучше, с будущим посветлее, потому что Тодд построил вокруг свечи всю игру.

– В этом Делинт ошибается, – сказала Путринкур на квебекском, во весь рот улыбаясь Делинту через Стипли.

– Потому что Потлергетс к сетке не выходит, Потлергетс любой ценой держится сзади, и в отличие от Пемулиса тренирует удары с отскока, чтобы так и оставаться сзади и вытаскивать оппонента поближе, и выносить его своей убийственной свечой.

– Это значит, что в четырнадцать его игра – она никогда не изменится и не вырастет, и если мальчик станет сильный и пожелает атаковать, то будет неспособен, – сказала Путринкур.

Делинт проявлял так мало интереса к вставкам Путринкур, что Стипли задумался, не скрывает ли он знание французского, и черкнул по этому случаю для себя идеограмку в блокноте.

– Потлергетс – чистый стратег от обороны. Его гештальт закрыт. Полноценную игру мы здесь называем либо закрытым гештальтом, либо полноценной игрой.

На правом корте Стайс снова выбил Хэла уходящим эйсом, и мяч застрял во внутритканевых бубнах сетки-рабицы, Хэлу пришлось отложить палку и выковыривать его обеими руками.

– Вдруг пригодится для статьи, кстати, слив по этому пацану, брату пантера: Хэл бьет свечи и вполовину не так хорошо, как даже Потлергетс, и по сравнению с Орто или Майком его игра у сетки невзрачная. Но в отличие от брата здесь силы Хэла начали сходиться, понимаешь. У него прекрасная подача, прекрасный возврат подачи и прекрасные, прекрасные удары с отскока, с прекрасным контролем и прекрасным чувством мяча, прекрасным управлением ударом и вращением; и он может взять игрока на защите и своим контролем таскать по всему корту, а может взять атакующего игрока и использовать против него его же силу.

Хэл обвел Стайса с бэкхенда по линии, и мяч явно был бы верный, но вдруг в последнюю возможную секунду свернул – резкий сход с траектории, будто сдуло каким-то порывом ветра из ниоткуда, и Стайс, кажется, удивился еще больше, чем Хэл. Лицо брата пантера не выдало ничего, он так и стоял в левом углу, что-то поправляя в струнах.

– Но, возможно, это необходимо, чтобы побеждать. Представьте себе себя. Вы стали тем, кем вам предписано стать жизнью. Не просто очень хорошим, но лучшим. Хорошая философия здесь и Штитта – я верю, эта философия Энфилда скорее канадская, чем американская, так что вы можете думать, что я обладаю предубеждением, – что нужно обязательно также иметь – отложим на миг талант и труд в сторону, – что вы обречены 276, если не имеете в себе какую-то способность превзойти цель, преодолеть успех лучшести, если дойдете до этого.

Стипли заметил у парковки за отвратительным распухшим неогеоргианским кубом административного здания маленьких мальчиков, которые несли и волочили белые целлофановые мешки к куче помоек, сгрудившихся у сосен в дальнем конце парковки, – мальчиков бледных, с бегающими глазами, переговаривающихся между собой и бросающих тревожные взгляды на толпу за Шоу-кортом.

– Тогда, – сказала Путринкур, – и те, кто становится в конце etoiles, те везучие, у кого берут профили и фотографии для читателей и кто, согласно американовой религии, добились, – они обязательно должны иметь что-то встроенное в них на дороге к цели, что позволит все превзойти, иначе они обречены. Мы видим это в живом опыте. Можно видеть это во всех культурах, одержимых стремлением. Посмотрите на жапонуа, уровень суицида в поздние годы их архипелага. Наша задача в Энфилде еще деликатнее, с etoiles. Ибо вы, если вы достигли свою цель и не можете найти способ превзойти привычку того, что имение цели есть все ваше бытие – ваш raison de faire 277, тогда, значит, следует одна из двух вещей, которые мы увидим.

Стипли приходилось дышать на ручку, чтобы шарик оттаивал.

– Одна, одной можно назвать ту, что вы достигли цель и осознаете шокирующее осознание, что достижение цели не завершило, не окупило вас, не сделало все в жизни «ОК», как вы, в культуре, образованы понимать, что она сделает, цель. И затем вы сталкиваетесь с фактом, то, что, как вы думали, имеет значение, не имеет значения, и потому вы повергнуты. Мы видим в истории на таких вершинах суициды людей; дети здесь сведущи тем, что называется сага Эрика Клиппертона.

– С двумя «п»?

– Именно так. Или другая возможность обречения, для достигнувших etoiles. Они достигают цель, так, и вслед радуются достижению с такой же равной страстью, как стремились к достижению. Здесь это называют Синдром бесконечной вечеринки. Знаменитость, деньги, сексуальное поведение, наркотики и вещества. Мишура. Они становятся знаменитостями взамен игроков, и поскольку они знаменитости только, пока кормят голод культуры цели на успех, фурор, победу, они обречены, потому что нельзя одновременно радоваться и страдать, а игра – всегда страдание, так.

– Наш лидер лучше Хэла, можешь завтра посмотреть, как он играет, если хочешь, Джон Уэйн. Не родственник настоящего Джона Уэйна. Компатриот нашей Тьерри, – Обри Делинт откинулся рядом с ними, от холода его втянутые щеки раскраснелись вторым румянцем – два лихорадочных арлекинских овала. – У Джона Уэйна гештальт закрыт, потому что Уэйн тупо может все, причем с такой силой, что тонко чувствующий мяч мыслитель, вроде Хэла, просто не может ничего ему противопоставить.

– Той же была и философия основателя, между кстати, обречения, отца пантера Инканденцы, который также, как мне говорили, баловал себя съемкой кино? – спросил Стипли канадку.

Путринкур слишком многозначительно пожала плечами.

– Я пришла после. Мсье Штитт, его иная цель для etoiles – идти между, – также Стипли не замечал, как женщина скакала по диалектам. – Проложить какой-либо маршрут между нуждой успеха и насмехательством над успехом.

Делинт наклонился ближе.

– Уэйн может все. Силой Хэла стало знание, что он не может все, и способность строить игру как на том, что есть, так и на том, чего нет.

Стипли притворился, что поправляет шапку, но на самом деле поправлял парик.

– Все это ужасно абстрактно для такой физической вещи.

Путринкур так пожала плечами, что подскочили очки.

– Есть противоречие. Два «я», одно не здесь. Мсье Штитт, когда основатель академии умер.

– Отец пантера, который баловал себя кино, – реглан Стипли принадлежал его жене.

Путринкур, снова вежливо кивая:

– Этот академический основатель – мсье Штитт говорит, что этот основатель изучал виды видимости.

– Единственные пределы Уэйна – тоже его сила: вольфрамовые воля и решимость, настойчивость, с которой он насаждает свою игру и свою волю противнику, совершенно не желая менять напор, если вдруг уступает, – сказал Делинт. – Уэйн тоже чувствует мяч и может играть со свечами сзади хоть весь день, но не будет: если он проигрывает или ситуация складывается не в его пользу, он просто бьет злее. Благодаря ошеломляющей силе ему удается выходить сухим из воды против североамериканских юниоров. Но вот в Шоу – Уэйн наверняка станет профи уже в следующем году, – в Шоу важнее гибкость, это ему еще предстоит узнать. Как там это называется – смирение, вот.

Казалось, что Путринкур смотрела на Стипли как-то чересчур беспечно.

– Исследование было не столько, как человек видит что-либо, но отношение между человеком и этим что-либо. Он многократно переводил этот вопрос в разные области, говорит мсье Штитт.

– Сын описал своего отца страдающим, цитирую, от «жанровой дисфории».

Путринкур наклонила голову.

– Не похоже на слова Хэла Инканденцы.

Делинт сочно шмыгнул:

– Но главная фора гештальта Уэйна перед Хэлом – голова. Уэйн – чистейшая мощь. Он не чувствует страха, жалости, раскаяния – когда очко разыграно, его как будто и не было. Для Уэйна. У Хэла удары с отскока будут даже получше уэйновских, и при желании он мог бы играть с уэйновской силой. Но Уэйн третий на континенте, а Хэл – шестой, только из-за головы. Может, Хэл и кажется на корте идеальной мертвой машиной, но он более уязвим в плане, как бы это сказать, эмоций. Хэл запоминает очки, чувствует настроения матча. Уэйн – нет. Хэл подвержен флуктуациям. Смятению. Провалам в концентрации длиной в сет. Иногда так и видно, как Хэл как бы влетает и вылетает из матча, будто душа его покидает, витает в облаках, а потом возвращается назад.

Этот самый Трельч сказал: «Вот те на».

– Так, чтобы выживать здесь для последующего, надо, наконец, уметь и то, и другое, – тихо произнесла Тьерри Путринкур на английском почти без акцента, словно про себя.

– Эта эмоциональная подверженность к отключению, как правило, черта женская. Мы со Штиттом считаем, что это вопрос воли. Самая неустойчивая воля, как правило, у местных топовых девочек. Мы видим это в Лонгли, видим в Милли Кент и Фрэнни Анвин. Не видим эту отключаемую волю в Воутах, или в Сподек, которую тоже можешь посмотреть, если хочешь.

– Это стоит увидеть на повторе, Рэй, как считаешь? – сказал этот самый Трельч.

Стипли смотрел на профиль Путринкур, пока Делинт с другого бока говорил:

– Но у Хэла воля слабее всех.

14 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

«Мановар Гриль» на Проспект: Мэтти сидел, сложив руки на коленях, в горячем звоне посуды португальского ресторана, глядел в пустоту. Официант принес ему суп. На фартуке официанта было то ли пятно крови, то ли супа, а на голове без какой-либо объяснимой причины – феска. Мэтти съел суп, ни разу не сербнув. В семье он ел аккуратнее всех. Мэтти Пемулис был проституткой и на сегодняшний день ему исполнилось двадцать три.

«Мановар Гриль» находится на Проспект-стрит в Кембридже, его окна выходят на плотное пешеходное движение между площадями Инмана и Центральной. Пока Мэтти дожидался супа, за окном на другом конце ресторана он видел, как пожилая женщина в нескольких слоях одежды, вроде нищенки, подняла все свои юбки, обнажила тощие мослы, присела на тротуар и опорожнилась прямо на виду у прохожих и забегаловки, затем собрала все свои полиэтиленовые сумки и невозмутимо скрылась из виду. Куча после опорожнения так и осталась на тротуаре, слегка дымясь. Мэтти расслышал, как студенты за соседним столиком говорили, что не знают, то ли блевануть, то ли рукоплескать.

С четырнадцати лет – большой статный паренек, с большим острым лицом, коротко стриженными волосами, улыбкой и дважды выбритым подбородком. Теперь еще чуть лысеющий с высокого чистого лба. Вечная улыбка, которую он будто пытается сдержать, но не может. Папка всегда говорил ему «хватит лыбиться».

Площадь Инмана: Маленький Лиссабон. В супе плавают кусочки кальмара – когда Мэтти их жует, у него напрягается все лицо.

Теперь на тротуаре за окном над головами забегаловки два бразильца в брюках клеш и высоких ботинках, – похоже, назревает уличная драка: один надвигается, второй отступает, не отрывают друг от друга глаз, ни один не наступает в остатки опорожнения, говорят на повышенных тонах на уличном португальском, приглушенном окнами и горячим гулом, но оба озираются, а потом показывают себе на грудь, типа: «Это ты мне?» Затем надвигающийся неожиданно бросается вперед, и оба исчезают за правой рамой окна.

Папка Мэтти приплыл на пароходе из Лаута в Ленстер в 1989 году. Мэтти было три или четыре. Папка вкалывал в южных доках, крутил канаты, толстые, как телефонные кабели, в высокие бухты, и умер, когда Мэтти было семнадцать, после жалоб на панкреатит.

Мэтти оторвался от хлеба, который макал в суп, и увидел, как за окном идут две худосочные девушки разных рас – одна ниггерша, – даже не глянув на говно, которое все обходили; а затем в паре секунд позади них – Бедного Тони Краузе, которого из-за брюк и шляпы Мэтти сперва даже не признал, пока не опустил взгляд и не поднял его опять: выглядел Бедный Тони Краузе премерзко: осунувшийся, с ввалившимися глазами, не просто больной – одной ногой в могиле, лицо зеленовато-белого цвета морской фауны глубочайшего дна, не столько живой, сколько немертвый, от бедного старого Бедного Тони остались только боа, красная кожаная куртка и узнаваемая манера, с которой он на ходу держал руку у ложбинки горла, про нее Эквус Риз всегда говорил, что она напоминает то, как спускаются по винтовым лестницам на какой-нибудь светский раут старлетки из черно-белой эры – Краузе не столько шагал, сколько бесконечное количество раз величественно входил в очередное пространство, с надменностью королевы, теперь вселяющей одновременно отвращение и уважение, учитывая чахлую наружность Краузе за окном «Гриля», глядящего сквозь или на двух тощих девушек, бредущих перед ним, следуя за ними с правой стороны окна.

Папка начал трахать Мэтти в зад, когда Мэтти исполнилось десять. В гузно дрючить. Мэтти помнит все в деталях. Иногда ему попадались люди, которые во взрослом возрасте после неприятных случаев в детстве заблокировали все самое неприятное и забыли. Мэтти Пемулис не такой. Он помнит каждый сантиметр каждого раза. Отец за дверью комнатушки, где спали Мэтт и Микки, поздно ночью, кошачьим глазом полоска света из коридора в щели двери, которую приоткрывает папка, дверь на смазанных петлях открывалась с неумолимой неторопливостью встающей луны, тянулась по полу тень папки, а затем за ней проскальзывал он сам во всей плоти, пересекал залитый лунным светом пол в перештопанных носках, и несло от него, как Мэтти узнает позже, крепким пивом, но в том возрасте они с Микки, когда его чуяли, называли запах как-то еще. Мэтти лежал и притворялся, что спит; он не знал, зачем сегодня притворялся, будто не знает, что пришел отец; ему было страшно. Даже в первый раз. Микки всего пять. Каждый раз одно и то же. Папка пьян. Его слегка мотыляло на каждом шаге. Но брел украдкой. Как-то умудряясь не сломать шею на игрушечных грузовичках и машинках, разбросанных по полу, в первый раз оставленных случайно. Садился на край кровати, так что от веса менялся ее наклон. Разило табаком и чем-то еще, когда он пьян, его дыхание всегда громкое. На краю кровати. «Будил» Мэтти, тряс, пока не приходилось притвориться, что он проснулся. Спрашивал, как он, спит, да, уснул, что ль. Нежность, ласка, не очень похожие на настоящую чистокровную ирландскую отцовскую любовь, широту души человека без грин-карты, который ежедневно горбатится за кусок хлеба для семьи. Ласка, чем-то неощутимо непохожая и на это, и на другую широту души – пьяную, когда настроение непредсказуемо и никогда не знаешь, чего ждать в следующую минуту – поцелуй или подзатыльник, – нельзя объяснить, в чем или как, но просто непохоже. Но все же ласка. Нежность, ласка, низкое мягкое приторное горячее вонючее дыхание, мягкие извинения за какие-нибудь сегодняшние проявления дикости или дисциплины. Как теплая от подушки щека и подбородок ложились в ложбинку ладони, как огромный мизинец гладил ложбинку между подбородком и горлом. Мэтти сжимался: робеем, а, сына, страшно, да? Мэтти сжимался, даже когда знал: сжимающий страх – отчасти причина того, почему папка злился: а кого это мы боимся, а? Эт что это сына собсного папки боится? Будто папка, который день ото дня спину горбатит, какой-то. Что, раз папка сыну любит, он сразу и.? Будто Мэтти имеет право лежать с едой в животе, за которую вкалывал папка, под одеялом, за которое вкалывал папка, и считать его каким-то.? Что в гузно дрючить буду, чтоль, боишься. Думаешь, папка пришел поговорить с сыной, обнять на ночь, а у самого на уме токо дрючево? Будто сына – какая-то сорокадолларовая блядь из доков? Будто папка –. Вот кем ты меня считаешь. Вот, значит, кем ты меня считаешь. Мэтти вжимался в плоскую подушку, за которую вкалывал папка, пружины раскладной кровати пели от его страха; он дрожал. Ну что, тогда я те устрою ровно то, чего робеешь. Буду, кем считаешь. Мэтти быстро понял, что его страх как-то разжигает, папке только больше хочется. Он был не в силах не бояться. Он пытался, пытался, ругал себя, что трус, что заслужил, – что угодно, только не звал отца. Только много лет спустя он вдруг понял: папка дрючил бы его в гузно при любом раскладе. Что все было предрешено еще до первой щелки света у двери, и что бы Мэтти ни чувствовал и ни выдавал, не имело значения. Не блокировать – полезней, потом можно вдруг до чего-то дойти, со зрелой точки зрения; можно понять, что ни один сына на планете не мог заслуживать такое, никак. Став постарше, он просто лежал, когда папка его будил, и притворялся, что спит дальше, даже когда от встряски стучали зубы под блуждающей улыбкой, которая, решил Мэтти, всегда появляется на лице по-настоящему спящих людей. Чем сильнее тряс отец, тем крепче Мэтти зажмуривал глаза, сильнее улыбался и тем громче становился мультяшный храп, перемежаемый присвистом выдоха. Микки на своем топчане у окна всегда был нем как могила, на боку, спрятавшись лицом к стене. Между ними – никогда ни слова ни о чем больше, чем о шансах поцелуя/подзатыльника. Наконец папка хватал его за плечи и переворачивал на живот с возгласом отвращения и фрустрации. Мэтти думал, может, хватает одного запашка страха, чтобы это заслужить, пока (много позже) у него не появилась зрелая точка зрения. Он помнил овальный звук крышки, слетающей с банки петролатума, – этот особенный, как камень в омут, хлоп вазелиновой крышечки (без защиты от детей даже в эру крышек с защитой от детей), бормотание папки, когда он размазывал, ледяной гадкий холодный палец там, когда папка грубо мазал шоколадку, темную звезду Мэтти.

Только зрелая точка зрения после многих лет и пережитого опыта позволяет Мэтти быть благодарным хоть за что-то – папка хотя бы пользовался смазкой. Загадку происхождения его явного знакомства с вазелином и ночным его применением не проясняет даже взрослая точка зрения, не помогает Мэтти дойти, даже сейчас, в двадцать три.

Некоторые, услышав, скажем, про цирроз или острый панкреатит, представляют, как больной хватается за живот, будто застреленный актер из старых фильмов, и тихо испускает дух с сомкнутыми веками и умиротворенным лицом. Папка Мэтти умер, захлебываясь аспирированной кровью, настоящим фонтаном самой темной на свете крови, Мэтти, как после бурого душа, держал его за желтые запястья, а мамка металась по отделению в поисках реанимационной команды. Аспирированные частички были такие взвешенные, как почти распыленные, и висели в воздухе над койкой, пока он испускал дух с широко распахнутыми кошачье-желтыми глазами и лицом, перекошенным самой премерзкой окоченевшей ухмылкой боли, с непознаваемыми последними мыслями (если они вообще были). До сих пор первый тост Мэтти поднимал за это последнее воспоминание об отце, когда бы ни решал себя побаловать 278.

11 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Первым делом после ужина Хэл заглядывает для порядка в комнату Штитта у вестибюля Админки, чтобы получить ЦУ по поводу того, что пошло наперекосяк в матче против Стайса. И, может, получить какуюнибудь наводку, зачем ему вообще пришлось играть на людях с Тьмой перед самым «Вотабургером». Т. е. что могла означать выставочная игра. Это все бесконечное напряжение среди эташников из-за того, как тебя видят тренеры, оценивают прогресс – падают твои акции или растут. Но в комнате один О. Делинт, углубленный в какую-то несоразмерно большую таблицу-характеристику, лежит без рубашки на голом полу, подложив руку под подбородок, с фломастером наготове, и говорит, что Штитт укатил куда-то на мотоцикле за сладостями, но присаживайся. Предположительно, не на пол. Так что Хэл подвергся нескольким минутам разбора полетов от Делинта, вкупе со статистикой из головы проректора. Спина у Делинта бледная и усеяна созвездиями красных ямок от старых прыщей, хотя его спина – ничто по сравнению со спиной Сбита или Шоу. В комнате плетеное кресло и деревянный стул. На полу рядом с Делинтом серо мерцает жидкокристаллический экран ноутбука. В комнате Штитта до боли в глазах светло и нет ни крупинки пыли, даже в самых дальних углах. Огоньки музыкального центра Штитта горят, но ничего не играет. Ни Хэл, ни Делинт не упоминают ни присутствовавшего на трибунах профайлера Орина, ни долгую и довольно подозрительную беседу этой крупной дамочки с Путринкур. В шапках огромной таблички на полу имена Стайса и Уэйна, но не Хэла. Хэл говорит, что не понимает, то ли допустил какую-то простейшую тактическую ошибку, то ли просто был не в ударе, то ли чего вообще.

– Ты там просто не состоялся, пацан, – аттестует его Делинт. Затем приводит несколько регрессированных значений, чтобы подкрепить свои слова, про это несостояние. От его выбора слов у Хэла кровь стынет в жилах.

После чего во время предположительно обязательного вечерного учебного часа и невзирая на три главы подготовки к госам, которые стоят в его же собственном графике подготовки, Хэл сидит один в Комнате отдыха 6, положив перед собой на диване больную ногу, рассеянно напрягает лодыжку, прижав второе колено к груди, сжимает мяч неигровой рукой, жует «Кадьяк» и сплевывает прямо в мусорку без пакета, с нейтральным выражением лица, смотрит развлекательные картриджи покойного отца. Любой бы, кто увидел его в этот вечер, сказал, что Хэл в депрессии.

Он смотрит несколько картриджей подряд. Смотрит «Американский век через кирпич» и «Брачное соглашение между Раем и Адом», и потом начало «Пропал ценный купон», которое выводит из себя, потому что это целиком монолог какого-то мелкого очкастого сверстника Майлса Пенна и Хита Пирсона, такого же вездесущего в творчестве Самого, как Рит и Бэйн, но имя которого Хэл, хоть убей, вспомнить не может. Смотрит кусочки из «Смерти в Скарсдейле» и «Союза скрывающихся на публике в Линне», «Различных огоньков» и «Ликов боли». В Комнате отдыха под обоями теплоизоляция, она практически звуконепроницаема. Хэл смотрит половину «Медузы против Одалиски», но быстро выдергивает, когда зрители в зале начинают превращаться в камень.

Хэл изводит себя, представляя, как смуглые типы с оскалами угрожают извести различных дорогих ему людей, если Хэл не вспомнит имя пацана из «Ценного купона», «Юриспруденции низкой температуры» и «Помаши бюрократу на прощание».

На стеклянных полках КО6 два картриджа с интервью Самого на различных арт-форумах местного значения, которые Хэл смотреть не собирается.

Легкое мигание света и незаметная смена давления в комнате – из-за того, что глубоко внизу в туннелях под Админкой раскочегаривают печи ЭТА. Хэл беспокойно ерзает на диване, сплевывая в мусорку. Почти неощутимый запах паленой пыли – тоже от печи.

Вторичная поучительная короткометражка, которая Хэлу нравится и которую он прогоняет дважды – «Помаши бюрократу на прощание». Бюрократ из какого-то стерильного офисного комплекса с флуоресцентным освещением – фантастически эффективный работник днем, однако по утрам испытывает ужасные трудности с пробуждением и постоянно опаздывает на работу, что для бюрократии непорядочно, неприемлемо и вообще противоестественно, и мы видим, как этого бюрократа вызывают к руководителю в кабинку из рифленого стекла, и руководитель – в невероятно устаревшем костюме с лежащим поверх лацканов цвета ржавчины воротником рубашки – говорит бюрократу, что он замечательный работник и хороший человек, но его хронические неявки по утрам не лезут ни в какие ворота, и если это повторится, бюрократу придется искать другой офисный комплекс с флуоресцентным освещением. Неслучайно увольнение в бюрократии называется «прекращением деятельности» – с онтологическим оттенком, и бюрократ покидает кабинку руководителя должным образом потрясенным. Этой ночью они с женой обходят весь свой кондоминиум в стиле баухаус и собирают все будильники, какие у них только есть, каждый из которых – электронный, цифровой и точный до секунды, и набивают ими спальню, так что там стоит не меньше дюжины часов с цифровым сигналом на 06:15. Но в эту ночь происходит сбой питания, и все часы или сбиваются на час, или просто бесконечно мигают 00:00, и бюрократ на следующе утро все равно просыпает. Встает поздно, лежит и какое-то время таращится на мигающие 00:00. Вопит, хватается за голову, накидывает неглаженую одежду, шнурки завязывает в лифте, бреется в машине, пролетая на красный свет до самой станции электрички. Электричка в 08:16 в Сити подъезжает к нижнему перрону станции как раз тогда, когда машина мчащего во весь дух бюрократа визжит шинами на парковке станции, так что бюрократ видит крышу ждущего поезда через парковку. Это самый последний темпорально-доступный поезд: если бюрократ его пропустит, он опять опоздает, и прекратит деятельность. Он влетает на паркоместо для инвалидов и бросает машину как попало, перескакивает через турникет и бежит по лестнице на седьмую платформу как раз ко времени, с выпученными глазами и весь в мыле. Люди кричат и бросаются с дороги в стороны. Пока он несется сломя голову по длинной лестнице, не спускает глаз с открытых дверей электрички в 08:16, мысленно умоляя их подождать еще чуть-чуть. Наконец, в мороженом слоу-мо, бюрократ прыгает с седьмой снизу ступеньки и скачет в открытые двери электрички, и в полете врезается на полном ходу прямо в мальчишку с серьезным лицом, очками с толстыми линзами, галстуком-бабочкой и такими типичными ботанскими школьными шортиками, который семенил вдоль перрона с высокой башней коробок в аккуратной бандероли. Бдыщ, столкновение. И бюрократ, и мальчишка отшатываются от удара. Пакеты мальчишки разлетаются по всей платформе. Мальчишка восстанавливает равновесие и стоит огорошенный, с перекошенными очками и бабочкой 279. Бюрократ панически переводит взгляд с мальчишки на разбросанные пакеты, на мальчишку, на двери поезда, которые еще открыты. Электричка лязгает. Внутри она залита флуоресцентным светом и заполнена спешащими на работу онтологически защищенными бюрократами. Слышно, как жестяной и булькающий голос объявляет что-то об отправлении. Бюрократа, ошарашенного мальчишку и разбросанные пакеты окружает поток пассажиров. Однажды Огилви целый академчас читал лекцию о персонаже мальчишки как примере разницы между антагонистом и девтерагонистом в моральной драме; без конца называл актера в роли мальчишки по имени. Хэл пробует несколько раз треснуть себя ровно над правым глазом, чтобы выбить имя. Выпученные глаза бюрократа из фильма все бегают между открытыми дверями электрички и мальчишкой, который не сводит с него взгляда, почти изучает, – его глаза под очками большие и водянистые. Кто играл бюрократа, Хэл тоже не помнит, но бесит именно имя мальчишки. Бюрократ отклоняется, тянется к дверям электрички, словно его туда влечет на клеточном уровне. Но смотрит на мальчишку, подарки, мучается. Это очевидный внутренний конфликт – один из очень немногих в фильмах Самого. Глаза бюрократа вдруг возвращаются в нормальное положение в глазницах. Он отворачивается от флуоресцентных дверей, наклоняется к мальчику и спрашивает, все ли хорошо, и говорит, что все будет хорошо. Протирает очки мальчишки карманным платком, собирает его пакеты. Во время сбора над головой объявляют что-то финальное, и двери электрички с шипением смыкаются. Бюрократ аккуратно снова загружает мальчишку пакетами, подравнивает. Электричка трогается. Бюрократ без выражения смотрит, как трогается электричка. О чем он думает, каждый решает сам для себя. Он поправляет бабочку мальчишки, преклонив колено, как все взрослые, когда оказывают помощь детям, и говорит, что извиняется за столкновение и что все хорошо. Отворачивается, чтобы уйти. Перрон практически пустой. Теперь странный момент. Мальчишка выглядывает из-за пакетов и смотрит на мужчину, когда тот начинает уходить:

– Мистер? – спрашивает мальчишка. – Вы Иисус?

– Если бы, – отвечает через плечо экс-бюрократ, удаляясь, и мальчишка сдвигает пакеты, освобождает одну руку и машет на прощание в спину мужчине, пока камера – оказывается, установленная на последнем вагоне электрички в 08:16,– отъезжает от платформы и набирает скорость.

«Помаши бюрократу на прощание» – бессменный любимчик Марио среди всех развлечений их покойного отца, возможно, из-за какой-то несовременной искренности. Хотя Марио он всегда доказывал, что это, по сути, сопли, втайне он нравится и Хэлу, картридж, как нравится и представлять себя на месте персонажа экс-бюрократа, который неторопливо едет домой, навстречу онтологической гибели.

В качестве странного самобичевания Хэл также планирует обречь себя на ужасные «Зубастый юмор» и «Детские фотографии знаменитых диктаторов», а для контрольного выстрела – на один из посмертных хитов Самого, картридж под названием «Кровавая сестричка: Крутая монашка», тот всегда казался ему необоснованно кровавым и перегруженным, но Хэл не имеет ни малейшего представления, что фильм родился из краткого и неприятного опыта Джеймса О. Инканденцы в бостонских АА, в середине 90-х до э. с., где Сам продержался два с половиной месяца и в конце концов постепенно откололся, спугнутый упрощенческими задвигами про Бога и догматичной подоплекой. Без Боба Хоупа Хэл сплевывает куда выше нормы, а еще предпочитает держать мусорку поближе на случай, если его стошнит. Сегодня днем у него как отрезало кинестезию, играл практически по приборам: не чувствовал мяча на палке. Тошнота никоим образом не связана с просмотром картриджей отца. Весь последний год его рука была продолжением разума, а палка – продолжением руки, чувствительная к малейшим дуновениям. Каждый картридж – прилежно надписанная черная дискета; для удобства все они перечислены на планшете у стеклянного яйцевидного шкафа и помещены в слоты, только и ждут загрузки и цифровой расшифровки.

14 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Б. Т. Краузе: Сев. Кембридж: это пресловутое коварное ощущение хорошего самочувствия после припадка. Это разбитое, легкомысленное ощущение, как будто повернулось колесо Фортуны после нейроэлектрического события. Бедный Тони Краузе очнулся в скорой помощи, без рептильей кожи и недержания и вроде бы здоровый как бык. Лежал и флиртовал со склонившимся над ним небритым санитаром – фонтанировал похабными каламбурами по поводу «признаков жизни» и «реакций», пока санитар не вызвал по рации приемный покой Кембриджской городской, чтобы отменить носилки. Манипулировал щуплыми ручонками в пародии на минимальное мамбо. Отмахнулся от предупреждения санитара, что ощущения хорошего самочувствия после припадка печально известны коварностью и скоротечностью.

И потом еще малоизвестное преимущество статуса нуждающегося и обладания просроченным медполисом, который даже не на твое имя: в больницах тебе оказывают какое-то неожиданное уважение; в местах вроде Кембриджской городской больницы снимают шляпы перед твоим нежеланием оставаться; вдруг доверяются твоему субъективному диагнозу собственного состояния, которое после приступа, как тебе кажется, идет только на улучшение: снимают шляпы перед твоим донкихотским настроем: к сожалению, больница не бесплатная, зато страна – свободная: здесь уважают твои желания, делают комплименты твоему мамбо и отпускают с богом.

Но кстати, хорошо, что не видишь, как при этом выглядишь.

И какое прозорливое местоположение у Кембриджской городской больницы: всего восемь кварталов прогулочным шагом по Кембриджстрит и потом на юг по Проспект, на ментоловом осеннем воздухе, через площадь Инмана и до самого «Антитуа Интертейнмент» – наверное, последнему месту, где обновленного молодого человека с гендерной дисфорией на диагностической белой полосе после приступа, хотя и малость нетвердо стоящего на ногах, встретят хоть с какими-то теплом, фармакологическим кредитом, после происшествий с Во, библиотекой Копли и сердцем.

Большой кирпичный пирог больницы позади Краузе – в сиреневых сумерках. Звонкий цокот его каблуков по тротуару, боа полуформально наброшено на плечи и сбегает по рукам, ладонь придерживает красный кожаный воротник у горла, голова держится высоко и сама по себе, твердый взгляд встречает с пресыщенным чувством собственного достоинства глаза прохожих. Достоинство человека, восставшего из пепла Отмены и теперь, на белой полосе, оптимистично глядящего в будущее, где ждут потенциально заботливые канадцы. Очаровательное и потенциально в не столь отдаленном будущем привлекательное существо с обновленным мировоззрением встречает глаза пешеходов на пл. Инмана, резко сворачивающих в сторону от остаточных запахов кабинки мужской уборной и рвоты из подземки – пепла, из которого его спасли и он снова восстал, здоровый как славный теленок. Над четырьмя шпилями церкви перекосилась корка луны. А возникающие звезды, как кажется после припадка, – йо-йо: Бедному Тони кажется, что он может их отбросить и снова привлечь по мановению руки.

Вот как Бедный Тони Краузе, Сеструха Лола и Сьюзан Т. Крыса стали наемными симпатизантами того, что угрюмый Бертран Антитуа предложил называть «Front-Contre-ONANisme»: за пухлую пачку на шестерых Сеструха Лола, Сьюзан Т. Крыса, Б. Т. Краузе, Пилотка Бриджет, Эквус Риз и покойный Стокли («Темная Звезда») Макнейр надели идентичные красные кожаные куртки, огненно-рыжие парики и шпильки и торчали в лобби отеля «Шератон Коммандер» на Гарвардской площади с шестью мужиковатыми женщинами в таких же париках и куртках, когда во вращающиеся люцитовые двери «Коммандера» вошел андрогинный квебекский инсургент, которому его/ее красная кожаная куртка шла так, что Пилотка Бриджет от зеленой зависти впился ногтями в ладони, уверенно ворвался в заполненный бальный зал «Эполет» и плеснул вонючими полужидкими фиолетовыми отходами из миниатюрного сувенирного контейнера для перемещения мусора в лицо канадского министра внутрионанской торговли, тот выступал перед американской прессой с ростры в форме кленового листа. Затем участники отвлекающего маневра истерически носились по лобби, все двенадцать, а потом бросились во вращающиеся двери и врассыпную по дюжине разных векторов, пока из бального зала и лобби с людьми в белых костюмах, с наушниками и полуавтоматическими «Кобрей M-11» на хвосте ретировался андрогинный квебекский метатель отходов, чтобы охранники видели, как в разных направлениях уносятся идентичные двуполые фигуры на шпильках, и запутались, кого преследовать. Сьюзан Т. Крыса и Бедный Тони познакомились с братьями Антитуа – из которых только один мог или хотел говорить и которые руководили диверсионными аспектами операции в «Шератон Коммандер» и, очевидно, подчинялись другим квебекцам с более высоким IQ – Краузе и С. Т. К. познакомились с ними в таверне «У Райла» на площади Инмана, где каждую вторую среду проходил Вечер гендерной дисфории, куда стягивался миловидный и не специализирующийся на садо-мазо народ, и которую (таверну «У Райла») Бедный Тони только что прошел, сразу после «Мановар Гриля», теперь уже всего в квартале или около того от лавки со стеклом и безделушками – ширмы Антитуа, чувствуя себя уже не столько снова хворым, сколько сильно уставшим, всего после пяти с чем-то кварталов, – такая послелихорадочная слабость на клеточном уровне, с которой как будто можно продрыхнуть неделю, – и рассуждая про себя, стоит ли вырвать сумочки у двух молодых и непримечательных женщин в паре шагов перед ним: сумочки висят на опущенных плечах всего-то на смешных ремешках толщиной с бретельки вечерних платьев, сам дуэт межрасовый – это в метрополии Бостона диковинка и повод насторожиться, – черная девушка болтает с пулеметной скоростью, а белая не отвечает, своими вялым шарканьем и отсутствующим видом так и напрашиваясь на кражу, – да обе излучали какую-то рутинную виктимизацию, деморализованную апатию, которая, по мнению Тони, всегда гарантирует минимум протеста или погони, хотя у белой на ногах под тартановой юбкой внушительные кроссовки. Бедный Тони Краузе так увлекся логистикой и последствиями возможной кражи сумочек, поданных как на блюдечке с голубой каемочкой, – навестить Антитуа с ликвидными вкладами, с просьбой транзакции – совсем другое дело, чем просить о милосердии, скорее дружественный визит, чем презренные мольбы о сострадании в состоянии Отмены, – так увлекся, обходя впечатляющую кучу собачьего дерьма и минуя широкие окна «Мановара», что даже не заметил бывшего коллегу Бешеного Мэтти Пемулиса – верный источник сострадания, а тот смотрит, опускает взгляд и опять смотрит и не верит собственным глазам при виде того, во что превратился Бедный Тони в конце своего коридора.

Джоффри Дэй подмечал, что у большинства жильцов-мужчин Эннет-Хауса есть особые когномены для своих гениталий. Напр., «Бруно», «Джейк», «Клык» (Минти), «Одноглазый монах», «Фрици», «Рассел, Мускул Любви». Он предполагает, что это классовый обычай: ни у него, ни у Юэлла, ни у Кена Эрдеди нет имен для своих Блоков. Как и Юэлл, Дэй заносит в свой дневник данные по компаративистике классов. Дуни Глинн назвал свой пенис «Бедный Ричард»; Чандлер Фосс признался, что его прозвище – «Бам-Бам». Ленц нарек собственный Блок «Страшным Кабаном». Дэй скорее умрет, чем признается, что скучает по Ленцу или его монологам о Кабане, довольно частым. Данный пенис, любопытно, был на два-три оттенка темнее остального Ленца, как иногда бывает с пенисами людей. Ленц потрясал им перед соседями всякий раз, когда нужно было подчеркнуть мысль. Он был короткий, толстый и тупорылый, и Ленц говорил о Кабане как о натуральном образце так называемого польского проклятья, а именно невыдающейся длины, но отрезвляющего диаметра: «Дно не пробьет, а вот бока порвет, братиша». Так он описывал «польское проклятье». Удивительное количество записей в Реабилитационном дневнике Дэя посвящено цитатам Р. Ленца. Благодаря выселению Ленца в трехместную спальню к Дэю перевели налогового поверенного Крошку Юэлла. Юэлл – единственный человек, способный поддерживать беседу, которую можно было не побояться назвать глубокой, и Дэй пришел в замешательство, когда после пары ночей обнаружил, что почти скучает по Ленцу, его одержимости временем, его болтовне, его манере стоять на руках у стены в одних трусах или потрясаниям Кабаном.

И что касается жилицы Эннет-Хауса Кейт Гомперт и проблемы депрессии:

Некоторые психиатрические пациенты – плюс определенный процент людей, которые в поисках хорошего самочувствия становятся настолько зависимы от препаратов, что, когда от препаратов приходится отказаться, переживают травму утраты, задевающую самые базовые системы души, – эти люди не понаслышке знают: у так называемой депрессии много видов. Один из них слабый, иногда называется ангедонией 280 или попросту меланхолией. Это некий духовный ступор, при котором человек теряет способность чувствовать удовольствие или привязанность к тому, что когда-то казалось важным. Заправский боулер уходит из лиги и сидит дома, тупо пялясь по вечерам в картриджи про кикбоксинг. Гурман забывает про еду. Сладострастник обнаруживает, что его возлюбленный Блок внезапно стал бесчувственным придатком, болтающимся без толку. Любящая жена и мать обнаруживает, что мысль о семье внезапно трогает не больше теоремы Евклида. Такой эмоциональный новокаин, эта депрессия, и хотя она не особенно болезненная, из-за ее омертвения теряешься и. ну, депрессуешь. Кейт Гомперт всегда представляла подобное состоянии ангедонии как радикальное абстрагирование от всего, выхолащивание вещей, некогда имевших эмоциональное содержание. Понятия, которыми бросаются и принимают за должное люди без депрессии, – счастье, жизнерадостность, вкус, любовь, – освежевываются до самых костей и редуцируются до абстрактных идей. У них, так сказать, есть денотация, но нет коннотации. Ангедоники еще могут говорить о счастье, смысле и проч., но они потеряли способность что-то в них чувствовать, понимать их, надеяться на них или верить, будто те существуют в какой-либо форме, кроме концептуальной. Все вокруг становится собственным очертанием. Предметы становятся схемами. Мир – картой мира. Ангедоники могут передвигаться, но не имеют привязки к местности. Т. е. ангедоники становятся, согласно жаргону бостонских АА, Неспособными к Идентификации.

Стоит отметить, что стандартная точка зрения юных эташников на самоубийство доктора Дж. О. Инканденцы объясняет смерть через микроволновку как раз подобной ангедонией. Наверное, потому что ангедония часто ассоциируется с кризисами, которые переживают крайне целеустремленные люди, к определенному возрасту достигшие всего, о чем они мечтали, или даже больше. Кризис типа «какой-во-всем-этомсмысл» американцев среднего возраста. На самом деле вовсе не это на самом деле сгубило Инканденцу. На самом деле предположение, что он достиг всех целей и обнаружил, будто достижение не привнесло в бытие смысла или удовольствия, больше говорит о самих студентах ЭТА, чем об отце Орина и Хэла: все еще под большим впечатлением от делинтоподобных философий морковки перед носом тренеров из родных городов, чем от парадоксальной школы Штитта/Инканденцы/Лайла, юные спортсмены, которые не могут не измерять всю свою ценность положением в рейтинге, воспринимают идею, что по достижении целей попрежнему обнаруживаешь гложущее чувство никчемности, как такую психологическую буку, ей еще можно оправдать, почему по дороге на утренние тренировки они останавливаются понюхать цветы вдоль дорожек ЭТА. Идея, что достижение не дает автоматически внутренней ценности, для них, в их возрасте, все еще абстракция, примерно как перспектива собственной смерти – «Кай смертен» и т. д. В глубине души Граалем они по-прежнему представляют соревновательную морковку. Если они говорят об ангедонии, то скорее по традиции. Ну не забывайте, они все же по большей части дети. Только послушайте любые разговоры до-16 в душевой или в очереди в столовой: «Привет, ты как?» – «На этой неделе восьмой, вот как». Так и поклоняются морковке. За возможным исключением измученного Ламонта Чу, все они еще живут иллюзией, что второй четырнадцатилетний в континентальном рейтинге чувствует себя ровно вдвое ценней, чем 4-й по континенту.

Иллюзия – не иллюзия, а живется так неплохо. Пусть даже недолго. Вполне возможно, что маленькие дети в ЭТА с низким рейтингом пропорционально счастливей детей с высоким рейтингом, ведь мы-то (в основном уже не дети) знаем: похоже, человека куда более заряжает хотеть что-либо. А может, это только инверсия все той же иллюзии.

Хэл Инканденца, хоть он пока даже приблизительного представления не имеет, зачем его отец на самом деле засунул голову в специально подготовленную микроволновку в Год Шоколадного Батончика «Дав», в целом уверен, что не из-за стандартной американской ангедонии. Сам Хэл не переживал каких-либо полноценных эмоций уровня «буря во внутреннем мире» с самого детства; «жизнерадостность» и «ценность» для него не более чем некоторые параметры в отвлеченных уравнениях, он умеет ими манипулировать, умеет убедить всех – кроме себя, – что он правда там, внутри своей оболочки, и правда человек, – а на самом деле он еще более робот, чем Джон Уэйн. В чем ему среди прочего трудно с Маман – Аврил Инканденца уверена, будто знает его как человека изнутри и снаружи, причем с богатым внутренним миром, а на самом деле, как знает Хэл, внутри него и нет ничего. Его Маман Аврил слышит внутри него собственное эхо, вот и думает, что слышит его самого, отчего Хэл в последнее время чувствует то единственное, что действительно чувствует максимально: он одинок.

Может быть любопытно, что популярное искусство США нового тысячелетия воспринимает ангедонию и внутреннюю пустоту как что-то крутое и модное. Может, это рудименты романтической глорификации Weltschmerz'а, что означает «мировая усталость» или «модный сплин». Может, дело в том, что над искусством здесь работают умудренные люди старшего поколения с мировой усталостью, а потребляют его уже люди молодые, которые не только потребляют, но и ищут подсказки, как быть крутым, модным, – и держите в уме: для детей и молодежи быть модным и крутым – то же самое, что быть любимым, принятым, своим и таким Неодиноким. Какое там социальное давление. Это же скорее социальный голод. Нет? Мы входим в духовный пубертатный период, когда вдруг осознаем, какой это великий трансцендентальный ужас – одиночество, исключенное заточение в самом себе. Стоило нам дорасти до этого возраста, как мы были готовы отдать или принять все, надеть любую маску, чтобы влиться, стать своими, не Одинокими, – мы, молодые. Искусство США – наш путеводитель по вливанию. Руководство для чайников. Нам показывают, как создавать маски сплина и черствой иронии с самого нежного возраста, когда лицо еще податливое, чтобы принять форму любой маски. А потом он так и остается – скучающий цинизм, что спасает нас от сопливых сантиментов и неумудренной наивности. На этом континенте сентиментальность равна наивности (по крайней мере, с Реконфигурации). Умудренным зрителям всегда нравился в «Американском веке через кирпич» Дж. О. Инканденцы неприкрытый тезис, что наивность – последний смертный грех в теологии Америки рубежа тысячелетий. А раз грех – такая штука, о которой можно говорить только фигурально, вполне естественно, что короткий мрачный картридж Самого был в основном о мифе, а именно том странно неотвязном американском мифе, что цинизм и наивность – вещи взаимоисключающие. Хэл, пусть и пустой внутри, но не тупой, про себя рассуждает: то, что считается крутой и циничной трансцендентальностью над сентиментальностью, – на самом деле какой-то страх быть человеком по-настоящему, ведь быть человеком по-настоящему (по крайней мере, как он это представляет) – это, наверное, неизбежно значит быть сентиментальным, и наивным, и склонным к соплям, и вообще жалким, быть в каком-то основном внутреннем плане инфантильным, быть каким-то странным на вид дитем, которое анакликтически ползает по карте мира с большими глазами на мокром месте и мягкотелой конституцией, огромным черепом, фонтаном соплей. Что среди прочего в Хэле, наверное, действительно американское – это как он презирает то, без чего на самом деле одинок: вот это отвратительное внутреннее «Я» с недержанием сантиментов и потребностей, что скулит и корчится под крутой пустой маской, ангедонией 281.

Главный и знаменитый образ «Американского века через кирпич» – струна пианино, которая вибрирует – кажется, на высокой «ре» – вибрирует и издает очень нежное неприукрашенное, понятно, соло, а потом в кадре появляется большой палец – короткий, мокрый, бледный и при этом грязный пальчик, с неопрятной грязью под уголками ногтя, маленький и без морщин, очевидно, детский, – и когда он касается струны, нежный высокий звук тут же угасает. А за ним следует мучительная тишина. Чуть позже, после язвительной и дидактичной панорамной истории кирпича, мы снова встречаем струну, и пальца нет, и высокая нежная нота возвращается, исключительно чистая и соло – и все же теперь отчего-то, с усилением звука, какая-то как будто прогнившая изнутри, что-то в этой высокой «ре» приторное, перезрелое, потенциально гниющее, а звук все усиливается и усиливается, становится чище, громче и дисфоричней, пока после на удивление немногих секунд мы не оказываемся во власти чистейшего несмягченного звука, тоскуя и, может, даже уже всем сердцем желая, чтобы детский большой палец вернулся и прекратил его.

Хэл еще мал и не знает: эта онемелая пустота – еще не худший вид депрессии. Что пустоглазая ангедония – всего лишь прилипала на брюхе настоящего хищника, великой белой акулы боли. В авторитетных кругах это состояние называют клинической депрессией, или инволюционной депрессией, или униполярной дисфорией. Вместо просто неспособности чувствовать, вместо омертвения души депрессия хищнического уровня, как всегда кажется Кейт Гомперт в течение Отмены тайной марихуаны, сама по себе – чувство. Оно известно под многими именами – тоска, отчаяние, мука, или см. меланхолию Бертона или психотическую депрессию более авторитетного Евтушенко, – но Кейт Гомперт, которая с ним живет, вернее, выживает, называет его просто Оно.

Это уровень психической боли, совершенно несовместимый с человеческой жизнью в известном нам виде. Это ощущение, что радикальное и бескомпромиссное зло не просто одно из качеств, но самая суть сознательной жизни. Это ощущение отравления, пронизывающее «Я» на самых элементарных уровнях «Я». Это тошнота клеток и души. Это неонемелое понимание, что мир – роскошный, живой, непохожий на карту, – от начала до конца мучительный, злой и антагонистически настроенный к «Я», а вокруг депрессивного «Я» колышется, сгущается Оно, обволакивает своими черными складками и поглощает, так что достигается практически мистическое единство с окружающим миром, каждый компонент которого несет боль и вред «Я». Его эмоциональные характеристики – этого чувства, которое Гомперт называет Оно, – наверное, в основном неописуемы, разве что, например, в виде дилеммы, когда любые/все альтернативы, связанные с человечностью, – сидеть или стоять, трудиться или отдыхать, говорить или молчать, жить или умереть – не просто неприятны, а буквально ужасны.

И еще одиночество, на уровне, который невозможно передать. Кейт Гомперт не смогла бы даже начать объяснять, что такое клиническая депрессия, даже другому человеку с клинической депрессией, ведь человек в таком состоянии в принципе не способен на эмпатию к другому живому существу. Ангедонная Неспособность к Идентификации – тоже важная составляющая этого Оно. Если человеку с физической болью трудно обратить внимание на что-то кроме, собственно, боли 282, человек в клинической депрессии не может даже представить другого человека или вещь отдельными от вселенской боли, которая пожирает его клетка за клеткой. Буквально все вокруг становится частью проблемы, а решения нет. Это ад на одного.

От термина авторитетных кругов «психотическая депрессия» Кейт Гомперт особенно одиноко. А конкретно из-за слова «психотический».

Вот представьте. Два человека кричат от боли. Одного пытают электрическим током. Второго нет. Кричащий, которого пытают электрическим током, не психопат: его крики обусловлены обстоятельствами и уместны. Тот же, кого не пытают, психопат, поскольку внешние наблюдатели, ставящие диагноз, не наблюдают электродов или измеримого тока. Один из самых неприятных моментов пребывания в палате с пациентами в психотической депрессии, будучи человеком в психотической депрессии, – понимание, что никто из них не настоящий психопат, что их крики обусловлены определенными обстоятельствами, чья важная фишка – недоступность внешнему наблюдателю. Отсюда и одиночество: это замкнутый круг: и бьет, и ощущается ток изнутри.

Человек с так называемой психотической депрессией, который пытается покончить с собой, делает это не из «безнадежности» или любой абстрактной мысли, что дебет и кредит его жизни не сходятся. И уж конечно не потому, что смерть ему вдруг кажется привлекательной. Человек, чья невидимая агония достигает определенного невыносимого уровня, убивает себя по той же причине, почему в конце концов спрыгивают из окна горящей высотки. Не заблуждайся насчет тех, кто прыгает из горящих окон. Страх падения с большой высоты по-прежнему не меньше, чем для тебя или меня у того же самого окна, пока мы просто любуемся красивым видом; т. е. страх падений остается константой. А переменная здесь – другой страх, пожара: когда пламя подбирается близко, разбиться насмерть кажется наименее ужасным из двух страхов. Это не желание спрыгнуть; это страх перед пламенем. И все же никто внизу на тротуаре, кто задрал голову и кричит «Не надо!» и «Держись!», не понимает прыжка. До конца – нет. Нужно самому оказаться в ловушке и почувствовать пламя, чтобы по-настоящему осознать страх куда больший, чем перед падением.

Но и, в общем, попросту абсурдна идея, что человека, пребывающего в Его хватке, удержит «контракт на предотвращение суицида», заключенный по настоянию какого-нибудь благожелательного «дома на полпути» для злоупотребляющих Веществами. Потому что такой контракт будет удерживать подобного человека только до того момента, пока не проявятся в полной мере психические обстоятельства, невидимые и неописуемые, которые, собственно, и обусловили контракт. А от того, что доброжелательные сотрудники «дома на полпути» не понимают захлестывающий страх, который вызывает Оно, жильцу в депрессии только еще более одиноко.

Один из товарищей по психотически депрессивному несчастью, с которым Кейт Гомперт познакомилась в больнице Ньютон-Уэлсли в Ньютоне два года назад, был человеком пятидесяти лет. Инженер-строитель, который увлекался коллекционированием моделей поездов – вроде «Лайонел Трейнс Инк.» и т. д., – для которых он застроил всю комнату отдыха в своем подвале невероятно запутанными системами путей и стрелок. Жена приносила ему в закрытую палату фотографии поездов и хитросплетений опор и рельс, чтобы он не забывал. Мужчина говорил, что страдает от психотической депрессии уже семнадцать лет кряду, и у Кейт Гомперт не было причин ему не верить. Он был приземистым, смуглым человеком с редеющими волосами, а когда садился, то совершенно неподвижно держал руки на коленях. Двадцать лет назад он поскользнулся на лужице масла «3 в 1» для путей моделей поездов и ушибся головой о цементный пол в подвале в Уэлсли-Хиллс, а очнулся в приемном покое больницы уже с депрессией выше всяких человеческих сил, с тех пор так и жил. Он ни разу не пробовал покончить с собой, хотя и признавался, что жаждет беспамятства всем сердцем. Жена его была очень преданная и любящая. Каждый день посещала католическую службу. Была очень набожная. Мужчина с психотической депрессией тоже посещал службу ежедневно, если не лежал в больницах. Молился об облегчении. Он по-прежнему работал и занимался своим хобби. Регулярно ходил на работу, брал больничные, только когда невидимые мучения становились слишком сильными и он себе уже не доверял, или когда психиатры предлагали попробовать какое-нибудь новое революционное лекарство. Они уже перепробовали трициклики, ингибиторы МАО, инсулиновые комы, селективные ингибиторы обратного захвата серотонина 283, новые квадрациклики без побочных эффектов. Сканировали доли мозга и эмоциональные матрицы на повреждения и шрамы. Ничего не помогало. Даже мощная ЭСТ не принесла облегчения. Бывает. Некоторым случаям депрессии человек помочь не в силах. История этого мужчины вызывала у Кейт Гомперт нервный озноб. Представить, как он изо дня в день ходит на работу, службу, строит миниатюрные ж/д пути, чувствуя себя при этом хотя бы вполовину так же, как Кейт Гомперт в той палате, было попросту выше ее сил. Рацио-духовно она понимала, что мужчина и его жена, должно быть, обладают какой-то смелостью за пределами всех известных уровней смелости. Но в глубине своей протравленной души Кейт Гомперт чувствовала только парализующий ужас при мысли о том, как приземистый мужчина с мертвым взглядом медленно и аккуратно выкладывал игрушечные рельсы в тишине обшитой деревянными панелями комнаты отдыха, тишине абсолютной, не считая звуков смазки, сборки и укладки рельс, пока в его голове кишат отрава и черви, а каждая клеточка тела кричит в пламени, которое никто не может облегчить или даже почувствовать.

Мужчину с перманентной психотической депрессией наконец перевели куда-то на Лонг-Айленд, чтобы подготовить к новому революционному виду психохирургии, когда, предположительно, залезают в голову и вырывают с корнем всю лимбическую систему – это та часть мозга, которая отвечает за настроения и чувства. Голубой мечтой мужчины была ангедония – полное психическое омертвление. Т. е. смерть при жизни. Радужная перспектива революционной психохирургии была той самой морковкой, что, думала Кейт, еще поддерживала жизнь в мужчине, потому он и дальше цеплялся за подоконник ногтями, уже наверняка черными и скорчившимися от пламени. Это – и еще жена: кажется, он искренне любил жену, как и она его. Каждый вечер он ложился в постель, обнимал ее, плакал, чтобы все скорее закончилось, пока она молилась или делала эту свою набожную штуку с четками.

Пара записала адрес матери Кейт Гомперт и последние два года присылала Кейт открытки на Рождество, от м-ра и м-с Эрнест Фистер из Уэлсли-Хиллс, Массачусетс, сообщая, что они молятся о ней и желают ей всевозможного счастья. Кейт Гомперт так и не знала, выдернули уже мистеру Эрнесту Фистеру лимбическую систему или нет. Достиг ли он ангедонии. На рождественских открытках были душераздирающие маленькие акварельные локомотивы. Она и вспоминала-то о паре с трудом, даже в лучшие времена, а уж данный момент таким никак не назовешь.

14 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Первый день мисс Рут ван Клив после обязательного для новеньких жильцов трехдневного Домашнего ареста. Теперь можно ходить на собрания вне Энфилда в сопровождении старших жильцов, которых сотрудники считают достойными доверия. Рут ван Клив идет на шпильках с Кейт Гомперт в психотической депрессии по Проспект сразу к югу от площади Инмана, Кембридж, где-то чуть за 22:00, и трещит без умолку.

Для Кейт Гомперт все мучительней находиться рядом с Рут ван Клив. Рут ван Клив родом из Брейнтри на Южном побережье, весит гораздо ниже нормы, с помадой латунного цвета на губах и с распушенными в моде на большие прически давно минувших дней сухими волосами. Ее насекомоподобное лицо с длинной челюстью и ввалившимися глазами типично для зависимых от Льда 284. Ее волосы – сухое спутанное облако, из-под которого виднеются крошечные глазки, скулы и торчащий клюв. Джоэль в. Д. говорила, что у Рут ван Клив волосы словно отрастили голову, а не наоборот. Волосы Кейт Гомперт подрублены коротко и хотя бы узнаваемого цвета.

Кейт Гомперт не спала четыре ночи, и ее сгорбленная шаркающая походка по тротуару Проспект похожа на ленивый дрейф неторопливой яхты. В правое ухо без умолку талдычит Рут ван Клив. Сейчас суббота, около 22:00, и с заикающимся жужжаньем отключаются и снова включаются натриевые фонари – где-то в них отходит контакт. Пешеходное движение плотное, а края тротуара облепили нежить и синяки, обитающие на улицах вокруг площади Инмана, и если Кейт Г. смотрит в отражение пешеходов в затемненных витринах магазинов, они кажутся (пешеходы и нежить-чистильщики) всего лишь головами, которые отдельно плывут в каждой витрине словно сами по себе. Отдельные от тел летающие головы. В дверях магазинов сидят в колясках инвалиды с креативными приспособлениями вместо недостающих конечностей и с написанными от руки просьбами помочь им материально.

Начинает проясняться устный нарратив. Мисс Рут в. К. отправили в Эннет-Хаус ДСС и суд по семейным делам, когда ее новорожденного младенца обнаружили в переулке в Брейнтри, запеленатого в рекламные циркуляры «Уолмарта», срок осенних скидочных купонов в которых истек 01.11, в воскресенье. Рут ван Клив недальновидно оставила на запястье брошенного ребенка больничный браслет с датой рождения, именем и номером медполиса. Ребенок, оказывается, теперь в больничном инкубаторе на Южном побережье, подключен к машинам и слезает с Клонидина 285, который ему прописали из-за врожденной наркозависимости от веществ, о которых Кейт Гомперт имеет весьма расплывчатое представление 286. Отец ребенка Рут ван Клив, сообщает она, под защитой и заботой коррекционного органа округа Норфолк, ожидает приговора за то, что Рут ван Клив неоднократно называет «управлением фармацевтической компанией без лицензии».

Самое примечательное для Кейт Гомперт то, что она как будто способна двигаться вперед без всякого сознательного напряжения движенческой воли. Она ставит левую ногу перед правой, а потом правую перед левой, и движется вперед, вся целиком, хотя не способна сосредоточиться ни на чем, кроме сперва одной ноги, потом другой. В темных витринах парят головы. Некоторые латиноамериканцы в округе, когда они проходят мимо, как бы заценивают их в сексуальном плане – даже несмотря на то, что Рут ван Клив костлявая хабалка с сухими волосами, ее поведение, платье и большая прическа транслируют, что она вся – сексуальность и секс.

В выборе для реабилитации АН по сравнению с АА есть два недостатка – доступность и местоположение собраний. Иными словами, собраний АН меньше. Если в субботу вечером встать на крыше Эннет-Хауса в Энфилде, то непросто найти, куда плюнуть, не задев при этом какоенибудь помещение АА. Тогда как ближайшее субботнее вечернее собрание АН – сев. – кембриджская «Чистая и Ясная Группа», печально известная сварами и швырянием стульями, и Собрание для новичков там идет с 20:00 до 21:00, а обычное – с 21:00 до 22:00, нарочно так поздно, чтобы обломать многих наркоманов, которым каждую субботу вечером опять неймется: суббота – особая мифическая ночь отрыва даже для тех, кто в принципе давно разучился делать что угодно, кроме как отрываться 24/7/365. Но прогулка от площади Инмана обратно в Эннет-Хаус получается жуткая – шкандыбать по Проспект до Центральной пл., там на красную ветку до самой остановки «Парк-стрит», а потом целую вечность на поезде «Б» по зеленой ветке на запад вдоль Содружки, – а уже 22:15, т. е. Кейт Гомперт осталось 75 минут, чтобы дотащить себя и эту отвратительную, порождающую отчаяние, развратную и не затыкающуюся новенькую до Отбоя. Кейт Гомперт впервые слышит такую не нуждающуюся в слушателе трескотню с тех пор, как Рэнди Ленцу предложили употреблять Вещества и жестоко обращаться с животными гденибудь в другом месте, и он ушел, а это было уже кто знает сколько дней или недель назад.

Пара двигается от конуса к конусу припадочного света мигающих уличных фонарей. Кейт Гомперт с трудом подавляет дрожь, когда Рут ван Клив спрашивает, знает ли она, где поблизости можно по дешевке купить зубную щетку. Духовная энергия и внимание Кейт Гомперт целиком сосредоточены сперва на левой ноге, потом на правой. Одна из голов, которую она не замечает и которая плывет в витринах позади ее собственной неузнаваемой головы и пушистого облака волос Рут ван Клив, – исхудавшая голова Бедного Тони Краузе с запавшими глазами, что следует за ними по пятам и пошагово повторяет их слегка зигзагообразную траекторию, прицеливаясь на сумочки, где, воображает он, найдется что-то поинтересней мелочи на проезд и брелоков новичков АН.

Испаритель пыхтит, шипит и как будто доводит окна комнаты до слез, пока Джим Трельч вставляет картридж с про-рестлингом в маленький ТП, накидывает самую безвкусную спортивную куртку и зачесывает волосы мокрой расческой назад до парикообразного вида, и откидывается на кровати, окруженный бутыльками с Селданом и двуслойными салфетками для лица, готовый комментировать бой. Его соседи уже давно поняли, к чему все идет, и свалили.

Стоя на цыпочках в изгибающемся коридоре общежития Б, с помощью рукоятки перевернутой теннисной ракетки, чехол которой можно рассеянно расстегивать и застегивать, пока он шерудит рукояткой, Майкл Пемулис мягко приподнимает одну из панелей потолка и поворачивает углами на алюминиевые балки, панель, меняя ее форму с квадратной на ромбовидную, осторожно, чтобы не упала.

Лайл, скрестив ноги, завис в паре миллиметров над крышкой диспенсера полотенец в темной качалке – глаза закатились, губы едва двигаются и не издают ни звука.

Тренер Штитт и Марио гонят вниз по холму на Зап. Содружества на старом BMW Штитта, направляясь в «Сладости низких температур Евангелины» в «Ньютон-центре», прямо у подножия холма, который в народе зовут Холмом разбитых сердец, Штитт – с напряженным лицом и выгнувшись вперед, как лыжник, его белый шарф хлещет на ветру и по лицу Марио в коляске, потому что Марио в полете тоже выгнулся далеко вперед, готовясь взвизгнуть от восторга, когда они соскочат с холма.

Миссис Аврил Инканденца, как будто одновременно с тремя или четырьмя сигаретами во рту, узнает у Справочной телефон и и-мейл делового адреса журналистки на б-ре Выжженной Воронки в Восточном Тусоне, Аризона, затем начинает набирать, тыкая в кнопки консоли кончиком синего фломастера.

– АИ-И-И! – кричит человек, бросаясь на монашку с электроинструментом наперевес.

Крутая на вид монашка вопит «АИ-И-И!» в ответ и мастерски бьет его с ноги, вокруг сложным узором взметается подол рясы. Комбатанты осторожно кружат друг напротив друга на заброшенном складе, рычат. Апостольник монашки сбит на бок и перепачкан; на обратной стороне ладони, режуще выставленной в стойке боевых искусств, видна поблекшая татуировка – какая-то хищная птица с острыми когтями. Так начинается картридж, в жестоком medias res [180], затем застывает во время удара ногой в полете монашки, и на кадр накладывается название – «Кровавая Сестричка: Крутая монашка», – и проливает ярко-кровавый свет на титры, которые бегут справа-налево в нижней части экрана. К Хэлу в КО6 без приглашения вошли и присоединились Бриджет Бун и Фрэнсис Л. Анвин, и свернулись у подлокотников второго дивана в комнате, соприкасаясь пятками, Бун – отправляя в рот ложки неразрешенного мороженого йогурта из цилиндрической упаковки. Хэл выкрутил диммер потемнее, и титры и название фильма подсвечивают их лица алым. Бриджет Бун призывно протягивает стаканчик с угощением в сторону Хэла, и, отказываясь, Хэл указывает на бугорок «Кадьяка» за щекой и изображает, как нагибается сплюнуть. Кажется, он очень внимательно изучает бегущие титры.

– Ну и что это такое? – спрашивает Фрэн Анвин.

Хэл очень медленно поворачивается к ней, затем еще медленней поднимает правую руку с теннисным мячом и показывает на экран, где 50-пунктное название все еще истекает алым поверх титров и застывшего кадра.

Бриджет Бун смеряет его взглядом.

– Какая конкретно вожжа попала тебе под хвост?

– Я изолируюсь. Я пришел сюда побыть наедине с собой.

Она – что очень бесит Хэла – ест, сперва выкапывая шоколадный йогурт ложкой, а потом переворачивая ложку йогуртом вниз, чтобы та всегда попадала в рот вверх дном и язык входил в контакт со сладостью немедленно, без посредства холодной ложки, и отчего-то это всегда действует Хэлу на нервы.

– Ну и закрыл бы дверь.

– Только в Комнатах отдыха нет замков 287, и ты это отлично знаешь.

Круглолицая Фрэнни Анвин говорит: «Тс-с-с».

А потом еще иногда Бун играет с полной ложкой, катает перед лицом, как самолетик с кашкой для ребенка, прежде чем перевернуть и проглотить.

– Может, отчасти потому, что это общественное помещение, для всех, которое разумный человек для изоляции не выбрал бы.

Хэл наклоняется сплюнуть и делает так, чтобы слюна повисела подольше, прежде чем шлепнуться, так что ее нитка медленно тянется изо рта.

Бун так же медленно извлекает изо рта чистую ложку:

– Как бы не злился и не дулся этот человек из-за того, что днем почти проиграл на глазах у целой толпы, как я слышала.

– Бриджет, я тут забыл тебе сказать, что в «Райт Эйд» завезли огромную поставку рвотного. На твоем месте я бы уже бежал.

– Ты злой.

В дверь просовывает вытянутую угловатую голову Бернадетт Лонгли, видит Бриджет Бун и говорит: «Так и поняла, что это вы», и входит без приглашения с Дженни Бэш на пару.

Хэл всхлипывает.

Дженни Бэш смотрит на большой экран. Главная музыкальная тема картриджа – женско-хоральная и иронично приударяет по дискантам. Бернадетт Лонгли переводит взгляд на Хэла:

– Знаешь, там по коридорам в поисках тебя шныряет такая огромная тетка, с блокнотом и очень серьезным лицом.

Бун рассеянно болтает ложкой в йогурте:

– Он изолируется. Он тебе не ответит, зато сверхмерзко плюнет.

– Вам разве на завтра не надо делать огромный реферат для Тьерри? – спрашивает Дженни Бэш. – Я слышала стоны из комнаты Сбита и Шоу.

Хэл уплотняет табак языком:

– Уже.

– Кто бы сомневался, – говорит Бриджет Бун.

– Сделал, переделал, оформил, распечатал, вычитал, подровнял, скрепил.

– Завычитывал до смерти, – говорит Бун, выписывая ложкой «бочку». Хэл видит, что она забила парочку пипеток. Он смотрит прямо на стену с экраном, сжимая мяч так, что предплечье раздувается вдвое.

– Плюс я слышала, твой самый лучший друг в мире сегодня что-то учудил, – говорит Лонгли.

– Это она про Пемулиса, – подсказывает Фрэн Анвин Хэлу.

Бриджет Бун жужжит, как пикирующий бомбардировщик, и кружит

ложку:

– Похоже, история такая замечательная и стоит потянуть интригу, чтобы мне стало так невыносимо интересно, что я умру, если не услышу.

– Какая ему вожжа под хвост попала? – спрашивает Дженни Бэш Фрэн Анвин. Фрэн Анвин – девочка с лицом ханумана и торсом и талией вдвое длиннее, чем ноги, и с каким-то слегка обезьяньим стилем игры, перебежками. На Бернадетт Лонгли полосатые, как леденец, штаны по колено и толстовка пушистой стороной наружу. Все девочки в носках. Хэл отмечает, что девушки как будто всегда скидывают туфли, когда занимают какую-либо позицию для очевидения. Теперь на ковре в разных местах, слегка утопленные в ворсе, стоят восемь пустых белых кроссовок, немые и странные. Все пары смотрят в разных направлениях. Игроки-мужчины же, с другой стороны, как правило, когда куда-нибудь приходят и садятся, обувь не снимают. Девушки буквально воплощают концепт «чувствуй себя как дома». Мужчины же, когда приходят и садятся, излучают мимолетность. Всегда мобильные, садятся как на чемоданы. С Хэлом так везде, когда он приходит и садится там, где ктото уже собрался. Он знает, они чувствуют, что он присутствует только в каком-то очень техническом смысле, что он излучает готовность уйти в любой момент. Бун призывно протягивает стаканчик TCBY 288 Лонгли, даже покачивая для призыва. Лонгли надувает щеки и выдувает воздух со звуком усталости. В комнате за территорию борются как минимум три разных одеколона и крема для кожи. Пустые кроссовки «ЛА Гир» Бриджет Бун на боку от того, что она их почти скинула с ног. Слюна Хэла громко приземляется на дно мусорки. У Дженни Бэш руки больше, чем у Хэла. Комната отдыха темно-алая. Бэш спрашивает Анвин, что они смотрят.

«Кровавая Сестричка: Крутая монашка», один из немногих коммерческих успехов Самого, не заработала бы и половины того, что заработала, не выйди как раз тогда, когда «ИнтерЛейс» стал приобретать премьеры фильмов для прокатных меню и пиарить картриджи с одноразовым Спонтанным распространением. Это был типичный пошлый шоксплотейшн, который бы прокатился в мультиплексах с восемью экранами и больше две недели, а потом сгинул бы прямиком в безликие коричневые коробки – лимб магнитных кассет. Критический взгляд Хэла на фильм – что Сам, в некоторые мрачные моменты, когда абстрактные теории казались достойной заменой куда более выматывающей творческой работы по созданию человечески правдивых или развлекательных картриджей, снимал кино в определенных жанровых модусах коммерческого типа и так гротескно гиперболизировал формульные черты жанров, что фильм его становился ироничной метакинематографической пародией на взятые жанры: «суб/инверсия жанра», как повелось их называть среди знатоков. Самая идея метакинематографической пародии, по мнению Хэла, сухая и заумная, а также ему всегда было некомфортно видеть, как Самого в итоге словно соблазняли те самые коммерческие формулы, которые он старался инвертировать, особенно соблазнительные формулы «добра с кулаками» и жестокого возмездия, т. е. катарсической кровавой бани, т. е. героя, который всеми фибрами души пытается избежать стереотипного мира палки и кулака, но несправедливые обстоятельства снова толкают его к насилию, к катарсической финальной кровавой бане, которой зрителям предлагается уже восхищаться, а не сочувствовать. Вершиной творчества Самого в этой струе была «Ночь носит сомбреро», ланговский метавестерн, но при этом и реально неплохой вестерн, с самодельными декорациями интерьеров в стиле тяп-ляп, зато захватывающими дух съемками на натуре в окрестностях Тусона, Аризона, история равнодушного-но-в-итоге-несущего-возмездие сына, разыгранная на фоне облаков пыльного цвета и панорам горы телесного цвета, плюс минимальный сплаттер – застреленные хватаются за грудь и смачно заваливаются на бок, никогда не роняя шляп. «Кровавая Сестричка: Крутая монашка» была, предположительно, ироничным высмеиванием сплаттеров про несущих возмездие священнослужителей конца 90-х до э. с. И Сам не приобрел новых друзей по обе стороны Впадины, задумав снять эту штуку в Канаде.

Хэл пытается представить высокую ссутуленную дрожащую аистовую фигуру Самого, часами гнувшего спину под остеопорозным углом над цифровым монтажным оборудованием, удаляя и вставляя код, собирая «Кровавую сестричку: Крутую монашку» в субверсию/инверсию, и не может сложить и отдаленного представления, что во время терпеливого труда испытывал Сам. Может, в этом и суть метадурашливости фильма – не чувствовать ничего от начала до конца 289.

Дженни Бэш оставила дверь КО6 нараспашку, и в нее забредают Идрис Арсланян, Тодд («Полтергейст») Потлергетс и Кент Блотт, и садятся по-турецки на мягком ковре в приблизительном полушарии между диваном девочек и диваном Хэла, и более-менее благоразумно молчат. Кроссовки не снимают. Нос Полтергейста – огромный хоботоподобный забинтованный шнобель. На Кенте Блотте рыбацкая кепка с очень длинным козырьком. Среди одеколонов в комнате начинает заявлять свои права странный слабый запах хот-догов, который как будто всюду сопровождает Идриса Арсланяна. Шелкового платка как повязки на нем нет, зато он повязан на шее; никто не задает ему вопросов. Все младшие ребята – профессиональные зрители, и их немедленно засасывает разворачивающийся нарратив «Кровавой Сестрички», и девушки постарше как будто принимают психическую эстафету от ребят и тоже погружаются, и смотрят, и через какое-то время Хэл остается единственным человеком в комнате, который не увлечен фильмом на 100 %.

Завязка данного развлечения – у опускной решетки женского монастыря в центре города находят с передозом, избитой, опороченной и лишившейся косухи одну крутую байкершу со злых улиц Торонто, и ее выручает, выхаживает, поддерживает, духовно ведет и обращает – «спасает» здесь слабенький каламбур, который старательно выпячивают в диалогах первого акта, – крутая на вид монашка постарше, ее, как признается она (крутая монашка постарше), саму вытащила из мира «Харлеев», продажи и зависимости от наркотиков еще более крутая и еще более старая монашка, монашка, которую, в свою очередь, также спасла крутая монашка – экс-байкерша, и т. п. Последняя спасенная байкерша становится крутой и матерой монашкой в том же городском ордене, и на злых улицах прослывает Кровавой Сестричкой, и, несмотря на апостольник, по-прежнему гоняет по приходам на стальном коне, и по-прежнему знает айкидо и не из тех, на кого батон крошат, поговаривают на улицах.

Мотивационная суть тут в том, что почти весь орден монашек состоит из монашек, которых спасли со злых тупиковых улиц Торонто другие спасенные монашки, постарше и покруче. Так что бесконечное количество новенн спустя Кровавую Сестричку наконец посещает эта наследственная духовная потребность отправиться и найти собственную трудную девушку-подростка, чтобы «спасти» и привести в орден, тем самым отплатив долг старой крутой монашке, которая спасла ее. В результате невразумительного процесса поиска («Через какой-то справочник трудных-но-готовых-к-спасению девушек-подростков?» – острит Бриджет Бун) Кровавая Сестричка все-таки выходит на обожженную, чрезвычайно трудную девчушку-подростка панковского типа, мрачную и, да, вполне себе крутую, но при этом еще и хрупкую, и эмоционально истерзанную (всякий раз, когда она думает, что Кровавая Сестричка не видит, розовое блестящее обожженное лицо девчушки корчится в муках) ужасными злосчастьями, которые она претерпела вследствие жадной и труднопреодолимой зависимости от крэк-кокаина – такого, который нужно преобразовывать и варить самому, притом с эфиром, очень легковоспламеняемым, и которым люди пользовались, пока ктото не открыл, что пищевая сода и игра с температурой приведут к тому же результату, благодаря чему временной период фильма до э. с. подчеркивается чуть ли не ярче, чем фиолетовым звездообразным хаером измученной панкушки 290.

Но, в общем, Кровавая Сестричка помогает встать девчушке на путь трезвости, выхаживая ее во время Отмены в запертой ризнице; и девчушка мало-помалу теряет свою мрачность, чуть ли не со слышимыми щелчками: вот она бросает попытки вскрыть замок шкафчика с вином для священнодействий, бросает нарочно пердеть во время утрени и вечерни, бросает ходить к траппистам, которые зависают вокруг монастыря, и спрашивать у них время и все такое, чтобы подловить и заставить проговориться, и т. д. Пару раз лицо девчушки корчится от эмоциональных мук и хрупкости, даже когда Кровавая Сестричка смотрит. Девчушка стрижется чуть ли не налысо и в чем-то на лесбийский манер, и корни ее волос оказываются нежно-каштановыми. Кровавая Сестричка, ничтоже сумняшеся обнажая бицепсы, одолевает девчушку в арм-рестлинге; обе заливаются смехом; сравнивают партаки: это дает отмашку нещадно растянутому монтажу «начало-дружбы-идоверия» – жанровая традиция, – и этот монтаж состоит из поездок на «Харлее» на таких скоростях, что девчушке приходится придерживать руку на затылке Кровавой Сестрички, чтобы у К. С. не улетел апостольник, и долгих бесед на ходу общим планом, и продолжительных, и по сути своей безнадежных игр в «Крокодила» с траппистами, плюс парочки сценок, где Кровавая Сестричка находит в мусорной корзине «Мальборо» и зажигалку в форме дилдо девчушки, где девчушка немрачно хлопочет по хозяйству монастыря под сварливым, но одобрительным присмотром К. С., где девчушка водит пальцем по строчкам Священного Писания при свечах, где девчушка аккуратно срезает последние фиолетовые кончики с нежно-каштановых волос, где крутые монашки постарше одобрительно бьют кулаком Кровавую Сестричку по плечу, когда в глазах девчушки появляется особый блеск грядущего серьезного разговора, и, наконец, где Кровавая Сестричка и девчушка выбирают в магазине рясы – кульминацию монтажа венчает застывший залитый солнцем кадр с обгорелым торчащим подбородком девчушки и безволосым прометеевским челом под широкими крыльями апостольника послушницы, – и все под – вот серьезно – «Getting to Know You» [181], которую, как воображает Хэл, Сам в своих глазах наверняка оправдал как субверсивно приторную. Это все занимает с полчаса. Бриджет Бун, из индианаполисской архиепископской епархии, начинает разглагольствовать на тему иронического антикатолического субтезиса «Кровавой Сестрички: Крутой монашки» – что «спасение» обезображенной наркозависимой девчушки здесь просто размен одной подчиняющей волю «привычки» на другую, с заменой одного потустороннего головного украшения на другое, – и ее щиплет Дженни Бэш и цыкают почти все собравшиеся, кроме Хэла, которого можно было бы принять за спящего, не склоняйся он время от времени налево к мусорке, сплюнуть, и который на деле переживает радикальную утерю концентрации, обычно сопровождающую тетрагидроканнабиноловую Отмену, и думает вовсе о другом, даже более засмотренном картридже Дж. О. Инканденцы, хотя еще смотрит этот с остальными эташниками. Второй объект внимания – так называемая инверсия покойным Самим жанра политического кино, «Юриспруденция низких температур», мыльная опера про высших руководителей с борьбой за власть, злоупотреблением должностями, робкими адюльтерами, мартини и зловеще прелестными руководительницами в элегантных облегающих деловых костюмах, которые закусывают беспомощными и толстопузыми конкурентами-мужчинами на политический обед. Хэл знает, что «НТП» вовсе не инверсия и не высмеивание, а берет начало в мрачном периоде 80-х до э. с., когда Сам сменил госслужбу на частное предпринимательство, когда внезапные барыши с патентов оставили его в постморковочной ангедонии, экзистенциально заплутавшим, и Сам на целый год сбежал в уединенное спа на северо-западном побережье Канады хлестать «Уайлд Тёки» и смотреть оперы про магнатов эфирного телевидения вроде «Династии» от «Лоримар» и проч., где, предположительно, и познакомился и сдружился с Лайлом, ныне бессменно пребывающим в качалке ЭТА.

Что интригует, хотя и неизвестно всем присутствующим в КО6,– взгляд Бун на точку зрения Самого относительно шило-на-мыльной интерпретации замены химической зависимости католической верой очень близок к тому, как многие еще-недостаточно-отчаянные новички в бостонских АА видят бостонских АА как просто размен рабской зависимости от бутылки/трубки на рабскую зависимость от собраний, пошлых шибболетов и автоматического благочестия, «Банальность вместо Нормальности», и пользуются идеей, что это та же рабская зависимость, как оправданием, и бросают бостонских АА, и возвращаются к первоначальной рабской зависимости от Вещества, пока эта зависимость не согнет их в такой двойной бараний рог отчаяния, что они наконец плетутся назад, поджав хвост, и умоляют, чтобы им сказали, какие банальности кричать и как широко растягивать пустые улыбки.

Хотя некоторые зависимые от Вещества к тому моменту, когда впервые Приходят, уже так разбиты, что им плевать на какие-то замены или клише – они левое яйцо отдадут, лишь бы обменять первоначальную зависимость на автоматические банальности и наигранное веселье. Это люди с пушкой у виска, это те, кто берет и Держится. Еще предстоит выяснить, входит ли в число людей, которые приходят в АА/АН в нужной степени раздавленными, Джоэль ван Дайн, чей дебют в проектах Джеймса О. Инканденцы состоялся именно в «Юриспруденции низких температур», но она все больше и больше Идентифицируется со спикерами на Служении, которые пришли раздавленными в подходящей степени, чтобы знать: для них это вопрос трезвости и смерти. В полутора километрах от ЭТА Джоэль посещает Группу «Реальность – убежище для тех, кто не может совладать с наркотиками», собрание ответвления АН – содружества Анонимных Кокаинщиков 291, в основном потому, что собрание проходит в Аудитории врачебных конференций в больнице Св. Елизаветы, всего в паре этажей под палатой в отделении травматологии, где лежит в ужасном состоянии Дон Гейтли, у которого она только что была и протирала широкий бессознательный лоб. Собрания АК начинаются с долгой преамбулы и бесконечных чтений формальностей с отксеренных листов, – это одна из причин, почему Джоэль избегает АК, – но когда она спустилась, вошла, налила подгорелый кофе со дна капсулы и нашла свободное место, торжественная часть как раз закончилась. Незанятые стулья нашлись только в заднем ряду – «Ряд Отрицания», как обычно зовут галерку, – и Джоэль окружают катектические новички, они ерзают, каждую пару секунд скрещивают ноги, маниакально шмыгают и выглядят так, будто все, что у них есть, сейчас надето на них. Плюс ряд стоящих людей – в бостонских содружествах есть такой суровый тип мужчин, который на собраниях отказывается садиться, – стоящих за галеркой, широко расставив ноги, скрестив руки и бросая друг другу реплики из уголков рта, и она чувствует, как стоящие мужики пялятся на ее голые колени через плечо, отпускают замечания о коленях и вуали. С робким теплым чувством 292 она вспоминает Дона Гейтли – в горле трубка, терзают температура, вина и ноющее плечо, подбивают на Демерол доброжелательные, но непонимающие врачи, – он проваливается в бред, терзается, уверен, что ему желают зла какие-то люди в шляпах, бросает на свою половину потолка такие настороженные взгляды, будто стоит отвернуться, как тот его съест. На огромной доске на подиуме написано: «Группа „Реальность – убежище для тех, кто не может совладать с наркотиками" приветствует сегодняшних спикеров на Служении – Группу „Свободная дорога" из Маттапана», который находится глубоко в цветном районе Бостона, где самая высокая концентрация Анонимных Кокаинщиков. Спикер, только-только вышедший за кафедру, когда садится Джоэль, – высокий желтоватый цветной со сложением штангиста и страшными глазами, особенного тернового, светло-коричневого оттенка. Говорит, он в АК уже семь месяцев. Он пропускает типичные для АК боевые мачо-байки о своей наркоистории и переходит сразу ко Дну – месту, с которого он должен был спрыгнуть. Джоэль видит, что он хочет говорить правду, а не просто выпендривается и показушничает, как, кажется, многие АК. В его рассказе множество цветных идиом и раздражающей цветной жестикуляции, но Джоэль это уже как будто все равно. Она Идентифицируется. На собраниях у правды есть какое-то неотразимое бессознательное обаяние, вне зависимости от цвета или содружества. Даже ряд Отрицания и стоящие мужики увлечены рассказом цветного. Тот говорит, у него такая тема: у него дома в спальном районе Перри Хилл Проджектс в Маттапане были жена и маленькая дочурка, и еще ребенок на подходе. Он держался на черной работе подмастерья заклепщика в «Универсальном Отбеливателе», который прямо на этой улице в Энфилде, и потому его зависимость от крэк-кокаина была не ежедневной; курил он запоями, в основном на выходных. Но притом запоями адовыми, психопатическими, опустошающими банковский счет. Как привязаться к ракете «Рэйтеон», и теперь выход только на конечной, Джим. Он говорит, жена подрабатывала уборкой домов, но ей запрещали брать с собой дочурку, так что приходилось сдавать ее в детсад, который съедал почти весь заработок жены. Так что на плаву держались только благодаря его зарплате, а из-за запоев со стеклянной трубкой по выхам жили в вечной «финансовой нестабильности», которую он произносит с ошибками. И вот его последний запой, Дно, которое, предсказуемо, случилось в день зарплаты. Все деньги по-любому должны были пойти на покупки и аренду. И так торчали за пару месяцев, и в доме в плане пожрать было шаром покати. На перекуре в «Универсальном Отбеливателе» он спецом купил всего одну-единственную ампулу, за чирик, чтобы угоститься в воскресенье вечерком после выходных воздержания, покупок и драгоценных минут с беременной женой и дочуркой. Жена и дочурка должны были встретить его после работы прямо на автобусной остановке у «Брайтон Бест Сейвингс», прямо под большими часами, чтобы «помочь» передать чек на месте. Он поддался на уговоры жены о встрече у банка, с отвращением к себе осознавал, что даже тогда существовала угроза инцидентов с чеком, судя по запоям в прошлом, а их финансовая нестабильность была, как там его, как это слово, в жопе, короче, она была, и он охренеть как четко понимал, что в этот раз не может позволить себе все похерить.

Он говорит, что так это называл про себя: похерить.

Он даже до автобуса не добрался, когда отбатрачил, сказал он. У двух других земель 293 из заклепочного цеха было по три ампулы на брата, которые они, типа, перед ним и выложили, ну он и подкинул свою, потому что две ампулы и с третинкой на одну херовенькую воскресную променяет только полный лошара, не знакомый с концептом «лови момент». Вкратце – опять сыграли знакомое безумие бабла на кармане и беззащитности против тяги, и мысль о его женщине, обнимающей его дочурку в вязаной шапочке и варежках под большими часами на холодном мартовском закате, не столько забылась, сколько как-то съежилась крошечной картинкой для медальона в самом центре той его части, которую он с земелями вовсю собирался прикончить трубкой.

Он говорит, на автобус так и не сел. Пустили по кругу пол-литру вискарика у старого «Форда Мистик» одного из земель, да затянулись, прямо в тачке, и как только он достал $ из кармана, все – маленький пушистый зверек уже уселся у него на шее, Джим 294.

Он крепко хватается за края кафедры и тяжело опирается на прямых руках в позе, транслирующей одновременно самоуничижение и решимость. Он просит АК просто опустить завесу милосердия над финалом ночной сцены, которую все равно в памяти после остановки для обналичивания задымило ракетными выхлопами; но, короче, домой в Маттапан он добрался только под утро, утро субботы, желто-зеленый, с больной головой и дрянным послекрэковым настроением, готовый и умереть, и убить за новую дозу, и в то же время сгорающий от стыда, что все похерил (опять), так что поездка на лифте к квартире – возможно, самый храбрый поступок в его жизни, до этого момента, казалось ему.

Было где-то 06:00 утра, и их не было. Дома никого, причем так, что пустота квартиры как будто пульсировала и дышала. Под дверь просунули конверт от БУЖХ 295, не лососевого цвета выселения, но зеленого – последнего предупреждения по квартплате. И он пошел на кухню, открыл холодильник, презирая себя за надежды, что там осталось пиво. В холодильнике стояла почти пустая банка виноградного желе и полпачки бисквитной смеси, и это – плюс вонь пустого холодильника – все, Джим. Маленькая пластмассовая баночка арахисового масла из «Фуд Банк» без лейбла, такая пустая, что на внутренних стенках – царапины от ножа, и скомканная коробка соли – больше на всей кухне ничего не нашлось.

Но от чего у него сердце ухнуло в пятки и душа заныла, сказал он, – это когда он увидел на плите пустой вылизанный бисквитный поддон и пластиковую корку защитной обертки от арахисового масла на куче мусора в помойке. Медальонная картинка на задворках разума раздулась и стала четкой сценой, как его жена, дочурка и нерожденный карапуз ели то, что, как он сейчас понял, им пришлось есть, вчера вечером и сегодня утром, пока он где-то там прожигал их еду и квартплату. Это и стало его краем пропасти, его личным перекрестком, – когда он стоял на кухне с ушедшим в пятки сердцем, поводя пальцем по блестящему поддону без единой бисквитной крошки. Он сел на кухонный кафель, крепко зажмурив свои страшные глаза, но по-прежнему видел лицо своей дочурки. Они ели дешевое арахисовое масло на бисквитах, запивали водой изпод крана и кривились.

Их квартира была на шестом этаже корпуса номер 5 в Перри Хилл. Окно не открывалось, но выбить головой вполне можно.

Но он не покончил с собой, говорит он. Просто встал и вышел. Не оставил жене записку. Ничего. Шел и шел целых четыре километра до Шаттакского приюта в Джамайка-Плейн. Ему казалось, семье без него по-любому лучше, сказал он. Но, сказал он, он не знал, чего не покончил с собой. Но вот не покончил. Ему кажется, не обошлось без Бога, когда он сидел там на полу. Просто решил пойти в Шаттак и Смириться, и протрезветь, и больше никогда не видеть в воображении с похмелья скривившееся лицо дочурки, Джеймс.

А в Шаттакском приюте – какое совпадение, – где обычно в марте немалый лист ожидания до времени, пока не потеплеет, как раз вышвырнули какого-то жалкого сукина сына за дефекацию в душе, и взяли его, спикера. Он тут же попросился на собрание АК. И сотрудник Шаттакского позвонил какому-то афроамериканцу с кучей сухих лет, и спикера отвели на его первое собрание АК. Это было 224 дня тому. Тем вечером, когда цветной Крокодил АК подвез его назад до Шаттака, – после того, как на своем первом собрании он рыдал перед другими цветными и рассказывал людям, которых раньше в глаза не видал, про большие часы и стеклянную трубку, про чек и бисквиты, и личико дочурки, после того, как он вернулся в Шаттак, и услышал звонок, и звонок был к ужину, – оказалось, что на ужин подавали – какое совпадение – на тот субботний ужин в Шаттаке подавали кофе и бутерброды с арахисовым маслом. Был конец недели, и в приюте кончилась еда с пожертвований, так что они размазывали масло по дешманскому хлебу и пили растворимый кофе «Санни Сквер» – дешманское говно, которое даже не растворяется до конца.

Как у талантливого оратора-самоучки, его эмоциональные драматические паузы не кажутся наигранными. Джоэль делает ногтем в одноразовой кружке еще один прорез и осознанно выбирает верить в то, что это не наигранно – эмоциональная драма всей истории. Она так давно не моргала, в глазах как будто песок. Так всегда и бывает, когда меньше всего ждешь, когда тащишься на собрание, которое наверняка будет унылой тягомотиной. Лицо спикера потеряло цвет, форму, любые отличительные черты. Что-то ухватилось за храповик в животе Джоэль и крепко повернуло три раза в лучшую сторону. Впервые она уверена, что хочет быть трезвой невзирая на все, что это за собой повлечет. Невзирая на то, примет ли Дон Гейтли Демерол, или сядет в тюрьму, или отвергнет ее, если она не решится раскрыть ему лицо. Впервые за долгое время – сегодня, 14.11 – Джоэль даже всерьез подумала о том, чтобы, возможно, раскрыть кому-то лицо.

После паузы спикер говорит, остальные никчемные мазафаки в Шаттакском приюте начали канючить, что это за херня, бутеры с арахисовым маслом на ужин. Спикер говорит, что вот то самое, что он молча поблагодарил за этот конкретный бутерброд в руках, который запил крепким кофе «Санни Сквер», – вот эта штука и стала его Высшей Силой. Он чист семь с половиной месяцев вот уже. Из «Универсального Отбеливателя» его выкинули, но зато он нашел постоянку в аэропорту Логан, моет полы в третью смену, а земеля в его бригаде как раз тоже в Программе – какое совпадение. Его беременная жена, как оказалось, ушла с Шантель в Приют для матерей-одиночек, в ту ночь. До сих пор там. ДСС до сих пор запрещает ему подавать апелляцию на запретительный приказ жены видеться с Шантель, но зато прошлым месяцем ему дали поговорить с ней по телефону. И он теперь трезвый, потому что Сдался, и вступил в Группу «Свободная дорога», и проявляет Активность, и добровольно следует советам Содружества Анонимных Кокаинщиков. Жена должна была родить к Рождеству. Он не знает, что станется с ним или с его семьей. Но, говорит он, его новая семья – Группа «Свободная дорога» – подарила ему некоторые новые перспективы, так что он теперь смотрит в будущее с какими-то такими чувствами по типу надежды, в глубине души. Он не столько закончил, или сделал обязательную ссылку на Благодарность или прочую обычную хрень, а схватился за кафедру, пожал плечами и сказал, что начинает чувствовать, что тот выбор, который он сделал на кафеле на кухне, был правильный, если говорить за себя.

В развлечении же события резко взяли курс на сплаттер, как только крутая девчушка, которую как будто бы спасла Кровавая Сестричка, была найдена сине-мертвой на своем топчане в келье послушницы, и внутренние карманы ее рясы были забиты всяческими веществами и прилагающимися аксессуарами, а рука стала настоящим лесом из шприцов. Крупный план К. С., багрово ходят желваки, взгляд не сходит с эксэкс-панкушки. Подозревая подставу, а не духовный рецидив, Кровавая Сестричка, наплевав сперва на благоглупости про вторую щеку, потом на пылкие мольбы и, наконец, на прямые приказы вице-матери-настоятельницы – оказавшейся той самой крутой монашкой, которая давнымдавно спасла Кровавую Сестричку, – начинает возвращаться к былым обычаям злых улиц Торонто и неспасенных крутых байкерш: снимает глушитель со стального коня «Харлея», вытаскивает из чулана полинявшую байкерскую косуху в заклепках и натягивает поверх раздутой от грудных мышц рясы, расчехляет самые яркие татухи, вытрясает из бывших служек информацию, машет средним пальцем автомобилистам на пути байка, встречается со старыми уличными контактами в темных салунах и опрокидывает мерзавчики даже с самыми циррозными из них, бьет, мочит, айкидоит, обезоруживает мордоворотов с электроинструментами, мстит за деспасение и раскардаш юной подопечной, преисполненная решимости доказать, что гибель девчушки не была случайностью или отступничеством, что Кровавая Сестричка не ошиблась с выбором души для спасения, желая снять с собственной души долг перед старой матерой вице-матерью-настоятельницей, которая спасла ее, Кровавую Сестричку, еще давным-давно. Несколько плечистых каскадеров и бесчисленных литров тиоцианата калия 296 спустя истина выходит наружу: послушницу убила мать-настоятельница, самая старшая и матерая монашка ордена. Эта м.-н. – та самая монашка, которая спасла вице-м.-н., которая спасла Кровавую Сестричку, т. е., как ни иронично, доказательства, которые нужны Кровавой Сестричке, чтобы списать долг по спасению, перпендикулярны законным интересам крутой монашки, которой Кровавая Сестричка, собственно, и обязана, потому Кровавая Сестричка все больше терзается и злится по мере того, как накапливаются доказательства вины матери-настоятельницы. В одной сцене она говорит «блядь». В другой орудует кадилом как кистенем и мозжит башку старому жезлоносцу, одной из пешек матери-настоятельницы, начисто снеся беззубый череп с плеч долой. Затем, в третьем акте, разражается настоящая оргия возмездия, когда свет проливается на жестокую истину: оказывается, крутая старая вице-мать-настоятельница, она же монашка, которая спасла Кровавую Сестричку, на самом деле не была спасена, сама, по-настоящему, – более того, в течение 20+ лет образцовых чтений новенн и выпечки облаток страдала от скрытой дегенеративной рецидивистской душевной гнили и возобновила – вице-м.-н. возобновила, как раз когда Кровавая Сестричка приняла постриг, – не только возобновила зависимость от Вещества, но и даже начала торговать в серьезных масштабах самой прибыльной на тот временной период дурью (что после 20+ лет сменилась с марсельского героина на колумбийский Бинг Кросби для фрибейса), чтобы оплачивать собственную тайную привычку, и скрытно руководила торговыми операциями в малоиспользуемых исповедальнях Общественной миссии спасения Ордена. Начальница этой монашки, старшая крутая монашка – мать-настоятельница, наткнувшись на предприятие по торговле наркотиками после того, как ныне картанутый жезлоносец сообщил ей о подозрительном количестве лимузинов с не самыми богобоязненными людьми в золотых цепях у Общественной миссии спасения, и не в силах вызвать в себе благочестивое смирение, дабы принять тот факт, что у нее, очевидно, не получилось поистине и навсегда спасти экс-дилера, чего требовал долг перед уже отошедшей от дел восьмидесятилетней монашкой, которая спасла ее, – эта мать-настоятельница как раз и убила экс-панковую послушницу Кровавой Сестрички, чтобы заставить ее замолчать. Выясняется, точкой для затаривания Веществом наркозависимой панкушки Кровавой Сестрички, когда она еще была Там, до спасения, была как раз печально известная Общественная миссия спасения вице-матери-настоятельницы. Другими словами, монашка, которая спасла Кровавую Сестричку, но сама при том оставалась втайне неспасенной, являлась дилером Бинга крутой девчушки, вот почему крутая девчушка-некатоличка оказалась таким знатоком Конфитеора [182]. Мать-настоятельница Ордена решила, что это только вопрос времени – когда обращение и спасение девчушки достигнет духовного пика, и она нарушит осторожное молчание и выложит Кровавой Сестричке неприглядную правду о монашке, которая, как она (Кровавая Сестричка) думала, спасла ее (Кровавую Сестричку). Вот она (мать-настоятельница) и стерла карту девчушки – якобы, поведала она (мать-настоятельница) своей правой руке, вице-матери-настоятельнице, чтобы спасти ее (вице-мать настоятельницу) от разоблачения, отлучения и того хуже, что непременно случилось бы, не заставь она девчушку замолчать 297.

Вся эта нарративно сложносочиненная и запутанная фигня разрешается с пронзительностью чуть ли не уровня кабуки во время дикого мордобоя в кабинете матери-настоятельницы, которая не спасла вицем.-н., которая спасла Кровавую Сестричку, когда две старшие монахини – они были крутыми и неспасенными еще в те онтарианские дни, когда мужчины были мужчинами, как и байкерши-наркоманки, – объединяются и надирают задницу Кровавой Сестричке в боевой сцене – размытом пятне монашеских облачений и суровых боевых искусств на фоне подсвеченного прожектором огромного декоративного распятия из красного дерева на стене, где Кровавая Сестричка выкладывается вся, но все равно получает по апостольнику и, наконец, после нескольких ударов ногой с разворота в лоб, начинает уже прощаться с телесной картой и препоручать себя в руки Господа; пока неспасенная монашка – рецидивистка – вице-мать-настоятельница, спасшая Кровавую Сестричку, стерев с глаз кровь после удара головой и увидев, что матьнастоятельница готова обезглавить Кровавую Сестричку сувенирным томагавком времен Шамлпена, которым монашка-гуронка, спасенная основательницей торонтовского Ордена спасения крутых девчушек, когда-то обезглавливала миссионеров-иезуитов до того, как ее (крутую гуронскую монашку) спасли, увидев воздетый обеими руками томагавк над обычно благочестивым лицом старушки – матушки-настоятельницы – и оно теперь попросту неописуемо из-за отсутствия смиренности и пылкого желания заставить замолчать в совокупности с чистейшей и исключительной злобностью, – увидев взметнувшийся топор и демонизированное лицо м.-н., неспасенная вице-монахиня переживает эпифаническое антирецидивистское духовное перерождение и предотвращает раскардаш Кровавой Сестрички, прыгнув через весь кабинет и вырубив мать-настоятельницу огромным декоративным христианским символом из красного дерева, таким символически очевидным, что какой смысл называть его вслух, и таким символически откровенным, что Хэл и Бриджет поморщились. Теперь топор времен Шамплена в руках у Кровавой Сестрички, а у неспасенной монашки, которая ее спасла, в руках неназванный предмет, красное дерево от топора не спасет, и они стоят лицом к лицу над капустной кучей юбок упавшей навзничь матери-настоятельницы, тяжело дыша, и у вице-м.-н. под сбитым набок апостольником такое горькое выражение – мол, вперед, замкни круг рецидивистского возмездия против монашки, которая, как ты думала, спасла тебя, а на самом деле не смогла спасти даже себя, замни лапсарианский [183] цикл, все такое. На протяжении несчетных кадров они буравят друг друга взглядами под крестообразным бледным следом на месте неназванного предмета. Затем Кровавая Сестричка устало пожимает плечами и бросает томагавк, и отворачивается, и с ироничным поклоном выходит из дверей кабинета матери-настоятельницы, и минует ризницу, и алтарь, и неф монастыря (шаги байкерских гадов по плитке отдаются эхом, подчеркивая тишину), и большие ворота, где на тимпане начертаны меч, орало, шприц, черпак и девиз «Contraria sunt complementa» [184], от прямоты которого у Хэла так сводит скулы, что переводить его по просьбе Кента Блотта приходится Бун 298. На экране тем временем мы все еще следуем за крутой монашкой (или экс-монашкой). То, что топор, который она бросила, со смачным стуком набил шишку матери-настоятельнице, представляется явной случайностью, потому что она (Кровавая Сестричка) все еще уходит прочь от монастыря, выразительно удаляясь в постепенно углубляющемся фокусе. Круто хромая на восток, в мерцающий торонтовский рассвет. Завершающая сцена картриджа показывает ее в седле стального коня на самой злой улице Торонто. Снова грехопадение? Скатится в свою крутую жизнь до спасения? Это неясно и оттого якобы многозначительно: ее выражение в лучшем случае агностическое, но едва-едва над горизонтом, к которому она с ревом устремляется, виднеется дисконтный аутлет с глушителями «Харлея». Финальные титры – странного светло-зеленого цвета жуков на лобовом стекле.

Трудно сказать, с сарказмом или нет аплодируют Бун и Бэш. Настает постразвлеченческая суета смены поз, потягивания конечностей и критических колкостей. Ни с того ни с сего Хэл вспоминает: Смозергилл. Потлергетс говорит, он и Ид привели Блотта к Хэлу, чтобы тот рассказал о чем-то страшном, что им встретилось днем во время дисциплинарного наряда в туннелях. Хэл поднимает руку, чтобы они помолчали, просматривает коробки картриджей на предмет «Юриспруденции низких температур». На всех коробках подробные ярлыки.

Призрак удалялся, его красная куртка уменьшалась на фоне закачавшейся Проспект-стрит, тротуара, помоек и мутных витрин, Рут ван Клив висела у него на цветастом хвосте и тоже удалялась, выкрикивая обрывки городского арго, которые не столько затихают, сколько проглатываются. Кейт Гомперт схватилась за ушибленную голову и слышала внутри нее рев. Бег Рут ван Клив замедляли ее руки, которыми она с воплями размахивала; а призрак размахивал их сумочками, чтобы расчистить себе путь. Кейт Гомперт видела, как прохожие скачут с тротуара на проезжую часть, чтобы не словить шальной удар. Вся сцена была как будто подернута лиловым.

Где-то поблизости из-под навеса магазина раздался голос: «Я все видел!»

Кейт Гомперт снова наклонилась вперед и прижала руку к лицу вокруг глаза. На ощупь тот заплывал, закрывался, и все поле зрения становилось странного лилового оттенка. Звук в голове – как поднимающийся разводной мост, неумолимый лязг и скрип. Рот наполняла горячая жидкая слюна, и Кейт сглатывала, несмотря на тошноту.

– Видел? Да чертову руку даю на отсечение, что своими глазами видел! – от витрины с техникой словно отделяется какая-то горгулья, ее движения дерганые, как на пленке с отсутствующими кадрами. – Все видел! – сказало оно, потом повторило.

– Я свидетель! – сказало оно.

Кейт Гомперт обхватила рукой фонарный столб и подтянула себя в какое-никакое вертикальное положение, не сводя с горгульи глаз.

– Был чертовым свидетелем от начала до конца, – произнесло оно. В глазу, который не заплыл, чудовище лилово преобразилось в бородача в армейской куртке и армейской безрукавной куртке поверх первой куртки, со слюной в бороде. В одном его глазу виднелась целая система лопнувших сосудов. Мужика трясло, как древний механизм. Не обошлось и без запаха. Старик подошел ближе, в упор, так что пешеходам приходилось обступать их обоих. Кейт Гомперт чувствовала пульс в глазу.

– Свидетель! Очевидец! От начала до конца! – но смотрел он кудато в другую сторону, скорее, на проходящих мимо людей. – Кто все видел? Это я! – было неясно, кому он кричит. Явно не ей, да и прохожие, когда их поток разбивался о них и обходил вокруг столба, а потом снова сливался, отвечали ему старательным, особым уличным невниманием. Кейт Гомперт казалось, что если опереться на столб, то ее не стошнит. Ушиб мозга еще называется сотрясением мозга. Она старается об этом не думать – о том, что от столкновения мозг ушибся о череп, и теперь распухает и наливается сиреневым цветом, размазанный о стенки черепа. Врезалась она как раз в столб, на котором повисла.

– Доброжелатель? Я вам доброжелатель. Свидетель? Видел все! – и старик сунул дрожащую ладонь прямо под нос Кейт Гомперт, словно хотел, чтобы ее вырвало на руку. Ладонь была лиловой, с пятнами какойто, возможно, гнилой плесени, и с темными ветвящимися бороздами там, где у обычных людей, которые не живут на помойке, розовые линии, и Кейт Гомперт отрешенно изучила ладонь, и заодно выгоревший на солнце билет ГИГАБАКС 299 на асфальте под ней. Билет словно нырял в лиловую дымку и снова выныривал. Пешеходы едва удосуживали их взглядом, потом старательно отводили глаза: какая-то нетрезвая бледная девчушка и бомж, который показывает ей что-то в руке. «Был свидетелем свершения всего происшествия», – прокомментировал старик прохожему с сотовым на ремне. Кейт Гомперт не могла собраться с силами и послать старика в жопу. Так здесь, в настоящем городе, и говорят: «Иди в жопу», – с ловким жестом большим пальцем. Не могла даже выдавить «Уходите», хотя от запаха мужчины было еще хуже, в плане тошноты. Казалось чрезвычайно важным, чтобы ее не стошнило. Она чувствовала биение пульса в глазу, которым ударилась о столб. Как будто рвота могла раздражить набухающую сирень в ушибленной части мозга. От одной мысли ее чуть не стошнило прямо на уродливую ладонь, которая никак не стояла на месте. Она пыталась мыслить разумно. Если старик был свидетелем всего события, откуда он взял, что у нее было что положить ему в руку. Рут ван Клив как раз перечисляла самые остроумные клички арестованного отца своего ребенка, когда Кейт Гомперт почувствовала, как по спине ее бьет рука и смыкается на ремешке сумочки. Рут ван Клив вскрикнула, когда между ними, растолкав их, ворвался призрак самой непривлекательной женщины, какую Кейт Гомперт видела в жизни. Ремешок виниловой сумочки Рут ван Клив сдал сразу, но тонкий, зато плотно промакрамированный ремешок Кейт Гомперт схватил ее за плечо и с силой потащил за женственным призраком, когда тот хотел рвануть по Проспект-ст., и из-за качественного хлопкового ремешка французского макраме сумочки от «Филен» красную каргу с силой отбросило назад, и на Кейт Гомперт пахнуло чем-то более затхлым, чем самые затхлые муниципальные коллекторы, а в глаза бросилось что-то вроде пятидневной щетины на лице карги, когда нерастерявшаяся Рут ван Клив ухватилась за красную кожаную куртку на нем/ней/этом, назвав вора «пскудой подкоодной». Кейт Гомперт плелась вперед, стараясь вывернуть руку из петли ремня. Так их троих и проволокло по улице. Призрак резко крутнулся, чтобы стряхнуть Рут ван Клив, и разворот ее/ этого, и потащил прикованную ремнем Кейт Гомперт (которая весила всего ничего) по широкому кругу (тут у нее случился флэшбек к детскому часу «Шарики за ролики» в скейтерском клубе в Уэлсли-Хиллс, из детства), набирая скорость; а затем на нее бросился пестрый от ржавчины столб у обочины, тоже набирая скорость, и раздался звук между «бум» и «блямс», небо и тротуар поменялись местами, и взорвалось лиловое солнце, и вся улица окрасилась в лиловый и закачалась, как церковный колокол; а потом она осталась одна и без сумочки, наблюдая, как остальные удаляются и при этом, кажется, оба пронзительно зовут на помощь.

14 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Вообще недостаток кокаина для назального употребления – в определенный момент после пика эйфории, если не хватило здравомыслия остановиться и наслаждаться пиком и продолжаешь употреблять назально дальше, – он заводит тебя в регионы почти межзвездного холода и назального онемения. Пазухи Рэнди Ленца промерзли насквозь, онемели и забились кристалликами льда. Его ноги как будто кончались на коленях. Он следовал за двумя очень малогабаритными китаянками, волочившими огромные бумажные сумки с покупками на восток по Бишоп-Аллен-Драйв под Центральной. Его сердце билось, как ботинок в подвальной стиральной машине Эннет-Хауса. Очень громко. Китаянки семенили с поразительным темпом, учитывая их размер и размер сумок. Было в районе 22:12:30–40 – бычий глаз посреди былого интервала разрешения Внутренних проблем. Китаянки не столько шли, сколько семенили с какой-то насекомьей торопливостью, и у Ленца сердце заходилось от попыток одновременно успевать и притворяться, что он идет прогулочным шагом, при этом не чувствуя ноздрей и ничего ниже колен. Они свернули на Проспект-ст. в двух-трех кварталах ниже Центральной площади, двигаясь в направлении площади Инмана. Ленц следовал в десяти-тридцати шагах позади, не спуская глаз с плетеных ручек сумок. Китаянки были не выше пожарных гидрантов и перемещались так, будто ног у них было больше среднего, переговариваясь на своем нервном и стрекочущем обезьяньем наречии. Эволюция доказала, что азиатовские языки ближе к приматовским языкам, чем нет. Сперва, на мощеных тротуарах Массачусетс-авеню между Гарвардской и Центральной, Ленцу казалось, что это они следят за ним – в свое время следили за ним частенько, и, как и начитанный Джоффри Д., он слишком хорошо – можете не рассказывать – знал, что самые страшные слежки проводят маловероятные люди, которые идут перед тобой с маленькими зеркальцами в уголках очков или со сложными системами сотовой коммуникации для отчетов Командному центру – или еще вертолеты, да, которые высоко, их вообще не видно, шум их роторов маскируется под стук твоего собственного бьющегося сердца. Но после того как он дважды успешно сбросил с хвоста китаянок – во второй раз так успешно, что пришлось нестись по переулкам и скакать через деревянные заборы, чтобы снова их найти в паре кварталов севернее на Бишоп-Аллен-Драйв, где они семенили и болботали, – он укрепился в убеждении, кто тут за кем следит, так-то. Как бы, у кого полный невидимый контроль над общей ситуацией, так-то. Изгнание из Хауса, которое сперва предстало смертельным поцелуем приговора, оказалось вполне даже, наверное, тем что надо. Он пытался идти по стерне добродетели, и как его вознаградили за мучения? Угрожали и пренебрежительно послали; он весь вложился, и по большей части впечатляюще; а его отправили Прочь, Одного, но теперь он хотя бы мог открыто скрываться. Теперь Р. Ленц выживал только стараниями своих мозгов, в глубокой маскировке, на безлицых улицах Сев. Кембриджа и Сомервиля, никогда не спал, всегда на ходу, скрывался у всех на виду средь бела дня – последнее место, где Они додумаются его искать.

На Ленце теплые флуоресцентно-желтые штаны, слегка блестящее пальто-смокинг с длинными фалдами, сомбреро с деревянными шариками, свисающими с полей, очки на пол-лица с оправой из черепахового панциря, которые автоматически темнели при ярком свете, и глянцевые черные усы, экспроприированные с верхней губы манекена в «Лешмер» в «Кембриджсайде»: этот ансамбль – результат отважного воровства вдоль всей ночной Чарльз, когда он впервые всплыл со дна, отправившись на северо-восток из Энфилда несколько дней назад. Абсолютная чернота усов манекена – очень надежно приклеенных экспроприированным «Крейзи Глю» и ставших еще глянцевей от выделений из носа Ленца, которые он не чувствует, – в портативной тени сомбреро придает его бледности почти призрачный оттенок – еще одновременно преимущество и недостаток назального кокаина в том, что есть становится лень и необязательно, и можно забыть об этом на продолжительные периоды времени – о питании, – в своей кричащей имитации маскировки он легко сходит за одного из бездомных и блуждающих бостонских юродивых, ходячих мертвецов и умирающих, которых обходят за полквартала. Секрет в том, выяснил он, чтобы не есть и не спать, все время быть на ногах и на ходу, все время быть начеку во всех шести направлениях, скрываясь под наземной станцией электрички или в торговом центре с крышей, как только сердечный шум невидимых роторов выдавал слежку с воздуха.

Он быстро ознакомился с паутиной переулков, переходов и свалок на задах Маленького Лиссабона, и с его (вымирающей) популяцией уличных кошек и собак. Район изобиловал высотными часами на банках и церквях, диктующими движение. Он носил свой «Браунинг Х444» с серрейтором в наплечной кобуре в носке сразу над языком формальных туфелей, которые прибрал у того же уличного манекена «Формального Дела», что и смокинговое пальто. Его зажигалка лежала во флуоресцентном прорезном кармане с молнией; качественные мешки для мусора легко находились в помойных контейнерах и сухопутных баржах, стоящих на светофорах. «Джеймсовские принципы гиффордских лекций» – их вырезанная сердце-ниша теперь чуть ближе к пустой, чем было бы уютно прямо думать Ленцу, – он придерживал под формальной мышкой второй рукой. И китаянки по-сороконожьи семенили бок о бок, с исполинскими сумками соотносительно в левой и правой руке, так что сумки оказались между ними. Ленц настигал их, но постепенно и не без небрежной скрытности, учитывая, что непросто идти скрытно, когда не чувствуешь ног и когда очки автоматически затемняются, стоит пройти под фонарем, и потом осветляются не сразу, после, так что не меньше двух жизненно важных ленцевских сенсорных уличных чувств были дезориентированы; но все равно он умудрялся поддерживать одновременно и скрытность, и небрежность. Он не представлял, как выглядел на самом деле. Как и многие бродяжничающие юродивые в метрополии Бостона, он часто путал обход горожанами за полквартала с невидимостью. Сумки выглядели тяжелыми и впечатляющими, от их веса китаянки слегка клонились друг к другу. Скажем, было 22:14:10. Китаянки и затем Ленц минули серолицую тетку, присевшую между двумя помойками, задрав многочисленные юбки. Вдоль всей обочины бампер к бамперу стояли машины, еще миллион машин стоял вторым рядом. Китаянки минули человека с игрушечным луком и стрелами у обочины, а когда оттемнились очки, Ленц, тоже проходя мимо, смог его разглядеть: на нем был костюм крысиного цвета, он стрелял стрелой с присоской в стену здания, которое «Сдается», а потом подходил и обводил мелом на кирпиче вокруг присоски кружочек, а потом второй кружочек вокруг первого, и т. д., как будто это, как там его. Женщины не обратили на него азиаточного внимания. Галстук-ленточка тоже был коричневого цвета, в отличие от крысиного хвоста. А мел на стене более розоватый. Одна из женщин сказала что-то высоким голосом, будто воскликнула второй. У восклицательностей обезьяньих наречий есть взрывное рикошетящее звучание. Как бы особый элемент «бдзынь» в каждом слове. Все это время из окна на другой стороне улицы играло «Знамя, усыпанное полосами». У человека был галстук-ленточка и перчаточки без пальцев, и он отступил от стены, чтобы окинуть взглядом свои розовые круги, и чуть не столкнулся с Ленцем, и оба переглянулись и покачали головами, мол, «Только посмотрите на несчастного городского сукина сына, с которым я оказался на одной улице».

Универсально общеизвестно, что типичные азиаточные типы все свое земное итоговое нажитое богатство все время таскают с собой. Как

бы на руках, куда бы они ни семенили. Азиаточная религия запрещает банки, и Ленц повидал слишком много плетеных ручек двойных исполинских сумок в крошечных ручонках китаянских представительниц женского пола, чтобы не догадаться: у китаянок в сумках – нажитое богатство. Теперь с каждым широким шагом в нем накапливалась энергия для хватай-и-текай, пока он небрежно подбирался все ближе и даже мог разглядеть узоры на прозрачных, этих, пластиковых флагах, которые они в волосы заплетают. Китаянки. Его сердцебитие ускорилось до ровного согревающего галопа. Он почувствовал ноги. Адреналин от того, что скоро произойдет, осушил нос и помог рту прекратить скакать по всему лицу. Страшный Кабан онемелым не был – и не будет, – но теперь слегка дергался в штанах из-за возбуждения от гениальных мозгов и кайфа охоты. Какая там передовая слежка: все козыри в других руках: безмозглые азиатки понятия не имели, с кем связались, кто позади, кто следит и небрежно настигает, всего лишь незаметно спотыкаясь после каждого уличного фонаря. Ситуация была под его тоталитарным контролем. А они даже не подозревали, что находятся в ситуации. В десяточку. Ленц поправил одним пальцем усы и подскочил, как на дороге из желтого кирпича, от чистого контролируемого восторга, невидимого окружающим адреналина.

Было два выбора пути, и Les Assassins des Fauteuils Rollents были готовы стремиться к исполнению обоих. Менее лучший был непрямой выбор: слежка и проникновение в окружность живых знакомых автора Развлечения – актрисы и якобы исполнительцы, родственников, – если потребуется, их захват вживую и подвержение техническому собеседованию в надеждах, что они приведут к оригинальному картриджу Развлечения автора. Выбор обладал рисками и уязвимостями, и был попридержан в долгом ящике под сукном, пока не исчерпается выбор прямее – обнаружить и заполучить Мастер-копию Развлечения силами одних себя. Именно вследствие этого выбора они поныне пребывали в нахождении здесь, в лавке Антитуа Кембриджа, чтобы – comme on dit – все переставить дном наверх.

14 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Секрет бега на высоких каблуках, знал Бедный Тони, в том, чтобы бежать на носках, наклонившись вперед, с такой инерцией, чтобы всегда оставаться на носках и каблуки даже не участвовали в деле. Очевидно, омерзительное Чудовище позади знало об этом профессиональном секрете. Они летели по Проспект, клешни Чудовища всего в мм от развевающегося боа. Бедняга Тони прижимал сумочки к боку, как футболист в американском футболе. Прохожие мастерски уворачивались от погони – сказывались годы тренировок. Бедный Тони отчетливо видел лица прохожих – запах опережал его самого, как взрывная волна. Мужчина в полупальто скорчил мину и уступил дорогу в искусной веронике. Дыхание Бедного Тони тяжело и рвано вырывалось из груди. Он не рассчитывал на то, что жертвы бросятся в погоню. Он чувствовал, как рука Чудовища нащупывает хвост боа. Донегольская кепка улетела, и оплакивать ее не было времени. Дыхание Существа тоже было рваным, но его ругательства по-прежнему шли от диафрагмы, энергичные и прочувствованные. Другое Существо врезалось в столб с мясистым звуком, от которого Тони даже как-то содрогнулся. Его отец бил себя по голове и плечам, страдая по символически умершему сыну. Спустя миг после столкновения и порвавшегося ремешка Тони уже был на носках и в полете, но не поставил на преследование со стороны второго, этого черного Чудовища, вопящего ему в затылок. Первые пару кварталов Чудовище звало «На помощь» и просило «Остановить эту суку», и Бедный Тони, тогда с солидной форой, вторил такими же криками «На помощь!» и «Ради бога, остановите ее», сбивая с толку встречных граждан. Древний профессиональный прием банд с Гарвардской площади. Но теперь черное Чудовище бежало в мм от него, и вот уже ухватилось за боа, пока они летели, рвано дыша, на носках туфель, и Краузе широким жестом сорвал боа с шеи и пожертвовал Чудовищу, но лапа омерзительного Чудовища не успокоилась, тут же вернулась, хватая воздух над кожаным воротником, рваное дыхание на затылке, проклятья. Бедный Тони пожалел на бегу, что Чудовище наверняка просто, не глядя, отшвырнуло боа на улицу или в канаву. Носки их туфель выбивали на тротуаре сложные и изменчивые ритмы; иногда топот звучал в унисон, иногда нет. Существо по-прежнему мучительно висело за самой спиной. Мимо промелькнули таблички «Забиваем кур ежедневно» и «Полное уничтожение»; «Антитуа Интертейнмент» всего в двух долгих кварталах на север. Краузе и преследовательница перебежали забитый перекресток на красный. Бедный Тони кричал «На помощь!» и «Пожалуйста!» Рука и пыхтенье за самой спиной напоминали те просто ужаснейшие сны, где кто-то невообразимый гонится за тобой км за км, и за миг до того, как когти сомкнутся на твоем воротнике, вскакиваешь и просыпаешься; вот только в данном случае сценарий «клешня-ужасного-Чудовища-за-спиной» все не кончался и не кончался, витрины, тротуар и скачущие пешеходы сливались вместе справа на краю зрения. До неприметного черного хода «Антитуа Инт.» можно было добраться через переулок для парковки, который отламывался от Проспект на запад сразу перед Бродвеем и шел на запад до пересечения с заставленным помойками переулком, который шел с севера на юг, от одного из контейнеров в котором (где Бедняга Тони ночевал время от времени, когда было поздно и не хватало денег на поезд) было рукой подать до задней двери братьев-канадцев. Бедный Тони, с сумочками под мышкой одной руки и прижимая парик второй, просчитал, что, если ощутимо оторвется от Чудовища к моменту, как они доберутся до переулка поменьше, помойки скроют, за какой, дай боже, незапертой задней дверью Б. Т. найдет простое доброе человеческое отношение и укрытие. Он перепрыгнул фруктовые лотки бодеги и бросил взгляд назад в надежде, что Чудовище врежется во фрукты и полетит вверх тормашками. Но нет. Оно по-прежнему было рядом, дышало. Его па вокруг двух картонных рядов клюквы «Кейп» было оторопляюще сноровистым. Стало слишком очевидно, что Существо не раз участвовало в погонях. В его дыхании слышалась рваная непримиримость. Стало слишком очевидно, что Оно готово на все. Оно больше не кричало «Стоять» или площадную матерщину. Дыхание Бедного Тони жгло огнем. Оно на бегу как будто рыдало, почти. Он попытался крикнуть «На помощь!» и не смог; не хватало лишнего дыхания; перед глазами снизу вверх поплыли черные точки; он уверен только в том, что фонари работают; сердце делало цукунг-цукунг-цукунг. Бедный Тони перескочил странно расположенную картонную фигуру с рекламой каких-то инвалидных колясок и услышал, как Чудовище тоже перескочило и легко приземлилось на носки. Туфли Чудовища были без ремешков и не резали, как дорогие «Энье»; Тони чувствовал кровь на ногах. Вход в переулок на запад был между налоговым специалистом и чем-то еще; прямо где-то здесь; Краузе прищурился; черные точки – крошечные колечки с матовыми серединками плыли перед глазами вверх, как воздушные шарики, лениво; Бедный Тони только-только после припадка, больной, не говоря уже про Отмену; дыхание было штопаным, полувсхлипами; он едва стоял на носках; он не брал в рот ни маковой росинки с самой кабинки мужского туалета библиотеки, а это уж сколько дней тому; он просматривал проносящиеся размазанные витрины; шумно упал пожилой человек, когда Чудовище оттолкнуло его с дороги; кто-то засвистел в свисток от насильников; у специалиста по налогам на витрине было странное объявление «On parle le portugais ici» [185]. Его палец с каждым шагом задевал кожаный воротник Тони, пока не стал ближе, и Бедный Тони уже не чувствовал Его пальцы в волосах шиньона, который прижимал рукой к голове. Отец Бедного Тони возвращался домой в Уотертауне, Маунт-Оберн-стрит, 412, по завершении долгого дня кесаревых сечений и сидел на стуле в темнеющей кухне, почесывая там, где зеленые резинки маски врезались в голову. Его, несомненно, безвкусно длинные ногти уже смыкались в волосах парика, когда возник специалист по налогам, и Тони резко вильнул вправо, сломав на повороте каблук, но выиграв несколько шагов, когда инерция Чудовища унесла его мимо входа в переулок. Краузе рвано всхлипывал и летел на запад, на окровавленных носках, слыша, как отдается от обеих стен переулка его дыхание, маневрируя между разбитым стеклом и развалившимися бездомными, слыша, как позади в нескольких шагах эхо разносит крик «Стой, паскуда, стой!», и как раскинувшийся бездомный, которого перескочил Краузе, поднял гнилую голову с земли и отвечал: «Беги».

Выследив – через тяжкое техническое собеседование эксцентричного одеждой специалиста по боли черепа и лица, которого они выследили через трагично-фатальное техническое собеседование юного грабителя 300, терпимость которого к электрическому току оказалась значительно ниже, чем оная машинерии компьютеров его жилища, – выследив свои лучшие шансы на копию до предприятия незадачливых Антитуа, AFR вслед за тем потребовалось несколько дней на поиски настоящего Развлечения.

Лидер американовой ячейки AFR, Фортье, сын стеклодува из ГленАлмонда, не позволил разбить или разобрать ни одно из зеркал. Во всех других отношениях обыск стал методичным и тщательным. Это был осмотрительный и также организованный обыск, без спеха. Поскольку экран в лавке оказался визуально дисфункциональным, тем самым был заказан и установлен для добровольного просмотра в кладовом помещении за задней комнатой лавки бытовой ТП. Каждый картридж исчерпывающих полок лавки пробовал доброволец, затем удалялся в один из больших железных coffre d'amas [186] в переулке вне черновой двери лавки. Был назначен наряд замотать усопших братьев Антитуа в строительную пленку и поместить в кладовом помещении за задней комнатой. В пользу гигиены. Также был назначен наряд добыть шторы из клеенки для стекла передней двери, также несколько некоторых вывесок, гласящих: «Закрыто», «Ropas» и «Relache» [187]. Вследствие чего после ранних часов ни один человек не стучал в двери.

Скоро, в первый же день, в алкогольном ящике, который был сырой и пах, они отыскали образчик тактических картриджей противной FLQ для картонных фигур на улицах, с грубо штампованной улыбающейся карикатурой лица и вытисненным «Il ne faut plus qu'on pursuive le bonheur» поверх. И юный Тассиньи, с характерной доблестью, вызвался быть добровольно вкаченным в кладовом помещении и привязанным, чтобы проверить его, и Фортье отдал ему добро. Все выпили в знак тоста Тассиньи и обещали приглядеть за его пожилым отцом и капканами на пушнину, и мсье Фортье заключил юного добровольца в объятия и расцеловал об обе щеки лица, и вслед его вкатили, и оснастили при подручности мсье Брюйима проводами ЭЭГ, и привязали супротив экрана, помещенного в кладовом помещении.

Затем картридж уличной рекламы показал себя пустым, свободным. Затем иной из того ящика, также сырой: также пустой. Две пустышки. Done. D'accord.[188] Фортье, философски, отсоветовал разочарование или ущерб из фрустрации – он и Марат все эти времена полагали рекламы с Развлечением и человеком в коляске мистификацией FLQ, лишь ввергающей в террор. Что рекламы отражали инвалидные коляски – шлепок в тестикулы AFR, – это было игнорировано. AFR желали лишь обрести в обладание копию Развлечения. А также, главно, теперь вычислить: могла ли быть копия Дюплесси скопированной сама? Ведь то была истинная цель: Мастер-картридж 301. В отличие от FLQ, les Assassins des Fauteuils Rollents не имели интереса в шантаже или картографическом вымогательстве возвращения Выпуклости. Как и не в реРеконфигурации ОНАН или даже аннулировании ее хартии. AFR имели интерес только в причинении тестикулярного frappe [189] подбрюшью американовых самоинтересов, что придаст самой Канаде испуг от будущего возмездия США: если AFR сможет отыскать, копировать и распространить Развлечение, Оттава не столь лишь разрешит, сколь потребует Квебеку отделиться прочь, и встречать по себе гнев соседа, сраженного собственной неспособностью говорить «non» роковым удовольствиям 302.

Фортье завещал AFR методически продолжать поиск. Юных добровольцев вкатывали в помещение кладовки на основе ротации, чтобы пробовать каждый набор картриджей. Не считая пересмешек над португальской порнографией, ротация исполнялась с доблестью и порядком. Кадавры в пленке начали опухать, но пленка поддерживала в кладовом помещении адекватные для просмотра множества картриджей гигиенические условия. Обыск и опись происходили кропотливым и медленным образом.

Мсье Фортье потребовалось отсутствовать посреди поиска для содействия юго-западным оперативникам в инфильтрации того родственника автора, который (согласно Марату) наиболее вероятно имел знание или обладание дуплицируемой копии. Имелось основание мыслить, что мсье Дюплесси заполучил первоначальные копии именно у этого родственника, атлета. Марату казалось, что BSS США казалось, что этот человек несет ответственность за сыр и бор в Беркли и Бостоне, США. Полевой оперативник американов, оснащенный протезами, следовал за ним без отвязу, как лист из бани.

Нация США относилась к колесным человекам с заботой, которой слабые подменяют уважение. Словно бы он недужный ребенок, Фортье. Автобусы присаживались, ступени обрамлялись гладкими пандусами, прислужники толкали его на борты при заботливом обозрении тех, кто ходит ногами. Фортье обладал приставными ногами из полимерных смол цвета человека, внутренняя схема которых реагировала на пучок нейронных раздражителей из культей, что совместно с металлическими костылями, которые пристегивались браслетами к запястьям, позволяло шаткую карикатуру прямохождения. Но Фортье, он редко надевал протезы – не в США, и никогда – в транспорте общества. Он предпочитал снисхождение, фальшь институциональной «чувствительности» к его «праву» на «равный доступ»; это лишь острило его целеустремление. Как и все из них, Фортье был готов пожертвовать себя.

14 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Когда долго не переживаешь, а потом опять переживаешь, переживание в момент превращается в навязчивое беспокойство, в трезвой жизни. За пару дней до побоища, в котором пострадал Дон Гейтли, у Джоэль появилось навязчивое беспокойство из-за зубов. Курение крэк-кокаина разъедает зубы, разлагает, непосредственно атакует эмаль. Все это ей за ужином объяснил Чандлер Фосс, продемонстрировав свои разъеденные пеньки. Теперь в ее латиноамериканской холщовой сумке всегда лежат зубная щетка и дорогая паста, предположительно с восстановителем эмали и защитой от разъедания. Сразу у нескольких жильцов Эннет-

Хауса, которые пали на дно из-за стеклянной трубки, зубов либо нет, либо они почернели и крошатся; от одного вида зубов Уэйда Макдэйда или Чандлера Фосса Джоэль бьет такой озноб, какого даже на собраниях не бывает. Эту зубную пасту только недавно начали отпускать без рецепта, и по силе и дороговизне она была на порядки выше обычной полироли курильщиков.

Лежа на боку рядом с пустой койкой Кейт Гомперт, надежно подоткнув бахрому вуали между подбородком и подушкой, пока Шарлотта Трит спит на другой стороне освещенной комнаты, Джоэль видит сон, как ее зубы осматривает Дон Гейтли, нераненый, со среднеюжным акцентом. Он в стоматологически-белом нагруднике, тихо напевает про себя, ловко орудует инструментами с поблескивающего подноса у кресла. Ее кресло – стоматологическое и откинуто назад, подставляя ее лицо ему, ее ноги сдвинуты вместе и вытянуты. В глазах доктора Дона отрешенная доброта, забота о здоровье ее зубов; а толстые пальцы, когда он вставляет всякие штуки, чтобы рот не закрывался, без перчаток и на вкус теплые и чистые. Даже свет кажется стерильно-чистым. Ассистента нет; дантист солирует, склонившись над ней, мыча во время осмотра рассеянные напевы. Голова у него массивная и немного квадратная. Во сне она озабочена здоровьем зубов и чувствует, что Гейтли разделяет ее озабоченность. Ей приятно, что он не болтает попусту и, возможно, даже не знает, как ее зовут. Почти нет зрительного контакта. Он целиком увлечен зубами. Он здесь, чтобы помочь, если это возможно, – вот что говорит все его поведение. Нагрудник висит на нитке из стальных шариков, белее не бывает, голова увенчана резинкой и полированным металлическим диском на резинке прямо над глазами – крошечным зеркальцем из нержавеющей стали, чистым, как поднос с инструментами; и ощущение покоя в доверии и препоручении себя другому во сне подрывает только ее отражение в зеркальце венца, в диске – третьем глазе в широком чистом лбу Гейтли: потому что она видит свое лицо, выпукло искаженное и загубленное годами кокаина и непереживания, ее лицо – сплошные выпученные глаза и впавшие щеки, сажевые разводы под глазищами; а когда теплые толстые пальцы дантиста мягко закатывают губы, она видит в зеркале во лбу длинные ряды клыков, заостренных и страшных, с дополнительными рядами клыков позади, про запас. Несчетные ряды зубов, острых, крепких и непочерневших, но как-то подернутых на кончиках алым, как от запекшейся крови, – зубов зверя, который беззаботно рвет мясо. Она пытается проговорить сквозь через пальцы, что она тут ни при чем, что эти зубы что-то вытворяли совершенно без ее ведома. Дантист напевает, изучает. Во сне Джоэль смотрит в диск стоматологического зеркала на лбу Дона Гейтли и ее обуревает страх перед собственными зубами, ужас, и когда раскрытый рот раскрывается еще шире, чтобы завопить от страха, в круглом зеркальце она видит только бесконечные алые ряды зубов, уходящие глубоко в непроглядно-черную трубу, и образ рядов зубов в диске затмевает доброе лицо дантиста, который тыкает стоматологическим крючком и говорит, что ей незачем переживать – их можно спасти.

Затем, по истечении отсутствия Фортье в разобранной лавке, они обнаружили уже третий картридж, украшенный вытисненной улыбкой и буквами, отрицающими необходимость в счастливом стремлении, и, после некоторых горестных утрат, обезопасили и удостоверили картриджsamizdat Развлечения, похищенный со смерти Дюплесси.

Фортье был поставлен в известность событий. В просмотровой ротации нагрянула очередь юного Дюжардена ячейки, он восседал в кладовом помещении в часы раннего утра с юным Тассиньи, пробуя ошметки развлечений не с полок – отысканных в мусорных мешках для кухонных корзин в том же чулане, который полнился опухающими покойниками Антитуа. Дюжарден только-только говорил жалобы о тщетной трате часов времени на картриджи, предписанные по итогам для coffre d'amas.

Тассиньи, который присутствовал в кладовом помещении с Дюжарденом, затем спасся ввиду нужды покинуть это помещение и сменить мешок своей частичной колостомии. Но, рапортовал Марат, они потеряли Дюжардена, а также старшего и ценного Жюбе, который вопреки приказу вкатился в кладовое помещение узнать, почему Дюжарден не отсылает записей, чтобы получать новые записи на пробу. Оба двое были утеряны. Еще больше не было утеряно лишь потому, что у кого-то в голове появилась мысль разбудить Брюйима, которого Фортье с подробностями инструктировал процедурами на случай, если благодаря просмотру себя проявит подлинное Развлечение. Но двоица стала утеряна – Жюбе, рыжебородый работяга, который любил вставать на задних колесах, и юный Дюжарден, столь полный идеализмом и столь юный, что еще переживал фантомную боль в культях. Реми Марат рапортовал, что с мгновения утери двоице обеспечили комфорт, позволили оставаться в запертом кладовом помещении и смотреть Развлечение еще раз и еще раз, в молчании за дверями, кроме случаев, когда караульный наряд сообщал о криках нетерпения на перемотку видеоплеера, чтобы перематывал. Марат рапортовал, что они отвергли предложение выйти за водой или едой, или Жюбе – который был diabetique – за инсулином. Мсье Брюйим оценил, что для Жюбе счет идет в часах, для Дюжардена – возможно, день или два дня. Фортье грустно молвил «Bof» и смиренно пожал плечи: все знали, что могут быть потребованы жертвы: все просмотровые наряды рисковали в ротации просмотра собой.

При возвращении Фортье Марат также принес ожидаемые плохие вести о находке: нужды в оборудовании дупликации о многих оборотах не имелось: найденная копия была «только для чтения» 303.

Философский, Фортье напомнил AFR, что теперь их ободряло знание, что Развлечение подобной силы существует воистину, и, значит, это распалит их отвагу и готовность на более непрямое дело забыть надежды обрести Мастер-копию и взамен стремиться обрести оригинальный Мастер, собственный картридж автора, с которого якобы были копированы все копии «только для чтения».

Так, сказал он, теперь настало более ревностное и рискованное дело технического собеседования известных им человеков, ассоциированных с Развлечением, и поиска места нахождения дуплицируемой Мастер-копии оригинального киносоздателя. Ничего это не стоило бы дорогого риска, не определи они, через героические жертвы Жюбе и Дюжардена, что сила для доведения саморазрушительной логики ОНАН до финального завершения лежит в пределах их ревностной хватки.

Фортье дал многочисленные приказы. Взвод AFR оставался в закрытой лавке «Антитуа Интертейнмент», за языковой шторкой. Наблюдение за ненавистным bureau centrale FLQ в недисциплинированном доме на Рю де Брейнерд в Оллстоне – это было прекращено, персонал AFR стал отозванный и передислоцированный в эту реквизированную лавку на Инмановой площади, где Фортье, Марат и мсье Брюйим координировали фазы деятельности в этой следующей, более тяжкой и непрямой фазе, и также пересматривали тактику.

Коллеги и родные усопшего автора находились под цельной слежкой. Их концентрация в географии шла в руку AFR. К канадскому инструктору и студенту, уже расположенным внутри Академии тенниса Энфилда, был завербован и присоединен новый работник академии, для тесной

слежки. В Пустыне доблестная мадемуазель Лурия П с присущим

ей рвением завоевывала искомое доверие. Дорогой источник в бывшем факультете университета МТИ Субъекта рапортовал последнее известное место должности возможной исполнительницы Развлечения – маленькая станция радио Кембриджа, которую Марат и Бозоле называли «Виии», где она носила обезличивающую вуаль онанского уродства.

Все внимание было сфокусировано на исполнительнице картриджа и Академии тенниса принадлежности автора. Тот факт, что игроки академии назначены играть с провинциальной командой из Квебека, было бы легче для эксплуатации, обладай AFR игроком о таланте тенниса и нижних конечностях. Состав и маршрут квебекской команды добывался у источников на родине, в Папино.

Также в день возвращения Фортье был приобретен технический инженер радио из радиопрограммы исполнительницы, в публичной, но малоопасной операции, успех коей воздвиг дух надежды на приобретение на этой следующей фазе более прямо связанных с Развлечением человеков. Этот человек из американового радио также поведал все ему известное, под лишь описанием угрозы процедур технического собеседования. Марат, лучший судья американовой достоверности в силах ячейки, поверил достоверности инженера; однако тем не менее формальное техническое собеседование было пущено в ход, во имя подтверждения. Рапорт юного и усыпанного струпьями человека оставался неизменным на двух уровнях выше средней американовой выдержки, единственной переменной стали небезынтересные заявления, что Массачусетский институт технологии был помазан в одном мире с обороной.

Сегодня самолично Фортье, и Марат, юный Бальбали, Р. Оссовики – все те, что о лучшем английском языке, – впредь приступили тем самым чесать отделения для реабилитации после веществ в госпиталях, психиатрических институциях и demi-maisons [190] в радиусе 25 км. Были сформулированы процедуры расширения радиуса расследования на два и три порядка, собраны команды, разучены реплики. Жюбе и затем Дюжарден усопли и были транспортированы посредством фургона на север, также остатки останков Антитуа. Американовый человек из студенчества и инженерства радио, кою достоверность ограниченных утверждений о местопребывании Субъекта Брюйим удостоверил в пределах ± (0.35) положительности задолго до уровней допроса, несовместимых с физическим бытием, получил несколько часов отдохновения, затем послужил в роли первого Субъекта AFR в полевых испытаниях мотивационного диапазона картриджа samizdats. В целях того вновь употребили кладовое помещение. Его голову обездвижили некоторыми ремешками, тестовый Субъект посмотрел Развлечение дважды безвозмездным образом, без применения дополнительных мотивационных средств. Для исследования степени мотивации, которой наделяет картридж, мсье Брюйим в повязке самолично вкатился в кладовое помещение с ортопедической пилой и информировал Субъекта испытания, что, впредь с настоящего мгновения, каждый последующий пересмотр Развлечения будет иметь цену одного пальца с конечностей Субъекта. И также вручил Субъекту данную ортопедическую пилу. Брюйим объяснил Фортье, что таким образом можно составить матрицу для расчета статистического отношения между n – числом раз, сколько Субъект включал Развлечение, и t – суммой времени, которое он брал на решение и удаление пальца для каждого последующего n+1 просмотра. Цель была подтвердить со статистическим доказательством страсть Субъекта смотреть и пересматривать так, словно насыщение недостижимо. Показателя спада удовлетворения, как в эконометрике обычных товаров США, быть не должно. Ибо для макрополитической летальности Развлечения samizdata'a девятый палец конечностей обязан быть обкорнан столь же споро и решительно, как второй. Брюйим, лично он имел скептицизм. Но тем была функция Брюйима в его роли в ячейке: компетентность в совокупности со скептицизмом de Coeur [191].

И затем, естественно, также потребуется широкий диапазон Субъектов для полевых испытаний, чтобы удостоверить, что реакция этого Субъекта не лишь субъективная и типичная для одной определенной чувствительности потребителя развлечений. Окно автобуса выдавало слабое и призрачное отражение Фортье, а за этим слабым образом – свет урбанистической жизни извне автобуса. Административный человек американового массачусетского сомервильского Феникс-Хауса выслушал слова Фортье с показом великого сочувствия, затем объяснил с терпением, что они неспособны принимать зависимых людей, не сильных английским языком. D'accord, хотя он и изобразил разочарование. Фортье выпал казус посмотреть принятых наркоманов Феникс-Хауса, ведущих встречу в комнате гостей извне двери кабинета: ни один человек посреди них не имел вуали сокрытия лица, а значит, c'est ga [192]. В то же время четыре маленькие команды катились по улицам, и маленьким улицам, и переулкам злачного района предприятия Антитуа, в целях приобретения дополнительных Субъектов для мсье Брюйима на время, когда израсходуются пальцы первого Субъекта. Субъекты должны быть пассивно беззащитными, чтобы приобрестись прилюдно без шума, а также без повреждений в мозгу и без влияния множества опьяняющих субстанций района. AFR тренировали не терять терпение и дисциплину.

Южный автобус, пустой и (что он презирал) флуоресцентный светом, взбирается на тонкий холм за Уинтер-Парком, к северу от Кембриджа, направляясь на площади Инмана и Центральную. Фортье глядит вовне на минующие фонари. Он чувствует грядущий снег: скоро снег пойдет. Он видит в своем воображении две трети самого великого урбанистического города Новой Новой Англии неподвижными, сибаритски раскинувшимися, вперившими взор, без телесных движений, прикованными к дому, испражняющими диваны и кресла, которые умеют откидываться. Он видит, как идут полосами света здания башен в районе бизнеса и апартаменты-люкс, когда каждые двое или трое этажей тускнут до беспросветной черноты. Лишь тут и там за темными окнами слабо-голубое мерцание дорогого цифрового оборудования. Он представляет, как мсье Тан держит руку держащего ручку президента Дж. Джентла, когда онанский президент подписывает указ Войны. Он представляет тонкий звон чайных чашек в дрожащих руках во святая оттавских святых власти. Он оправляет лацкан пиджака поверх свитера и приглаживает жесткие волосы, которые имеют склонность негладко дыбиться над плешью лысины. Он смотрит в зад шеи автобусного водителя, а водитель смотрит прямо пред собой.

Ясен пень, косокитайские тетки оказались бессильными и легковесными, разлетелись как куклы, а сумки, понятно дело, так и рвались от тяжести драгоценностей, захочешь – не утащишь; но как только Ленц скрылся налево в переулке с севера на юг, он поднял сумки за плетеные ручки слегка перед собой, так что инерция их веса как бы тянула вперед. Крестообразные переулки кварталов между Центральной и Инмана в Маленьком Лиссабоне были как второй город. Ленц бежал. Дышалось легко, и он чувствовал себя всего от затылка до пят. Вдоль обеих стен выстроились зеленые и красно-зеленые контейнеры, оставляя только узкий проход. Он перемахнул через две фигуры в хаки, сидящие над банкой «Стерно» на асфальте переулка. Проскользил над ними в вонючем воздухе, даже его не почувствовав. Звуки за спиной были эхом его собственных шагов от контейнеров и железа пожарных лестниц. Левая рука приятно ныла от тяжести сумки и томика с крупным шрифтом. Контейнер впереди был прицеплен к мусоровозу ЭВД, но стоял без движения: наверное, смена кончилась. У работников «Эмпайр» был просто волшебный профсоюз. В нише сцепа между контейнером и мусоровозом вспыхнул и загас голубой огонек. Впереди была еще дюжина контейнеров. Ленц замедлился до торопливого шага. С одного плеча соскользнуло пальто, но у него не хватало рук поправить и он уж точно не собирался останавливаться и ставить сумки. Левую руку уже покалывало. Было что-то вроде между 22:24 и 22:26. В переулке – хоть глаз выколи. Далекий грохот где-то к югу по сети переулков – это Бедный Тони Краузе опрокинул стальной мусорный бак, о который споткнулась Рут ван Клив. Крошечный синий огонек снова появился, завис, померцал, сдвинулся, опять завис, опять погас. На фоне огромного мусоровоза ЭВД он казался темно-синим. Мусоровозы «Эмпайр» так просто не разуть, а сцепы хотя и дорогие, но запертые какой-то криптонитовой фигней, которую разве что сварочной дугой распилишь. Из ниши сцепа доносились какието звуки. Когда зажигалка снова загорелась, Ленц оказался едва не в упор к ним – двум пацанам на сцепе и двум на корточках к ним лицом, всего четверо, под вытяжной лестницей пожарного выхода, зависшей над ними как язык. Ни одного старше даже двенадцати. Вместо трубки у них была бутылка из-под «М. Физзи», и вонь горелого пластика смешивалась с приторно-сладким запахом перекарбонизированного кокса. Пацаны были мелкими, легкими и либо черными, либо латиносами, жадно скучились над пламенем; похожи на крыс. Ленц следил за ними краем глаза, торопливо шагая мимо с сумками в руках, выпрямив спину и излучая аврору степенной целеустремленности. Зажигалка потухла. Пацаны на сцепе уставились на сумки Ленца. Пацаны на корточках обернулись. Ленц следил краем глаза. Ни у одного не было часов. Один был в вязаной шапочке и не спускал взгляда. Он встретился глазами с левым глазом Ленца, сложил из тощих пальцев пистолет, сделал вид, что медленно прицеливается. Будто выступая для остальных. Ленц прошел мимо с городской степенностью, будто одновременно и видел их, и нет. Напас, от кокса и бутылки, был густой, но очень локализованный. Пришлось вильнуть влево, чтобы не врезаться в боковое зеркальце мусоровоза «Эмпайр» на стальной распорке. Пройдя решетку мусоровоза, он услышал, как они что-то говорили, и недобрый смех, а потом окрик на каком-то этническом аргоне, которого он не знал. Услышал колесико зажигалки. Подумал про себя: «Мудаки». Он искал, где пусто и посветлее, чтобы обшарить сумки. И почище, чем в этом переулке с севера на юг, где садило перезрелым мусором и гниющей кожей. Он отделит в сумках зерна от плевков и все самое ценное сложит в одну сумку. Необоротные ценности загонит барыге в Маленьком Лиссабоне и перезарядит нишу в медицинском словаре, и купит фешемебельные туфли. В переулке не встречалось ни кошек, ни крыс; он не стал забивать этим голову. За спиной приземлился булыжник или кусок кирпича авторства малолетних курильщиков крэка, прокатился мимо и обо что-то зазвенел, и кто-то вскрикнул – бесполая фигура, привалившаяся у помойки спиной то ли к спальнику, то ли мешку, с яростно шарящей у паха рукой и торчащими в переулок ногами, раскинутыми как у трупа, ботинки – два разных, волосы – спутанная грива на лице, глаза – на Ленце, идущем на фоне слабого просвета от пересечения с переулком пошире впереди, и тихо бубнящая что-то нараспев, что Ленцу, поспешно переступившему через ноги, от которых несло гнилью, послышалось как «Красавчик, красавчик, красавчик». Ленц прошептал себе под нос: «Господи, какое же поганое стадо ебаного отребья».

– В нашей секте деньги пускали на растопку.

– То бишь валюту.

– Мы приносили по баксу. Полубожественный проповедовал бережливость. Мы приносили их Ему к печи. У него была печь. Мы преподносили их Ему на коленях, причем нельзя было касаться ступнями пола. Он сидел у печи в наших одеялах и скармливал ей по баксу. Если бумажки были новые, он одаривал дополнительным подзатыльником.

– То бишь новые и хрустящие.

– Это было очищение. Кто-нибудь всегда играл на барабане.

– Божественный Избранный Лидер нашей секты на «Роллсе» рассекал. На нейтралке. Мы его толкали всю дорогу туда, куда его, типа, Призывали. Никогда не заводил. «Роллс». Руки накачала я тогда неслабо.

– Потом летом нас заставляли ползать на животах. Надо было признать свою змеиную природу. Это было очищение.

– То бишь ползали.

– Еще как ползали. Нам руки и ноги проволокой скручивали.

– У тебя хотя бы не колючей.

– В итоге я поняла, что уже такая чистая, что оставаться незачем.

– То есть переочищенная – тут абсолютно могу Идентифицироваться.

– Как будто слишком много любви для одной меня.

– Я сейчас Идентифицируюсь из края в край, ты просто,

– Плюс я уже приносила в день по три сумки, под конец.

– А потом, когда настали холода, Отряды Любви нашего Божественного Избранного заставляли нас колоть дрова зубами. То бишь в минусовую температуру зимой.

– Твои оставили вам зубы?

– Только те, которыми можно грызть. Во, видишь?

– Бли-ин.

– Только которыми можно грызть.

Реми Марат сидел завуаленный и наплеженный в вечерней людной гостиной этого реабилитационного пансионата для алкоголиков и наркоманов «Эннет-Хаус» пансионатного типа – последнего demi-maison в его порции списка на сей день. Холмы верхнего Энфилда, они были de l'infere [193] трудные, но сам demi-maison похвастался пандусом. Человек во власти производил собеседования, чтобы заполнить некоторые вакансии недавнего времени, в Кабинете, которого запертая дверь была видима с места Марата. Марату и прочим было предложено сидеть в гостиной с чашкой неприятного кофе. Поощрили курить, при желании. Все прочие курили. В гостиной пахло как в пепельнице, и потолок был желт, как пальцы долгих курильщиков. Также вечерняя гостиная вызывала в уме муравейник, который ворошили палкой; она слишком полнилась человеками, беспокойных и шумных. Здесь наличествовали пациенты demi-maison, которые смотрели картридж с конфликтом боевых искусств, бывшие пациенты и человеки из района верхнего Энфилда, занявшие мебель в беседе. Женщина-инвалид, также в fauteuil de rollent, наподобие Марата, осела, будучи inutile, напротив экрана картриджа, тогда как мужчина выдающейся бледности подражал удары и броски боевых искусств на ее неподвижной голове, в тщете вынудить женщину вздрогнуть или воскликнуть. Также человек без рук и ног тщился преодолеть лестницу. Прочие человеки, предположительно наркоманы, ждали в комнате в поисках приема в реабилитационный пансионат. Комната была громкая и жаркая. Марат слышал, как человек в поисках приема тошнит извне окна в кустарнике. Кресло Марата было зафиксировано колесами рядом с подлокотником дивана и непосредственно перед окном. Окно, оно могло быть открыто и больше, желалось ему. Поверх ковра тусклого цвета ползал крабом больной видом человек, в то время как два хулигана в коже в жестокой игре скакали поверх него. Человеки читали книги о картинках и красили ногти своих конечностей. Женщина с высокими волосами поднесла ногу ко рту, чтобы дунуть на пальцы. Иная юная девица словно бы извлекла глаз из головы и поместила в рот. Никто иной в комнате не носил вуаль организации УРОТ исполнительницы Развлечения. Запах американовых сигарет просачивался сквозь его вуаль и слезил глаза Марата, а также он думал о тошноте. Были открыты два дополнительных окна, но в комнате тем не менее недоставало воздуху.

В течение времени его сидения к Марату обращались несколько человеков, однако они говорили ему лишь шепот «Погладь собак» или «Обязательно погладь собак». Се идиоматическое выражение находилось вне пределов знаний Маратом американовых идиом.

Также один обратился с лицом, которого кожа виднелась как гниющая, и задал вопрос, не был ли он, Марат, прислан по суду.

Марат был редким некурящим в комнате. Он отметил, что никто из человек комнаты не отнесся к вуали из марли поверх его лица как к необычной или любопытной, или требующей вопроса. Старый пиджак, каковой он надел поверх водолазки Дюжардена, сделал Марата более формальным, чем прочих просителей лечения. Впрочем, два из текущих пациентов demi-maison «Эннет-Хаус» носили галстуки. Марат продолжал притворяться, что шмыгает; он не знал, зачем. Он сидел подле дивана фальшивого велюра, на конце которого рядом держали встречу и обсуждали вместе свои повергающие жизни в религиозных сектах две женщины, искавшие предыдущее лечение зависимости в сектах.

Кому бы ни подошедшему Марат аккуратно цитировал слова знакомства, которые он быстро изобрел с мсье Фортье: «Доброго вечера, я наркозависимый и обезображенный, в поисках стационарного лечения зависимости, в отчаянии». Ответы человеков на его слова знакомства не поддавались толкованию. Один из двух старших мужчин в галстуках, который подошел, он хлопнул рукой о щеку мягкого лица и отвечал: «Словами не передать, как я за вас рад», из чего Марат смог вычленить сарказм. Две женщины с опытом в сектах близко наклонялись друг к другу поверх дивана. В беседе они неоднократно трогали руки друг друга в демонстрации возбуждения. Когда они в удовольствии смеялись, они словно бы жевали воздух. В смехе одной также явственно наличествовало хрюканье. Лязг и два вскрика: это донеслось из конца столовой комнаты – по этажным планам demi-maison, там полагалась большая кухня. Звуки сопровождались облаком пара и частой обсценной лексикой невидимых людей. Смех лысого черного большого мужчины в хлопковой белой майке перетек в кашель, которому не имелось конца. Два пациента в галстуках и девица, которая умела извлекать глаз, вместе беседовали напряженно, а также слышно на конце иного дивана.

– Но если постигать смысл слова «портативность» в контексте, скажем, машины. Когда можно постичь машину как портативную? Относительно машины вернее будет сказать, что это я портативный.

– Они портативные, когда на этих самых, на автовозах, где тачки возят с ценниками в окнах, по доброй дюжине на этот самый автовоз, которые еще так мотает по всей I-93, что, когда думаешь на обгон пойти, так и ждешь, что тачки с них на хрен посыплются по всей дороге.

Пухлый, который иронично обошелся с Маратом, он кивал:

– Или – в продолжение постижения – относительно эвакуатора или тягача, если у тебя заглох мотор. Можно с полным правом сказать, что деактивированная машина, так сказать, портативна, но относительно функциональной машины портативен я.

Кивок девушки вызвал тошнотворное круговращение одного глаза в своей глазнице.

– Ну тут да, Дэй.

– Если мы хотим постичь смысл слова «портативность» и расставить все точки над i, разумеется.

Иной человек продолжительно тер блеск туфель салфеткой для лица, причиняя своему галстуку прикосновение к полу.

Эти беседчики образовали триаду на неровно перекошенном диване пластика цвета кожи на противном конце комнаты, которая стала более безвоздушна благодаря пару из кухни, что расползался. Целиком в анфас к Марату в желтом кресле у стены рядом с диваном этих беседчиков имелся наркозависимый человек, ожидавший поиска лечения через прием. Этот человек, он словно бы курил множество сигарет за один раз. На колене он покоил металлическую пепельницу и с пылом дрыгал ботинок скрещенной ноги. Для Марата было не сложно игнорировать факт, что наркоман буравил в него взгляд. Он это отметил, и не понял, ради чего человек буравил, но не был встревожен. Марат был готов умереть жестокой смертью в любое время, благодаря чему стал свободен в выборе эмоций. Мсье Стипли из BSS из США удостоверил, что американы не понимают это и не жалуют; для них это вчуже. Вуаль позволяла Марату свободу спокойно смотреть в ответ наркоману без его на то ведома, что, обнаружил Марат, приносило удовлетворение. Внутри Марата мутило, от дыма дымной комнаты. Марат однажды, в детстве, будучи с ногами, наклонился и перевернул ветхое бревно в лесах региона Lac de Deux Montaignes своего четырехконечного детства, заведомо до Le Culte du Prochain Train 304. Бледность того, что корчилось и бегало под сырым бревном, была бледностью этого наркомана, который носил квадрат волос между нижней губой и подбородком, а также сквозную иглу на вершине раковины уха, и та игла, она в быстрой последовательности блестела и не блестела, когда вибрировала ввиду дрыга дрыгающейся туфли. Марат спокойно взирал на него через вуаль, твердя внутри головы репетированные реплики. Более идиоматично сказать, что игла дрыгалась, вторя дрыгу ботинка, темно-черного и с квадратным каблуком – мотоциклический ботинок человеков, которые не имеют мотоцикл, но носят ботинки тех, которые имеют.

Наркоман медленно восстал и перенес с собой тлеющую пепельницу ближе к Марату, стараясь присесть на корточки колена. Его «Синие джинсы Левая № 501» были странно рваны, под белыми нитками открывалась бледность его коленей; рваные дыры были размера и периметра дыр, которые, как признал Марат, присущи выстрелу из дробовика малого номера. Марат ментально запоминал каждую деталь всех вещей, для обоих двух своих рапортов. Наркоман сел перед ним на одно из колен, он придвинулся, пытаясь притом снять с губы что-то, что, как ему казалось, есть. Вблизи выражение, которое вуаль передавала как бурение, исправилось: выражение было, правдоподобнее, глазами пустой интенсивности, глазами тех, кто погиб жестокой смертью.

Человек прошептал: «Ты настоящий?» Марат смотрел через вуаль на квадрат его лица. «Ты – настоящий?» – снова прошептал человек. Все время придвигаясь ближе и ближе, медленно.

– Ты настоящий, я ж вижу, а, – шептал человек. Он быстро оглянулся позади себя в шумную комнату, прежде чем наклониться опять. – Тогда слушай.

Марат спокойно держал руки на коленях, его пистолет-пулемет был надежно закреплен в кобуре на правой культе под пледом. Прядающие пальцы шепчущего человека оставляли на губе гранулы грязи.

– Эта вся шобла, – человек слабо жестикулировал на комнату, – они почти все ненастоящие. Так что не щелкай клювом. Почти все эти придурки – железные люди.

– Я швейцарец, – экспериментально отвечал Марат. Это была вторая его реплика для знакомства.

– Ходят такие, будто, в натуре, живые, – наркоман озирался вокруг со скрытностью, которую Марат ассоциировал с профессионалами разведки. Внутри одного из его глаз был лопнувший сосуд. – Но это тока слой, – сказал он. Он наклонился так далеко, что Марат видел через вуаль поры. – Такой микротонкий слой кожи. А в нутре у них – там железо. Запчасти в бошках. Под органическим слоем, который микротонкий, – глаза человеков после жестокой смерти были также глазами рыбы в кусках льда на лотке, изучающие ничто. Запах человека навевал рогатый скот в жаркий день, – козлиный, даже через дым комнаты. Транс-3-метил-2 гексановая кислота – это вещество, – давал лекции мсье Брюйим, укорачивая часы в долгих слежках, – химическое вещество в составе пота критической душевной болезни. Марат, ему было не трудно рассчитать дыхание, чтобы его выдох совпадал с выдохом наркозависимого, который наклонялся еще ближе.

– Есть один способ узнать, – сказал он. – В упор подойти. Прям нос к носу: услышишь жужжание. Микрослабое. Такое жужжание. Это шестеренки процессоров. Их слабое место. Машины всегда жужжат. А они мастера. Умеют приглушать жужжание.

– У меня нет клюва.

– Но не могут – Не. Могут. – убрать совсем.

– Я швейцарец, в поисках стационарного лечения, с отчаянием.

– Не могут, под микротонким слоем ткани не спрячешь, – если бы взгляд не был пустой, взгляд был бы угрюмый, напуганный. Марат отдаленно помнил эмоцию страха.

– Нет, ты ее слышал? – рассмеялся ироничный человек на диване. – Постижер – тот, кто делает парики. У слов же даже разные корни. Нет, ты ее слышал?

Дыхание человека, оно также пахло транс-3-метоловой кислотой.

– Я те отвечаю, – шептал он. – Они тя дурят. Нас, настоящих, дурят. Девяносто девять с гаком процента времени, – кожа его коленей через дыры в синих джинсах была белого цвета давней смерти. – Но ты – я сразу понял, что ты-то настоящий, – он указал вуаль. – Без микротонкого слоя. У железных – у них лица есть, – дым его сигареты в пепельнице восставал в форме штопора. – Вот почему, – пощупав губу, – почему народ в метро или на улице – они тя близко не подпускают. Ты попробуй. Никогда близко не подпустят. Запрограммированы. Умеют притвориться испуганными и – этсамое – оскорбленными, и отодвинуться, и пересесть. Самые продвинутые, они даже мелочишки подкинут, чтоб от тя избавиться. Ты попробуй. Подсядь – вот – так – близко, – Марат спокойно сидел за вуалью, чувствуя движение вуали от выдоха человека, терпеливо ожидая времени вздохнуть. Женщины с опытом сект почувствовали аромат транс-3-аромата человека и передислоцировались дальше по дивану. Лицо человека улыбнулось лишь одним знающим уголком его рта, откликаясь на их передвижение. Он был так близко, что принадлежащий ему нос коснулся вуали, когда Марат наконец вдохнул. Марат был готов к смерти в любом виде. Запахи от кожи на лице были транс-3-метил-2, переваренного сыра и подмышки. Марат подавлял порыв пронзить глазницы одним движением двух пальцев. Человек поднял свою руку к своему уху, имитируя внимательное слушание. Его улыбка разоблачила то, что когда-то могло называться зубами.

– Ничего, – улыбнулся он. – Так и знал. Ни звука.

– Швейцарцы, мы тихие люди, и замкнутые. В дополнение я обезображен.

Человек с нетерпением помахал сигаретой.

– Слушай. Вот почему. Ты – зачем я сюда пришел. Я тока думал, что из-за привычки. Они умеют дурить, – он почесал губу его рта. – Я здесь, чтобы все тебе рассказать. Слушай. Ты не здесь.

– Я эмигрировал из моей родной Швейцарии.

Все еще шепотом:

– Ты не здесь. Эти гондоны – из железа. А мы – которые настоящие – и нас мало – они нас дурят. Мы все в одной комнате. Настоящие. Все время в одной комнате. И все прое… ктируется. Это они так умеют, машинами. Прое. ктируют. Чтобы дурить. Картинки на стенах меняются, такшо нам каэца, будто мы куда-то ходим. Туда-сюда, там и тут. А на самом деле это тока они меняют прое. кции. В одном и том же месте, все время. Они дурят мозги машинами, чтобы ты думал, что передвигаешься, ешь, готовишь, пятое-десятое.

– Я пришел сюда в отчаянии.

– А реальный мир – одна комната. Эти так называемые люди, так называемые – снова с жестикуляцией, – это все, кого ты знаешь. Ты их уже встречал, каждого, по тыще раз, в разных лицах. Всего их тока 26. Они играют разных персонажей, которых ты думаешь, что знаешь. Носят разные лица, про… ектируют на стену разные картинки. Сечешь?

– Об этом реабилитационном доме отзывались свысока.

– Врубаешься? Посчитай. Совпадение? Здесь всего 26 человек, считая безногого на лестнице. Совпадение? Случайность? Здесь щас все машины, которые играли аще всех, кого ты встречал. Слышишь, не? Нас дурят. Водят роботов в заднюю комнату и – эцсамое…

Видимая дверь запертого Кабинета открылась, и возник наркозависимый пациент с человеком во власти с планшетом в руках. Наркозависимый пациент хромала и кренилась далеко в сторону, хотя и была привлекательной стереотипом блондинок американовой культуры образа.

– меняют. Тонкие органические слои. Все люди, кого ты знаешь. Так называемые. Одни и те же роботы.

– Иностранец с ограниченными возможностями и непроизносимым именем! – огласила власть с планшетом.

– Меня призывают, – сказал Марат, наклоняясь освободить запоры на колесах своей fauteuil.

– почему я в этой прое. кции, чтоб тебе объяснить. Чтоб ты знал, – Марат манипулировал fauteuil направо верным левым колесом.

– Прошу простить меня, чтобы отправиться просить о лечении.

– В упор прям.

– Спокойной ночи, – через левое плечо. Inutile женщина, когда он миновал ее, словно бы слегка вздрогнула в своей тяжелой fauteuil.

– Тебе тока кажется, что ты куда-то едешь! – окликнул наркоман, еще на одном колене корточек.

Марат подкатился к человеку во власти как можно медленнее, глубоко осев в пиджаке и жалко виляя. Что значительно, крупная женщина при планшете не выказала удивления при виде вуали УРОТ. Марат протянул крупную руку в приветствии, которую понудил дрожать.

– Доброго вечера.

Безумно пахнущий мужчина на ковре воззвал вслед:

– Обязательно погладь собак!

Раньше Джоэль накуривалась в лохмотья, а потом убиралась. Теперь она стала замечать, что ей просто нравится убираться. Она протерла ее с Нелл Гюнтер фибролитовый комод. Протерла овальную крышку рамы зеркала на вешалке и само зеркало так чисто, как только могла. Мыла она салфетками «Клинекс» и застоявшейся водой из стакана у кровати Кейт Гомперт. Ее почему-то совершенно не тянуло надевать носки и сабо и спускаться на кухню за настоящими чистящими средствами. До нее доносился гул жильцов только что с вечерних собраний, посетителей и претендентов. Она чувствовала их голоса в полу. Когда ее вырвал из сна стоматологический кошмар, ее рот раскрылся в крике, но кричала Нелл Г. внизу в гостиной, которая всегда смеялась так, будто ее потрошат. Нелл предвосхитила крик Джоэль. Затем Джоэль принялась за уборку. Уборка – наверное, вид медитации для наркоманов с малым сроком реабилитации, которым все еще не сидится на месте. Расцарапанный пол пятиместной женской спальни был такой грязный, что она намела целую кучу пыли одним только ненаклеенным стикером на бампер, который когда-то выиграла в БМ. Потом сумела собрать большую часть кучи влажным «Клинексом». Она включила только прикроватную лампу Кейт Г., и не поставила ни одной кассеты YYY, из уважения к Шарлотте Трит, которой было нехорошо, из-за чего она даже пропустила с разрешения Пэт собрание «Посиделок субботним вечером» и теперь спала, в маске для сна, но без поролоновых берушей. Эластичные поролоновые беруши выдавали каждому новенькому жильцу Эннета по причинам, которые, по словам сотрудников, прояснятся реально быстро, но Джоэль их ненавидела – они отключали внешний звук, зато пульс головы оглушал, и дыхание становилось таким, будто ты в скафандре, – и Шарлотта Трит, Кейт Гомперт, Эйприл Кортелю и бывшая жилица Эми Джонсон были с этим солидарны. Эйприл говорила, от поролоновых берушей у нее мозг чешется.

Все началось с Орина Инканденцы, уборка. В квартире в Бэк-Бэй, когда отношения становились натянутыми, или когда при мысли о серьезности и возможной недолговечности романа ее охватывала тревога, накурка и уборка стали важным упражнением, как творческая визуализация, своеобразный предпросмотр дисциплины и порядка, которые помогут ей выжить одной, если до этого дойдет. Она накуривалась и визуализировала себя в одиночестве, в ослепительно чистом пространстве – каждая поверхность блестит, каждый предмет на своем месте. Она видела, как может, скажем, взять оброненный попкорн с коврика и с полной уверенностью его съесть. Когда она убиралась в квартире, ее окружала аура стальной независимости, даже несмотря на тихие всхлипы и нервные стоны, которые не мог удержать корчащийся рот, когда она убиралась под кайфом. Квартиру практически безвозмездно предоставил Джим, который так мало разговаривал с Джоэль на первых их встречах, что Орину приходилось ее успокаивать, что это вовсе не неодобрение – у Самого в мозгу недоставало важной детали, которая позволяет замечать других людей, чтобы их, собственно, не одобрять, говорил Орин, – или неприязнь. Таков уж Чокнутый Аист. Орин звал

Джима либо «Сам», либо «Чокнутый Аист» – семейные прозвища, от которых у Джоэль уже тогда бегали мурашки.

Именно Орин познакомил ее с фильмами отца. Его Творчество тогда было настолько малоизвестным, что даже не все местные исследователи серьезного кино знали его имя. Джим потому и создавал дистрибьюторские компании, чтобы, собственно, обеспечивать дистрибьюцию. Одиозным он стал только после того, как Джоэль с ним познакомилась. И к тому времени она стала с Джимом ближе, чем Орин за всю свою жизнь, отчего отчасти и возникала часть натянутых моментов, из-за которых в кирпичном многоквартирнике было так ужасно чисто.

У нее четыре года не проскакивало практически ни единой сознательной мысли о ком-нибудь из Инканденц до встречи с Доном Гейтли, из-за которого они почему-то всплывали в памяти постоянно. Это была вторая самая несчастная семья из всех, что Джоэль когда-либо видела. Орину казалось, что Джим его не любил как раз до такой степени, что даже замечал. Орин много рассказывал о семье, обычно по ночам. Как никакой пантерский успех не смоет психическое пятно простейшей отцовской нелюбви, когда тебя не видят и не признают. Орин даже не представлял, какими банальными и среднестатистическими были его проблемы-сродителем-того-же-пола; ему-то казалось, что это нечто чудовищно исключительное. А Джоэль знала, что ее собственная мать ее не очень любит с того первого раза, когда ее личный папочка заявил маме, что лучше они с Пусей пойдут в киношку без нее. Многое из того, что Орин рассказывал о семье, было унылым, затхлым от долгих лет страха признаться. Он приписывал Джоэль какую-то нечеловеческую отзывчивость из-за того, что она не убегала с криками из комнаты, когда он вываливал на нее свою банальщину. Пуся – семейное прозвище Джоэль, хотя мама всегда называла ее только Джоэль. Орину, которого она когда-то знала, казалось, что его мать была сердцем и пульсом семьи, лучом света во плоти, человеком такой горячей любви и материнской заботы, что почти компенсировала отца, который едва ли существовал, в родительском смысле. Внутренняя жизнь Джима была для Орина черной дырой, говорил Орин, а лицо его отца – пятой стеной в любой комнате. Джоэль изо всех сил старалась не заснуть и не терять нить, когда слушала, позволяла Орину выпустить затхлый пар. Орин не имел представления о мнении или чувствах отца по любому поводу. Он считал, что Джим прячется за матовым пустым выражением лица, которое его мать иногда в шутку звала на французском Le Masque. Он так пусто и безвозвратно скрывался в себе, что Орин даже стал представлять его аутистом, почти кататоником. Раскрывался Джим только перед матерью. Как и все в семье, говорил он. Она поддерживала каждого, психически. Она была светом и пульсом семьи, связывала их всех воедино. Джоэль в постели научилась зевать незаметно. Прозвище детей для матери было «Маман». Оно никогда не склонялось и не изменялось, как и она сама в их представлении. Его младший брат был безнадежно отсталым, сказал Орин. Орин вспоминал, как Маман по сотне раз на дню говорила, что любит его. Это почти компенсировало пустой взгляд Самого. Главным детским воспоминанием Орина о Джиме был равнодушный взгляд с большой высоты. Его мать тоже была очень высокая, для женщины. Он говорил, что считал довольно странным, как это его братья были такими низкими. Его умственно отсталый брат был от горшка два вершка, сообщал Орин. В грязной спальне Джоэль чистила за батареей там, куда могла достать, не касаясь батареи. Орин называл мать из своего детства эмоциональным солнцем. Джоэль вспоминала, как дядя ТиЭс ее личного папочки рассказывал, как ее личный папочка свою личную мамочку «чуть ли не в перл возводил». Батареи на женской половине Эннет-Хауса грели всегда, 24/7/365. Сперва Джоэль думала, что многоваттная материнская любовь миссис Аврил Инканденцы и сломала Орина, обострив контраст с отдаленным погружением в себя Джима, которое в сравнении и могло показаться непризнанием или неприязнью. Что, может, из-за этой любви Орин стал слишком эмоционально зависим от матери – с чего еще ему переживать такие душевные терзания, когда внезапно появился младший брат – с особыми ограниченными возможностями и потребностью в еще большем материнском внимании, чем Орин? Орин однажды ночью на футоне в их квартире вспоминал для Джоэль, как втихую брал и волочил мусорное ведро, и переворачивал, и ставил рядом с особой колыбелью новорожденного брата, поднимая высоко над головой тяжелую пачку «Квакер Оутс», чтобы размозжить головку этого ребенка, с которым все вечно возятся. За семестр до этого Джоэль получила пятерку с минусом по возрастной психологии. И зависимый еще и психологически, Орин, как будто, или даже метафизически – Орин говорил, что когда рос – сперва в обычном коттедже в Уэстоне, а затем в академии в Энфилде, – когда рос, делил про себя человеческий мир на тех, кто открыт, читаем, достоин доверия, и таких скрытных и замкнутых, что понятия не имеешь, что они о тебе думают, разве что только вполне можешь представить, что ничего такого уж расчудесного, иначе зачем скрывать? Орин признавался, что начинал замечать, как сам становится как раз таким скрытным, пустым и замкнутым, к концу юниорской карьеры, несмотря на панические попытки Маман спасти его от скрытности. Джоэль вообразила тогда 30 000 голосов стадиона «Никерсон» БУ, открыто ревущих в одобрении, – звук взмывает с пантом до какого-то амниотического пульса чистейшего позитива. Против степенных и сдержанных аплодисментов тенниса. Как же легко все было видеть и понимать, тогда, слушая, когда она любила Орина и сочувствовала ему, бедному несчастному богатому и многообещающему мальчишке, – все это до того, как она познакомилась с Джимом и его Творчеством.

Джоэль отскребала обесцвеченный квадрат отпечатков пальцев вокруг выключателя света, пока влажная салфетка не расползлась в бяку.

Никогда не доверяйте мужчине, если он говорит о своих родителях. Каким бы высоким и басовитым он ни казался, родителей он видит с точки зрения маленького ребенка, по-прежнему, и так будет всегда. И чем несчастней было детство, тем более отсталой будет его точка зрения. Этому она научилась на горьком опыте.

«Бяка» – это было слово ее мамы для маленьких катышков сонной слизи, которая появляется в уголках глаз. Ее личный папочка называл их «глазные козявки» и вытирал их ей свернутым уголком своего платка.

Но при этом и не сказать, что родителям на тему воспоминаний об их детях доверять можно.

Дешевый стеклянный абажур на потолочной лампочке был черным от скопившейся пыли и дохлых жуков. Некоторые жуки выглядели так, будто принадлежат давно вымершим видам. Один только верхний слой пыли наполнил пол пустой коробки от Carefree. Для более упрямой въевшейся грязи требовались уже металлическая губка и аммиак. Джоэль отложила абажур до лучших времен, когда сбегает на кухню выкинуть множество коробок грязи и мокрых «Клинексов» и захватит из-под раковины принадлежности калибром посерьезнее типа губок Chore.

Орин сказал, что она третья по чистоплюйности из всех, кого он знал, после его Маман и бывшего игрока, с которым он играл в паре, с обсессивно-компульсивным расстройством – двойной диагноз, который встречался в УРОТе повсеместно. Но в то время подтекст прошел мимо нее. В то время ей и в голову прийти не могло, что ее привлекательность для Орина могла быть так или иначе связана с его матерью. Больше она переживала, что Орина привлекала только внешность, насчет которой ее личный папочка предупреждал, что на сладчайший мед слетаются самые гадкие мухи, так что берегись.

Орин и близко не был похож на ее личного папочку. Когда Орин выходил из комнаты, она не испытывала облегчения. Когда она бывала дома, ее личный папочка как будто не покидал комнату дольше чем на несколько секунд. Ее мать сказала, что даже бросила и думать поговорить с ним, когда Пуся приезжала домой. Он как на поводке плелся за ней из комнаты в комнату, какой-то даже жалкий, обсуждая жезлы и низкокислотную химию. Как будто она выдыхала, когда он выдыхал, и наоборот. Куда не пойдешь, он уже там. Все время ощущалось его присутствие. Ощущение его присутствия пронизывало комнату и задерживалось после его ухода. Отсутствие же Орина – из-за учебы или тренировок – опустошало квартиру. Казалось, когда он уходил, из нее высасывали воздух и стерилизовали еще даже до того, как начиналась уборка. Без него она не чувствовала себя одиноко, но скорее чувствовала себя одной, каково будет оказаться одной, и потому она – не какая-нибудь дурочка же 305,– возводила фортификации реально заранее.

Познакомил их, конечно, именно Орин. Была у него такая идея-фикс, что Самому захочется ее использовать. В Творчестве. Она была слишком красива, чтобы не захотеть найти ей применение, запечатлеть. И лучше уж Сам, чем какой-нибудь тщедушный академик. Джоэль возражала против всей этой идеи в целом. Была у нее присущая умным девочкам неловкость из-за своей красоты и производимого ею эффекта на людей – опаска, многократно усиленная предупреждениями личного папочки. А еще важнее – ее интересы лежали по другую сторону объектива. Она сама займется запечатлением, уж не переживайте. Ей хотелось снимать, а не сниматься. Было у нее смутное презрение начинающих режиссеров к актерам. Хуже того, истинная цель прожекта Орина была психологически очевидной: он думал, что через нее сумеет как-то сблизиться с отцом. Что он уже представлял, как они ведут взвешенные беседы и морщат лбы на темы внешности и игры Джоэль. Треугольник взаимоотношений. От этого ей было совсем нехорошо. Она предполагала, что Орин подсознательно хочет, чтобы она стала проводником для него самого и «Самого» – каким, судя по его рассказам, была его мать. Ей было нехорошо от того, как разгоряченный Орин предсказывал, что отец просто не сможет удержаться, чтобы «не использовать» ее. Ей было сверхнехорошо от того, как Орин называл отца «Сам». Это уже было болезненно вопиюще, с точки зрения задержки развития. Плюс ей было нехорошо – ненамного слабее, чем как она, возражая, преувеличивала на футоне, – ей было нехорошо от самой перспективы иметь хоть какое-то отношение к человеку, который так ранил Орина, человеку таких чудовищных роста, холодности и отдаленной скрытности. Джоэль услышала с кухни вой и грохот, в сопровождении туберкулезного хохота Макдэйда. Дважды Шарлотта Трит вскакивала во сне, блестящая от температуры, и говорила глухим мертвым голосом что-то очень похожее на «Трансы, в которых она не дышала», а потом падала назад, отключалась. Джоэль пыталась определить источник странного прогоркло-коричного запаха, исходящего из угла шкафа, заваленного вещами. Это особенно непросто, когда трогать чужие вещи запрещается.

Она могла бы догадаться и по Творчеству. Его Творчество было любительским, увидела она, когда Орин попросил у брата – неотсталого – одолжить им парочку копий «только для чтения» Чокнутого Аиста. Может, «любительский» – не то слово? Вернее сказать, творчество гениального оптика и техника, который был любителем в любых настоящих социальных взаимодействиях. Технически великолепное, Творчество, с покадрово продуманными освещением и ракурсами. Но при этом до странного выхолощенное, пустое, без какого-либо ощущения драматического направления – никакого нарративного движения в направлении к настоящей истории; никакого эмоционального движения в направлении к зрителю. Как общаться с заключенным через пластиковое окно по телефону, отзывалась о ранних работах Инканденцы старшекурсница Молли Ноткин. Джоэль они казались больше похожими на разговоры очень умного человека с самим собой. Она задумывалась о значении прозвища «Сам». Холодные. «Брачное соглашение Рая и Ада» – язвительное, заумное, китчевое, кичливое, циничное, технически умопомрачительное; но и холодное, любительское, скрытное: без риска сочувствия иовоподобному протагонисту, которого, показалось ей, зритель должен был видеть как клоуна на ярмарке над бочкой с водой. Высмеивания «инвертированных» жанров: веселые, с фигой в кармане и иногда глубокие, но и какие-то условные, будто разминка пальцев какого-то подающего надежды пианиста, который отказывается реально сесть и что-нибудь сыграть, чтобы эти надежды испытать. Даже в студенчестве Джоэль была уверена, что пародисты не лучше преданных фанатов, но в ироничных масках, а сатира обычно – творчество людей, которым нечего сказать самим 306. «Медуза против Одалиски» – холодная, аллюзивная, замкнутая, враждебная: единственное чувство к зрителю – презрение, метазрители в театре фильма представлены неодушевленными предметами задолго до того, как начинают превращаться в слепой камень.

Но встречались и проблески чего-то еще. Даже в ранних работах, еще до того, как Сам совершил скачок, дугу которого она помогла продлить, к нарративно антиконфлюэнциальной, но неиронической мелодраме, когда бросил свои технические фейерверки и попытался заставить персонажей зашевелиться, хоть и безрезультатно, и проявил смелость, отказался от всего, что умел, и решительно пошел на риск показаться любителем (каким и являлся). Но даже в раннем Творчестве – какие-то проблески. Такие скрытные и быстрые. Чуть ли не украдкой. Она их замечала, только когда смотрела одна, без Орина и его вечного диммера, с ярко горящей люстрой в гостиной, как ей нравилось – нравилось видеть в комнате с экраном и себя, и все остальное, а Орину больше нравилось сидеть в темноте и целиком нырять в то, что он смотрел, раскрыв рот, – ребенок, которого вырастило кабельное многоканальное ТВ. Но вот Джоэль начала – на повторных просмотрах, изначальной целью которых было изучить, как он строит мизансцену, для продвинутого курса раскадровки, которым она не на шутку увлеклась, – она начала замечать какие-то проблески. Три коротких кадра «М. п. О.» с профилями великолепных противниц, искаженными каким-то внутренним конфликтом до неузнавания. Каждый монтаж с проблеском измученного лица сопровождался падением с кресла окаменевшего зрителя. Всего три доли секунды, не больше, промелькнувшей боли на лицах. И боли не от ран – они же так и не касаются друг друга, пока кружат с зеркалами и мечами; у обеих была непробиваемая оборона. А скорее их словно глодало заживо то, что их красота делала с теми, кого так манила, к сцене, как будто предполагали проблески. Но и всего три проблеска, каждый почти на подсознательной скорости. Случайность? Но во всем этом странном и холодном фильме не были случайными ни единый кадр или склейка – все действо, очевидно, раскадрировали вплоть до секунды. Наверняка это труд не на одну сотню часов. Поразительная техническая дотошность. Джоэль все пыталась поймать проблески мучений на лицах на паузу, но то были первые дни картриджей «ИнтерЛейса», и пауза тогда еще искажала экран и не давала изучить то, что хотелось. Плюс у нее возникло жутковатое ощущение, что режиссер специально увеличил скорость пленки в этих человеческих проблесках на пару кадров, чтобы пресечь подобное изучение. Как будто он не мог не вставлять человеческие проблески, но делал это хотя бы как можно быстрее и неизучаемей, словно они его каким-то образом компрометировали.

Орин Инканденца был всего лишь вторым парнем, который осмелился заговорить с ней как мужчина с женщиной 307. Первым стал слюнявый и полуслепой от пунша «Эверклир» кентуккийский лайнмен «Кусачих поросят» Шайни-Прайза еще в Шайни-Прайзе, штат Кентукки, на пикнике, куда клуб поддержки команды пригласил чирлидерш и жонглерш жезлом; и лайнмен выглядел точь-в-точь застенчивым мальчишкой, когда признавался – через извинение, что чуть не попал на нее, когда его стошнило, – что от ее охрененной красоты так и каменеешь и не можешь заговорить с ней в каком-либо другом состоянии, кроме как залив глаза и страх. Лайнмен признался, что всю команду при виде красоты лучшей жонглерши поддержки в школе, Джоэль, охватывает парализующий ужас. Орин признался, какое у него было для нее секретное прозвище. Память о том школьном полдне не изгладилась до сих пор. Она как сейчас чувствовала дым мескитного хвороста, и синие сосны, и отраву от насекомых, слышала визг скота, который забивали и свежевали для пикника в символическом жертвоприношении перед матчем открытия против «Риверменов» Средней технической школы Сев. Падуки.

Как сейчас видела лайнмена-ухажера, признававшегося с мокрыми губами, привалившись к молодой синей сосенке, пока ее ствол наконец с треском не поддался.

До этого пикника и признания ей казалось, что это ее личный папочка отваживал – как-то – парней с попытками заговорить как мужчина с женщиной. Все было так странно, и одиноко, пока с ней не заговорил Орин, который и не думал скрывать, что, если речь идет о пугающе красивых девчонках, то он позвякивает яйцами из противоотказной стали.

Но дело было даже не в субъективной идентификации, которую она чувствовала, когда видела проблески и на первый взгляд немотивированные вставки, которые выдавали что-то большее, чем холодную выпендрежную техническую абстракцию. Как, например, 240-секундный кадр с «лягушачьей» перспективы «Экстаза св. Терезы» Джованни Лоренцо Бернини, который – да – тормозил драматическое движение «Брачного соглашения.» до раздражающей остановки и не добавлял ничего сверх того, что мог бы добавить точно такой же 15или 30-секундный кадр; но на пятом или шестом пересмотре Джоэль стала замечать важность четырехминутного неподвижного кадра из-за того, чего в нем не было: весь фильм был снят с ТЗ 308 алкоголика – продавца упаковок для бутербродов, и алкоголик – продавец упаковок для бутербродов – вернее, его голова – присутствовал в кадре каждую секунду, даже во время титанического небожительского марафона в семикарточный стад на таро занимал половину сплит-скрина: его закатывающие глаза, ямочки на висках и четки капель пота на верхней губе непрерывно накладывались на экран и восприятие зрителя. кроме четырех нарративных минут, когда алкоголик – продавец упаковок для бутербродов стоял в зале Бернини в Санта-Мария-делла-Виттория, и кульминационная статуя заполняла экран до всех четырех краев. Статуя, ее эстетическая данность, позволяет алкоголику – продавцу упаковок для бутербродов сбежать от себя, от своей надоевшей вездесущей запутавшейся головы, вот в чем суть, поняла она. Может, четырехминутный неподвижный кадр был не только артхаусным жестом или враждебной к зрителю ерундой. Свобода от собственной головы, своей неизбежной ТЗ – теперь Джоэль стала замечать малозаметный до скрытой степени эмоциональный импульс, ведь опосредованная трансценденция над собой – как раз то, что полагается темой декадентской статуи оргазмической монашки. Вот так после внимательного (и, признаться, довольно скучного) пересмотра в кэмповом абстрактном язвительном картридже обнаружился неироничный, почти моральный тезис: стазис кульминационной статуи фильма заявлял в качестве теоретической темы эмоциональный эффект – самозабвение как Грааль – и – в почти моралистическом незаметном жесте, думала Джоэль, бросая взгляд на экран в освещенной комнате, под кайфом, за уборкой, с перекошенным ртом, – заявлял самозабвение через алкоголь уступающим самозабвению через религию/искусство (ведь от употребления бурбона голова продавца постепенно раздувалась, ужасающе, пока под конец фильма не заходила за границы кадра, и в двери Санта-Мария-делла-Виттория ему пришлось протискиваться с трудом и унижением).

Но все это стало неважно, когда она наконец познакомилась со всей семьей. Творчество и пересмотры были лишь намеком – который обычно чувствовался благодаря небольшим разумным дозам кокса, помогавшим ей заглядывать в Творчество глубже, дальше и потому, наверно, даже без особой объективности, – нутряным предчувствием, что мнение обиженного пантера об отце было ограниченным, заторможенным в развитии, а то и вовсе оторванным от реальности.

Ужин-знакомство Джоэль без макияжа, трезвой как стеклышко и с волосами в свободном узле, Орина и Самого в «Лигал Сифуд» в Бруклайне 309 практически ничего не выявило, не считая того, что режиссер вроде бы более чем успешно удерживался от искушения «использовать» Джоэль в каком угодно качестве – она заметила, как осел и скривился высокий мужчина, когда Орин рассказал, что СКОЗА училась на «К и К» 310,– как позже объяснил ей Джим, она выглядела слишком общепринято, коммерчески красивой, чтобы думать о ее использовании в Творчестве того периода, одной из теоретических задач которого было бунтовать против распространенных общепринятых коммерческих стандартов красоты Америки, – и что Орин в присутствии «Самого» так нервничал, что за столом просто не оставалось места для каких-нибудь других эмоций, и Орин постепенно заполнял паузы все более и более торопливым неутихающим вздором, пока и Джоэль, и Джиму не стало совсем неудобно, что пантер даже не притронулся к своему окуню на пару и не давал никому вставить и слова.

Позже Джим объяснил Джоэль, что он просто не знал, как разговаривать с сыновьями-неинвалидами без присутствия и посредства их матери. Орина невозможно было заткнуть, а Хэл в присутствии Джима так замыкался, что паузы в их общении были поистине мучительны. Джим сказал, что подозревал, что ему и Марио так легко друг с другом только потому, что до шести лет из-за инвалидности и задержки в развитии мальчик даже не разговаривал, так что ему с Джимом удалось привыкнуть к взаимному молчанию, хотя вместе с тем Марио проявлял интерес к объективам и кино, никак не связанный ни с какими отцами или потребностями угодить, так что у них нашлось что-то по-настоящему общее, свое; и даже когда Марио разрешили работать на съемках некоторых фильмов позднего Творчества Джима, произошло это без всякого давления потребности в общении или связи через кино, как было с Орином и Хэлом в случае тенниса, в котором Джим (как сообщил ей Орин) был поздно раскрывшимся юниором, но зато топовым теоретиком.

Джим называл фильмы из своего Творчества развлечениями. В половине случаев – с иронией.

В такси (которое для них вызвал Джим) по дороге домой из «Лигал Сифуд» Орин бился головой о пластмассовую перегородку и рыдал, что, похоже, снова не смог наладить с Самим контакт без присутствия и посредства матери. Даже не объяснить, как у Маман получалось посредничать или устанавливать контакт между разными членами семьи, сказал он. Но получалось. Твою мать, да он же до сих пор даже приблизительно не представлял, что Сам думал об уходе в футбол после десяти лет тенниса, хныкал Орин. Или о том, что Орин в этом действительно хорош, хоть в чем-то, в кои-то веки. Что он, гордится, или завидует, или осуждает, что Орин бросил теннис, или как?

Матрасы в пятиместной женской спальне были слишком тощими для кроватных рам, и филенки рам в щелях отвратительно заросли пылью, с вплетенными женскими волосами в придачу, так что одного «Клинекса» хватало, только чтобы смочить эту гадость, и еще несколько сухих уходило на то, чтобы отскрести. Шарлотта Трит из-за болезни уже несколько дней не ходила в душ, и находиться рядом с ее рамой и филенками было непросто.

На первой встрече Джоэль со всей несчастной ячейкой общества – на День благодарения, в Доме ректора, ЭТА, прямо по Содружке в Энфилде, – Маман Орина миссис Инканденца («Прошу, зови меня просто Аврил, Джоэль») была обходительна, добра, внимательна без назойливости, и неназойливо тяжело трудилась над тем, чтобы все гости расслабились и наладили контакт, и чтобы Джоэль чувствовала себя желанной и ценной участницей семейного собрания – и было в этой женщине что-то такое, от чего каждый волосок на теле Джоэль встал дыбом. Не оттого, что Аврил Инканденца оказалась одной из самых высоких женщин, что встречала Джоэль, и уж точно самой высокой красавицей с безупречной осанкой (доктор Инканденца ужасно горбился), что она встречала. Не оттого, что ее синтаксис был таким естественным, бойким и внушительным. И не из-за почти стерильной чистоты первого этажа (туалет в ванной комнате как будто не просто выскребли, а еще и отполировали до блеска). И не из-за того, что обходительность Аврил со всех общепринятых точек зрения была фальшивой. Далеко не сразу Джоэль хотя бы начала понимать, отчего у нее при виде матери Орина нервный озноб. Сам ужин – без индейки; какая-то политико-семейная шутка для своих про День благодарения без индейки, – был вкуснейшим, но без претенциозности. Они не садились за стол до 23:00. Аврил попивала шампанское из бокальчика волнистого стекла, которое как будто никак не кончалось. Доктор Инканденца (никаких предложений звать его просто Джимом, обратила внимание она) пил из трехгранного стакана чтото такое, от чего над стаканом стояло легкое марево. Аврил расслабляла гостей. Орин показывал достойные пародии на известных личностей. Они с малышом Хэлом колко подшучивали над канадским произношением Аврил некоторых дифтонгов. Аврил и доктор Инканденца по очереди нарезали для Марио лосося. Джоэль вдруг откуда ни возьмись представилось, как Аврил размахивается и втыкает нож ей в грудь по рукоятку. Хэл Иканденца и два других односторонне мускулистых мальчика из теннисной школы навалились на еду как беженцы, за чем собравшиеся наблюдали с мягкими улыбками. Каждый раз после того, как Аврил подносила ложку ко рту, она по-патрициански промокала губы. На Джоэль было простенькое платье, с очень высоким вырезом. Хэл и Орин были отдаленно похожи. Каждый четвертый комментарий Аврил адресовала Джоэль, чтобы включить ее в беседу. Брат Орина Марио был на костылях и ужасно обезображенный. Под столом стояла чистая миска для собачьей еды, но не было ни собаки, ни каких-либо упоминаний о ней в беседе. Джоэль обратила внимание, что Аврил также адресовала каждый четвертый комментарий Орину, Хэлу и Марио, как бы в цикле равного включения. На столе было нью-йоркское белое и альбертанское игристое. Доктор Инканденца вместо вина пил что-то свое, и несколько раз вставал наполнить стакан на кухне. Огромные висячие сады позади капитанских стульев Аврил и Хэла отбрасывали от ультрафиолетового света, из-за которого свечи на столе светились странным светло-голубым, сложные тени. Режиссер был такой высокий, что, когда собирался со стаканом на кухню, вставал как будто целую вечность. Джоэль мучило наистраннейшее беззащитное ощущение, что Аврил желает ей зла; волосы в разных местах то и дело вставали дыбом. Все рассыпались в «спасибо» и «пожалуйста» в чистейшем духе WASP-янки [194]. После второго похода на кухню доктор Инканденца сложил на тарелке из дважды запеченного картофеля замысловатый футуристический городской ландшафт и вдруг завел оживленный монолог о развале голливудской монолитной системы студий в 1946 году и последующем взлете актеров, играющих по методу Станиславского, вроде Брандо, Дина, Клифта и проч., отстаивая причинно-следственную связь. Его голос был среднего тембра, кротким и без акцента. Маман Орина была явно выше двух метров, куда выше личного папочки Джоэль. Джоэль каким-то чутьем угадывала, что Аврил была из тех женщин, которые нескладны в молодости, а потом расцветают, и но по-настоящему прекрасными становятся куда позже, где-то к тридцати пяти. Она решила, что доктор Инканденца похож на цаплю из района экологической катастрофы, как она ему позже рассказывала. Миссис Инканденца помогала гостям расслабиться. Джоэль представила ее с палкой постового в руках. Она ни разу не сказала Джиму, что Орин звал его Чокнутым или Печальным Аистом. Весь праздничный стол чуть-чуть склонялся к Аврил, совсем чуть-чуть и незаметно, как гелиотропы. Джоэль поймала себя на том, что и сама так делает – наклоняется. Доктор Инканденца закрывал глаза от ультрафиолетового света растений в жесте, напоминающем салют. Растения Аврил называла своими «Зелеными детками». В какой-то момент ни с того ни с сего малыш Хэл Инканденца, тогда не старше десяти, объявил, что основная единица силы света называется кандела, которой он, ни на кого не глядя, дал определение, что это сила света, излучаемого с поверхности 1/600 000 квадратных сантиметров в трубке при температуре отвердевания платины. Все мужчины за столом были в пиджаках и галстуках. Самый крупный из двух партнеров Хэла по теннису раздавал межзубные стимуляторы, и никто над ним не смеялся. Улыбка Марио казалась одновременно неприличной и искренней. Хэл, который начинал действовать Джоэль на нервы, все спрашивал, не спросит ли его кто-нибудь, чему равна температура отвердевания платины. Джоэль и доктор Инканденца вдруг затеяли разговор о Базене, теоретике кино, которого Сам терпеть не мог и при упоминании которого корчил гримасу. Джоэль заинтриговала ученого-оптика и режиссера, объяснив пренебрежение Базена самоосознанным режиссерским самовыражением исторической связью с неотомистским реализмом «персоналистов» – эстетической школы, имевшей большое влияние на французскую католическую интеллигенцию в районе 1930–1940-х: многие учителя Базена были выдающимися персоналистами. Аврил попросила Джоэль рассказать про сельский Кентукки. Орин начал длинную пародию на покойного попастронома Карла Сагана, выражающего телевизуальный трепет перед масштабами космоса. «Миллиарды и миллиарды», – повторял он. Один из теннисных дружков просто-таки отвратительно рыгнул, и никто никак не отреагировал. Орин повторял «миллиарды и миллиарды и миллиарды» голосом Сагана. Аврил и Хэл добродушно поспорили об употребимости слова «район» применительно к датам. Затем Хэл попросил несколько примеров какой-то гаплологии. Джоэль с трудом сдерживалась, чтобы не влепить мелкому позеру такую пощечину, чтобы у него голова над бабочкой завертелась. «Вселенная: – продолжал Орин еще долго после того, как шутка перестала быть смешной, – холодная, бесконечная, невероятно вселенская». Ни разу не поднимались темы тенниса, жонглирования жезлом и футбола: официальные виды спорта вообще не упоминались. Джоэль обратила внимание, что никто не смотрел на доктора Инканденцу прямо, кроме нее. Часть территории академии за окном столовой накрывал любопытный складчатый белый маммарный купол. Марио вонзил свою специальную вилку в картофельный город доктора Инканденцы под общие аплодисменты и уже коробящие каламбуры с термином «деконструкция» от этого несносного Хэла. В свете свеч и ультрафиолета у всех сверкали зубы. Хэл вытер шнобель Марио, который как будто безостановочно истекал соплями. Аврил предложила Джоэль ни в коем случае не стесняться и немедля позвонить семье с поздравлениями в сельский Кентукки, если она желает. Орин сказал, что Маман родом из сельского Квебека. Джоэль была на седьмом бокале вина. То, как Орин поправлял свой полувиндзор, все больше и больше напоминало какой-то сигнал. Аврил убеждала доктора Инканденцу найти способ включить Джоэль в производство, раз она и киновед, и теперь еще и почетное и желанное прибавление в семье. Марио, потянувшись за салатом, выпал со стула, и ему в сопровождении шуток и веселья помог один из теннисистов. Все дефекты Марио было трудно перечислить и тем более назвать. Джоэль решила, что он похож на нечто среднее между куклой и одним из большеголовых плотоядных хищников из старых спецэффектовых оргий Спилберга про ящеров. Хэл и Аврил бурно выясняли, можно ли считать оговорку полноценным словом. Высокая узкая голова доктора Инканденцы все ниже склонялась к тарелке, а потом медленно поднималась, то ли медитативно, то ли пьяно. Широкая улыбка обезображенного Марио была такой несходящей, что на ее уголки можно было что-нибудь повесить. С притворным акцентом южной красавицы – который, очевидно, не был подколкой Джоэль, скорее отсылка к Скарлетт О'Харе, – Аврил сказала, что заявляла не единожды, что от альбертанского шампанского у нее всегда бывают «пары». Джоэль обратила внимание, что практически все за столом улыбались, широко и постоянно, с блестящими в странном свете от растений глазами. Как и она, обратила внимание Джоэль; у нее уже начинали болеть мышцы щек. Большой друг Хэла часто отрывался от еды, чтобы воспользоваться межзубным стимулятором. Больше никто своими не пользовался, хотя и вежливо держали в руках, словно как раз собирались. Хэл и два его друга судорожно сжимали руку, периодически. Никто как будто не обращал на это внимания. В присутствии Орина никто ни разу не сказал слова «теннис». Перед этим его полночи тошнило на нервной почве.

Теперь он брал Хэла на слабо, что тот не сможет назвать температуру отвердевания платины. Джоэль, хоть убей, не могла вспомнить ни одного названия старых сиджиайных пленочных спилберговских штук про динозавров, хотя ее личный папочка водил ее на каждый. В какой-то момент отец Орина встал снова наполнить стакан и уже не вернулся.

Сразу перед десертом – который горел – Маман Орина спросила, можно ли, если никто не имеет ничего против, всем на секундочку совершенно секулярно взяться за руки и просто прочувствовать благодарность за то, что судьба свела сегодня всех вместе. Джоэль она как-то особенно попросила поучаствовать в процессе. Джоэль взяла руку Орина и друга Хэла пониже, которая была такая мозолистая, что на ощупь напоминала кожуру. На десерт был «вишневый юбилей» с деликатесным нью-брансуикским мороженым. Отсутствие доктора Инканденцы за столом как будто осталось неупомянутым, почти незамеченным. И Хэл, и его не ковыряющийся в зубах друг очень просили «Калуа», и Марио в подражании им жалко шлепал по столу ручонками. Когда Орин извлек сигару и «гильотину», Аврил уставилась на него в притворном ужасе. Также подавали бланманже. Кофе был без кофеина, с цикорием. Когда Джоэль снова подняла голову, Орин уже убрал сигару, так и не закурив.

Закончился ужин настоящим взрывом доброжелательности.

Джоэль чувствовала, как сходит с ума. Она не видела никакого притворства в обходительности и тепле хозяйки в свой адрес, в доброжелательности. И в то же время она самым нутром чуяла, что женщина могла, не сходя с места, нарезать поджелудочную и вилочковую железы Джоэль, и смешать, и приготовить себе сладкое мясо, и съесть охлажденным без гарнира, и промокнуть губы, не моргнув и глазом. И это так и останется неупомянутым среди всех, кто наклоняется в ее сторону.

По дороге домой в такси, телефонный номер компании которого Хэл воспроизвел по памяти, Орин набросил ногу на скрещенные ноги Джоэль и сказал, что если на кого и можно рассчитывать, что он поймет, как Аисту важно где-нибудь использовать Джоэль, так это на Маман. Он дважды спросил Джоэль, как ей Маман. Мышцы щек Джоэль ныли просто ужасно. Когда они доехали до кирпичного дома, в тот последний День благодарения до эры Спонсирования настал первый исторический момент, когда Джоэль впервые специально занюхала пару дорожек кокаина, чтобы не уснуть. Орин во время игрового сезона не мог употреблять, даже если бы захотел: у спортивных команд БУ брали анализы в случайном порядке. Так что в 04:00 Джоэль не спала, второй раз протирала за холодильником, пока Орин плакал во время кошмара, который, как ей почему-то казалось, по праву должен был присниться ей.

Покачнув его уверенность в своих суждениях этих человеков, та, кого Марат считал за отчаянного наркомана, оказалась представителем власти demi-maison Эннета. Женщина при планшете была только лишь подчиненной. Марат очень редко неверно судил человеков или же их роли.

Женщина во власти была негативна в телефон. «Нет-нет. Нет, – говорила она в телефон. – Нет».

– Прошу прощения, – заговорила она с Маратом поверх трубки, не поместив на трубку ладонь конфиденциальности. – Всего секундочку. Нет, ей нельзя, Марс. И не важно, что она обещала. Будто она раньше не обещала. И сколько уже раз. Нет. Марс, потому что нам всем будет плохо, а у нее опять начнется, – голос мужчины по ту сторону донесся громким, и власть предержащая оборвала тыльной стороной запястья всхлип, после же выпрямилась. Марат взирал без выражения. Его погребла под собой великая усталость – о такую пору англоязычие всегда трудоемко. Поверх пола раскинулись собаки. – Знаю, но нет. На сегодня – нет. Если она еще раз позвонит, скажи, чтобы звонила сразу мне. Да.

Она деактивировала переговоры и на мгновение уставилась столу в поверхность. Между ее креслом и fauteuil Марата раскинулись двое собак, одна собака из которых лизала свои интимные гениталии. Марат подавил дрожь и чуть подтянул плед, так же сгорбился, чтобы минимизировать мускулатуру здоровья торса.

– Доброго вечера. – начал Марат.

– Что вы, не уходите, – женщина с властью эвакуировалась из дум печали, придав оборот своему креслу, чтобы смотреть на него прямо. Она предприняла попытку профессиональной улыбки на манер США. – Вы же столько просидели. Я видела, как вы делились с Сельвином. Сельвин часто заглядывает, когда мы проводим групповую приемку.

– Что до меня, я думаю, он страдает душевной болезнью, – Марат обратил внимание к тому, что одна нога женщины была гораздо тоньше прочей ее ноги. Также его отвлекала привычка притворяться шмыгать. Фальшивые шмыги происходили вне его воли.

Она скрестила эти ноги. Далеко за выпуклым окном ее стола могуче затрубили двое клаксонов автомобилей.

– Этот Сельвин, он рекомендовал мне гладить по вашим животным, чего, к сожалению, я не совершу.

Женщина тихо рассмеялась и подалась вперед над скрещенными ногами. В дополнение у одной собаки были газы.

– В графе «гражданство» вы написали «Швейцария».

– Я чужеземец на постоянном жительстве, зависимый от геры, от белого и от хмурого, в отчаянных поисках лечения и проживания.

– Но в США вы легально? С грин-картой? С кодом проживания ОСИН 311?

Марат произвел из пиджака на свет документы, которые в дальнем прошлом подготовил прозорливый мсье Дюплесси.

– Также инвалид. Обезображенный, также, – сказал Марат, стоически пожав плечи, склоняя вуаль к темному ковру.

Женщина изучала его документы ОСИН с поджатыми губами и лицом для покера, свойственными онанским властям из любых мест. Одна из ее рук была скрючена на манер клешни.

– У всех здесь свои проблемы, Генри, – сказала она.

– Анри. Пардон. Анри.

Некая женщина снаружи Кабинета у передней двери demi-maison, она засмеялась на манер автоматического оружия. Из-под задней ноги собаки с гениталиями, окончание которых скрывалось под поднятой лапой, доносились влажные звуки. Женщина с властью, поддержав себя обеими руками о стол, поднялась и отперла дверцу черного металлического шкафчика над ТП и консолью на столе. Дверца из старого черного металла открывалась вверх. Марат предал памяти номер модели этого телепьютера, коий был индонезийский и дешевой цены.

– Вообще, Анри, в Эннет-Хаусе за все годы, сколько я здесь работаю, – у нас были эмигранты, эмигранты на ПМЖ, иностранцы с таким английским, что ваш – еще цветочки, – она перенесла вес на прочную ногу, чтобы тянуться в глубь шкафчика за неким предметом. Марат использовал мгновение ее невнимания, чтобы предать своей памяти факты о кабинете. На двери кабинета было украшение треугольника внутри круга, но не было запорного засовывания, а лишь жалобный дешевый замок в ручке. Нигде не виднелось мелкой шишки стандартной микроволновой сигнализации 10.525 ГГц. Рамы огромных окон – без кончиков проводов. Тем самым оставалась возможность лишь магнитно-контактной сигнализации, которую, в случае наличия, тяжело отключить, но также возможно. Марат ощущал сильную нехватку жены, что всегда было знаком глубокой усталости. Дважды он шмыгнул.

Женщина говорила с ним в шкафчик:

– …подпишете для меня несколько разрешений, чтобы мы сделали копии вашего ОСИНа и запросили по факсу выписку из вашей клиники, которая, кстати?..

– Реабилитация «Чит-Чат-Фармс», пенсильванского штата. Прошлый месяц, – связной AFR в Монреале поручился словом обеспечить документы без любых промедлений.

– В этом, в Вернерсдейле, или как?

Марат совсем чуть склонил голову под вуалью.

– Вернерсберг Пенсильвании.

– Ну «Чит-Чат» мы знаем, в Хаусе жили люди из «Чит-Чата». Замечательное. учреждение, – ее голова была помещена в шкафчик, вкупе с рукой. Казалось, ей трудно копаться внутри и в одно с этим время поддерживать равновесие. Решив, что окна эркера – при потребности самый оптимальный вход, Марат взирал на попытку женщины поддержать равновесие и обыскать старый шкафчик. Затем он медленно моргнул. В этом шкафчике, в двух стопках у открытой дверцы, были заметны многие картриджи развлечения для ТП.

– И инвалидов мы принимаем с самого основания, – говорила женщина. – Один из немногих Хаусов в метрополии, которые оборудованы для инвалидов, – наверняка в «Чит-Чат» вам это рассказывали, – стена грохнула от удара неистовства в наружной комнате, и кто-то либо выказал вслух или смех, или боль. Марат шмыгнул. Женщина продолжала речь:

– почему я сама сюда и попала. И тоже в коляске, изначально, между прочим, – она поколебалась прочь от шкафчика с конвертом Манилы. – Тогда я всех вокруг заверяла, что мне ничего не поможет, потому что я не могу вставать на колени и молиться, чтобы вы представляли, в каком я была состоянии, – она весело закатилась. Она была привлекательная.

– Что до меня, – отвечал Марат, – Я предприму усилия молиться по первому приказу, – рождая уловку внедрения, он и Фортье обнаружили, что американовая реабилитация от наркозависимостей была в своей природе военной. Наличествовали приказы и подчинение приказам. AFR просмотрели картриджи античного американового телевидения, которые по удаче нашлись в наличии Антитуа, и через просмотр узнали многое новое. Однако отчаянное подъятие лица ввысь во время ответа позволило Марату просмотреть коренья пластиковых коробок картриджей. Среди таких названий мелкого шрифта, как «Параметры фокусного расстояния X–XL» и «Укороченный с лета, упр. 2», имелись две коробки простого коричневого пластика, чистые, не учитывая – вот почему его вуаль, она оставалась закинутой столь долго, что он начал опасаться внимания женщины во власти, – не учитывая, – но уверенность было трудной, ибо освещением кабинета являлась мертвая флуоресценция США, и отверстие шкафчика в тени дверцы и марлевая вуаль усложняли зрение, – не учитывая, кажется, крошечных круглых рожиц тисненых смайликов поверх коричневых коробок. Марата внезапно захлебнул прилив возбуждения – мсье Хью Стипли называл это «как из неба».

Власть также продолжала:

– Не говоря уже про членов УРОТа, если интересно, – жестикулируя на вуаль Марата, ранее оставленную без словесного внимания обоих двоих. Женщина предприняла попытку присовокупить скрепкой к планшету лист бледных чернил. – Вообще-то у нас прямо сейчас на первом месяце проживания есть член УРОТа.

Марат моргнул еще дважды. Молвил:

– Я обезображен, что до меня.

– Она наверняка поможет вам освоиться, идентифицироваться. И ей это на пользу пойдет, – Марат принялся фиксировать в ОЗУ каждую деталь с самого порога demi-maison «Эннета-Хауса». В другой части ума он взвешивал, кому рапортовать истину первому: мсье Фортье или же Стипли из USBSS, контактный номер которого всегда имел префикс 8000, как делал остроты Марат. В иной части – стоит ли проявлять готовность встречи с исполнительницей Развлечения, товаркой по вуали, немедля. Думал, к чему именно была бы готовность отчаянного наркомана. В течение всего мышления Марат расширенно улыбался женщине, забыв, что она не в силах видеть его улыбку.

– Это радостно, – наконец произнес он.

– Ваши проблемы с лицом. – молвила женщина, подавшись вперед над скрещенными ногами в кресле. – Это как-то связано с вашим злоупотреблением? В «Чит-Чате» с вами работали по прогрессии, энзэ 312 и признанию последствий?

Теперь Марата подмывало к возвращаться скорей в chez [195] Антитуа. Он употребил способность цитировать сложные реплики своей легенды о зависимости, тем же временем перепроверяя фиксацию в памяти лица и позиции всякого человека в «Эннет-Хаусе», кого он повстречал. Ибо они вернутся, AFR, а возможно, и Службы без определенности Стипли и Тана. Он обладал способностью разделять мышление ума на параллельные процессы.

– Ноги – я пережил передозировку в Берне, который в моей родине Швейцарии, будучи одинок, и упал на ничок, пока мои ноги, они остались, как говорится людьми, запутанными, запутанными в кресле, на котором имела место инъекция, доза. Глупость. Я лежал без сознания или движения многие дни, и мои ноги, они – коммент-он-дит? – они в вате, лишились циркуляции, пережили гангрену, приобрели инфекцию, – Марат шмыгнул, стоически пожимая плечи. – Как и нос и рот, от лицевого вжимания ничка, в одной позе без сознания многие дни. Я почти умер. Все ампутировано, ради выживания. Я отказался от геры, белого и хмурого, в l'infirmiere [196]. Итог злого употребления наркотиков.

– Это ваша история. Ваш первый шаг.

Марат пожал плечи.

– Мои ноги, нос и уста. Все последствия прогрессии. В «Чит-Чат» я признал все, что есть, я понял, что я отчаянный наркоман, – Марат пытался решить, стоит ли найти способ ненадолго отвлечь женщину во власти из кабинета, чтобы споро вскарабкаться руками к шкафчику и изучить коробки с улыбками вблизи, прежде запора шкафчика. Или взамен также вернуться на предпосылках желания остаться и проводить времена в гостиной для ожидающих человеков, чтобы повстречать того, кто есть упомянутый жилец с женской вуалью УРОТ; ибо конкретно это являлось целью, даденной мсье Фортье для прихода в demimaison'ы. Марат мог дать факт картриджей Фортье, а факт девушки в вуали – Стипли, или противоположно. Возвратилась вспять усталость. Но Стипли, прежде принятия мер решительности, пожелает удостоверение, что в шкафчике именно картриджи истинного Развлечения, не пустышки или розыгрыши с реклам FLQ. Теперь он представлял, что в его голове поистине слабо жужжит. Оружие Марата покоилось в кобуре под сиденьем, скрытое пледом коленей в клетку. Легкое убийство женщины во власти было бы inutile до взора на девушку, порешил он, плюс непрактичное ввиду окружающих свидетелей. Fauteil Марата могла разгоняться вплоть до 45 км/ч на ровной поверхности и краткой дистанции. Властная женщина обладала привычкой причесывать светлые волосы клешней обезображенной руки. Она вела речь Марату-лженаркоману о том, как нашла его честность воодушевляющей, и просила подписать документы, для разрешения. Когда Марат медленно начертал имя усопшего администратора медицинской страховки Caisse de Depot et Placement 313, женщина приступила к вопросам, на какие вещи он готов пойти ради излечения.

Отчасти печальное впечатление от ужина без индейки, решила она, связано с тем, что семью разъедали тайны. Друг от друга, от самих себя, от самой себя. Одна из самых больших – притворство, будто эксцентричность равна открытости. Т. е. что все они «ровно такие безумные, как кажется», – слова пантера.

Мы куда прозорливее, когда речь идет о семьях наших любимых, чем о наших собственных, знала она. Лицо Шарлотты Трит блестело; глубокие шрамы на щеке побагровели страшнее, чем все лицо. Под промокшей футболкой с логотипом пива Michelob Dry начали выдаваться ребра, начала приобретать тонкий щуплый кахектический вид шея. Трит напоминала ощипанную сову. Кровать Кейт Гомперт стояла не заправленная, мягкая обложка какой-то желтой книжки под названием «Хорошее самочувствие», лежавшей на матрасе корешком вверх, начала заворачиваться. Джоэль охватил необъяснимый страх, что Гомперт, в присутствии которой она даже в лучшие времена была как на иголках, вернется, войдет и застанет Джоэль за уборкой в косынке и прилипшей к лицу влажной вуали. Последние салфетки в комнате она извела на протирку всех пяти прикроватных тумбочек, осторожно обводя чужие предметы, которые запрещалось трогать.

Затем ситуация стала острой, когда женщина из demi-maison предложила Марату дополнительное место. Отчаянно наркозависимый Швейцарец Анри мог тем же вечером провести ночевку на раскладушке в заднем кабинете, обещала она, если готов вытерпеть беспорядок и иногда насекомых заднего кабинета. Марат понимал, что у женщины было слабое место с sympathique к инвалидам. Ситуация была острей тем, что Фортье не заготовил реплик опровергнуть предложение дополнительного места лечения в demi-maison. Женщина во власти улыбнулась, что заметила в его поигрывании колесами fauteuil наркозависимую борьбу меж отчаянием и отрицанием, сказала она. Марат оперативно просчитывал, принять ли обманом предложение и остаться на ночь для наблюдения внешности пациента в вуали УРОТ либо же уйти и покатить, как ни во что не бывало, в ближайшую точку приватного телефонирования, дабы осведомить AFR в лавке, что в этом demi-maison имеется шанс подлинных картриджей Развлечения, включая дуплицируемый Мастер или лечебный картридж анти-samizdat родом из заявлений FLQ, вернуться в chez Антитуа и позже вернуться со всеми скрипучими силами в demimaison и обрести и картриджи, и исполнительницу в вуали, если пациент лечения УРОТа разоблачится именно замаскированной исполнительницей. Инженер радио пребывал в многословии относительно вуали и ширмы этой женщины. Или просчитывал также достоинства телефонировать не в «Антитуа Интетейнент», но по круглосуточному бестарифному префиксу мсье/мадемуазель Стипли и передать ту же информацию – наконец, сперва Bureau des Services sans Specificite, поставив жребий на ОНАН и против Фортье, наконец испытав участь только с одной стороной, тем самым передав своих жену-рестенотика и голодных до развлечений чад из растерзанных Выпуклостью пустошей Сен-Ремиде-Амхерста жить до конца жизни вместе здесь, посреди американовой путаницы выборов, потребовав защиты и укрывательства от Стипли и дорогостоящего медицинского ухода за болезнями сердца и головы возлюбленной Гертруды.

Или попросить эту фигуру лечебной власти оглянуться за спину для зрелища огромного паука и вслед переломить ее тонкую шейку одной рукой, и употребить телефонную консоль в этом кабинете для призыва Фортье и элитного наряда AFR прямо в этот demi-maison. Или призвать прямо Стипли и силы ОНАН в белых костюмах защиты. Власть собрала пальцами дом под подбородком и взирала на наклоненную голову Марата с лицом уважения и симпатии, но не заботы, отчего также перелом ее шеи казался Марату грустным выбором. Он притворился, что было крайней необходимостью шмыгнуть. Мсье Фортье и Брюйим, прочие из AFR, кого он знал с поры, когда они вместе теснились на переездах многих поездов под луной неба, – никто из них не ощущал поистине, что Марат стал мягок для таких миссий. Что Марат, он воевал тошноту желудка, когда вонзал наточенную рукоятку manche a balai [197] метлы внутрь содержимого Антитуа в пору технического собеседования с Антитуа, и позже в украдке вырвал тошнотой в переулке. Одна из собак Кабинета с великой дичью жевала ляжку себя, в мучении. В США ОНАН мсье/ м-ль Хью/Елена Стипли из таинственных ДНССША/USBSS укроют семью Марата в расплывчатых пригородных местах, с бумагами личности, выдуманной специалистами, выше подозрений; и Марат, его знакомство со знанием о квебекских инсургентах будет комфортабельно вознаграждено, когда Notre Rai Pays отделится, чтобы в одиночестве познать гнев ярости chanteur-fou [198] Джентла. Триумф AFR в распространении летального Развлечения обеспечит уютное гостеприимство Марата Джентлом с распростертыми руками и возлюбленное лечение желудочков и недостачи черепа его жены. Марат рисовал воображением Гертруду в шлеме и с золотым крюком, с легким дыханием через дорогие трубки. Переменной расчета было как долго оставаться и работать на распространение и когда сбежать под эгиду американского гостеприимства. Гнев Фортье изза «perdant son coeur» 314 Марата станет неумолим, и может быть мудрее выждать, когда Квебек изгонят, а AFR с головой уйдет в борьбу, чтобы выдать свою роль агента-четверника для ОНАН, Марату.

Со стуком в дверь Кабинета, одновременным с появлением, заглянула молодежная девушка без некоторых зубов, занося холод извне demimaison, наклонив в кабинет через дверной проем, открытый ею, только верхнюю половину тела.

– Я уже пришла, босс, – заявила юная девушка с глухой гнусавостью в манере Бостона, США.

Женщина во власти улыбнулась обратно.

– Еще двое, Джонетт, и я пойду.

– Ништяк.

– Пустишь людей из Сарая, когда придут за миссис Лопейт?

Молодежная и наклоненная девушка кивнула свою худую голову. В ее

ноздре была transperce общеизвестная английская скрепка, которая с кивком головы бросила отблеск во флуоресценции света.

– И Дженис говорит, что уже смывается, – если что еще надо, то только сейчас, – власть отрицала головой. Молодежная девушка опустила взгляд на Марата и сказала в приветствии нейтральных эмоций либо «Эй», либо «Э». Марат улыбнулся в отчаянии и притворился, что шмыгнул. В открытую дверь из многоголосого салона за ней проникло злоухание видимого дыма. Марат пришел к твердому решению воздержаться от переломов шей в течение визита по причине внезапности наклоняющихся в кабинет нежданных тел. Торс девушки принялся убираться, когда вдруг власть держащая подняла взор и заявила: «Ой, и Джонетт?»

Дверь вновь распахнулась с тем, чтобы вернувшаяся верхняя половина отвечала «Йо».

– Сделай одолжение? Тут Кленетт Х. принесла сегодня из ЭТА картриджи в дар?

– Сейчас угадаю.

– Среди туземцев волнения, – власть издала смех вслух. – Хоть чтото новенькое.

Торс также издал смех.

– Видела, как Макдэйд опять пересматривает свою корейскую фигню?

– В общем, посидишь после комендантского часа, просмотришь, сколько успеешь, чтобы все были безопасные?

– Без ню, без веществ, только умеренное употребление спиртных напитков, – отвечала молодежная девушка на чеканный манер зубрения.

– Сколько успеешь, и оставишь на столе Дженис, а я завтра в начале дневной смены попрошу ее их выложить.

Молодежная девушка, держащая подчиненную власть, изобразила двумя пальцами в воздухе дверей любопытный круг. Какой-либо сигнал руки для главной власти. Каждый палец руки девушки содержал кольца разного вида.

– Туземцы проявят благодарность для разнообразия.

– Они в шкафчике с приемками, – сообщила ей власть.

– Гляну в ночную смену, сколько получится.

– И Джонетт?

И вновь торс проник вовнутрь. Женщина во власти молвила:

– И защищай Дэвида К. от Эмиля и Уэйда, ладно?

Когда дверь затворилась и власть изобразила небольшой жест извинения за перерыв, Марат улыбнулся вширь.

– Я не имею знания слов «туземцы» и «вдар», если позволите дерзость вопроса, – сказал он. – Как и «этэа».

Смех дружелюбности. Марату пришла в голову мысль, что перед ним счастливый человек.

– Дар – в смысле, пожертвованные в дар вещи. От которых мы зависим больше, чем хотелось бы. Жильцы и выпускники всегда в поисках. Текущих жильцов мы иногда зовем туземцами; это мы любя. Заходила сейчас Джонетт, она сотрудник с переживанием 315. У нас два сотрудника, выпускники Хауса. Один сейчас отсутствует по болезни, но Джонетт – вам понравится Джонетт. Джонетт золото, а не человек. А ЭТА – это буквы, Э-Т-А.

Марат притворился, что издает смех вслух.

– Прошу пардона, ибо я посчитал «этэа» словом из моего родного швейцарского наречия.

Власть улыбнулась с пониманием.

– ЭТА – частная школа. Обычно мы отправляем туда жильцов, на подработку. Она выше по холму, – заметив глубокое втягивание вуали, которое только лишь мимолетно вызвал его вдох, власть выразила в лице удивление и молвила: – Ну вы же знали, что в Эннете придется работать. По правилам жильцам дается месяц на поиск места.

С осторожностью выдохнув, Марат слабо жестикулировал в знаке «Ну разумеется».

11 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Многое из того, что Марио наснимал для документального фильма, который ему разрешили сделать этой осенью в ЭТА, – это, собственно, запись, как Марио гулял по академии с камерой «Болекс H64», примотанной к голове и подключенной через коаксиальный кабель к педали, которую он одной рукой прижимает к груди в свитере, а второй – управляет. Вечером в 21:00 на улице холодно. Центральные корты залиты светом, но играют только на одном – Гретхен Холт и Джолин Крисс все еще продолжают с самых дневных матчей какой-то марафонский матч, с посиневшими на рукоятках ракеток пальцами и замерзшими наэлектризованными шипами потными волосами, останавливаясь между подачами сморкнуться в рукав, на них столько слоев свитеров, что выглядят они бочкообразно, и Марио даже не думает поменять светочувствительность, чтобы снять их сквозь запотевшее окно комнаты Штитта, где он сейчас находится. В комнате стоит оглушающий грохот.

Комната тренера Штитта – номер 106, рядом с его кабинетом на первом этаже Админки, за кабинетом доктора Раск и в двух поворотах по коридору от вестибюля.

Это большая пустая комната, спроектированная ради акустики. Паркет, которому не помешает циклевка, деревянный стул и плетеное кресло, армейская койка. Маленький низкий столик, на котором умещается только держатель для трубки Штитта. Сложенный складной стол, приставленный к стене. Звукоизолирующая обшивка на стенах без единого декоративного элемента. Та же обшивка на потолке с голой лампочкой со свисающей длинной цепочкой, встроенной в пыльный вентилятор с короткой цепочкой. Вентилятор никогда не вращается, но иногда издает звук неисправной проводки. В комнате чувствуется едва уловимый запах фломастеров. Никакой обивки или чехлов, на койке нет подушки – ничего мягкого, что могло бы поглотить или преломить звук оборудования, расставленного на полу: черная немецкость первоклассного музыкального центра, колонки размером с Марио в каждом углу со снятой акустической тканью, так что каждый конус головки динамика открыт и могуче пульсирует. Комната Штитта звуконепроницаема. Окно выходит на Центральные корты, насест и наблюдательную башню, что нависают над головой и уродуют тени от прожекторов на кортах. Окно сразу над батареей, которая, когда звук выключен, издает гулкий гремящий звенящий лязг, как будто кто-то глубоко под землей охаживает трубы молотком. Холодное окно над батареей запотело и слегка дрожит под напором вагнеровского баса. Герхард Штитт спит в плетеном кресле в центре пустой комнаты, запрокинув голову и свесив руки, обвитые артериями, по которым видно его медленный пульс. Его ноги твердо покоятся на полу, колени широко раздвинуты – так Штитт вынужден садиться всегда, из-за варикоцеле. Рот приоткрыт и из него под опасным углом свисает потухшая трубка. Марио недолго снимает спящего Штитта, такого очень старого, белого и тщедушного, но в то же время неприлично поджарого. Звучит и сотрясает окно – отчего капли конденсата собираются и сбегают круглоголовыми дорожками – дуэт, который не устает взбираться к пику высоты и эмоций: немецкий второй тенор и немецкое сопрано или очень счастливы, или очень несчастны, или и то и другое. У Марио крайне чувствительный слух. Штитт может уснуть только под оглушительно-громкую европейскую оперу. Он делился с Марио историями о своем мрачном детстве в спонсированной БМВ австрийской

Akademie с «ориентацией на контроль качества», которые объясняют его REM-причуды. Сопрано оставляет баритон позади, взмывает до высокого ре и зависает, то ли в горе, то ли в экстазе. Штитт не шелохнулся ни разу, даже когда Марио дважды упал, громко, пытаясь дойти до двери, закрывая уши ладонями.

Лестницы в корпусе Администрации узкие и строгие. Красные перила из холодного железа – красные лишь потому, что на них один слой грунтовки. Ступени и стены из некрашеного грубого цемента. Такое песчаное эхо, из-за которого хочется уйти с лестницы как можно быстрее. Мазь издает хлюпающий звук. Коридоры верхних этажей пусты. Низкие голоса и свет из-под дверей на втором этаже. 21:00 – все еще обязательный Учебный час. Серьезного движения не будет до 22:00, когда из комнаты в комнату начнут бродить девочки, кучковаться, делать все то, что обычно делают по ночам группки девочек в халатах и мохнатых тапочках, пока Делинт не дернет главный рубильник в 23:00 и свет во всех общежитиях не погаснет. Единичное движение: открывается и закрывается дверь, близняшки Воут направляются в ванную в дальнем конце коридора, в одном огромном полотенце на двоих, у одной из них в волосах бигуди. Одно из падений в комнате мистера Штитта пришлось на обожженное бедро, и выжмякнутая мазь из-под повязки начинает пропитывать вельветовые штаны на боку, хотя боли нет и в помине. Три напряженных голоса за дверью Кэрол Сподек и Шошанны Абрам – перечисления градусов и фокусных расстояний, для завтрашнего экзамена мистера Огилви по «Размышлениям о преломлениях». Голос девочки из непонятно какой комнаты дважды очень отчетливо говорит: «Крутой горячий пляж», – и снова тишина. Марио прислоняется спиной к стене в коридоре, поводит камерой вокруг. Из двери рядом с лестницей появляется Фелисити Цвейг с мыльницей и полотенцем, повязанным на уровне груди, как будто у нее есть грудь, двигается в сторону Марио по пути в ванную. Проходя мимо, она загораживается вытянутой рукой от объектива камеры на голове Марио:

– Я в полотенце.

– Я понимаю, – говорит Марио, с помощью рук разворачиваясь и упираясь объективом в голую стену.

– Я в полотенце.

Резкие контролируемые звуки рвоты из-за двери Дианы Принс. Марио улавливает пару секунд, как Цвейг торопится прочь в полотенце, птичьими шажками, такая ужасно хрупкая.

Ступеньки пахнут цементом, из которого сделаны.

Из-за двери 310 – комнаты Ингерсолла и Пенна – доносится едва слышный резиновый скрип, как когда ходят на костылях. В 311 орут «А у него стояк! А у него стояк!» Третий этаж преимущественно для мальчиков младше четырнадцати. Ковер в коридоре заляпан эктоплазматическими пятнами, простенки между дверями завешаны постерами, на которых профессиональные игроки рекламируют спортинвентарь. Мэтсу Уиландеру на старом постере «Донней» кто-то пририсовал усы, бородку и клыки, а лик Гилберта Трефферта осквернен антиканадскими ругательствами. На двери Отиса Господа рядом с табличкой с его именем надпись «лазарет». Такая же рядом с именем на табличке на двери Пенна. Из комнаты Бика, Кита и Вирджилио доносится утешающий голос и чей-то плач, и Марио подавляет желание постучать. Дверь Ламонта Чу по соседству целиком заклеена снимками матчей из журналов. Марио подается назад, чтобы заснять дверь, когда из ванной комнаты в этом конце коридора выходит Ламонт Чу с мокрыми волосами, в махровом халате и вьетнамках, буквально припеваючи.

– Марио!

Марио снимает, как приближается Чу – его икры безволосые и мускулистые, с каждым шагом на плечи капает вода с волос.

– Ламонт Чу!

– Что происходит?

– Ничего не происходит!

Чу встает в пределах расстояния разговора. Он ненамного выше Марио. Дальше по коридору открывается дверь, появляется голова, осматривается и снова исчезает.

– Ну. – Чу расправляет плечи и смотрит в камеру на макушке Марио. – Хочешь, чтобы я сказал что-нибудь для потомков?

– Конечно!

– Что мне сказать?

– Все что хочешь!

Чу приосанивается, примеряет пронзительный взгляд. Марио проверяет экспонометр на ремне, педалью сокращает фокусное расстояние и чуть наклоняет объектив камеры, прямо на Чу, «Болекс» издает звуки шуршания настроек.

Чу по-прежнему просто стоит.

– Не могу придумать, что сказать.

– У меня тоже так всегда бывает.

– Как только твое предложение стало официальным, у меня мозг отключился напрочь.

– Бывает.

– В голове только статические помехи.

– Понимаю тебя.

Они стоят и молчат, механизм камеры тихо жужжит.

– Я вижу, ты только из душа, – говорит Марио.

– Общался внизу со старым добрым Лайлом.

– Лайл замечательный!

– Хотел там же и в душ заскочить, но, сам знаешь, запах.

– Поговорить со старым добрым Лайлом всегда здорово.

– Вот и я пришел сюда.

– Все, что ты говоришь, очень интересно.

Ламонт Чу секунду смотрит на Марио, который улыбается и, уверен Ламонт, с трудом сдерживается, чтобы не закивать, – но нужно ровно держать «Болекс».

– Я там – я рассказывал Лайлу о нашем эсхатоновом побоище, что нет надежной инфы, ходят противоречивые слухи, что во всем обвиняют Киттенплан и кого-то из Старших товарищей. Про дисциплинарные наказания Товарищей.

– Лайл – потрясающий человек, ему можно довериться, – говорит Марио, изо всех сил стараясь не кивать.

– Голова Господа и нога Пенна, сломанный нос Потлера. Что будет с Инкстером?

– Ты ведешь себя совершенно естественно. Очень хорошо.

– Я тебя спрашиваю, не говорил тебе Хэл, что с ним собираются делать, обвиняет ли его Тэвис? Пемулис и Киттенплан – это я понимаю, но у меня в голове не укладывается, чтобы наказали Сбита или твоего брата. Всю игру они занимались исключительно очевидением. Товарищ Киттенплан – Сподек, а ее вообще не было.

– Тебе будет приятно знать, что я все-все записываю.

Теперь Чу смотрит на Марио, что для Марио выглядит странно, потому что он смотрит на Чу через видоискатель, из объектива, а значит, когда Чу смотрит ниже объектива на Марио, Марио кажется, что тот смотрит куда-то на грудь Марио.

– Марио, я спрашиваю, Хэл тебе не сказал, что с ними собираются делать?

– Ты это рассказываешь или спрашиваешь?

– Спрашиваю.

Через «рыбий глаз» камеры лицо Чу выглядит слегка овальным и выпуклым, выдающимся.

– А тогда можно использовать то, что ты говоришь, для документального фильма, который меня попросили снять?

– Господи, Марио, да делай что хочешь. Я просто говорю, что меня совесть мучает из-за Хэла и Трельча. А Сбит во время самого побоища, кажется, вообще не приходил в сознание.

– Должен тебе сказать, по-моему, мы поймали в кадре самого настоящего Ламонта Чу.

– Марио, забудь про камеру, я тут стою весь мокрый и спрашиваю тебя, какое у Хэла впечатление от разговора с Тэвисом, не делился ли он впечатлениями? Ван Влек за обедом сказал, что вчера видел, как Пемулиса и Хэла из кабинета Тэвиса вывел за уши уролог из Ассоциации. Ван Влек сказал, что лицо у Хэла было цвета Каопектата.

Марио направляет объектив на вьетнамки Чу, чтобы смотреть на Чу поверх видоискателя.

– Ты это рассказываешь или это было?

– Это я тебя спрашиваю, Марио, говорил Хэл, что произошло, или нет.

– Я внимательно слушаю, что ты рассказываешь.

– Так ты спросил, спрашиваю я или нет, и да, я спрашиваю.

Марио наезжает в упор: кожа у Чу какого-то сливочно-зеленого цвета,

ни единого фолликула на виду.

– Ламонт, я потом тебя найду и расскажу все, что Хэл расскажет мне, у нас так замечательно выходит.

– Так значит, ты не говорил с Хэлом?

– Когда?

– Господи, Марио, с тобой иногда как со стенкой.

– Очень хорошо получается!

Кто-то полощет рот. Гильермо Редондо, кажется, читает молитву в их с Эстебаном Рейнсом комнате. Вход в люкс Клиппертона в Восточном корпусе когда-то был, как он помнит, больше месяца заклеен ярко-желтой пластиковой лентой БПД. Дерево двери туалета для мальчиков отличается от дерева дверей комнат. На двери люкса Клиппертона была приклеена фотография Росса Рита, который делает вид, что целует перстень Клиппертона у сетки. Рев смыва и скрип двери кабинки. Вся сантехника в академии высоконапорная. Марио дольше спускается по лестнице, чем поднимается. Он так крепко цепляется за перила, что красная грунтовка остается на ладонях. Особый шорох ковра в вестибюле, и запах сигарет «Бенсон & Хеджес» в приемной. Маленькие двери в коридоре, которые всегда закрыты, но никогда не запираются. Резиновые чехлы на ручках. «Бенсон & Хеджес» стоят 5,60 долларов ОНАН за пачку в бакалее «Отец & Сын» у подножия холма. Диод таблички «Опасно: Третий рельс» на столе Латеральной Алисы Мур не горит, а на текстовом процессоре – чехол из матового пластика. На синих креслах слабые отпечатки человеческих задов. В приемной пусто и темно. Слабый свет с освещенных кортов снаружи. Свет настольной лампы, сильно ослабленный двойными дверями, из-под двойных дверей кабинета ректора, куда Марио не заглядывает; в присутствии Марио Тэвис на нервах впадает в такую общительность, что это неловко для всех сторон 316. Если спросить Марио, ладит ли он с дядей Ч. Т., он ответит: «Конечно». Экспонометр «Болекса» показывает «без вариантов». По большей части свет в приемной – из кабинета без двери заведующей женской частью. А это значит: Маман здесь.

Тяжелый ворсистый ковер особенно коварен для Марио, когда он весь обвешан оборудованием. У Аврил Инканденцы, охочей до света, в кабинете чуть ли не софит на потолке, два торшера и несколько настольных ламп, а также зажженная сигарета «Б & Х» в большой глиняной пепельнице, которую Марио слепил для нее в школе «Риндж-энд-Латин». Она развернулась в офисном кресле лицом к большому окну за ее столом, слушая кого-то по телефону, зажав трубку, как скрипку, под подбородком, и проверяя, заряжен ли степлер. Ее стол напоминает ломаную линию городского горизонта из папок и книг, сложенных крест-накрест в аккуратных стопках; стопки стоят стеной. Открытая книга сверху – это влиятельное «Введение в семантику Монтегю» Доути, Уолла и Питерса 317, с потрясающими иллюстрациями, которые Марио в этот раз не рассматривает, а пытается заснять затылок Маман и торчащую у пучка волос вытянутую телефонную антенну, чтобы запечатлеть ее со спины без ее ведома.

Но не услышать, как Марио входит в комнату, даже по ворсистому ковру, невозможно, плюс она видит его отражение в окне.

– Марио! – она, не оборачиваясь, вскидывает руки буквой «V», в одной из них открытый степлер.

– Маман! – до дальней части кабинета, где стоит ее стол, мимо стола для семинаров, экрана и передвижной доски, – добрых десять метров, и каждый шаг по ковру шаток – Марио напоминает древнего старика с хрупкими костями или человека, который спускается по скользкому холму с бьющимся грузом в руках.

– Привет! – обращается она к отражению в разделенном на четверти окне, глядя, как он осторожно кладет педаль на стол и пытается снять рюкзак. – Не тебе, – говорит она в телефон. Она показывает степлером на отражение «Болекса» на отражении его головы. – Мы в эфире?

Марио смеется.

– А ты хочешь?

Она говорит в телефон, что она еще здесь, что это пришел Марио.

– Я не хочу перебивать разговор.

– Какие глупости, – она разговаривает с отражением в окне, а не с телефоном. Повернув кресло лицом к Марио, она описывает антенной трубки полумесяц и теперь указывает ей на окно за спиной. Перед ее столом два синих кресла, таких же, как в приемной; она не предлагает Марио сесть. Марио удобнее стоять и опираться на полицейский замок, который он пытается отцепить от холщового нагрудника и опустить, одновременно стягивая с себя рюкзак. Аврил смотрит на него, как та великолепная мать, которой дарит радость один взгляд на ребенка. Она не предлагает помочь достать из рюкзака свинцовый брусок для замка, потому что знает, что, если ему понадобится ее помощь, он не постесняется попросить. Ей словно кажется, что эти два ее сына – те люди в ее жизни, с которыми почти не нужны слова, и ей это нравится. Из-за «Болекса», ремней оснастки и видоискателя у Марио вид водолаза. Его движения, когда он устанавливает и крепит полицейский замок, одновременно неизящные и ловкие. Из окна Аврил, если высунуться подальше, слева видны освещенные Центральные корты, уже безлюдные. Ктото забыл спортивную сумку и гору палок возле стойки сетки на корте 17.

Они совершенно не стесняются пауз. Марио не знает, говорит ли до сих пор человек в телефоне или Аврил просто еще не положила трубку. Она все еще держит черный степлер. Пасть степлера открыта и выглядит в ее руке по-крокодильи.

– Ты прогуливался поблизости и мимоходом заглянул засвидетельствовать почтение? Или же сегодня мне предстоит стать темой репортажа?

– Можешь стать темой, Маман, – он устало вращает головой. – Я устал все это носить.

– Та еще тяжесть. Я пробовала.

– Нормально.

– Я помню, как он ее мастерил. С какой заботой, не передать словами. Уверена, то был последний случай, когда что-то действительно приносило ему наслаждение.

– Это прекрасно!

– Он вложил в этот подарок не одну неделю тяжкого труда.

Ему тоже нравится смотреть на нее, подавшись вперед и показывая, что ему нравится смотреть. Они самые несмущаемые люди из всех, кого они знают. Здесь она редко задерживается допоздна; у нее большая студия в ДР. Единственное, что может выдать ее усталость, – это огромный белый чуб на голове, словно бурун в океане волос, и только с одной стороны, у телефона, торчащий и касающийся телефонной антенны. Она была белоснежно-белой уже тогда, когда Марио впервые увидел, как она смотрит на него из-за стекла инкубатора. Ее отец на фотографиях такой же. Волосы спускаются на спинку кресла и стекают по обеим рукам, спадая у локтей. В проборе просвечивает розовая кожа. Ее волосы всегда чистые и расчесанные. На шее у нее один из больших свистков мистера Делинта. От ее вихра на подоконник падает загнутая тень. По обе стороны от окна на латунных древках свисают два флага – с кленовым листом и флаг США с 50 звездами; в дальнем углу вымпелы с флерде-лисами на высоких острых полированных шестах. В кабинете Ч. Т. есть флаг ОНАН и флаг США с 49 звездами 318.

– У меня наверху была очень содержательная беседа в разговоре с Ламонтом Чу. Но девочка Фелисити, которая очень худая. она из-за меня расстроилась. Сказала, что в полотенце.

– Уверена, Фелисити ничего не сделается. Выходит, ты просто прогуливался. Записи перипатетика, – в общении с ним она не упрощает язык, не говорит с ним свысока – это было бы унизительно для него. Хотя, кажется, он не против, когда многие именно так с ним и разговаривают – свысока.

А также она не спросит об ожоге в области таза, только если он сам о нем не заговорит. Она старается не совать нос в вопросы здоровья Марио, только если он сам не заговорит, опасаясь, что это можно принять за вмешательство или назойливость.

– Я увидел у тебя свет. И подумал себе: почему Маман до сих пор здесь.

Она сделала вид, что схватилась за голову.

– И не спрашивай. Иначе предамся безудержному нытию. Завтра предстоит чертовски занятой день, – Марио не слышал, чтобы она попрощалась с человеком в телефоне, когда положила трубку – так, что антенна теперь показывает Марио в грудь. Она затушила бычок бенсони-хеджины о бывший держатель для сигарет, похожий на петушиный гребень, который он когда-то смял, нарубил ударами карате и выдавил дно, когда она сказала, что больше хочет пепельницу. – Для меня непередаваемое удовольствие видеть тебя погруженным в работу, – сказала она. – В исканиях, – она задавила отдельные искры в пепельнице. У нее была идея-фикс, что Марио переживает, когда видит, как она курит, хотя он никогда не говорил об этом ни слова. – Как бы то ни было, у меня завтра встреча за завтраком в 07, вот и выходит, что приходится канителиться с подготовкой к утренним занятиям заблаговременно, оттого я и перебралась сразу сюда, чтобы не утруждать себя лишний раз переноской пособий по туннелям.

– Ты устала?

Она только улыбнулась.

– Она выключена, – он показал себе на голову. – Я ее выключил.

Глядя на них – она сидит, он стоит, склонившись вперед, – трудно

было поверить, что эти люди родственники.

– Отужинаешь с нами? В мыслях не было ужина, пока не увидела тебя. Даже не знаю, что нас сегодня ждет на столе. Чудеса чудес 319. Хрящи индейки. Твой спальник рядом с радио. Снова переночуешь у нас? Чарльз, насколько я понимаю, пробудет в кабинете допоздна.

– Из-за помоища на Эсхатоне и носа Потлера?

– Приехала женщина из журнала, чтобы сделать репортаж о твоем брате. Чарльз взял на себя роль ее собеседника, чтобы уберечь от нее студентов. По завершении можешь поговорить с ней об Орине, если пожелаешь.

– Орто сказал, она ищет Хэла.

В разговоре с ним Аврил часто как-то по-особенному наклоняла голову.

– Твой бедный дядя Чарльз сидит с Тьерри и этой журналисткой с самого полудня.

– А ты с ним говорила?

– Я пыталась застать твоего брата в течение всего дня. В твоей комнате его нет. Мэри Эстер перед началом Учебного часа видела, как этот самый Пемулис уезжал на их тягаче. Хэл с ним, Марио?

– Я не видел Хэла с обеда. Он сказал, у него зуб.

– До моего сведения только сегодня дошло, что он посещал Зегарелли.

– Он спрашивал, как мой ожог на тазу.

– Ожог, о котором я не стану расспрашивать, пока ты сам не будешь в настроении рассказать.

– Он нормально. Плюс Хэл сказал, что хочет, чтобы я вернулся ночевать к нему.

– Я оставила два сообщения на его автоответчике – просила дать мне знать, как его зуб. Золотце, я места себе не нахожу из-за того, что не могла его поддержать. Вечно у Хэла зубы.

– Ч. Т. рассказал, что случилось? Он расстроился? Это Ч. Т. был по телефону? – Марио не понимает, зачем Маман звонит Ч. Т. по телефону, если он всего лишь в кабинете напротив, у себя. Когда она не курила, то часто брала в рот ручку; Марио не знал, почему. В ее кружке с логотипом вуза на столе не меньше сотни синих ручек. Она любит основательно устроиться в кресле, сидеть очень прямо, держась за подлокотники в повелительной позе. В такой позе она кого-то напоминает Марио, но он никак не может понять, кого. В голове вертится слово «магнит». Он знает, что в повелительной позе она не пытается сознательно поставить себя выше него.

– Как прошел твой день, вот что мне любопытно послушать.

– Эй, Маман?

– Многие годы назад я заняла твердую позицию: я доверяю своим детям и никогда не позволю молве сторонних партий поколебать мое собственное отношение, когда, по счастью, моя коммуникация с детьми совершенно открытая и не омрачена осуждением.

– Звучит как очень хорошая позиция. Эй, Маман?

– Вот почему я не вижу никаких проблем в том, чтобы подождать, пока он сам не изъявит желание рассказать мне об Эсхатоне, зубах и моче, когда найдет это уместным.

– Эй, Маман?

– Что такое, золотце?

«Магнат» – вот слово, которое приходит на ум при виде ее повелительной позы: взявшись за подлокотники, с ручкой в зубах, как бизнесмен с сигарой. На ковре было много других отпечатков.

– Маман?

– Да.

– Можно спросить вопрос?

– Разумеется.

– Она выключена, – снова показывая на затихший аппарат на голове.

– Значит, сугубо конфиденциальный вопрос?

– Он не секретный. Мой день прошел так, что я много думал кое про что. В уме.

– Я всегда готова выслушать тебя в любое время дня и ночи, Марио, как и ты меня, как и я – Хэла, и мы все – друг друга, – она делает жест, который трудно описать. – Всегда.

– Маман?

– Я готова и вся обратилась в слух.

– Как определить, что у человека грустно на душе?

Быстрая улыбка.

– Имеешь в виду, грустно ли человеку.

Улыбка в ответ, но тон по-прежнему серьезный:

– Да, так намного лучше. Как определить, грустно ли человеку? Чтобы наверняка?

Зубы у нее не желтые; она постоянно ходит на чистку к дантисту, чтобы убрать налет от курения – привычки, которую она презирает. Хэл унаследовал проблемы с зубами от Самого; у Самого были ужасные проблемы с зубами; у него пол рта занимали мосты.

– Я бы не сказала, что ты невосприимчив к людям, золотце.

– Что, если ты как бы только подозреваешь, что человеку грустно. Как уверить подозрение?

– Подтвердить подозрение?

– В уме, – некоторые отпечатки на глубоком ковре, как он видит, следы ботинок, а некоторые нет, почти как костяшки. Из-за лордотической осанки он внимательнее и наблюдательнее других к вещам вроде отпечатков на ковре.

– Хочешь сказать, как бы я, со своей стороны, подтвердила подозрение, что кому-либо грустно?

– Да. Хорошо. Правильно.

– Ну, подозреваемый может плакать, всхлипывать, рыдать или – в некоторых культурах – причитать, завывать или раздирать на себе ризы.

Марио согласно кивает и его оборудование слегка позвякивает.

– Но, например, если человек как бы не рыдает и не раздирает. Но ты все равно в подозрении, что ему грустно.

Она пальцами покручивает ручку во рту, как хорошую сигару.

– Он или она могут вздыхать, киснуть, кукситься, супиться, натянуто улыбаться, казаться понурым, повесить нос, потупить очи долу.

– А если нет?

– Что ж, он или она могут выдать свое истинное настроение рассеянностью, потерей интереса к былым увлечениям. Человека может охватить лень, летаргия, утомление, вялость, некое пассивное нежелание общаться. Оцепенение.

– А еще?

– Они могут выглядеть необычно подавленными, как в воду опущенными, буквально «тихими».

Марио всем весом опирается на полицейский замок, из-за чего его голова выдается вперед, на лице та перекошенная гримаса, которая выражает озадаченность, попытку осознать что-то сложное. Пемулис называл его выражение «Загружаю-данные», и Марио это нравилось.

– Что, если иногда они ведут себя даже меньше тихо, чем обычно? Но в уме у тебя все равно подозрения.

Она в кресле, Марио стоит, подавшись вперед, но их глаза почти на одном уровне. Теперь они смотрят не друг на друга, а на пару градусов в сторону. Аврил стучит ручкой по передним зубам. На телефоне мигает огонек, но он не звонит. Антенна трубки телефона до сих пор показывает на Марио. Ее руки выглядят моложе ее возраста. Она слегка откидывается в кресле руководителя, чтобы скрестить ноги.

– Ты же не постеснялся бы сказать мне, если бы мы обсуждали определенного человека?

– Эй, Маман?

– Ты улавливаешь печаль у кого-то конкретного?

– Маман?

– Это Хэл? Это ему грустно, но по каким-то причинам он не в состоянии об этом рассказать?

– Я просто спрашиваю вопрос, как стать уверенным.

– И ты не имеешь представления, где он и покинул ли он этим вечером кампус грустным?

Сегодняшний обед ничем не отличался от обеда вчерашнего: паста с тунцом и чесноком, и толстый ломоть пшеничного хлеба, и обязательный салат, и молоко или сок, и груши в сиропе на блюде. Миссис Кларк взяла с утра отгул по болезни, потому что, когда она пришла сегодня утром, рассказывал Пемулис за обедом со слов одной из девушек с кухни, на стене висели две метлы в форме Х, не пойми откуда, на стене, когда она пришла пораньше разжечь огонь под кастрюлей с пшенкой Wheatena, и то, что никто не знал, как метлы там оказались, почему и кто их приклеил, окончательно вывело из равновесия миссис Кларк, которая работала на семью Инканденц задолго до основания ЭТА и которую было не такто легко вывести из равновесия.

– Я не видел Хэла с обеда. Он порезал яблоко и намазал арахисовым маслом, вместо груш в сиропе.

Аврил энергично кивает.

– Ламонт тоже не знал. Мистер Штитт спит в своем кресле в своей комнате. Эй, Маман?

Аврил Инканденца может переместить биковскую ручку из одного уголка рта в другой без помощи рук; когда она так делает, то сама не замечает.

– Следовательно, ответить вне зависимости от того, обсуждаем ли мы кого-либо конкретного.

Марио улыбается ей.

– Тогда, гипотетически, ты мог почувствовать в человеке некий особый странный вид грусти, который проявляется в виде диссоциации, золотце.

– Я не знаю, что такое «диссоциация».

– Ну, золотой мой, зато ты знаешь идиому «сам не свой» – «Он сегодня сам не свой», к примеру, – сгибая и разгибая пальцы перед и после каждого выражения, которое она хотела закавычить, что Марио просто обожал. – По всей видимости, бывают люди, которые чрезвычайно боятся собственных эмоций, особенно тех, что причиняют боль. Горе, сожаление, грусть. Особенно грусть, пожалуй. Долорес говорит, что в таких людях очень силен страх исчезновения, эмоционального поглощения. Словно если они в полной мере отдадутся какому-либо чувству, у него не окажется ни дна, ни края. Оно станет бесконечным и поглотит их.

– Поглощение – значит исчезновение.

– Я хочу сказать, что такие люди обычно представляют себя очень хрупкими. Свое существование. Это «экзистенциальная» интерпретация, Марио, что значит – расплывчатая и немного чудная. Но, полагаю, в каких-то случаях она верна. Отец рассказывал мне о своем отце, картофельная ферма которого располагалась в Сен-Памфиле и была гораздо обширней фермы моего отца. Однажды мой дед собрал невероятный урожай и решил вложить деньги. То были 1920-е годы, когда можно было заработать немалые барыши, вложившись в молодые компании и новые американские продукты. В итоге он, по всей видимости, сузил выбор до двух вариантов: делавэрского пунша и какого-то малоизвестного сладкого газированного кофезаменителя, который разливали из-под кранов в забегаловках и о котором ходили слухи, что он содержит кокаин, что как раз в эти дни оказался в центре громкого скандала. И выбор отца моего отца пал на делавэрский пунш, который, по всей видимости, на вкус напоминал прогорклый клюквенный сок, а его производитель и вовсе обанкротился. А два следующих урожая картофеля загубили паразиты, что вынудило его продать ферму. «Кока-Кола» же теперь стала «КокаКолой». Мой отец, однако, говорил, что его отец не выказывал по этому поводу каких-либо зримых чувств, ни грусти, ни злости. Что он почемуто не мог. Мой отец говорил, что его отец словно окоченел и мог испытывать чувства, лишь будучи пьяным. Он, по всей видимости, напивался четыре раза в год, оплакивал свою жизнь, швырял моего отца в окно гостиной и пропадал на несколько дней, шатался по проселкам провинции Л'Иль, в хмеле и гневе.

Все это время она не смотрела на Марио, хотя Марио смотрел на нее.

Она улыбнулась.

– Мой отец, разумеется, сам рассказывал эту историю, лишь будучи пьяным. В окна он никогда и никого не вышвыривал. Попросту сидел в кресле, попивал эль и почитывал газету, часами, до тех пор пока не выпадал из кресла на пол. И однажды он упал и больше не поднялся – так твой дедушка по материнской линии отошел в мир иной. Мне ни за что не поступить бы в университет, не отойди он в мир иной, когда я была еще маленькой. Он считал, что образование только портит девочек. В том не было его вины; такие были времена. Его наследства хватило, чтобы оплатить обучение для меня и Чарльза.

Все это время она приятно улыбалась, ссыпала бычок из пепельницы в урну, протирала дно пепельницы «Клинексом», выравнивала ровные стопки папок на столе. На краю урны, обычно совершенно пустой и чистой, висела пара странных длинных мятых бумажных полосок яркокрасного цвета.

Аврил Инканденца из тех высоких красивых женщин, которые никогда не были красавицами мирового класса, с обложек глянцевых журналов, но при этом очень рано достигли высокой отметки на шкале красоты и оставались там очень долго, пока другие красивые женщины с возрастом становились все менее красивы. Ей 56 лет, и Марио до сих пор нравится просто любоваться ее лицом. Он знает, что она себя красивой не считает. Орину и Хэлу от нее достались разные грани красоты. Марио нравится смотреть на Хэла и на мать и пытаться разглядеть те тонкости и широкости разных черт, которые отличают женское лицо от мужского, у привлекательных людей. Грань между мужским лицом и лицом, по которому уже видно, что оно женское. Аврил считает, что она слишком высокая, чтобы быть красивой. По сравнению с Самим она казалась не такой уж высокой – вот кто-кто, а он действительно возвышался. Марио носит специальные ботиночки, почти идеально квадратные, с центром тяжести в пятке и липучками вместо шнурков, и вельветовые штаны, в которых Орин ходил в начальной школе и которые Марио до сих пор любит и носит вместо новых, которые ему дарят, и теплый свитер с высоким воротником, полосатый как блоха.

– Я пытаюсь донести, что существуют такие люди, которых приводит в ужас одна мысль о том, чтобы хоть пальцем прикоснуться к настоящему сожалению или грусти, или о том, чтобы разозлиться. Это значит, они боятся самой жизни. Они словно в каком-то заточении. Закоченели душой, эмоционально. Почему так? Никто не знает, золотце. Иногда это называют «подавление», – снова кавычки вокруг слова. – Долорес уверена, что всему виной детские травмы, но я подозреваю, так бывает не всегда. Возможно, некоторые люди родились в заточении. Ирония, разумеется, в том, что заточение, предотвращающее выражение грусти, само по себе должно быть особенно грустным и болезненным. Для гипотетического подозреваемого. В академии могут встречаться такие грустные люди, Марио, и возможно, ты к этому восприимчив. Я бы не сказала, что ты невосприимчив, когда речь заходит о людях.

Марио снова чешет губу. Она продолжает:

– Вот что я сделаю, – подаваясь вперед, чтобы написать что-то на стикере, но не той ручкой, что у нее во рту, – запишу для тебя термины «диссоциация», «поглощение» и «подавление» – а рядом с «подавлением» запишу еще одно слово, «вытеснение», с подчеркнутым знаком неравенства между ними, потому что они означают совершенно разные вещи и не являются синонимами.

Марио двигается чуть вперед.

– Иногда я боюсь, когда ты забываешь, что со мной надо говорить прощей.

– Что ж, тогда мне очень жаль, но вместе с тем и радостно, что ты можешь мне в этом признаться. У меня короткая память. Особенно после битого часа работы. Забываюсь и говорю, как мне привычней, – складывая стикер вдвое, затем вчетверо и бросая в корзину для бумаг, не глядя. У нее хорошее кожаное офисное кресло для руководителей, но оно словно взвизгивает, когда Аврил подается вперед или назад. Марио чувствует, что она заставляет себя не смотреть на часы на запястье, хотя он и не против.

– Эй, Маман?

– Люди же, которым грустно, но которые не могут позволить себе грустить или выражать ее, грусть, неуклюже пытаюсь сформулировать я, – так вот, кому-нибудь восприимчивому может показаться, что с этими людьми что-то не так. Они словно нездешние. Отсутствующие. Отстраненные. Отрешенные. Отстраненные. «Не от мира сего» – американское выражение, с которым мы росли. Деревянные. Омертвевшие. Отключенные. Отстраненные. Или они пьют или принимают наркотики. Наркотики одновременно притупляют настоящую грусть и помогают выражать некую искаженную вариацию грусти, как когда ты выбрасываешь кого-либо из окна гостиной прямо в клумбу, которую она так старательно восстанавливала после прошлого инцидента.

– Маман, кажется, я понял.

– Значит, моя бессвязная болтовня помогла?

Она поднялась, чтобы налить себе кофе – черные остатки на дне стеклянного кофейника.

Так что у маленького буфета она стоит к нему почти спиной. На одном из картотечных шкафчиков рядом с флагом – старые сложенные футбольные штаны и шлем. Ее единственное напоминание об Орине, который с ними не общался и вообще не контактировал. Пьет она из старой кружки с рисунком, на котором кто-то в платье стоит в перспективной дали по колено в поле пшеницы или ржи, и надписью «Женщине, выдающейся на своей ниве». На ветках металлической вешалки в углу на деревянных плечиках аккуратно и прямо висит синий блейзер с принтом ОНАНТА. Она всегда пила кофе из кружки с «нивой», даже в Уэстоне. Маман вешает всякие рубашки и блейзеры без морщинок и аккуратней любого живого человека на земле. На боку кружки трещина с волос толщиной, но сама кружка не грязная и не заляпанная, и на краю никогда не остается след губной помады, как на порозовевших краях кружек других женщин за пятьдесят.

Марио страдал от недержания вплоть до подросткового возраста. Годами белье ему менял отец, а потом Хэл, никогда не осуждая, не морщась и без всякого разочарования или грусти на лице.

– Но что, если – эй, Маман?

– Я все еще готова слушать.

Аврил не могла менять подгузники. Однажды она пришла к нему в слезах – ему было семь – и все объяснила, и извинилась. Она просто не могла заставить себя подойти к подгузникам. Даже видеть их не могла. Она плакала и просила простить ее и дать понять, что он понимает, что это вовсе не значит, что она его не любит до смерти или считает отвратительным.

– А можно восприимчить грустное, даже если человек сам свой?

Особенно ей нравится держать кружку обеими руками.

– Прошу прощения?

– Ты очень хорошо рассказала. Очень помогла. Но что, если человек еще больше сам свой, чем обычно? Чем был раньше? Если он не пустой и не мертвый. Если теперь он сам свой еще больше, чем до грустного. Что, если все вот так, и ты все равно думаешь, что ему грустно, внутри, где-то?

После того как она разменяла пятый десяток, всякий раз, когда она теряла нить беседы, на переносице у нее стала появляться красная горизонтальная морщинка. У мисс Путринкур бывает такая же морщинка, а ей двадцать восемь.

– Я потеряла нить. Разве возможно быть слишком самим собой?

– Наверное, это я и спрашиваю.

– Мы говорим о дяде Чарльзе?

– Эй, Маман?

Она делает вид, что хлопает себя по лбу из-за несообразительности.

– Марио, золотце, это тебе грустно? Ты пытаешься определить, чувствую ли я, что тебе грустно?

Марио переводит взгляд между Аврил и окном у нее за спиной. Он в любой момент может включить «Болекс» педалью, если нужно. Высокие прожекторы Центральных кортов проливают в ночь странную бледность. В небе видно ветер, и темные тонкие высокие облака, характер движения которых извивающийся и переплетающийся. Все это видно за тусклым отражением освещенной комнаты и выше, за маленькими люмами теннисного света, напоминающего пересекающиеся прожекторы.

– Хотя, разумеется, для меня было бы настоящей трагедией, если бы я не могла догадаться, что ты просто пришел рассказать, что тебе грустно. Для этого не нужна особая чувствительность.

И плюс на востоке, за всеми кортами, видно свет в окнах корпусов Энфилдского военно-морского комплекса у подножия, а за ними – фары автомобилей на Содружества, горящие витрины и подсвеченную статую женщины в мантии с подавленным видом на крыше больницы Святой Елизаветы. Справа, на севере, поверх множества разных источников света видно красный вращающийся кончик передатчика WYYY, его красный круг вращения отражается в видном участке реки Чарльз, поднявшейся от дождевой воды и талого снега, урывками озаряемой фарами с Мемориал и Сторроу-500, реки текучей, распухшей и вздутой, поверхность которой – мозаика из масляных радуг и палых веток, чаек, спящих или задумчивых, качающихся на волнах, с головой под крылом.

Темнота стирает расстояния. Потолок в комнате мог бы быть и облаками.

– Скккк.

– Бубу?

– Скк-ккк.

– Марио.

– Хэл!

– Ты спал, Бу?

– Нет, наверное.

– А то, если да, не хочу тебя будить.

– Это темно или это мне так кажется?

– Солнце еще и не думает вставать, вряд ли.

– Значит, темно.

– Бубу, мне только что приснился ужасно мерзкий сон.

– Ты несколько раз говорил: «Спасибо, сэр, можно еще?»

– Прости, Бу.

– Множество раз.

– Прости.

– По-моему, меня не разбудило.

– Господи, храп Шахта аж отсюда слышно. Я солнечным сплетением чувствую вибрации его храпа.

– Меня не разбудило. Я даже не слышал, как ты вошел.

– Такой приятный сюрприз – прийти и снова увидеть старую добрую гору подушек с Марио на койке.

– Надеюсь, ты вернулся не только потому, что могло показаться, будто я тебя прошу. Вернуться.

– Я нашел человека с записями старой Психоз, на одолжить. Покажешь, как просить человека, которого я не знаю, дать послушать, если мы оба фанаты?

– Эй, Хэл?

– Бубу, мне приснилось, что я теряю зубы. Мне приснилось, что зубы каким-то образом сгнили в крошку и крошились, когда я ел или говорил, так что я все заплевал осколками, и еще там была длинная сцена, где я прицениваюсь к вставным зубам.

– Вчера вечером весь вечер ко мне подходили и спрашивали, где Хэл, ты не видел Хэла, что случилось с Ч. Т., доктором мочи и мочой Хэла. Маман спрашивала, где Хэл, и я очень удивился, потому что для нее всегда важно не проверять.

– Затем, без всякого логичного перехода, я сижу в холодной комнате, гол как сокол, в огнестойком кресле, и все получаю по почте счета за зубы. Почтальон все стучит в дверь, и входит без приглашения, и протягивает мне различные счета за зубы.

– Она хочет, чтобы ты знал, что она тебе всегда доверяет и ты слишком надежный, чтобы переживать или проверять.

– Только не за мои зубы, Бу. Счета за чужие зубы, не за мои, и у меня все никак не получается объяснить почтальону, что это не за мои зубы.

– Я обещал Ламонту Чу, что расскажу ему все, о чем ты расскажешь мне, так он беспокоился.

– Счета в небольших конвертах с прозрачными пластиковыми окошками с данными адресата. Я складываю их на коленях, пока пачка не становится такой большой, что они начинают соскальзывать и падать на пол.

– У нас с Ламонтом был целый диалог про его беспокойство. Мне очень нравится Ламонт.

– Бубу, ты, случаем, не помнишь С. Джонсона?

– С. Джонсон был пес Маман. Он ушел от нас.

– И значит, ты помнишь, как он умер.

– Эй, Хэл, а помнишь времена в Уэстоне, когда мы были маленькие и Маман шагов не ступала без С. Джонсона? Она брала его с собой на работу, и у нее даже было для него уникальное кресло, когда она еще водила «Вольво», до того, как Сам попал на «Вольво» в аварию. Кресло было «Фишер-Прайс Компани». Мы поехали на премьеру «Видов света» Самого в «Хейдене» 320, где не пускали с сигаретами и собаками, и Маман надела на С. Джонсона шлейку для собак для слепых, которая была вокруг всей его груди и с карабином на поводке, а Маман надела темные очки и все время смотрела вверх и вправо, как будто настоящая слепая, и С. Джея пустили с нами, потому что это по-правильному. И как Сам тогда сказал, что так «Хейдену» и надо, так он сказал.

– Я все вспоминаю Орина, как он стоял и врал ей в глаза о том, как они стерли карту С. Джонсона.

– Ей было грустно.

– Я не могу выкинуть Орина из головы с тех пор, как нас вызвал Ч. Т. О чем ты думаешь, когда думаешь об Орине, Бу?

– Самое лучшее было, помнишь, когда она должна была лететь и не хотела сажать его в переноску, а там не разрешали даже собак для слепых, и тогда она оставила С. Джонсона, и оставила привязанным к «Вольво», и попросила Орина оставить телефон с вытянутой антенной на весь день, где привязала С. Джонсона к «вольво», чтобы звонить на этот телефон, и чтобы он звонил рядом с С. Джонсоном, потому что она говорила, что С. Джонсон знает ее уникальный личный звонок по телефону, и услышит его, и поймет, что она думает и заботится о нем даже издалека, как она говорила?

– Она была непреклонна во всем, что касалось пса, да. Покупала ему какой-то эзотерический корм. Помнишь, как часто она его купала?

– Что за пунктик у нее был насчет этой собаки, Бу?

– И в тот день мы играли в шарики на дорожке, и там были Орин и Марлон, и на дорожке лежал С. Джонсон, привязанный к бамперу, с телефоном, и телефон звонил и звонил, и Орин взял его и гавкнул в трубку, как собака, и повесил трубку, и выключил?

– Чтобы она решила, что это С. Джонсон? Шутка, которая так понравилась Орину?

– Господи, Бу, я ничего из этого не помню.

– И он сказал, что сделает нам крапивку на обеих руках, если мы не притворимся, что ничего не понимаем, если и когда она спросит нас про гавканье по телефону?

– Вот крапивку я помню слишком хорошо.

– Нам надо было пожать плечами и посмотреть на нее так, словно у нее шестеренок не хватает, а не то?

– Орин лгал с какой-то патологической интенсивностью, когда был подростком, вот что вспоминал я.

– Хотя он много раз смешил нас до коликов в животе. Я скучаю за ним.

– Не могу определить, скучаю ли я по нему или нет.

– Я скучаю по семейным викторинам. Помнишь четыре раза, когда он разрешил нам посмотреть, как они играют в викторину?

– У тебя феноменальная память на такие вещи, Бу.

– Ты, наверное, думаешь, что я удивляюсь, почему ты не спрашиваешь меня насчет этой шумихи с Ч. Т., Пемулисом и внезапного анализа, после побоища на Эсхатоне, когда уролог отвел нас в преподавательский туалет и лично собирался надзирать, как мы наполняем баночки, то есть прямо смотреть, как она течет, моча, чтобы убедиться, что она лично из нас.

– Наверное, у меня особенно феноменальная память на вещи, которые я помню, что мне понравились.

– Можешь спросить, если хочешь.

– Эй, Хэл?

– Ключевой факт здесь в том, что парень из ОНАНТА так и не получил наши образцы мочи. Мы так ее и не сдали, о чем Маман, вне всяких сомнений, уже известно от Ч. Т., даже не сомневайся.

– У меня феноменальная память на вещи, которые меня смешат, вот, наверное, в чем дело.

– Что Пемулис, не унижаясь и не выдавая ни намека на что-нибудь нечистое, убедил парня дать нам тридцать дней – Фандрайзер, «Вотабургер», каникулы на День благодарения, – а потом мы с Пемулисом и Аксфордом нассым как скаковые лошади, сколько угодно и куда угодно, в тару любых размеров, так мы договорились.

– Я слышу Шахта, ты прав. А еще вентиляторы.

– Бу?

– Я люблю вентиляторы по ночам, а ты? Как будто кто-то большойбольшой повторяет далеко: «Все хорошо – все хорошо – все хорошо», – снова и снова. Далеко-далеко.

– Пемулис – мастер выпутываться из любой ситуации, человек с якобы слабым желудком, – Пемулис был как камень, как кремень, там, у писсуара, в накаленной обстановке. Он целые круги наматывал вокруг пальца мужика из ОНАНТА. Я обнаружил, что чуть ли не восхищаюсь им.

– Ты, должно быть, думаешь, что я удивляюсь, почему ты не спрашиваешь про тридцать дней, почему было так важно выгадать тридцать дней у парня в синем блейзере до GC/MS. В смысле, чего тут бояться, наверное, хочешь спросить ты.

– Хэл, я хочу только сказать, что люблю тебя и очень рад, что у меня такой замечательный во всех отношениях брат, как ты, Хэл.

– Господи, Бу, с тобой иногда разговаривать – как с Маман.

– Эй, Хэл?

– С той лишь разницей, что ты это всерьез.

– Ты встал на локте. Ты на боку, смотришь на меня. Я вижу твою тень.

– Мне иногда интересно, как ты, с твоим панглоссианским [199] складом ума, определяешь, что тебе врут, Бубу. В смысле, какими критериями пользуешься. Интуиция, индукция, reductio, чем?

– Ты всегда очень сложно разговариваешь, когда вот так встаешь на локте.

– Может, тебе даже в голову не приходит. Даже сама возможность. Может, ты никогда и не думал, что что-то можно сфабриковать, исказить, подтасовать. Скрыть.

– Эй, Хэл?

– И возможно, это и есть решение. Следовательно, возможно, что бы тебе ни сказали, ты так безоговорочно веришь, что сказанное – что? – в процессе становится правдой? Летит к тебе, и в полете меняет вращение, и на твоей стороне оказывается уже правдой, какая бы ложь ни отлетала от палки собеседника.

– Ты знаешь, Бу, на мой взгляд, есть несколько разных, но характерных типов лжи. Возможно, я не могу изменить вращение, как ты, и тогда все, что мне остается, – составить нечто вроде путеводителя по видам лжи.

– Некоторые, как я заметил, Бу, когда врут, становятся взвешенными и спокойными, и взгляд у них очень внимательный и напряженный. Они пытаются подавить человека, которому врут. Другой тип: для них характерна дрожь и неуверенность, они перемежают ложь самоуничижительными жестами и междометиями, как будто доверие – то же самое, что и жалость. Кто-то прячет ложь в таком количестве отступлений и отклонений от темы, что как будто хочет просунуть ложь в постороннюю информацию, как жучок пролезает в сетку на окне.

– Только Орин в конце концов всегда говорил правду, хотя и сам не замечал.

– Как жаль, что это не семейное, Бу.

– Может, если мы ему позвоним, он приедет на «Вотабургер». Если попросишь, если хочешь, может, ты с ним повидаешься.

– Затем те, кого я зову лжецами-камикадзе. Эти расскажут сюрреалистическую и всецело неправдоподобную ложь и затем разыграют угрызения совести и забирают ложь назад, а взамен лгут уже о том, о чем действительно хотели солгать изначально, так что настоящая ложь кажется какой-то уступкой, компромиссом с правдой. Таких людей, к счастью, легко вывести на чистую воду

– Чистый тип лжи.

– Или еще тип, который как бы перегружает ложь, подпирает нагромождениями, подробностями и поправками в стиле рококо, и это их всегда и губит. Я всегда думал, что Пемулис из таких, до его выступления у писсуара.

– Рококо – красивое слово.

– Так что теперь я ввел подтип перегружателей. Это лжец, который раньше перегружал, и но каким-то образом догадался, что его всякий раз выдают рококо-перегрузки, поэтому сменил тактику и теперь лжет лаконично, скудно, с каким-то скучающим видом, словно то, что он говорит, настолько очевидная правда, что даже времени жалко.

– Я ввел это как подтип.

– Ты так говоришь, словно всегда понимаешь.

– Пемулис мог бы тому урологу даже снег зимой продать, Бу. Какой невероятно накаленный момент. Никогда не думал, что он на это способен. Человек без нервов и без желудка. Он излучал какой-то усталый прагматизм, которым уролог просто не смог пренебречь. Не лицо, а каменная маска. Почти страшно. Я сказал ему, что никогда бы не поверил, что он способен на такое.

– Психоз все время читала по радио брошюру Ив Арден [200] про красоту, в которой Арден сказала, цитирую: «Маска необходима для лучшей циркуляции крови».

– Правда в том, Бу, что никто не может понимать всегда. Некоторые лжецы просто слишком хороши, слишком вычурны и изощрены; их ложь слишком близка к сердцу правды, чтобы можно было отличить.

– Я не могу отличить. Ты спрашивал. Ты прав. Мне не приходит в голову.

– Наверно, я из тех, кто купит снег зимой.

– Помнишь мою жуткую фобию чудовищ в детстве

– Как такое забыть.

– Бу, кажется, я больше не верю в тех чудовищ, которые лица в полу, или одичавшие дети, или вампиры, или все такого рода. Кажется, что сейчас, в семнадцать, я верю, что единственные настоящие чудовища – это тот тип лжеца, который нельзя раскусить. Люди, чья ложь совершенна.

– Но как тогда узнать, что они чудовища?

– А это и есть чудовищность, Бу, вот что мне начинает казаться.

– Ешкин кот.

– Они среди нас. Учат наших детей. Непроницаемые. С каменными лицами.

– Можно спросить, как тебе в этой штуке?

– Штуке?

– Ну ты понял. Не играй в дурачка и не вгоняй меня в краску.

– Инвалидное кресло – это такая вещь: предпочитаешь ты или не предпочитаешь – нет разности. Разницы. Ты в кресле, даже если не предпочитаешь его. Так что лучше предпочесть, нет?

– Поверить не могу, что пью. Столько народу в Хаусе – все всегда переживают, что запьют. Я там из-за наркотиков. За всю жизнь ничего крепче пива не пробовала. Сюда зашла, только чтобы стошнить после ограбления. Какой-то бомж пристал, что может быть свидетелем, лез и лез. У меня даже денег не было. Я зашла только стошнить.

– Я понимаю значение того, что ты говоришь.

– Как тебя, еще раз?

– Я именуюсь Реми.

– А ведь это же лепота, как сказала бы Эстер. Я больше не чувствую себя ужасно. Рами, я не чувствств. не чувствовала себя так хорошо с тех пор, как уж не помню когда. Это же как новокаин для души. Как бы: и нафига я просрала столько времени на пипетки, если мне куда лучше от этого.

– Мы, я не употребляю никакие наркотики. Я пью с малой частотой.

– Ну, надо заметить, ты успешно наверстываешь упущенное.

– Если я пью, то я пью много. Таков обычай моего народа.

– Мама даже не держала алкоголь дома. Говорила, что из-за него ее отец врезался в стену и погубил всю семью. И как же меня задолбало это слушать. Я сюда зашла только. а мы где?

– Это – здесь клуб джаза площади Инмана «У Райла». Моя жена умирает в моей родной провинции.

– Была одна история в «Большой книге», которую нас каждое воскресенье вытаскивали ни свет ни заря из постелей сидеть в круге и читать вслух, а половина там даже читать не умеет, и просто уши в трубочку сворачиваются!

– Ты должна понизить свой голос, ибо в часы без джаза здесь отдают предпочтение тихим голосам, посещая во имя тиши.

– И была там история про продавца машин, который хотел бросить пить, про то, что у них зовется «безумие первой рюмки», – приходит он в бар за сэндвичем и стаканом молока – есть не хочешь?

– Non.

– Просто говорю, что я без денег. У меня даже сумочки нет. А от алкоголя тупеешь, но зато заметно лучше себя чувствуешь. У него и в мыслях не было выпить, как вдруг в мыслях только выпить. У того мужика.

– Как из ясного неба, в моргание глаза.

– Именно. Но безумие в том, что даже после того, как из-за выпивки он столько провалялся по больницам, потерял бизнес и жену, ему внезапно приходит в голову, что один глоток плохого не сделает, если налить в стакан молока.

– У него болен царь в голове.

– В общем, когда этот совершенно отвратный тип, от которого ты меня спас, когда к нам подкатил – ну то есть. Прошу прощения. Когда он спросил, не угостить ли меня чем, у меня вдруг перед глазами встала книжка, и я типа в шутку, что ли, заказала «Калуа» и молоко.

– Я, мне лично нравится приходить сюда на вечера, когда я устал, после того, как уберут музыку, ради тиши. Также я иногда использую здесь телефон.

– В смысле, еще до того, как меня ограбили, я шла и трезво размышляла, как покончить с собой, так что чего уж волноваться о выпивке.

– Ты обладаешь некоторым сходством с моей женой.

– У тебя же жена умирает. Господи, я сижу тут и веселюсь, а у тебя жена умирает. Наверно, все потому, что я уже лет сто не чувствовала себя нормально, понимаешь? И я даже не говорю «хорошо», не говорю про удовольствие – не хочу сразу перехваливать, – но хотя бы как бы на нуле – даже, как это у них зовется, «Не чувствую боли».

– Я знаю значение этого. Я провожу целый день в поисках личности, которую, как я думаю, мои друзья убьют, каждый день выжидаю случая предать друзей, и прихожу сюда и телефонирую, дабы предать их, и вот вижу побитую женщину, которая в двух каплях моя жена. Я думаю: Реми, пришло время много пить.

– Ну, по-моему, ты хороший. По-моему, ты чуть ли не жизнь мне спас. Мне девять недель было так невмоготу, что я хотела чуть ли не покончить с собой, накуриться и не курить. Про алкоголь доктор Гартон ничего не говорил. Шоковую он часами расписывал, а про «Калуа» с молоком – ни слова.

– Катерина, я повествую тебе историю про невмоготу и спасение жизни. Я не знаю тебя, но мы пьяны вместе, и выслушаешь ли ты мою историю?

– Надеюсь, не о том, как кто-то Скатился на Дно из-за Веществ и учился Смириться, нет?

– Мне – я превосходный в обращении с креслом и не скатываюсь, куда нет желания. Сам я, предположим, швейцарец. Мои ноги, я был лишен их в годы юношества, будучи сбитым поездом.

– Наверное, несладко.

– У меня есть соблазн высказать, что ты не и не представляешь. Но я ощущаю, что ты имеешь представление о боли.

– Ты и не представляешь.

– Вот я в ранних двадцати годах, лишенный обеих ног. Многие мои друзья также: лишены ног.

– Видимо, крушение поезда было страшное.

– Также мой собственный отец: умер, когда его кардиостимулятор «Кенбек» угодил в диапазон ошибочного номера сотового телефона, далеко в Труа-Ривьере, в трагическом случае несчастья.

– Мой папка виктимно бросил нас и переехал в Портленд, который в Орегоне, со своим психотерапевтом.

– Также в это время – моя швейцарская нация, мы могучий народ, но не могучая нация, в засилье могучих наций. Наши соседи полны ненавистью, и неправедностью.

– Все началось, когда мама нашла в его бумажнике фотографию психотерапевта и такая: «Это что еще значит?»

– Для меня, который слабый собой, так больно быть без ног в двадцать лет. Так человечек чувствует себя гротескно в глазах людей; так свобода человека ограничена. Теперь я не в шансах заполучить работу в шахтах Швейцарии.

– В Швейцарии есть золотые шахты.

– Как скажешь. И просторы красивых территорий, но могучие нации во время моей утери ног совершили бумажное непотребство с землей моей нации.

– Вот же сволочуги.

– Это долгая история на обочине моей истории, но моя часть швейцарской нации во время моего пребывания без ног была вторгнута и осквернена более могучими, злопыхающими и соседними нациями, которые утверждали, как во времена Аншлюса Гитлера, что они нам друзья и отнюдь не вторгаются в Швейцарию, но наделяют нас дарами альянса.

– Просто гондоны.

– Это на обочине, но для моих швейцарских друзей и меня самого без ног это темная эра несправедливости и бесчестья, и чудовищной боли. Одни мои друзья укатились драться с бумажным вторжением, но я, мне слишком больно, чтобы иметь интерес драться. Для моего взгляда драка кажется без смысла: наши собственные швейцарские лидеры были убеждены притвориться, что вторжение на деле альянс; очень немногой не имущей ног молодежи не отторгнуть вторжение; мы не могли даже понудить наше правительство признать, что вторжение имеет наличие. Я слаб и, в боли, вижу все бессмысленным: я не вижу смысла в выборе драться.

– Ты в депрессии, вот что с тобой.

– Я не вижу смысла и не работаю, и не принимаю участие ни в чем; я одинок. Я думаю про смерть. Я не делаю ничего, только пью с высокой частотой, катаюсь по оскверненной сельской местности, иногда уворачиваясь от падающих снарядов вторжения, думая о смерти, оплакивая злоключения швейцарских земель, в великой боли. Но что я оплакиваю на деле – это себя. У меня есть боль. У меня нет ног.

– Я Идентифицируюсь с каждым словом, Рами. О боже, что я сейчас сказала?

– И у нас, наша швейцарская сельская местность очень пересеченная. Fauteuil, ее трудно толкать в высь многих холмов, а потом жать тормоза во всю мочь, чтобы сохранить себя от неуправляемого полета в подошву холма.

– Иногда и с ходьбой не лучше.

– Катерина, я, говоря английски, чах. Я лишен ног, швейцарской чести, лидеров, что будут драться за истину. Я не живу, Катерина. Я качу от лыжной базы до таверны, пью с высокой частотой, одинок, мечтаю о смерти, замкнутый внутри боли в сердце. Я мечтаю о смерти, но не имею куража причинить себе смерть. Я дважды хочу скатиться с обрыва высокого швейцарского холма, но не могу понудить себя. Я проклинаю себя за робость и inutile. Я качу по дорогам в надеждах быть сбитым транспортом кого-либо другого, но в последнюю минуту скатываюсь с пути транспорта на автомагистралях, ибо неспособен принять смерть. Чем более во мне боли, тем более я внутри меня и не могу принять смерть, думаю я. Я чувствую, что окован цепями в клетке меня, благодаря боли. Не в силах интересоваться или выбирать что-либо извне клетки. Не в силах видеть что-либо или чувствовать что-либо извне боли.

– Черное колышущееся парусное крыло. Я так Идентифицируюсь, что это даже не смешно.

– Моя история о том, как однажды на вершине холма, куда я в хмельном виде трудился много минут, чтобы закатиться на хребет, глядя понад склоном, я вижу далеко внизу у подошвы маленькую сгорбленную женщину в том, что я принимаю за металлическую шляпу, предпринимающую попытку пересечь Швейцарскую Провинциальную автомагистраль у подошвы холма, посреди Провинциальной магистрали, эту женщину, застывшую и в состоянии ужаса взиравшую на один из ненавистных длинных и блестящих многоколесых грузовиков наших бумажных захватчиков, который надвигался на нее во весь опор, торопясь осквернить какую-либо новую часть швейцарских земель.

– В таком, типа, швейцарском металлическом шлеме? И что, она улепетывает с проезжей части?

– Она застыла, вкопанная ужасом грузовика, – идентично и я был неподвижен и вкопан ужасом изнутри, не в силах пошевельнуться, словно один из многих лосей Швейцарии, вкопанный видом фар одного из многих лесонесущих грузовиков Швейцарии. Солнечный свет бешено бликует на ее металлической шляпе, когда она трясет головой в ужасе и охватывает – пардон, но свой женский бюст, словно ее сердце вот-вот разорвется в ужасе.

– А ты думаешь: ну охренеть теперь, прекрасно, как раз не хватало очередного кошмара, который придется бессильно наблюдать, чтобы потом мучиться от боли.

– Но великий дар этого раза сегодня на вершине холма над Провинциальной автомагистралью в том, что я не думаю про себя. Я не знаю или люблю эту женщину, но без раздумий я снимаюсь с тормоза, и я качу вниз к низу холма, едва ли не погибая на неоднократных колдобинах и ухабах склона, и, как мы говорим в Швейцарии, я schussch с достаточной скоростью, чтобы настичь мою жену, и смести ее в кресло, и катить поперек Провинциальной автомагистрали на насыпь впереди прямо перед передом грузовика, который не изволил медлить.

– А чтоб меня три раза перекосоебило. Ты выкарабкался из клинической депрессии с помощью гребаного геройства.

– Мы катились и кувырнулись по насыпи на противной стороне автомагистрали, благодаря чему кресло опрокинулось и ушибло одну из принадлежащих мне культей, и сбило прочь тяжелую металлическую шляпу женщины.

– Мать твою, Рами, ты спас человеческую жизнь. Да я б левое яйцо отдала за шанс так выкарабкаться из-под тени крыла, Рами.

– Ты не видишь картину. Это замершая в кошмаре женщина, она спасла мою жизнь. Ибо это спасло мою жизнь. Этот момент разорвал мои оковы учахания, Катерина. Мимолетно и без единой мысли я был допущен выбрать нечто более важное, чем раздумия про мою жизнь. Ею, она допустила этому случиться без раздумий. Она одним ударом разбила оковы клетки боли о моих половине тела и нации. Когда я заполз назад в fauteuil и выпрямил опрокинутое fauteuil ровно, и снова утвердился в нем, я осознал, что боль внутри меня более не болит. Так я стал взрослый. Мне было дозволено оставить боль от собственной утраты и боли на вершине Мон-Папино Швейцарии.

– Потому что ты вдруг увидел девушку без металлической шляпы, и на тебя нахлынула страсть, и ты так влюбился, что вы тут же женились и покатились вместе в з…

– Она не имела черепа, та женщина. Позже я узнаю, что она из числа первых швейцарских детей юго-западной Швейцарии, которым выпало родиться без черепа, из-за отходчивых токсинов от вторжения врага на бумаге. Без содержания в металлической шляпе ее голова свисала с плеч, как недонадутый воздушный шар или пустой мешок, очи и ротовая полость сильно растянулись на лице, а из ротовой полости испускались звуки, которые было тяжко слушать.

– И все же, вопреки всему, ты влюбился без ума. Из-за ее благодарности, и кротости, и покорности, и такой скромной гордости, как у многих кале. людей с врожденными дефектами.

– Это было не без ума. Я уже выбрал. Разжать тормоза моей fauteuil и schussch'нуть на автомагистраль – то была любовь. Я выбрал любить ее прежде утраченных ног и этой половины себя.

– И она посмотрела на то, что у тебя нет ног, но даже не увидела их и тут же выбрала тебя в ответ – результат: страстная любовь.

– Для этой женщины на насыпи не наличествовала возможность выбора. Без содержательного шлема все энергии в ней были привержены формированию ротовой полости в форму, которая позволяла дыхание, а это была задача великого труда, ибо в ее голове также не имелось ни мускулов либо нервов. Специальная шляпа оказалась вмятой на одном боку, а я сам был не в силах придать голове жены форму, согласно которой внедрил бы мешок головы в шляпу, и потому избрал нести ее поверх плеч на высокой скорости качения к ближайшему швейцарскому hopital со специализацией в деформациях тяжкой степени. Там я и узнал об иных проблемах.

– Мне бы не помешала еще парочка «Калуа» с молоком.

– Она также обладала наличием проблем с путеводным пищеварением. Также припадки. Также прогрессирующие упадки циркуляции и кровоношения, что именуются рестенозом. Также больше общепринятого количества очей и полостей на различных уровнях развития на различных частях тела. Также приступы фуги, и ярости, и частой комы. Она вышла за пределы общественного института швейцарской безвозмездной медицины. Худшими для выбора любви были церебро-испинномозговые жидкости, всегда текшие из искаженной ротовой полости.

– И но ваша страстная любовь друг к другу осушила ее церебральномозговые слюни, и вылечила припадки, и еще нашлись всякие шлемы, в которых она была такой красоткой, что просто сводила тебя с ума от любви? Так ведь?

– Garqon!

– Там будет про безумную любовь или нет?

– Катерина, некогда я тоже верил, что нет любви без страсти. Удовольствия. Это входило в общую боль лишения ног – страх, что мне не уделено страсти. Страх боли во многие порядки хуже боли боли, n'est ce?..

– Рами, что-то мне перестала нравиться эта история про то, как тебе стало лучше.

– Я пытался покинуть сию мягкоголовую женщину с церебро-спинным недержанием, m'epouse au future, в hopital тяжкой степени и укатить прочь в свою новую жизнь принятия и выбора вне клетки. Я бы вкатился внутрь гущи битвы за мою оскверненную нацию, ибо теперь я встретил смысл не в победе, но в самом выборе драться. Но не успел я произвести и пары ротаций fauteuil, как вновь во мне восстало былое отчаяние до выбора сего существа без черепа. В проистечение нескольких ротаций вновь не стало смысла, и ног, и был лишь страх боли, который пресекал выбирать. Боль откатила меня вспять к сей женщине, моей жене.

– И ты говоришь, это любовь? Какая же это любовь. Уж я отличу любовь. Любовь – это не про спинномозговую жидкость или отчаяние, уж поверь мне, старина. Любовь – это когда где-нибудь встречаешься взглядами, и подгибаются колени, и с той же секунды знаешь, что впредь не будешь один и как в аду. А ты даже наполовину не тот человек, каким я начала тебя представлять, Рэй.

– Я обязан был признать: я выбрал. Мой выбор – это была любовь. Я выбрал, кажется, выход из оков клетки. Я нуждался в этой женщине. Без нее, которую я выбрал прежде себя, были лишь боль и не-выбор, хмельные катания и фантазии о смерти.

– И это любовь? Ты же как будто к ней прикован. Ты как будто не можешь жить своей жизнью, чтобы тут же не вернулась боль клинической депрессии. Как будто клиническая депрессия – дробовик, которым тебя подталкивали к алтарю. У вас вообще был алтарь? Она вообще могла пройти до алтаря?

– Свадебный шлем моей жены изготовлен из лучшего никеля и плавился друзьями в шахтах юго-западной Швейцарии. Мы оба двое, каждого из нас катили к алтарю в особых транспортировках. Ее – со специальными утками и шлангами, для жидкостей. Для меня это был счастливейший день, с поры поезда. Священнослужитель спросил, выбрал ли я эту женщину. Царствовало длинное время тишины. В это мгновение, когда моя рука нежно держала крюк жены, все мое существо сошлось в одну точку наконечника клинка, Катерина.

– Крюк? У нее еще и крюк вместо руки?

– С самой бракованной ночи я знал, что ее смерть неизбежна. Ее рестеноз сердца, он необратим. Теперь моя Гертруда, она в коматозном и вегетативном состоянии уже почти год. Из этой комы нет выхода, говорили мне. Лишь передовое внешнее искусственное сердце Лаатк IX, говорили общественные кардиологи Швейцарии, ее шанс на жизнь. С ним, говорили они, жене прочимы много больше лет в коматозном и вегетативном состоянии.

– То есть ты здесь вроде как пытаешься продавить свое дело насчет сердца Jaarvik IX у медиков из Гарварда или типа того?

– Это ради нее я предал друзей и ячейку, дело моей нации, особо сейчас, когда победа и независимость от соседей так возможны.

– Ты шпионишь и предаешь Швейцарию, чтобы сохранить жизнь женщине со спинно-мозговой жидкостью, крюком и без черепа в необратимой коме? А я еще думала, что это у меня проблемы. Благодаря тебе я по-новому взглянула на саму идею «проблем», мистер.

– Я не говорю для того, чтобы тебе было плохо, бедная Катерина. Я говорю о боли и спасении жизни, и любви.

– Знаешь ли, Рэй, я, может, и мало что не понимаю, но какая ж тут любовь – это заниженная самооценка, самобичевание и Согласие На Меньшее, променять товарищей на кому. Если, конечно, ты не пудришь мне мозги, чтоб затащить в постель или еще из-за каких проблемных извращений.

– Это.

– И кстати, подсказка на будущее: сказать, что я напоминаю ее, – не лучший способ меня покорить, если ты меня понимаешь.

– Это то, что трудно объяснить. Просить человека увидеть картину. Это не выбор. Это не выбор Гертруды взамен AFR, моих сотоварищей. Взамен дела. Выбор любить Гертруду как жену был базов для остального, для других выборов. Без выбора ее жизни других выборов просто нет. Я старался уйти во время завязки. Ушел лишь на немного ротаций fauteuil.

– Скорее похоже, что тебе пушку к виску приставили, а вовсе не на выбор. Если не можешь выбрать что-то другое – какой же это выбор?

– Нет, но этот выбор, Катерина: я сделал его. Он сковал меня, но это оковы моего выбора. Иные оковы – нет. Иные оковы были оковами невыбора.

– У тебя есть брат-близнец, который только что вошел и сел слева от тебя, но при этом еще где-то на одну треть с тобой сливается?

– Ты лишь хмельна. Такое случается скоро, если ты непривычен с алкоголем. Это часто в сопровождении тошноты. Не тревожься, если двоится в глазах, теряется равновесие и начинается тошнота живота.

– Вот цена за, типа, совершенно нормальный человеческий пищеварительный тракт. Раньше я без всякого алкоголя блевала каждое утро. И в снег и в зной.

– Ты думаешь, нет любви без удовольствия, не-выбора, вызывающего страсть.

– Слушай, спасибо за выпивку и все такое, но мне вряд ли нужна лекция о любви от человека, который женился на человеке, у которого мозгоспиновая жидкость изо рта льется, без обид.

– Как скажешь. Мое мнение лишь таково, что любовь, о которой говоришь ты как человек этой страны, не несет удовольствий, коих ты ищешь в любви. Ваша идея, что все удовольствие и хорошее самоощущение – в могуществе, что выбирать. Чему отдаться без остатка. И любой выбор ведет вас к единому – удовольствию не выбирать.

– Не смей осуждать меня за то, что мне хорошо, уж особенно ты, Рэй, мудила, козел, жопа швейцарская.

– Лучше блевануть сейчас или попробовать дождаться, пока блеванешь ты, мистер Эксперт-по-алкоголю?

– Я думаю: что, если бы я заявил, что мы можем уйти, и я бы провел тебя лишь через три улицы отсюда и показал бы кое-что с заверением: ты получишь столько радости и хорошего самоощущения, сколько никогда не имела: ты никогда больше не почувствуешь тоску, жалость или боль от оков и клетки не-выбора. Я думаю об этом предложении: что ответила ты бы мне?

– Йа пы сделала тля тепя отвиет, что не столь такова. И уже не раз это слышала, мудила, причем от, от мужиков, у которых было побольше всего южнее талии, если врубаешься.

– Я не в понимании.

– Я бы ответила, что я бревно в постели. Как секс-партнер. У меня секс был только два раза, и оба раза ужасный, и Брэд Андерсон, когда я позвонила и спросила, почему ты не перезвонил, знаешь, что ответил Брэд Андерсон? Он ответил, что я доска в постели, и что у меня великовата дырка для девушки с такой плоской жопой, вот что сказал Брэд Андерсон.

– Нет. Нет. Ты не в понимании.

– Это я тебе говорю.

– Ты бы сказала «Нет, спасибо», говоришь ты, но это лишь потому, что не веришь моему заверению.

– Если бы мое заверение, оно было бы истинное, ты бы сказала «да», Катерина, нет?

– Да?

– Теперь ты больше не на боку, Хэл, я вижу. Когда ты на спине, у тебя нет тени.

– Эй, Хэл?

– Да, Марио.

– Мне жалко, если тебе грустно, Хэл. Кажется, тебе грустно.

– Я втайне курю высококачественный Боб Хоуп в насосной у технического туннеля. Я скрываю это почти ото всех Визином, мятной зубной пастой и душем с мылом «Айриш спринг». Только Пемулис знает, как далеко это зашло.

– Не меня хотят выгнать Ч. Т. и Маман. Не меня они подозревают. Пемулис прилюдно отравил оппонента в Порт-Вашингтоне. Не заметить было невозможно. Пацан был убежденным мормоном. Отравление было невозможно не заметить. Продажи визиновых пузырьков предподростковой мочи во время ежеквартальных проверок, оказывается, тоже раскрыли и считают делом рук Пемулиса.

– Продажи визиновых пузырьков?

– Очевидно, что меня не исключат, Маман служит мне иммунитетом. Но меня и подозревают не более чем в опрометчивом моральном параличе на День Взаимозависимости. Наша с Аксанутым моча была нужна лишь как контрольная проба для мочи Пемулиса. Пемулис – вот кто им нужен. Я почти уверен, что до конца семестра ему дадут Пинка. Не знаю только, в курсе ли сам Пемулис.

– Эй, Хэл?

– Обычно они ищут стероиды, эндокринную синтетику, легкие дрины, во время тестов. Но парень из ОНАНТА дал понять, что нас ждет комплексное сканирование. Газовая хроматография, затем электронная бомбардировка, с анализом полученных масс-фрагментов на спектрометре. Все по-взрослому. Проверка как на Шоу.

– Эй, Хэл?

– И Майк стоит и спрашивает, что, если гипотетически кто-то оказался под воздействием и попадется, и так далее. Ссылался на расплывчатые воспоминания о рогалике с маком. Вовсе не обычная пемулисовская ложь в стиле рококо. Он говорил с усталой искренностью. Парень в блейзере сказал, что пойдет навстречу и даст нам тридцать дней до сканирования полного спектра. Майк указал, что скоро приедет что-то разнюхивать огромная дама из «Момента», вследствие чего сейчас очень неудачное время для любых маловероятных нежелательных скандалов для всех сторон. Казалось, парня даже не надо было упрашивать дать нам время вывести вещества из системы. На самом деле ОНАНТА не хочет никого ловить. Безобидное и безопасное развлечение и так далее и тому подобное.

– Самый искусный слой лжи заключался в том, что парень думал, будто Пемулис просит тридцать дней для себя. Будто это нужно Пемулису. А Пемулис мог бы сдать анализ мочи, если бы стоял на голове и мочился против ветра. Хоть под присмотром, хоть без. У него на вооружении целая неприятная техника катетеризации, о которой, поверь, тебе не захочется слышать. Он ее уже опробовал. А Тенуат, судя по его словам, как гоночный болид от дринов; чтобы моча стала светлой и невинной, ему хватило бы предупреждения за два дня, главное – держаться подальше от Боба.

– Бубу, тридцать дней на самом деле нужны мне, и пока я стоял там с Блоком наружу и молчал, Майк толкнул урологу и снег, и подписку на журналы, и ножи «Гинсу». И все ради меня, а ведь я даже не тот, кто им нужен.

– Можешь рассказать мне все что говоришь.

– Чтобы то, что я втайне употребляю, покинуло организм, Бу, по словам Майка, достаточно тридцати дней. Клюквенный морс, чай Калли, вода с уксусом. Плюс-минус пара дней. Боб Хоуп, который я курю, когда прячусь, Бу, – он жирорастворимый. Там и остается, в жировых тканях.

– Бриджет сказала, что миссис Кларк сказала Бриджет, что в человеческом мозге много жира.

– Марио, если меня поймают. Если ОНАНТА увидит мою грязную мочу, что остается Ч. Т.? Дело даже не в том, что я потеряю свой четный год в разряде 18-летних. Раз он втянул ОНАНТА, ему придется дать мне Пинка. А как же светлая память Самого? Я прямой родственник Самого. Не говоря уже об Орине. И как раз еще эта дама из «Момента» раскапывает семейную историю.

– Трельч говорит, все, что она хочет, – смягчить профиль Орина.

– Самое ужасное то, как феерично все выплывет наружу, если я завалю анализ. Пятно на репутации ЭТА. Следовательно, и на памяти о Самом, следовательно – и на Самом.

– И это убьет Маман, Марио. Для Маман это будет ужасный облом. Не столько Хоуп. Сама тайность. Что я от нее скрывал. Что она подумает, что мне пришлось от нее скрывать.

– Эй, Хэл?

– Если она узнает, что я скрывал, будет катастрофа.

– Тридцать дней – это один календарный месяц чая Калли и сока, ты сам сказал.

– Чая, уксуса и тотального воздержания. Никаких веществ. Совсем. Тридцать дней резкой и полной отмены, в то время как мне надо оправдать посев на «Вотабургере» и, возможно, отправиться на растерзание Уэйну на Фандрайзере. И еще твой день рожденья через две недели.

– Эй, Хэл?

– Господи, и еще БЛТ'ы в декабре, надо закончить подготовку к госам, и сдать госы, и все в состоянии резкой отмены.

– Ты получишь отлично. Все ставят, что у тебя будет отлично. Я так слышал.

– Чудесно. Ровно этого мне еще не хватало.

– Эй, Хэл?

– И, конечно, тебе обидно, Бу, что я все это пытался скрыть от тебя.

– Мне на ноль процентов обидно, Хэл.

– И конечно, ты удивляешься, почему я просто тебе не сказал, ведь ты все равно, конечно, знал, что-то да знал, по моментам, когда я висел в качалке вверх ногами с таким лбом, к которому Лайл и близко подходить не хотел. Ты сидел и позволял мне напропалую врать, что я просто оченьочень устал и измучился от кошмаров.

– Мне кажется, ты всегда говоришь мне правду. Тогда, когда надо.

– Чудесно.

– Мне кажется, ты единственный, который всегда знает, когда надо. Я, как ты, не знаю, почему мне должно быть обидно.

– Хоть раз будь гребаным человеком, Бу. Я живу с тобой, и вру тебе в лицо, и заставляю переживать и вдобавок обижаю тем, что пытаюсь врать.

– Но мне не обидно. Я не хочу, чтобы тебе было грустно.

– Да это нормально, Бу, злиться, когда тебя обижают. Сенсация, в твои почти девятнадцать лет, пацан. Это называется быть человеком. Если на кого-то злишься, это не значит, что он от тебя уйдет. Необязательно включать Маман и изображать тут тотальные доверие и всепрощение. Одного лжеца достаточно.

– Тебе страшно, что ты завалишь мочу даже через календарный месяц.

– Господи, я как будто не с человеком разговариваю, а с плакатом какого-то чувака с улыбкой. Ты вообще меня слышишь?

– И тебе нельзя пользоваться пузырьком Визина с мочой, потому что прямо на твой пенис будут смотреть, и на пенисы Пемулиса и Тревора.

– Солнышко за окном уже думает вставать. Это видно.

– Я всего где-то сорок часов без Боба Хоупа, а у меня уже внутри все узлом завязалось и я спать не могу из-за кошмаров. Такое ощущение, будто я застрял в дымоходе.

– Ты победишь Орто, и зубы у тебя больше не болеют.

– Пемулис и Аксанутый говорят, что месяц – это тютелька в тютельку. Единственное, что заботит Пемулиса, – можно ли засечь его ДМЗ для «Вотабургера». Он ходит в библиотеку и лопатит. Он предельно бдителен и функционален 321. А у меня, кажется, все наоборот, Бу. У меня словно дыра внутри. И она будет совсем огромной, через месяц. Гораздо больше размера среднестатистического Хэла.

– И как думаешь, что тебе надо делать?

– И с каждым днем дыра будет расти, пока не развалюсь на части. Я развалюсь на ходу. Развалюсь в Легком, или в Тусоне на жаре в 200 градусов на глазах у всех, кто знал Самого и думал, что я не такой. Кому я врал, и получал при этом удовольствие. Все это выплывет наружу в любом случае, вне зависимости от мочи.

– Эй, Хэл?

– И это ее убьет. Я знаю, что убьет. И боюсь, насмерть, Бубу.

– Эй, Хэл? Что ты будешь делать?

– Хэл?

– Бубу, я снова на локте. Скажи, что, по-твоему, мне надо делать?

– Мне сказать тебе?

– Я весь ушки на макушке, Бу. Слушаю. Потому что лично я не знаю, что делать.

– Хэл, если я скажу правду, ты разозлишься и скажешь мне идти на?

– Я доверяю тебе. Ты умный, Бу.

– Тогда Хэл?

– Скажи, что мне надо делать.

– По-моему, ты как раз сделал. Что надо. По-моему, как раз сделал.

– Понимаешь?

17 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Из-за отсутствия Дона Гейтли по болезни Джонетт Ф. отработала пять ночных смен подряд и после 08:30 сидела в переднем кабинете, описывала в Журнале предыдущую ночь, пытаясь придумать синонимы для слова «скука» и периодически окуная палец в чашку с обжигающим кофе, чтобы не уснуть, плюс слушая отдаленные звуки смыва туалетов, шипение душей и жильцов, звенящих спросонья на кухне и в столовой, и все такое, когда вдруг кто-то как заколотит во входную дверь Хауса – а это значит, что пришел, скорее всего, посторонний или новичок, а то в Эннет-Хаусе каждая собака знает, что главная дверь отпирается в 08:00 и всегда совершенно открыта для всех, кроме Закона, с 08:01.

В эти дни все жильцы знают, что самому дверь на стук открывать не стоит.

Вот и Джонетт Ф. сперва подумала, что это очередные полицейские 322, которые в костюмах и при галстуках, пришли привлечь еще жильцов в качестве свидетелей по ленцо-гейтли-канадской заварухе и все такое; и Джонетт достала планшет с именами всех жильцов в подвешенном правовом положении, кого надо бы увести наверх с глаз долой до того, как полиция переступит порог. Пара жильцов из списка как раз сидит в столовой на самом виду, трескает хлопья и курит. Джонетт взяла планшет как эмблему власти и пошла осведомляться, кто стучит, через окно у входной двери, и все такое.

И но пацан на пороге по-любому был не из полиции или суда, и Джонетт открыла незапертую дверь и впустила его, даже забив на объяснения, что стучать так-то необязательно. Парень был явно непростой, из высшего общества, примерно возраста Джонетт или чуть моложе, кашлял в завесе утреннего дыма в прихожей, сказал, что хотел бы поговорить, если можно, в сравнительном уединении с кем-нибудь, кто здесь считается за главного, так прям и сказал. Этот пацан – он так и лучился холодным алюминиевым лоском высшего общества, был то ли со странным загаром, то ли странной обветренностью поверх загара, и в самых белых хайтопах «Найк» из всех, что Джонетт когда-либо видела, и выглаженных джинсах, с типа стрелками, и странной шерстяно-белой куртке с АТЭ красными буквами на одном рукаве и серыми – на другом, и с зализанными темными волосами, влажными, типа как из душа, а не от геля, и полузамершими, волосами-то, на раннем уличном холоде, торчащими и замерзшими на челке, отчего его смуглое лицо казалось маленьким. Его уши тоже будто горели от холода. Джонетт окинула его холодным взглядом, ковыряясь мизинцем в ухе. Она следила за лицом пацана, пока мимо, как краб, пробежал Дэвид Кроун, несколько раз моргнул, глядя на мальчишку вверх ногами, обежал лестницу и начал взбираться по ней, считая лбом каждую ступеньку. Было очевидно, что парень не корефан и не бойфренд кого-нибудь из жильцов, который пришел подвезти кого-нибудь до работы или типа того. Как он смотрел, стоял, говорил и все такое – все излучало тепличность и привилегии, и школы, где ни у кого нет оружия, – просто другая планета привилегий по сравнению с планетой Джонетт Мари Фольц из Южного Челси, а потом из интерната достопочтенного Эдмунда Ф. Хини для Девочек с вызывающим и неисправимым поведением в Броктоне; и в кабинете Пэт, прикрыв дверь только наполовину, Джонетт нацепила на лицо вежливую враждебность, как всегда рядом с парнями из высшего общества без татух и со всеми зубами на месте, которые за пределами АН не обратили бы на нее внимания или посчитали бы, что из-за отсутствия передних зубов или проколотого носа они по типу лучше нее и все такое, с какого-то хрена. Впрочем, выяснилось, что у пацана не хватало эмоционального заряда, чтобы кого-нибудь осуждать или вообще замечать. В его речи слышалось характерное бурление от избытка слюны, которое Джонетт знала охренеть как – речь человека, который совсем недавно отложил трубку и/или бонг. От жары в кабинете Пэт волосы парня начали оттаивать и капать, и оседали, сдувались на голове, как пробитая шина, из-за чего его лицо казалось больше. Видок у него был по типу, как говаривала четвертая миссис Фольц, хворый. Он весь выпрямился, заложил руки за спину и сказал, что живет поблизости и с недавних пор из какого-то такого досужего, вполне академического интереса подумывает, возможно, посетить какое-нибудь такое собрание Анонимных Зависимых, и все такое, просто от нечего делать, – короче, ровно та же окольная херня Отрицания, как у чуваков без зубов, – и сказал, что но просто не знал, где они проходят, подобные Собрания, или когда, и но знал, что тут недалеко «дом на полпути» «Эннет-Хаус» 323, который непосредственно работает с подобными Анонимными организациями такого рода, и потому хотел бы узнать, не мог бы он получить – или взять на время, ксерокопировать и немедленно вернуть либо по и-мейлу, либо факсом, либо заказным письмом, как будет удобней, – какое-нибудь такое релевантное расписание собраний. Он извинился за вторжение и сказал, что но просто не знал, к кому еще обратиться. Какой-то такой пацан по типу Юэлла, Дэя и борзого «если-ты-не-девушка-собложки-в-упор-тебя-не-вижу» Кена Э., который умеет делить столбиком и говорить слова по типу «досужий», но при этом не в состоянии прохавать, как пользоваться «Желтыми страницами».

Много позже, в свете последовавших событий, Джонетт Ф. четко вспомнит, как медленно оседали замерзшие волосы пацана, и как пацан сказал «досужий», а также чистую слюну высшего общества без запаха, которая чуть не переливалась с нижней губы, пока он пытался выговорить то самое слово, не сглатывая.

324

Специалисты по техническим собеседованиям под руководством директора Департамента неопределенных служб Р. («Б.») Тана 325 действительно так делают – приносят портативную многоваттную лампу, включают в розетку и регулируют так, чтобы свет бил прямо в лицо допрашиваемому, чей гомбург и тенистые брови были сняты после вежливой, но настойчивой просьбы. И именно это – яркий свет на полностью обнаженное пост-марксовое лицо, – а не какая-то другая крутая встряска в нуарном стиле от Р. Тана-сына и второго специалиста по техническим собеседованиям, вынудило будущего д-ра философии МТИ Молли Ноткин, только что со скоростного поезда из Нью-Нью-Йорка, в кресле в форме режиссера Сидни Питерсона посреди разбросанного багажа в затененной и взломанной гостиной ее квартиры, сдать всех с потрохами, стучать, есть сыр, петь как канарейка, рассказать все, что, как ей казалось, она знала 326:

– Молли Ноткин рассказывает оперативникам ДНССША, что, насколько она знает, в смертельно-развлекательном фильме «Бесконечная шутка (V или VI)» режиссера авторского апрегарда Дж. О. Инканденцы Мадам Психоз в роли некой материнской инкарнации архетипического образа Смерти сидит обнаженная, телесно-великолепная, восхитительная, очень беременная, с омерзительно изуродованным лицом, прикрытым то ли вуалью, то ли переливающимися компьютерными цветными пикселями, то ли анаморфированным до неузнаваемости, похоже, очень странным и новаторским объективом, сидит голая, объясняет на очень простом, детском языке тому, кого представляет камера фильма, что Смерть – всегда женщина, и что женщина – всегда мать. Т. е. что женщина, которая тебя убивает, в следующей жизни всегда будет твоей матерью. Это – что, по словам Молли Ноткин, она тоже не очень поняла, когда впервые услышала, – было якобы сутью космологии Смерти, которую Мадам Психоз должна была донести до зрителя через сюсюкающий монолог, посредством особенного объектива. Во время монолога она, возможно, держала нож, и главной технической фишкой фильма (у фильмов Автора всегда были какие-то технические фишки) был какой-то весьма необычный объектив на турели «Болекс H32» 327, и беременность Мадам Психоз, несомненно, являлась спецэффектом, потому что Мадам Психоз никогда не казалась заметно беременной – Молли Ноткин видела ее голой 328, а если посмотреть на голую женщину, всегда видно, если она когда-то была беременной дольше первого триместра 329.

– Молли Ноткин рассказывает, что мать Мадам Психоз покончила с собой поистине кошмарным способом с помощью обыкновенного кухонного измельчителя мусора вечером Дня благодарения в Год Геморройных Салфеток «Такс», за четыре месяца с чем-то до того, как покончил с собой Автор фильма, также с помощью кухонного прибора, и также кошмарно, но любые связи в духе Линкольна – Кеннеди между этими двумя самоубийствами, говорит она, пусть специалисты по допросу выискивают самостоятельно, т. к., насколько известно Молли Ноткин, эти два родителя даже не знали о существовании друг друга.

– Что цифровая камера «Болекс Н32» на съемках смертельного картриджа – и без того руб-голдберговская амальгама различных усовершенствований и цифровых адаптаций и без того модифицированной классической «Болекс H16 Rex 5» – канадской сборки, кстати говоря, которую Автор предпочитал другим камерам на протяжении всей карьеры, потому что на ее турель можно было поставить сразу три объектива и переходника с креплением C-mount, – что на съемках «Бесконечной шутки (V) или (VI)» она была оснащена чрезвычайно странным и экструзивным объективом, и находилась то ли на полу, то ли на какой-то кушетке или постели, и Мадам Психоз в образе Матери-Смерти склонялась над ней, брюхатая и обнаженная, и говорила сверху вниз, – в обоих смыслах этого выражения, что с критической точки зрения привносило в фильм некоторую синестетическую двусмысленность относительно звуковых и визуальных перспектив субъективной камеры, – объясняя камере как синекдохе аудитории, что потому-то матери так одержимо, всепоглощающе, неистово и в то же время как-то нарциссически любят тебя, своего ребенка: матери отчаянно пытаются загладить вину за убийство, которое никто из вас не помнит.

– Молли Ноткин рассказывает, что была бы гораздо полезней и с готовностью вспомнила бы больше подробностей, если бы они выключили эту премерзкую лампу или отвернули ее прочь, что является наглой ложью, которую Р. Тан-мл., не раздумывая, пропускает мимо ушей, и потому свет все так же бьет в безволосое несчастное лицо Молли Ноткин.

– Что между Мадам Психоз и Автором фильма не было сексуальных взаимоотношений, и не только по той причине, что Автор верил, будто в мире в определенный момент доступно конечное количество эрекций, и оттого на него всегда нападали то импотенция, то чувство вины. Что на самом деле Мадам Психоз была влюблена и имела сексуальные взаимоотношения только с сыном Автора, который, хотя Молли Ноткин никогда не встречалась с ним лично, а Мадам Психоз старалась не отзываться о нем дурно, очевидно был мелким подлецом, полностью соответствующим канону белого мужчины со всеми присущими ему развращенностью, моральной трусостью, эмоциональными каверзами и подлостью.

– Что Мадам Психоз не присутствовала ни во время самоубийства Автора, ни на его похоронах. Что она пропустила похороны из-за истечения срока действия паспорта. Что также Мадам Психоз не присутствовала и во время чтения последней воли Автора, несмотря на то, что была одним из бенефициаров. Что Мадам Психоз никогда не упоминала о судьбе или нынешнем местонахождении неизданного картриджа, озаглавленного «Бесконечная шутка (V)» или «Бесконечная шутка (VI)», и описывала его лишь по опыту участия в съемках, обнаженной, и ни разу не смотрела сама, но с трудом верила, что он вообще был развлекательным, куда уж там смертельно-развлекательным, и была склонна считать, что он представлял собой не более чем плохо завуалированный крик о помощи мужчины на самом краю экзистенциальной бездны – Автор, по всей видимости, был очень сильно привязан к матери, в детстве, – и сам он, несомненно, очень хорошо это понимал: Автор, может, и не был прочнейшим суденышком в психическом море, однако тем не менее являлся во многих отношениях вдумчивым читателем и критиком кино и был вполне в состоянии отличить подлинное киноискусство от жалкого крика о помощи, завуалированного под кино, как бы яростно ни крутилась стрелка на его внутреннем морском компасе на краю бездны, и с высокой долей вероятности уничтожил Мастер-версию неудавшегося произведения искусства, точно так же, как, по слухам, уничтожил первые четыре или пять неудавшихся вариантов того же самого фильма, в которых, надо признать, блистали куда менее таинственные и обворожительные актрисы.

– Что похороны Автора, предположительно, прошли в провинции Нуво-Квебека Л'Иль, месте рождения вдовы Автора, и представляли собой погребение, а не кремацию.

– Что хотя не ей учить Департамент неопределенных служб США, но почему бы просто не пойти к вдове Дж. О. И. и уже с ее помощью получить сведения о существовании и местонахождении предполагаемого картриджа?

– Что ей, Молли Ноткин, кажется крайне неправдоподобным, что вдова Автора поддерживала какие-то связи с антиамериканскими группировками, ячейками или движениями, что бы ни предполагали досье о ее неосмотрительной молодости, поскольку все, что Молли Ноткин о ней слышала, говорит о том, что у этой женщины нет особых интересов за пределами собственных личных неврозов, хотя с Мадам Психоз она обходилась приветливо и заботливо. Что Мадам Психоз призналась Молли Ноткин, что по знакомству сочла вдову самым настоящим воплощением Смерти – ее неизменная улыбка – застывшая улыбка какогото танатоптического существа, – и что Мадам Психоз сочла довольно странным, что автор брал на роли женских инкарнаций Смерти ее, Мадам Психоз, в то время как прямо у него под носом был настоящий идеал, и притом в высшей степени фотогеничный: будущая вдова, по всей видимости, была того типа красоты, который вгоняет рестораны в тишину даже на пятом десятке.

– Что Автор бросил употреблять крепкое спиртное по личному условию Мадам Психоз, при котором она согласилась сняться в фильмекартридже, так как она знала, тот станет последним для нее, но не знала, что и для него, и Автор, по всей видимости, – невероятно, но факт 330,– сдержал свое обещание – возможно, по той причине, что его до глубины души растрогало согласие М. П. вновь появиться перед камерой даже после ужасного инцидента, обезображивания и достойного презрения ухода его подлого сынишки под предлогом, что она состояла в сексуальных взаимоотношениях с их – здесь Молли Ноткин уточнила, что, разумеется, она хотела сказать «его», – отцом, Автором. И что Автор, по всей видимости, оставался трезв как стеклышко на протяжении всех последующих трех месяцев с половиной, начиная с Рождества Года Геморройных Салфеток «Такс» и до 1 апреля Года Шоколадного Батончика «Дав», дня самоубийства.

– Что абсолютно тайная и скрытая от мира проблема злоупотребления веществами, в итоге загнавшая Мадам Психоз в элитную частную клинику лечения зависимости настолько элитную, что даже ближайшие друзья М. П. не знали, где она находится, разве что где-то далеко, очень-очень далеко, – что проблема злоупотребления могла быть ничем иным, как последствием чудовищной вины, которой Мадам Психоз терзалась из-за самоубийства Автора и именно оно привело к очевидному бессознательному позыву наказать себя тем самым злоупотреблением веществами, от которого она убедила отказаться Автора, только лишь заменив наркотиками виски «Уайлд Тёки», а он, может свидетельствовать Молли Ноткин, весьма ядреный на вкус.

– Нет, что вина Мадам Психоз из-за сведения счетов с жизнью Автора никак не связана с предположительно смертельной «Бесконечной шуткой (V) или (VI)», которая, насколько Мадам Психоз могла судить по самому процессу съемок, являла собой не более чем сумятицу из депрессивных концепций, связанных воедино яркой операторской работой с объективами и новаторством в перспективе. Что нет, всепоглощающая вина была, скорее, следствием условия, подчиняясь которому, Автор прекратил употребление спиртного, которое, утверждала позже опомнившаяся от заблуждений М. П., оказалось тем единственным, что упрочивало его баланс у экзистенциальной бездны, употребление, – так что без него он оказался не в силах вынести психическое давление, которое и толкнуло его к тому, что, по словам Мадам Психоз, они с Автором иногда называли, цитата, «самоудаление».

– Что она, Молли Ноткин, вовсе не сочла невероятным, что особую подарочную бутылку спиртного бренда «Купажированное виски „Уайлд Тёки"» ограниченного выпуска в форме индейки с вишневой вельветиновой подарочной ленточкой на горлышке с бантиком под бородкой на кухонном столе подле микроволновой печи, перед которой нашли тело Автора в кошмарной позе, оставила на виду его будущая вдова – которую вполне могло привести в ярость, что Автор не находил в себе сил бросить крепкие напитки, цитата, «ради нее», но, по всей видимости, нашел силы бросить, цитата, «ради» Мадам Психоз и ее ню-появления в его последнем опусе.

– Что незаурядно привлекательная, согласно свидетельствам, Мадам Психоз получила неизлечимую травму лица в тот же День благодарения, в который ее мать покончила с собой посредством кухонного прибора, после чего она (Мадам Психоз) и осталась радикально обезображенной и травмированной, и что ее членство в организации самопомощи 13 шагов «Уния радикально обезображенных и травмированных» – ни метафора, ни уловка.

– Что невыносимые стрессы, которые привели к самоудалению Автора, надо полагать, были связаны не столько с фильмом в частности и с цифровым искусством в целом – антиконфлюэнтный подход Автора к медиуму кино Молли Ноткин сочла скорее безэмоциональным и технически-интеллектуальным, не сказать наивно постмарксистским в своем самодовольном сочетании анаморфной фрагментации и антипикарескового 331 нарративного стазиса, – и не столько с якобы порождением какого-то ангельского чудовища зрительского удовольствия – любой, у кого есть нервная система и кто знаком с корпусом работ почившего режиссера, понимал, как низко в его списке приоритетов стояли веселье и развлечение, – но сколько, гораздо вероятней, с тем фактом, что его будущая вдова впутывалась в сексуальные взаимоотношения со всем, у чего была Y-хромосома, причем, похоже, в течение многих лет, включая, вполне вероятно, сына Автора и трусливого любовника Мадам, в детстве, раз у этого мелкого подлеца, по всей видимости, столько недокатексированных проблем с мамочкой, что вся психоаналитическая Вена в гробу крутится.

– Что посему – хотя это и подвергается сомнению, если принять точку зрения прометеевской вины на суицид Автора, – будущий д-р Ноткин практически не сомневалась в том, что весь миф об идеальном-развлечении-как-Liebestod, окружающий предположительно смертельный картридж, не более чем классическая иллюстрация антиномически шизоидного следствия постиндустриального капиталистического механизма, по логике которого товар суть само-по-себепсихологически-фатальное-бегство-от-страха-смерти, как предельно подробно сформулировано в доходчивых формулировках мсье Жилем Делезом в посмертном труде «Инцест и жизнь Смерти в капиталистическом интертейнменте», который она с удовольствием одолжит силуэтам где-то за белым пламенем лампы, один из которых чем-то раздражающе стучит по коническому металлическому абажуру, если они пообещают вернуть в сохранности.

– Что – в ответ на уважительные, но резкие требования стараться отвечать на вопросы по какому-то существу и избавить присутствующих от всяческих яйцеголовых абстракций – обезображивающая травма Мадам Психоз в своей комбинации стечения обстоятельств и драматических причин словно пришла прямиком из самых кошмарных и бессюжетных протокровосмесительных фильмов-катастроф Автора, как-то: «Ночь носит сомбреро», «Набирайте «С» для Сладострастия» и «Несчастный случай меня». Что Мадам Психоз, единственный ребенок в семье, была невероятно и сердечно близка с отцом, низкокислотным химиком из лаборатории реагентов в Кентукки, который, по всей видимости, был единственным ребенком в семье и имел основанные на совместном просмотре кино теплые отношения с матерью, и, кажется, старался восстановить ту утраченную близость с Мадам Психоз, для чего почти на ежедневной основе водил ее в кино, в Кентукки, и возил по всему среднему Югу на разного рода соревнования по жонглированию жезлом для юниоров, в то время как его жена, мать Мадам Психоз, крайне набожная, но уязвленная и неврастеничная женщина с боязнью людных мест, сидела дома на семейной ферме, консервировала продукты и вела дела фермы, и т. д. Но что постепенно ситуация становилась сперва все более странной, а затем, когда Мадам Психоз достигла пубертатности, по всей видимости, и жутковатой; а именно жутковато вел себя низкокислотный отец – так, словно Мадам Психоз молодеет, а не взрослеет: брал ее в местный «Синеплекс» на все более детские фильмы, отказывался признавать появление месячных и грудей, жестко протестовал против свиданий и т. д. По всей видимости, проблему усугублял тот факт, что из переходного возраста Мадам Психоз вышла почти ненормально красивой молодой девушкой, особенно для той части Соединенных Штатов, где из-за неправильного питания и пренебрежения к стоматологии и гигиене физическая красота была чрезвычайно редким и в некотором роде неловким для окружающих состоянием, совершенно незнакомым беззубой пигалице-матери Мадам Психоз, которая ни словом не обмолвилась, пока отец Мадам Психоз запрещал все, от бюстгальтеров до мазка Папаниколау, общаясь с уже цветущей дочерью прогрессирующе нечленораздельным сюсюканьем и продолжая называть ее детским уменьшительно-ласкательным прозвищем то ли Буся, то ли Путти, когда пытался отговорить от стипендии Бостонского Университета, программа «Исследований кино и кинокартриджей» которого, как он, по всей видимости, утверждал, привлекала только, цитата, непослушных бук, бяк и бам-бамов, конец цитаты, что бы ни означали в их семье эти пейоративы.

– Что – переходя сразу к делу, к которому, как выдает нетерпеливый настрой специалистов по допросу и замена лампочки на более многоваттную, им бы очень хотелось, чтобы она уже перешла, – как это зачастую бывает, лишь оказавшись в вузе и постепенно обретя какую-то психическую дистанцию и материал для эмоциональной компаративистики, Мадам Психоз наконец начала понимать, насколько жутковатым был регресс ее реагентного папочки, и лишь когда автограф некоего сына – спортивной звезды на пробитом футбольном мяче вызвал в и-мейлах из Кентукки больше подозрений и сарказма, чем благодарности, она начала подозревать, что отсутствием социальной жизни в пубертатный период не меньше, чем ее собственной актеонизирующей подростковой прелести, она обязана навязчивой привычке папочки чинить препятствия. Что – с короткой паузой, чтобы произнести слово «актеонизирующий» по буквам, – по-настоящему дерьмо попало в межпоколенческий психовентилятор, когда Мадам Психоз пригласила этого мелкого подлеца – сына Автора домой в Кентукки на угощение в третий раз, на День благодарения в Год Геморройных Салфеток «Такс», и сцены инфантильного поведения папочки и маминых молчаливых компульсивных закатывания консервов и стряпни, не говоря уже о невероятном напряжении, возникшем после попытки Мадам Психоз вынести несколько мягких игрушек из своей комнаты, чтобы освободить место для сына Автора, – словом, ознакомление с собственным домом и папочкой через компаративный фильтр взаимоотношений с сыном Автора довело Мадам Психоз до нервного срыва, который обычно побуждает Высказать Невысказанное; и что именно во время обеда на День благодарения, в полдень 24 ноября ГГСТ, когда низкокислотный папочка принялся не только нарезать Мадам Психоз кусок праздничной индейки у нее на тарелке, но и разминать в кашицу зубчиками вилки на полезших на лоб глазах компаративного сына Автора, Мадам Психоз наконец озвучила невысказанный вопрос, почему теперь, когда она совершеннолетняя, и живет с мужчиной, и покончила с детским жонглированием, и вступает на поприще карьеры по одну, а потенциально и по обе стороны камеры, ее личный папочка, похоже, уверен, что она не в состоянии самостоятельно жевать? Описание из вторых рук Молли Ноткин последовавших эмоциональных извержений не изобилует подробностями, но ей кажется, что она может заявить со всей уверенностью, что тогда наверняка имел место типичный случай системы, некоторое время находившейся под таким огромным безмолвным давлением, что, когда система наконец взрывается, накопленное давление почти всегда приводит к полномасштабному извержению. Огромный стресс низкокислотного папочки, по всей видимости, извергся прямо там, за столом, с белым мясом взрослой дочери под зубцами, в исповеди, что он тайно, безмолвно влюблен в Мадам Психоз с самых давних пор; и что это настоящая любовь, чистая, невысказанная, боготворящая, вечная, невозможная; что он никогда ее не трогал, и не тронет, и не раздевал глазами, не столько из страха стать типичным папашей со среднего Юга, который трогает и раздевает глазами, сколько из чистоты обреченной любви к малышке, которую он сопровождал в кино с не меньшей гордостью, чем любой кавалер, ежедневно; что подавлять и маскировать чистую любовь было совсем не трудно, пока Мадам Психоз оставалась юной и асексуальной, но что с началом пубертатности и расцвета давление возросло до таких степеней, что он мог компенсировать его лишь мысленным регрессом дочери до возраста мокрых пеленок и мятого мяса, и что из-за осознания, как жутко выглядит со стороны его отрицание ее созревания – хотя ни дочь, ни мать, даже сейчас молча жующая засахаренный батат, не заостряли на этом внимание, на отрицании и жуткости, в то время как даже его любимые легавые скулили и скреблись в дверь, когда отрицание становилось особенно жутким (по опыту Молли Ноткин, животные гораздо более восприимчивы к эмоциональным аномалиям, чем люди), – давление в его внутренней лимбической системе росло до почти невыносимых килограммов на фут, и что уже более десятилетия он из последних сил держался на самом волоске, но что теперь, когда он стал свидетелем изгнания Пуськи, Мишутки и Ко из детской комнаты с балеринами на обоях ради того, чтобы освободить место для зрелого мужчины-неродственника, чья физическая энергия изливалась через щель, которую папочка лишь благодаря всей своей дрожащей воле не рассверлил в дыру, в стене ванной сразу над зеркалом, где из-за труб стена над изголовьем кровати в спальне Мадам Психоз пела и звенела, и через которую каждую ночь с первого прибытия Мадам Психоз и сына Автора на ночевку в расчищенной от мягких игрушек детской кровати, когда папочка сбегал от жены под предлогом желудка, разыгравшегося из-за праздничных разносолов, и карабкался на раковину, его терзала чистота невозможной любви к.

– Что именно в этот момент на пол зазвенели вилка, а следом и вся тарелка матери Мадам Психоз, и что под шум возни легавых под столом из-за тарелки рвануло давление системы отрицания самой матери, и она психанула, провозгласив во всеуслышание, что она и папочка ни разу не знали друг друга как муж и жена с самой первой менструации Мадам Психоз, что она понимала, происходит что-то невероятно жуткое, но отрицала, выкачивала подозрения и помещала под огромным давлением под вакуумным стеклянным колпаком собственного отрицания, потому что, признает она – хотя, наверное, «признает» не так точно, как «причитает», или «вопит», или «тараторит», – ее собственный отец – странствующий проповедник растлевал ее и ее сестру все детство, и раздевал глазами, и трогал, и даже хуже, и вот почему она выскочила замуж уже в шестнадцать, чтобы сбежать, и теперь ей ясно, что вышла она за точно такое же чудовище – чудовище, которое отвергло законную жену и возжелало дочь свою.

– Что, сказала она, наверное, это она, да, сама мать была настоящим чудовищем, и если так, она устала скрывать истинный лик пред лицом Господа и людей.

– Что засим она вскочила с места, перескочила трех легавых и бросилась в химическую лабораторию папочки в подвале, чтобы изуродовать себя кислотой.

– Что папочка хранил в подвале на деревянных полках первоклассную коллекцию различных кислот в боросиликатных колбах.

– Что папочка, сын-подлец и, наконец, в ступоре от шока Мадам Психоз помчались вслед за матерью и ворвались в лабораторию как раз в момент, когда мать вытащила пробку из боросиликатной колбы с огромным наполовину растворенным черепом на этикетке, который вкупе с огненно-алым обрывком лакмуса, плавающим внутри, означал, что в колбе содержится невероятно едкий и коррозийный тип кислоты.

– Что на самом деле Мадам Психоз зовут Люсилль Дюкетт, а ее папочка – Эрл или Эл Дюкетт родом с дальнего юго-востока Кентукки, у самых Теннесси и Вирджинии.

– Что, несмотря на признания мелкого подлеца в угрызениях совести из-за того, что позволил произойти обезображенности, и заявления, что из-за завихряющихся систем вины, ужаса и основанного на отрицании прощения ранее тесные отношения с Мадам Психоз становились все более невыносимыми, не нужно быть экспертом по расстройствам личности и слабостям, чтобы догадаться, почему субчик даст Мадам Психоз от ворот поворот уже через считаные месяцы после травматической обезображенности, верно же.

– Что прямо на истерическом пике, где от интернализированной ярости всего один шаг до ярости экстернализированной, мать швырнула колбу с кислотой в папочку, который рефлексивно пригнулся; и что подлец, некто Орин, прямо за ним, бывший чемпион по теннису с превосходными рефлексами верхней части тела, также пригнулся, открыв Мадам Психоз – сраженную и брадикинетическую от внезапного вентилирования высокого давления стольких семейных систем – для прямого попадания в лицо, которое привело к травматической обезображенности. И что никто не догадался выдвинуть обвинения против матери, из-за чего ее освободили из-под ареста в юго-западном Кентукки и она смогла снова вернуться на домашнюю кухню, где, по всей видимости, безутешная, совершила самоубийство, сунув конечности в измельчитель мусора – сначала одну руку, а затем – в некотором роде чудесным образом, если задуматься, – вторую.

332

Самым далеким и неприметным Собранием во вторник вечером из всех, что значились в маленьком белом буклете «Реабилитация в метрополии Бостона» 333, который ему дала в «доме на полпути» «Эннет-Хаус» девушка с проколотым носом и без резцов, похоже, было мероприятие для мужчин в 17:30 в самом Натике, почти во Фрамингеме, в каком-то месте рядом с шоссе 27, которое в буклете РМБ значилось только как «КЦР-32А». Хэл, у которого не было последних пар, по-быстрому разделал на дневных матчах Шоу 1 и 3, пока остальные даже только разогревались, затем пропустил упражнения на левую ногу в качалке, а также собирался лишить себя курицы с лимоном и вареной картошкой, лишь бы поскорее рвануть в Натик и покончить с этим Собранием антинаркотического содружества. Он сам не знал, зачем, ведь какой-нибудь неодолимой неспособности воздерживаться не наблюдалось – с самого урологического потворства на 30 дней на прошлой неделе он и миллиграмма никакого Вещества не принял. Проблема была в том, как ужасно он себя чувствовал, прогрессирующе, с тех пор, как резко Оставил Надежды 334. Дело было даже не в кошмарах и слюноотделении. Ощущение было такое, будто всю ночь его голова сидела на столбике кровати, а в чудовищно ранний час, стоило Хэлу открыть глаза, говорила ему: «Как я рада, что ты ВСТАЛ, не терпелось с тобой ПОБОЛТАТЬ», а потом не затыкалась весь день, весь день пилила, как разогнанная бензопила, пока он наконец не пытался упасть и отрубиться, заползти разбитым в постель, где его поджидали очередные кошмарные сны. 24/7 разбитости и опустошенности.

Сумерки начали опускаться рано. Хэл отметился на воротах и рванул вниз по холму, и повел тягач по Содружке в сторону Водохранилища К. С., а потом на юг по Хаммонд – по знакомому гнетущему маршруту кондиционных пробежек ЭТА, с той разницей, что, добравшись до Бойлстонстрит, он повернул направо и взял путь на запад. Когда кончился Западный Ньютон, Бойлстон-стрит стала боковой трассой номер 9 – главной западной пригородной альтернативой самоубийственной I-90,– и 9-я змеилась по пригороду на запад до самых Натика и трассы 27.

Хэл полз в потоке машин по многополосной дороге, которая в старину была коровьей тропой. Когда он достиг Уэлсли-Хиллс, огнеопасно-оранжевый цвет неба сгустился до адского малинового оттенка углей догорающего пожара. Вскоре с лязгом упала и тьма, а с ней и настроение Хэла. Ему казалось унизительным и абсурдным даже собираться на это Собрание Анонимных Наркоманов.

Все всегда мигали тягачу дальним, потому что фары на его радиаторной решетке находились безбожно высоко.

Маленький портативный дисковый плеер забрал то ли Пемулис, то ли Аксфорд, да так и не вернул. WYYY была призрачной нитью джаза в море белого шума. На АМ-частоте нашлись только коммерческий рок и новости, что администрация Джентла назначила и затем отменила обращение к нации на неизвестную тему по Спонтанному распространению. На NPR шло что-то вроде круглого стола о возможных темах обращения – ларингектомический протез Джорджа Уилла резал слух [201]. Хэл предпочел тишину и звуки дороги. Он съел два четырехдолларовых маффина с отрубями из трех, ради которых сделал крюк до пекарни-кондитерской в Кливленд-Серкл, морщась, проглатывая, потому что забыл купить газировку, чтобы запивать, затем заложил за губу гигантскую щепоть «Кадьяка» и время от времени сплевывал в свой особый стакан НАСА, который как раз умещался в держателе рядом с коробкой передач, и последние пятнадцать минут унылой поездки провел в размышлениях о возможной этимологической карьере слова «аноним», с самого, как он предполагал, эольского ov^ya до отсылки Тинна в 1580 году до э. с. к «анонимным хроникам»; и не срослось ли оно когда-то по ходу дела главным саксонским корнем со староанглийским on-ane, которое, предположительно, значило «Все как один» или «Как одно тело» и в конце концов стало стандартной инверсией Кюневульфа классического «анон», например. Затем вызвал на свой мнемонический экран историю развития изначальной группы АА с 35 года до э. с., о которой в Дискурсивном Оксфордском словаре была такая длинная статья, что Хэлу даже не пришлось заходить в какие-нибудь внешние базы данных, чтобы почувствовать себя более-менее подкованным фактически, заявиться на его ответвление – АН – и хотя бы как-то бегло оценить ситуацию. Хэл умеет воспроизвести в голове мысленную ксерокопию всего, что он когда-либо читал, и, по сути, перечитать, по желанию, – этот талант Оставление Надежд (пока еще) не подкосило: эффекты отмены пока что были скорее эмоционального/слюно-пищеварительного характера.

Стены гор по бокам тягача, когда 27-я прорезает каменные холмы – самый край беркширской пенумбры, – то ли из гранита, то ли из гнейса.

Какое-то время Хэл также тренируется говорить «Меня зовут Майк», «Майк. Привет», «Всем привет, я Майк», и т. д., глядя в зеркало заднего вида.

В 15 минутах к востоку от Натика становится очевидно, что лапидарное «КЦР» из буклета означает учреждение под названием «Кваббинский Центр Реабилитации», которое найти несложно – дорожные рекламные знаки начинают о нем сообщать уже за несколько километров, каждый знак немного отличается от предыдущего и вместе они образуют как бы нарратив, кульминацией которого служит собственно прибытие в КЦР. Даже покойный отец Хэла не застал придорожную рекламу Burma-Shave.

Кваббинский Центр Реабилитации располагается в отдалении от трассы 27 в конце извилистой ухоженной гравийной дороги, освещенной старинными классическими фонарными столбами, фонари на которых из рифленого стекла и многогранные, как конфетницы, и предназначены, кажется, больше для настроения, чем света. Потом подъезд к самому зданию – еще более извилистая дорожка, практически туннель в медитативных соснах и ломбардских тополях с плохой осанкой. Стоит съехать с трассы, как ночной пейзаж дальнего пригорода – настоящей глуши Бостона – кажется призрачным и притаившимся. Под колесами Хэла хрустит галька. Какая-то птица гадит на лобовое стекло. Дорожка постепенно расширяется в как бы дельту, и затем в парковку с мятнобелым гравием – здесь физически и находится КЦР, кубический и задумчивый. Здание – в духе новомодных недеформированных кубов из грубых кирпичных панелей с гранитной кладкой по углам. Атмосферно подсвеченное снизу очередными классическими фонарями, оно кажется скорее деталькой конструктора из ящика игрушек какого-то ребенкатитана. Окна – такие дымчато-коричневые, которые на дневном свете превращаются в темные зеркала. Когда они только появились в продаже, покойный отец Хэла публично хулил их в интервью «Линзам & Стеклам». Сейчас, освещенные изнутри, окна казались каким-то загрязненными, окровавленными.

На добрых двух третях парковочных мест стоят знаки «Для персонала», что кажется Хэлу странным. Тягач после загасания двигателя сперва рычит и пыхтит, и, наконец, передернувшись и перднув, утихает. Мертвая тишина, не считая шипения редкого трафика на 27-й вдали за деревьями. В пригородном Натике живут только работающие по ТП из дома или привычные к марафонским поездкам. Или здесь прохладней, или, пока Хэл добирался, пришел холодный фронт. У соснового воздуха на парковке этиловая нотка зимы.

Большие двери и притолока КЦР тоже из этого тонировано-отражающего стекла. Очевидного звонка нет, но двери не заперты. Открываются они с усилием изменения давления, как все ведомственные двери. Вестибюль цвета саванны просторный, тихий, со смутным медицинским/ стоматологическим запахом. Звуки поглощает плотный светло-коричневый дакрониловый ковер. Есть кольцевой стол – сестринский пост или ресепшн, – но за ним никого.

Так тихо, что Хэл слышит, как в голове скрипит кровь.

«32А» следом за «КЦР» в белом буклетике девушки, предположительно, номер комнаты. Хэл в куртке без «ЭТА» и со стаканом НАСА в руках, куда он сплевывает. Ему пришлось бы сплевывать, даже если бы он не жевал табак; «Кадьяк» – почти прикрытие или предлог.

В вестибюле не видно карты или таблички типа «Вы находитесь здесь». Жар в вестибюле обволакивает, но при этом кажется каким-то пористым; словно с переменным успехом борется с прохладой, исходящей от тонированных стекол входа. Сквозь стекло фонари на парковке и подъездной дорожке – пузыри света цвета сепии. Внутри же закарнизная подсветка на стыке стен и потолка дает непрямой свет, без теней и словно поднимающийся от самих предметов в помещении. В первом длинном коридоре, который пробует Хэл, такое же освещение и ковер цвета львиной шкуры. Номера дверей доходят до 17, а когда Хэл сворачивает за угол, начинаются с 34А. Двери – под светлое дерево, но выглядят толстыми и надежными, заподлицо с косяками. Также пахнет несвежим кофе. Цветовая схема стен – что-то среднее между пюсом и кожурой зрелого баклажана, довольно тошнотворная в сочетании с песчано-коричневым ковром. Во всех зданиях с лечебной тематикой стоит тонкий слащавый стоматологический подзапах. Еще в КЦР, кажется, в вентиляционной системе работает какой-то бальзамовый освежитель воздуха, но и он не перебивает сладковатую медицинскую вонь и мягкий кислый аромат казенного питания.

С тех пор, как он вошел, Хэл не слышал ни одного человеческого звука. У тишины в здании блестящий звук абсолютной тишины. Шаги по дакронилу беззвучны. Он чувствует себя крадущимся домушником, и стакан НАСА прижимает к боку, а буклет АН поднимает выше, и обложкой перед собой, словно какое-то оправдательное удостоверение. Вокруг обработанные на компьютере пейзажи на стенах, низкие столики с глянцевыми брошюрами, «Сидящий арлекин» Пикассо в рамке и ничего, что бы не было казенным барахлом, – визуальная музыка в лифте. Когда шаги беззвучные, кажется, будто мимо просто проплывают строи дверей. В тишине чувствуется какая-то угроза. Хэлу кажется, что все кубическое здание излучает напряженную угрозу, как живое существо, которое решило затаиться. Если бы Хэла попросили описать свои чувства, пока он искал комнату 32А, лучшее, что он нашелся бы ответить, что ему хотелось бы оказаться в любом другом месте и чувствовать себя как-нибудь по-другому. Рот заливается слюной. Кружка на треть полная и тяжелая, и не самое привлекательное зрелище. Пару раз он промахнулся и замарал коричневый ковер темным плевком. После двух поворотов на 90 градусов очевидно, что коридор образует идеальный квадрат вокруг первого этажа куба. Он не видел ни одной лестницы или входа на лестницу. Он довольно вязко опустошает содержимое стакана НАСА в грязь в горшке с гевеей. Здание КЦР может быть из этих пресловутых рубиковских кубов, которые кажутся топологически неискаженными, но внутри на деле непроходимы. Но за третьим поворотом номера начинаются с 18, и теперь Хэл слышит то ли очень отдаленные, то ли очень приглушенные голоса. Буклет АН он выставил перед собой, как распятие. С собой у него 50 долларов США и еще 100 долларов купюрой с орлом, листом и метлой ОНАН, потому как он не представлял, во сколько обойдется первоначальный взнос. КЦР оплатило престижный участок в Натике и передовые услуги архитектора геометра-минималиста с дипломом из Сан-Паулу не одной альтруистической доброй волей, это уж точно.

Дверь с отделкой под дерево в комнату 32А была так же выразительно закрыта, как и все остальные, но приглушенные голоса доносились только из-за нее. В буклете значилось, что начало Собрания в 17:30, а сейчас было только 17:20, и Хэл решил, что голоса могли обозначать какой-нибудь предсобранческий ликбез для тех, кто пришел впервые, как бы для пробы, просто разведать, что к чему, поэтому входит без стука.

У него до сих пор непреодолимая привычка тянуться поправить галстук-бабочку перед тем, как войти в незнакомую комнату.

И если не считать тонких резиновых чехлов, дверные ручки в Кваббинском Центре Реабилитации такие же, как в ЭТА, – плоские латунные планки, прикрученные болтами к замковому механизму, поэтому, чтобы открыть дверь, надо потянуть ручку вниз вместо того, чтобы чтото крутить.

Но Собрание, оказывается, уже в разгаре. Оно и близко не такое многолюдное, чтобы создать атмосферу анонимности или очевидения невзначай. В теплой комнате на оранжевых пластиковых стульях с ножками из стальных трубок сидят девять или десять взрослых мужчин среднего класса. У всех до единого борода, и каждый в брюках-чинос и свитере, и все сидят в одинаковых позах – скрестив ноги по-турецки и положив руки на колени, и все в носках, причем обуви и зимней одежды нигде не видно. Хэл прикрывает дверь до щелчка и как бы крадется вдоль стены к пустому стулу, выставляя напоказ буклет Собрания. Стулья беспорядочно разбросаны, и их оранжевый цвет неприятно дисгармонирует с цветами самой комнаты: стенами и потолком цвета соуса «Тысяча островов» – цветовая схема с невспоминаемыми, но нездоровыми ассоциациями для Хэла – и тем же дакрониловым ковром цвета львиной шкуры. И теплый воздух в 32А спертый от СО_2 и неприятного букета рыхлых мужских тел среднего возраста без обуви – затхлого мясистого сырного запаха, даже тошнотворнее, чем в раздевалке ЭТА после мексиканской фиесты миссис Кларк.

Единственный на Собрании, кто обращает внимание на появление Хэла, сидит перед собравшимися – человек, которого Хэл не может не описать как почти патологически круглого, с телом практически сложения Лита и глобулярно круглым, и с шаром головы поверх, поменьше, но все равно большим, в носках в шотландскую клетку и трудноскрещаемыми ногами, поэтому кажется, что в любую минуту он катастрофически завалится навзничь вместе со стулом, и приветливо улыбается зимней куртке и стакану НАСА Хэла, когда тот прокрадывается, садится на стул и сползает. Стул круглого стоит под белой маркерной доской, и остальные стулья смотрят приблизительно в его сторону, и он в одной руке держит маркер, а другой прижимает к груди что-то похожее на плюшевого мишку, и на нем тоже брюки-чинос, а также норвежский свитер крупной вязки цвета тоста. Его волосы такого воскового оттенка светлого, и у него светлые брови, и жутковатые светлые ресницы, и налитое ярким румянцем лицо истинного норвежского блондина, а маленькая имперская бородка навощена так остро, что похожа на усеченную звезду. Довольно очевидно, что этот патологически круглый блондин – лидер Собрания, возможно, какой-то высший чин в обществе Анонимных Наркоманов, к которому Хэлу можно будет как бы невзначай подойти и разузнать насчет покупки брошюр и книг по теме, после.

Другой мужчина среднего возраста в первом ряду плачет и тоже сжимает что-то похожее на плюшевого мишку.

Светлые брови ходят вверх-вниз, когда лидер говорит:

– Хочу предложить, чтобы все мы, мужчины, крепко обняли медвежат и позволили нашему Внутреннему Ребенку без осуждения выслушать, как Внутренний Ребенок Кевина выражает горе и утрату.

Все сидят под чуть-чуть разными углами к Хэлу, который сполз на стуле у стены на предпоследнем ряду, но после незаметного озирания как бы невзначай выясняется, что и правда, все мужики среднего класса по меньшей мере тридцати лет тискают у груди в свитерах плюшевых мишек – и причем идентичных плюшевых мишек, пухлых, бурых, с раскинутыми лапками и красными вельветовыми язычками, торчащими из ротиков, так что у мишек странный удушенный вид. В комнате повисла угрожающая тишина, не считая сибиляции отопительной вентиляции и всхлипов этого самого Кевина, и плеска слюны Хэла о дно пустого стакана, громче, чем ему хотелось бы.

Шея у плачущего мужчины краснеет сильнее и сильнее, пока он сжимает мишку и раскачивается на ляжках.

Хэл сидит, положив здоровую лодыжку на колено, и дрыгает белым хайтопом, и разглядывает мозоль на большом пальце, и слушает, как этот

Кевин всхлипывает и шмыгает. Он вытирает нос основанием ладони, прямо как Младшие товарищи в ЭТА. Слезы и мишки как-то связаны с отказом от наркотиков, думает Хэл, и собрание уже, наверно, подходит к тому, чтобы открыто заговорить о наркотиках и как не принимать их в течение определенного времени и при этом не чувствовать себя неописуемо разбитым и опустошенным, или хотя бы о какой-то информации, сколько может продолжаться ощущение опустошения из-за отказа от наркотиков, прежде чем нервная система и слюнные железы вернутся в норму. И хотя Внутренний Ребенок до жути напоминает устрашающее Внутреннее дитя доктора Долорес Раск, Хэл готов заставить себя поверить, что здесь это какое-то обозначение Анонимных Наркоманов для чего-нибудь вроде «лимбического компонента ЦНС» или «части коры нашего мозга, которая еще не разбита и опустошена отказом от наркотиков и теперь поддерживает в нас жизнь, втайне», или что-нибудь такое же бодрящее, воодушевляющее. Хэл заставляет себя оставаться объективным и не выносить никаких суждений, пока не наберет достаточно информации, отчаянно надеясь, что почувствует что-нибудь обнадеживающее.

Диглобулярный лидер сложил пальцы в клетку, положил ладони на голову плюшевому мишке и медленно и размеренно дышит, по-доброму глядя на Кевина из-под светлых бровей, больше всего напоминая какогото Будду – калифорнийского серфера. Лидер мягко вдыхает и говорит:

– Энергия, которую я чувствую в группе, – энергия безусловной любви и готовности принять Внутреннего Ребенка Кевина, – остальные молчат, и лидер, похоже, ответа и не ждет. Он смотрит на клетку из пальцев на мишке и понемногу меняет форму клетки. Этот Кевин, шея которого между воротником рубашки и волосами на затылке теперь не только свекольного цвета, но и блестит от стыдливого пота, в благодарность за любовь и поддержку всхлипывает еще громче. В высоком хриплом голосе круглого лидера слышится та же ласково-мягкая назидательность, как у Раск, как будто он все время разговаривает с не самым умным ребенком.

Наигравшись с клеткой и глубоко подышав, лидер поднимает взгляд, оглядываеся, чему-то кивает и говорит:

– Может, мы все вместе назовем для Кевина наши чувства и поделимся, как сильно переживаем за него и его Внутреннего Ребенка, когда ему так больно.

Разные бородатые мужики в позе йогов заговорили:

– Я люблю тебя, Кевин.

– Я не осуждаю тебя, Кевин.

– Точно знаю, как вы с В. Р. себя чувствуете.

– Чувствую, что ты мне как родной.

– Чувствую к тебе столько любви, Кевин.

– Ты плачешь за двоих, парень.

– Кевин-Кевин-Кевин-Кевин-Кевин.

– Я не чувствую, что из-за того, что ты плачешь, ты жалкий или немужественный, старик.

И в этот момент у Хэла начинает по-настоящему иссякать воля к объективности и непредубежденности и появляться плохое предчувствие насчет этого Собрания Анонимных Наркоманов (АН), которое, судя по всему, в самом разгаре и даже отдаленно не похоже на то, как он представлял себе хоть сколько-то обнадеживающее Собрание против наркотиков. А больше похоже на какой-то сеанс косметической психологии. Пока что не упомянули ни одно Вещество или симптом депривации Веществ. И не похоже, чтобы кто-то из этих ребят имел дело с чем-то вещественней, чем винный коктейль по праздникам, думал Хэл.

Мрачное настроение Хэла становится еще мрачнее, когда круглый человек рискованно наклоняется вперед и открывает что-то вроде коробки с игрушками под доской у стула, и извлекает дешевый пластмассовый портативный лазерный CD-проигрыватель, и кладет на коробку с игрушками, где тот начинает играть тихую приторную фоновую музыку из супермаркетов, в основном виолончель, со спорадическими арфами и колокольчиками. Звуки растекаются по теплой комнате, как растаявшее масло, и Хэл на оранжевом стуле съезжает еще ниже и буравит взглядом эмблему с космосом и космическим кораблем на стакане НАСА.

– Кевин? – говорит лидер поверх музыки. – Кевин?

Рука всхлипывающего мужчины лежит на его лице пауком, и он даже не думает поднимать взгляд, пока лидер не произносит несколько раз очень ласково и мягко:

– Кевин, ты не против посмотреть на остальных членов группы?

Красная шея Кевина морщится, когда он смотрит сквозь пальцы на

светловолосого лидера.

Лидер снова сложил пальцы в клетку на смятой головке несчастного мишки.

– Ты не мог бы поделиться своими чувствами, Кевин? – спрашивает он. – Мог бы назвать их?

Речь Кевина неразборчива из-за ладони, за которой он прячется.

– Я чувствую, что мой Внутренний Ребенок страдает от покинутости и глубокой депривации, Харв, – говорит он и прерывисто дышит. Плечи его розовато-лилового свитера дрожат. – Я чувствую, как мой Внутренний Ребенок стоит, держится за прутья детской кроватки и выглядывает за них… за прутья, и зовет мамочку с папочкой, чтобы они обняли и утешили его, – Кевин дважды по-апноэшному всхлипывает. Одной рукой он так сжимает мишку на коленях, что Хэлу кажется, будто у мишки изо рта лезет плюш, у языка, а в миллиметрах от головы задушенного мишки из носа Кевина свисает сталактит такой чистой, тонкой, рыдательной слизи. – И никто не идет! – всхлипывает он. – Никто не идет. Я в одиночестве с мишкой, пластиковой моделькой самолетика и колечком для зубов.

Все кивают с пониманием и болью. Здесь не найдется двух одинаковых по пышности и дизайну бород. Откуда-то слышится еще пара всхлипов. Плюшевые мишки у всех бессмысленно смотрят перед собой.

Лидер кивает медленно и глубокомысленно.

– И ты можешь прямо сейчас поделиться своими нуждами с группой, Кевин?

– Пожалуйста, Кевин, поделись, – говорит худощавый парень рядом с черным картотечным шкафчиком, который сидит, как ветеран сидения по-турецки на твердых пластиковых стульях.

Музыка все еще играет, без всяких начала и конца, как Филип Гласс на Кваалюдах.

– Над чем мы здесь работаем, – говорит лидер поверх музыки, меланхолично приложив ладонь к широкому лицу, – так это над нашей дисфункциональной пассивностью и склонностью молча терпеть, пока нужды нашего Внутреннего Ребенка не удовлетворятся сами собой. Энергия, которую я сейчас чувствую в группе, – это участливая просьба к Кевину утешить Внутреннего Ребенка, назвав и поделившись его нуждой перед группой вслух. И я чувствую, что мы все понимаем, какой рискованной и пугающей Кевину чувствуется эта идея.

У всех смертельно серьезный вид. Пара мужчин по-беременному поглаживает животики своих мишек. Единственное действительно инфантильное, что чувствует Хэл, – это ингвинальное урчание двух второпях проглоченных всухомятку тяжелых маффинов из отрубей. Струя слизи из носа Кевина дрожит и качается. Худощавый парень, который просил Кевина, пожалуйста, поделиться, инфантильно играется лапками плюшевого мишки. Хэл чувствует, как волна тошноты наполняет рот свежей слюной.

– Мы просим назвать, чего твой Внутренний Ребенок хочет прямо сейчас больше всего на свете, – говорит лидер Кевину.

– Чтобы его любили и обнимали! – голосит Кевин, всхлипывая сильнее. Его лакримукус теперь стал тонкой серебряной ниткой, соединяющей нос и мохнатую макушку мишки. С каждой секундой выражение мишки кажется Хэлу все более зловещим. Хэл гадает, можно ли по этикету АН встать и уйти прямо посередине чьего-нибудь инфантильного откровения о нуждах. Между тем Кевин рассказывает, что Внутренний Ребенок внутри него всегда надеялся, что однажды мама и папа будут рядом, обнимут его и будут любить. Он рассказывает, что но их никогда не было рядом, они вечно бросали его с братом на попечение латиноамериканских нянечек, а свое время посвящали работе и различным типам психотерапии и групп поддержки. Времени рассказ занимает немало, учитывая шмыганья и содрогания в плаче. Потом Кевин рассказывает, что но потом, когда ему исполнилось восемь, они ушли навсегда, погибли, размазанные под дисфункционально рухнувшим вертолетом – дорожным радиорепортером на Джамайка-Вэй по дороге к семейному психологу.

На этих словах Хэл вскинул опущенную голову с овальным от ужаса ртом. Он внезапно осознал, что этот мужик, сидящий под таким углом, что Хэл видит только неузнаваемейшую часть его профиля, оказывается, Кевин Бэйн, старший брат бывшего напарника его брата Орина в парных играх и химических дебошах в ЭТА, Кевин Бэйн, из Дедхэма, штат Массачусетс, о котором последнее, что слышал Хэл, – что он получил степень магистра делового администрирования в Уортоне и сорвал куш на франшизе аркад Симулируемой Реальности по всему южному побережью, еще во время бума на Симулируемую Реальность доспонсированных времен, до того, как экраны «ИнтерЛейс» и цифровые картриджи позволили Симулировать что угодно прямо на дому и эффект новизны пропал 335. Кевин Бэйн, хобби которого в детстве было запоминать планы по амортизационным отчислениям налоговой, а представление об отрыве во взрослой жизни 336 заключалось в том, чтобы положить побольше маршмеллоу в вечернюю чашку какао, и который не узнал бы рекреационный наркотик, даже если бы он подошел и ткнул его в глаз. Хэл приступает к поиску возможных выходов. Единственная дверь – в которую он вошел, и она у всех на обозрении. Окон нет совсем.

Хэл холодеет от множественных осознаний. Это не Собрание АН или против наркотиков. Это одно из таких Собраний движения за права мужчин про мужские проблемы, на которые ходил отчим К. Д. Койла и которые Койл любил изображать и пародировать во время тренировок, зажимая между ног палку торчком и крича: «Утешьте вот это! Уважайте соприкосновение вот с этим!»

Кевин Бэйн вытирает нос головой несчастного плюшевого мишки и говорит, что не похоже, чтобы желания его Внутреннего Ребенка когданибудь сбылись. Ванильные звуки виолончели плеера похожи на мычание перепуганной коровы, – возможно, из-за того, где она оказалась.

И конечно, круглый, от ладони которого на мягкой щеке остался след, просит старого бедного Кевина Бэйна в любом случае уважать и назвать желание травмированного В. Р., сказать «Пожалуйста, мамочка и папочка, придите, любите и обнимите меня» вслух, несколько раз, как Кевин Бэйн и делает, слегка раскачиваясь на стуле, голосом, в котором наряду с оглушительными всхлипами теперь чувствуется и старый добрый взрослый стыд. Пара других мужчин в комнате вытирают ярко-белые, незатуманенные наркотиками глаза лапками плюшевых мишек. Хэл с болью вспоминает редкие зиплоки с гидропоникой из округа Гумбольдт, которые Пемулису время от времени присылал через FedEx его меркантильный коллега из Академии Роллинг-Хиллс, – изогнутые желтоватокоричневые почки, такие большие и распухшие от высокого содержания дельта-9-смол, что зиплоки напоминали мягкие лапки плюшевых мишек. Источником хлюпающих звуков за спиной оказался мужчина с добродушным лицом, который ел йогурт из пластикового стаканчика. Хэл без конца перепроверяет информацию о Собрании в маленьком буклете РМБ, который ему дала девушка. Он отмечает, что на нескольких страницах – широкие шоколадные отпечатки пальцев, и что две страницы намертво слиплись из-за, как опасается Хэл, древней засохшей сопли, и теперь еще что дата на обложке буклета – январь Года Молочных Продуктов из Сердца Америки, т. е. почти два года назад, и что вполне возможно, что вежливо-враждебная беззубая девушка из «дома на полпути» «Эннет-Хаус» просто обломала его, отдав устаревший и бесполезный буклет РМБ.

Кевин Бэйн продолжает повторять «Пожалуйста, мамочка и папочка, придите, любите и обнимите меня» с каким-то монотонным пафосом. Постепенная интенсификация пришепетывания и сюсюканья в слове «пожалуйста», судя по всему, перформативный призыв Внутреннего Ребенка. Слезы и прочие жидкости льются рекой. Добрые глаза круглого лидера Харва тоже на мокром месте, остекленело-голубые. Виолончель из CD-проигрывателя вступает в какое-то полуджазовое пиццикато, которое звучит контрапунктом с настроением комнаты. Хэл все ловит носом жаркий мерзко-слащавый цибетиновый запашок, означающий, что у кого-то поблизости под носками проблемы со стопой атлета. Плюс озадачивает тот факт, что в 32А нет окон, учитывая дымчато-коричневое остекление, которое Хэл видел снаружи куба КЦР. Бородка мужчины, который ест йогурт, аккуратная и прямоугольная, и ее сложно запачкать. Сзади и по бокам волосы Кевина Бэйна разделились на острые вспотевшие пряди, из-за духоты в комнате и эмоций Ребенка.

В младенчестве и детстве Хэла на постоянной основе обнимали, нянчили и громко убеждали, что его любят, и ему кажется, что он мог бы сказать Внутреннему Ребенку К. Бэйна, что если тебя обнимают и говорят, что любят, то это еще не значит автоматически, что ты станешь эмоционально цельным или свободным от Веществ. Хэл обнаруживает, что, скорее, завидует человеку, которому будто бы есть чем объяснить свою жизненную жопу, вроде родителей, на которых можно свалить что угодно. Даже Пемулис не винил своего покойного отца мистера Пемулиса, которого, судя по всему, тоже сложно было назвать Фредом Макмюрреем [202] среди американских отцов. Правда, Пемулис и не считал, что находится в жопе или несвободен относительно Веществ.

Светловолосый Будда Харв в вязаном свитере теперь нянчит мишку на коленях и спокойно спрашивает Кевина Бэйна, верит ли его Внутренний Ребенок, что мамочка и папочка когда-нибудь появятся у бортика детской кроватки, чтобы удовлетворить его нужду.

– Нет, – очень тихо отвечает Кевин. – Нет, не верит, Харв.

Лидер рассеянно поворачивает обе раскинутые лапки плюшевого мишки то так, то этак, и кажется, словно мишка то ли машет, то ли капитулирует.

– Как думаешь, можно сегодня попросить кого-нибудь из группы обнять и полюбить тебя вместо мамы с папой, Кевин?

Затылок Кевина Бэйна не двигается. Желудочно-кишечный тракт Хэла содрогается от перспективы увидеть суррогатные инфантильные объятия двух взрослых бородатых мужиков в свитерах. Он начинает задаваться вопросом, почему бы просто не сымитировать страшный приступ кашля и не бежать из КЦР-32А с кулаком у рта.

Харв теперь машет лапками мишки взад-вперед и говорит мультяшным фальцетом, делая вид, что его мишка спрашивает у мишки Кевина Бэйна, не мог бы он (мишка), например, показать на того человека в группе, которого Кевин Бэйн хотел бы попросить обнять, утешить и полюбить его in loco parentis [203]. Хэл тихо сплевывает на стенку кружки и опустошенно размышляет о том, что проехал пятьдесят голодных километров, чтобы послушать, как глобулярный мужик в клетчатых носках притворяется, что его плюшевый мишка разговаривает на латыни, когда, оторвав взгляд от кружки, весь холодеет при виде того, как Кевин Бэйн ерзаньем развернулся на стуле по-турецки и поднял мишку под мышки, как отец младенца на уличной очевозможности или параде, и поворачивает полузадушенного мишку туда-сюда, осматривая комнату, – пока Хэл прикрывает лицо ладонью, притворяясь, будто чешет бровь, и молясь, чтобы его не узнали, – и, наконец, останавливается на том, что пухлая бурая мохнатая беспалая лапка указывает прямо в сторону Хэла. Хэл складывается пополам в только наполовину притворном приступе кашля, параллельно перебирая деревья решений для разных уловок, чтобы сбежать.

Как и младший брат Марлон, Кевин Бэйн – низкий плотный человек с темным смуглым лицом. Он похож на тролля-переростка. И у него та же склонность к постоянной невероятной потливости, из-за которой Марлон Бэйн всегда казался Хэлу – и на корте, и вне – похожим на жабу, усевшуюся, влажно надувшись и не моргая, в сырой тени. Только у Кевина Бэйна маленькие блестящие бэйновские глазки еще и красные и опухшие от публичного плача, и у него залысины от висков, от которых на лбу красуется выдающийся вдовий пик. Он, кажется, не узнавал половозрелого Хэла, и короткой лапой медведя указывает, как осознает Хэл, едва не поперхнувшись щепоткой «Кадьяка», вовсе не на Хэла, а на добродушного мужика с угловатой бородкой у него за спиной, который занес ложку с ярко-розовым йогуртом у раскрытого ротика плюшевого мишки, едва касаясь красного вельвета торчащего языка, делая вид, что кормит его. Хэл как бы невзначай ставит стакан НАСА между ног, берет сиденье стула обеими руками и короткими рывками отодвигается с траектории взглядов и движения между Кевином Бэйном и мужчиной с йогуртом. Харв у доски сложными жестами просит человека с йогуртом, чтобы он во что бы то ни стало не говорил и не двигался со своего оранжевого стула в заднем ряду; и потом, когда Кевин Бэйн ерзаньем разворачивается обратно лицом вперед, Харв тут же делает вид, что только приглаживает волосы. Движение затем становится искренним и задумчивым, лидер пару раз глубоко вдыхает. Музыка вновь впадает в изначальный дремотный наркоз.

– Кевин, – говорит Харв, – так как это групповое упражнение по пассивности и нуждам Внутреннего Ребенка и так как ты выбрал Джима как члена группы, от которого тебе что-то нужно, нам нужно, чтобы ты вслух попросил Джима удовлетворить твои нужды. Попроси его подойти и обнять и любить тебя, раз твои родители никогда не придут. Никогда, Кевин.

Кевин Бэйн стонет, сгорая от стыда, и перепрятывает в ладони широкое смуглое лицо.

– Давай же, Кев! – выкрикивает кто-то из-под постера с Блаем [204].

– Мы одобряем и поддерживаем тебя, – говорит парень у картотеки.

Хэл начинает мысленно прокручивать в алфавитном порядке список отдаленных мест, где он предпочел бы сейчас оказаться. Не успевает он дойти и до Аддис-Абебы, как Кевин Бэйн уступает и начинает очень тихо и робко просить добродушного Джима, который отложил йогурт, но не мишку, пожалуйста, подойти и любить и обнять его. К моменту, когда Хэл воображает, как падает с Американского Ниагарского водопада на юго-западном краю Впадины в старой ржавой бочке для ядовитых отходов, Кевин Бэйн уже одиннадцать раз, с каждым разом громче, попросил Джима подойти и утешить и обнять его, но тщетно. Мужчина постарше так и сидит, вцепившись в медвежонка с испачканным йогуртом язычком, с выражением лица где-то между добродушным и пустым.

Раньше Хэл никогда не видел реальные водопады слез. Слезы Бэйна, прежде чем упасть, реально вылетали из глаз на расстояние в несколько сантиметров. Выражение его лица – скуксившееся и открытое выражение абсолютного детского горя, связки на шее вздыбились, а лицо потемнело так, что стало похоже на перчатку кэтчера. С верхней губы свисала яркая пелена слизи, а у нижней случилось что-то вроде эпилептического припадка. Хэл находит бушевание истерики на лице взрослого каким-то завораживающим. Оказывается, в определенный момент истерическое горе на лице становится неотличимым от истерической радости. Хэл представляет, как наблюдает рыдания Бэйна на белом пляже через бинокль из прохладной тени на балконе арубанского отеля.

– Он не идет! – наконец голосит Бэйн лидеру.

Лидер Харв кивает, почесывая бровь, и признает, что очень на то похоже. Он притворно гладит имперскую бородку в озадаченности и риторически спрашивает, в чем же может быть загвоздка, почему добродушный Джим не идет автоматически, когда его зовут.

Кевин Бэйн уже едва ли не потрошит бедного медвежонка из фрустрированного стыда. Похоже, он целиком вошел в инфантильный образ, и Хэл надеется, что у этих ребят есть процедуры, чтобы отмотать Бэйна хотя бы до шестнадцати, пока он не поехал домой на машине. В какойто момент в CD-музыке вступают литавры, и весьма игривый корнет, и музыка наконец-то начинает хоть немного, но продвигаться то ли к кульминации, то ли к концу диска.

Теперь уже несколько мужчин в группе начали кричать Кевину Бэйну, что его Внутренний Ребенок не дождется удовлетворения нужды, что сидеть и пассивно просить, чтобы утешение встало и подошло к нему, – это не удовлетворение нужды, что Кевин обязан своему Внутреннему Ребенку и должен проявить какую-то инициативу, чтобы удовлетворить его нужду. Кто-то выкрикнул: «Уважай Ребенка!» Кто-то другой воскликнул: «Удовлетвори нужду!» Хэл мысленно прогуливается по Аппиевой дороге под ярким евросолнцем, угощаясь канноли, раскручивая ракетки «Данлоп» за шейки, как револьверы, наслаждаясь солнечными лучами, головной тишиной и нормальным слюнотечением.

Довольно скоро подбадривающая поддержка вылилась в то, что все в комнате, кроме Харва, Джима и Хэла, скандируют: «Уважай! Уважай!» в том же спортивном мужском ритме мужской поддержки, как «Давай гол!» или «Молодцы!»

Кевин Бэйн вытирает нос рукавом и спрашивает колоссального лидера Харва, что же ему делать, чтобы удовлетворить нужду своего Ребенка, если человек, которого он выбрал для удовлетворения, не идет.

Лидер уже сложил руки на животе и откинулся назад, с улыбкой, сидя по-турецки, помалкивая. Его мишка сидит на горе живота, вытянув перед собой короткие ножки, как обычно медвежата сидят на полке. Хэлу кажется, что О2 в 32А выбирается со зверской скоростью. Не то что на прохладном бризе с овечьим запахом на острове Ассеншн в Южной Атлантике. Мужчины в комнате все еще скандируют «Уважай!»

– Вы хотите сказать, что я должен сам инициативно подойти к Джиму и попросить обнять меня, – говорит Кевин Бэйн, растирая глаза костяшками пальцев.

Лидер ласково улыбается.

– Вместо того чтобы, хотите сказать вы, пассивно звать Джима подойти ко мне, – говорит Кевин Бэйн, чьи слезы практически прекратились и чей пот приобрел липкий блеск истинного пота от страха.

Харв оказывается человеком, который умеет поднимать только одну бровь.

– Нужна истинная смелость, любовь и преданность Внутреннему Ребенку, чтобы рискнуть и инициативно подойти к тому, кто даст то, что требуется В. Р., – тихо говорит он. CD-плеер в какой-то момент переключился на виолончельную инструменталку «I Don't Know (How to Love Him)» [205] из старой оперы, которую Лайл иногда слушал ночами в качалке, одолжив у кого-нибудь плеер. Лайл и Марлон Бэйн были особенно близки, вспоминает Хэл.

Триметр мужской кричалки сократился до негромкого двусложного: «Нужды, Нужды, Нужды, Нужды, Нужды», пока Кевин Бэйн медленно и неуверенно распутывает ноги, поднимается с оранжевого стула и оборачивается к Хэлу и неподвижному мужчине у него за спиной, к этому Джиму. Бэйн начинает медленно двигаться в их сторону тяжелыми шагами мима, изображающего, как идет против ураганного ветра. Хэл воображает, как лениво плывет на спине у Азорских островов, выплевывая прозрачную водичку кетологическим фонтанчиком. Он отклоняется так, что чуть не падает со стула, чтобы оказаться как можно дальше от траектории движения Кевина Бэйна, изучая коричневую суспензию на дне стакана. Его молитва, чтобы регрессированный Кевин Бэйн его не узнал, – первая по-настоящему отчаянная и искренняя молитва Хэла, что он помнит с тех пор, как вырос из детской пижамы-комбинезона.

– Кевин? – мягко окликает Харв от доски. – Это ты должен инициативно двигаться навстречу Джиму или же Ребенок внутри тебя, о нуждах которого мы говорим?

– Нужды, Нужды, Нужды, – скандируют бородатые мужчины, некоторые – ритмично вскидывая наманикюренные кулаки.

Бэйн переводит взгляд между Харвом и Джимом, нерешительно жует палец.

– Разве так Ребенок движется к своей нужде, Кевин? – спрашивает Харв.

– Давай, Кевин! – кричит мужчина с пышной бородой.

– Выпусти Ребенка!

– Пусть идет Ребенок, Кев.

И так самым ярким и полнокровным воспоминанием Хэла о неантинаркотическом Собрании, ради которого он по ошибке проехал пятьдесят километров, захлебываясь слюной, станет старший брат напарника по парным старшего брата Хэла на четвереньках на дакронилом ковре, ползком – с трудом, потому что одна рука прижимала к груди мишку, так что он как будто прихрамывал на пути на трех конечностях к Хэлу и удовлетворителю нужд за его спиной, оставляя коленями параллельные бледные колеи на ковре, болтая головой и глядя вверх и мимо Хэла с лицом, которое не описать словами.

Потолок дышал. Вздувался и улегался. Разбухал и опадал. Палата была в отделении травматологии в больнице Святой Елизаветы. Когда бы он ни посмотрел, потолок разбухал и снова сдувался, блестящий как легкое. Когда Дон был огромным младенцем, мать переехала с ним в небольшой пляжный домик сразу за дюнами общественного пляжа в Беверли. Аренда была невысокая, потому что в крыше зияла большая рваная дыра. Неизвестного происхождения. Кроватка нестандартного размера Гейтли стояла в маленькой гостиной пляжного домика прямо под дырой. Владелец маленьких коттеджей за дюнами закрыл дыру с помощью степлера и толстого прозрачного листа полиуретана. Попытка как-то исправить ситуацию. На ветру Северного побережья полиуретан вздувался и опадал, и выглядел как какая-то чудовищная вакуоль, вдыхающая и выдыхающая прямо над маленьким Гейтли, лежащим с широко открытыми глазами. С наступлением зимы и усилением ветра у дышащей полиуретановой вакуоли, казалось, появились характер и индивидуальность. Гейтли, где-то в четыре года, считал вакуоль живым существом, и называл ее Герман, и очень ее боялся. Он не чувствовал правую часть тела выше пояса. Не мог по-настоящему пошевелиться. Больничная палата была как в тумане, как все комнаты при лихорадке. Гейтли лежал на спине. На краю зрения материализовались привиденческие силуэты, висели какое-то время и затем дематериализовались. Потолок вздувался и опадал. От дыхания самого Гейтли саднило глотку. Ее словно изнасиловали. Размытая фигура на соседней койке сидела очень неподвижно и вроде бы с коробкой на голове. Гейтли видел один и тот же ужасный этноцентрический сон, в котором он грабит дом азиата, и привязывает его к стулу, и все пытается завязать ему глаза с помощью качественного упаковочного шпагата из ящика под телефоном на кухне азиата. Но азиат по-прежнему может видеть сквозь шпагат и продолжает неотрывно смотреть на Гейтли и непроницаемо моргать. Плюс у азиата нет носа и рта, только гладкая кожа на их месте, и на нем шелковый халат и страшные сандалии, и на ногах нет волос.

То, что Гейтли воспринимал как световые циклы и события в ненормальной последовательности, – это на самом деле он то терял, то приходил в сознание. Этого Гейтли не воспринимал. Ему, скорее, казалось, будто он всплывает вдохнуть воздуха, а его утягивает под какую-то поверхность. Однажды, когда Гейтли снова всплыл подышать, он обнаружил на стуле прямо рядом с койкой жильца Крошку Юэлла. Тонкая ручонка Крошки была на перилах койки, похожих на рамку детской кроватки, а его подбородок лежал на руке, так что его лицо находилось очень близко. Потолок вздувался и улегался. Свет в палату падал из ночного коридора. По коридору и мимо двери скользили медсестры в дозвуковой обуви. Слева от Гейтли, за койкой размытого сидящего мальчика с квадратной головой, появился высокий и сутулый привиденческий силуэт, кажется, присевший на подоконник на фоне темного окна, сутулый и дрожащий. Потолок округлился и снова улегся плоским. Гейтли скосил глаза на Юэлла. Юэлл сбрил короткую белую козлиную бородку. Его волосы были настолько чистые и белые, что приобретали розовый оттенок из-за кожи головы. Юэлл беседовал с ним уже какое-то время. Это была первая полная ночь Гейтли в отделении травматологии в больнице Святой Елизаветы. Он не знал, какой сегодня день недели. Из всех его естественных ритмов меньше всего сбился циркадный ритм. Правую сторону словно замуровали в горячий цемент. И еще ноющая пульсация, как ему казалось, в большом пальце на ноге. Он смутно думал про сходить по-большому, если и когда. Юэлл как раз что-то увлеченно рассказывал. Гейтли не понимал, шепчет Юэлл или говорит нормально. В свете дверного проема скользили медсестры. Их тапочки были такие беззвучные, что медсестры как будто катились на колесиках. На плитку пола в коридоре прямо за дверью палаты наискосок падала бесстрастная тень неизвестного в шляпе, как если бы прямо за дверью сидел бесстрастный человек, привалившись к стене, в шляпе.

– Моя жена зовет душу «личностью». Как в предложении: «В твоей личности есть что-то безнадежно темное, Элдред Юэлл, и «Дьюарс» это пробуждает».

Пол в коридоре почти наверняка выложен белой плиткой, с матовым передраенным блеском в ярком флуоресцентном свете. Посередине коридора тянулась какая-то красная или розовая полоска. Гейтли не понимал, что думает Крошка Юэлл, – без сознания он, или проснулся, или что.

– А в плохую компанию в отрочестве я угодил в осенней четверти третьего класса. То была группка жестких ирландских юнцов пролетарского происхождения, приезжавшая автобусом из спальных районов Восточного Уотертауна. Сопливые носы, домашние стрижки, протертые манжеты, скорые на расправу, помешанные на спорте, души не чаявшие в хоккее в кроссовках на асфальте, – сказал Юэлл, – и тем не менее, как ни странно, именно я, неспособный и раза подтянуться для Президентских физических нормативов, быстро стал предводителем сбившейся шайки. Дети рабочих словно восхищались мной из-за каких-то не вполне понятных качеств. У нас сложилось нечто наподобие клуба. Нашей униформой стали серые плоские кепки. Местом сборищ нашей ватаги служило брошенное бейсбольное поле Малой лиги. Наш клуб гордо именовался «Воровской клуб». Смысловое название, а не эвфемизм, выбрали по моему предложению. Название придумал я. Ирландские юнцы безропотно уступили. Они полагали меня мозгом предприятия. Слушались меня практически беспрекословно. Во многом благодаря моим ораторским способностям. Даже самый жесткий и жестокий ирландский юнец уважает хорошо подвешенный язык. Клуб сложился ради воплощения в жизнь одной мошеннической схемы. После школы мы обходили дома, звонили в двери и собирали пожертвования для «Проекта «Надежда юношеского хоккея». Такой организации не существовало в природе. Емкостью для пожертвований служила банка из-под кофе Chock Full O' Nuts, обмотанная креппом с надписью «Проект «Надежда Юношеского Хоккея». Юнец, соорудивший банку для пожертвований, в пробном варианте написал «хокей» с одним «к». Я высмеял его за ошибку, и все члены клуба смеялись над ним и глумились. Жестоко, – Юэлл не отрывал взгляда от грубых синих тюремных квадрата и кривого креста на предплечьях Гейтли. – На хоккеистов мы смахивали исключительно благодаря наколенникам и клюшкам, позаимствованным без спроса из кладовки в спортзале. По моему приказу клюшки держали так, чтобы надпись «СОШ Зап. – Уот.» не маячила на виду. У одного юнца под кепкой была маска вратаря, у прочих – наколенники и клюшки в правильной хватке. Наколенники надевались наизнанку, по той же причине. Я даже не умел кататься на коньках, а мать строго-настрого запрещала грубые игры на асфальте. Я носил галстук, и после каждого сбора аккуратно причесывался наново. Говорил всегда я. «Краснобай» – вот как прозвали меня юнцы-хулиганы. Все они были ирландскими католиками. С востока на запад Уотертаун сперва католический, затем армянский, наконец, смешанный. Парни с востока едва не падали ниц перед моим даром вешать лапшу на уши. В разговоре со взрослыми я был исключительно хорош. Я звонил в дверь и юнцы выстраивались позади меня на крыльце. Я рассказывал об обделенной молодости, и командном духе, и свежем воздухе, и важности спорта, и альтернативе плохой компании на улицах после школы. Я говорил о матерях в компрессионных чулках и старших братьях – инвалидах войны со сложными протезами, которые болеют за обделенных юнцов в сражении против команд с куда более дорогой экипировкой. Я обнаружил, что у меня есть дар – недетское ораторское мастерство с эмоциональным воздействием. Впервые я почувствовал личную власть. Я выступал без репетиций, изобретательно и трогательно. Самые жестокосердные домовладельцы, которые выходили на порог в майках-алкоголичках с литровой банкой пива, с щетиной и выражением минимального милосердия на лице, к тому моменту, когда мы покидали их крыльцо, часто открыто рыдали. Меня называли славным юнцом, хорошим мальчиком и гордостью мамки и бати. Меня так часто трепали по голове, что приходилось носить с собой зеркало и расческу. Зачастую банку было тяжело нести по возвращении в логово, где мы прятали ее за шлакобетонной настенной скамьей. К Хэллоуину мы выручили больше ста долларов. В те времена это была серьезная сумма.

И Крошка Юэлл, и потолок то отступали, то надвигались, округло раздуваясь. В разных углах комнаты на зыбкой периферии зрения Гейтли то и дело появлялись силуэты, каких он раньше в глаза не видел. Пространство между его и соседней койкой соседа, казалось, медленно и пружинисто растягивалось и снова сокращалось. Глаза Гейтли постоянно закатывались, над верхней губой выросли усы из пота.

– И я упивался мошенничеством, открытием дара, – говорил Юэлл. – Меня переполнял адреналин. Я изведал вкус власти, способности вербально манипулировать человеческими душами. Юнцы звали меня «языкастым». Скоро мошенничества первой степени стало недостаточно. Я начал тайком подворовывать купюры из клубной банки Chock Full O' Nuts. Казнокрадствовать. Я убедил юнцов, что хранить банку в открытом всем ветрам логове слишком рискованно, и взял ее на личное хранение. Я держал банку в своей спальне, и убедил мать, что в ней находятся подарки на Рождество, и потому ее ни при каких обстоятельствах не следует подвергать осмотру. Подчиненным в клубе я заявил, что поместил наш капитал на сберегательный счет с высокой процентной ставкой, который открыл для нас на имя Франклина У. Диксона. На деле же я проматывал их на «Фез», «Милки-Уэй», журналы «Мэд» и набор глины для лепки чудиков с глиной шести цветов «Крипл Пипл Делюкс». Это было в начале семидесятых. Поначалу я был осторожен. Грандиозным в планах, но осторожным в поступках. Поначалу держал казнокрадство под контролем. Но власть пробудила что-то темное в моей личности, а адреналин это лишь распалял. Бунт своеволия. И вскоре клубная банка из-под кофе оказывалась пуста к концу каждого выходного. Недельный улов таял после очередного бесконтрольного субботнего запоя ребяческого потребления. Я подделывал цветистые банковские бланки, чтобы демонстрировать клубу, в логове. Я становился все более красноречивым и деспотичным. Никто из юнцов даже не думал подвергать сомнению мои слова или банковские бланки, нарисованные фиолетовым фломастером. Я знал, что имею дело не с титанами мысли. То были не более чем чистые злоба и мускулы, худшая компания в школе. И я ими правил. Беспрекословное подчинение. Они целиком доверяли мне, как и моему ораторскому дару. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что они, возможно, даже помыслить не могли о том, что какой-нибудь третьеклассник в очках и галстуке в здравом уме попробует их надуть, учитывая неотвратимость жестоких последствий. Третьеклассник в здравом уме. Но я больше не был третьеклассником в здравом уме. Я жил лишь для того, чтобы подпитывать темное существо в своей личности, которое убеждало меня, что любые последствия можно упредить при помощи моего дара и могучей личной ауры.

Но потом, разумеется, в конце концов водворилось Рождество, – Гейтли пытается перебить Юэлла и переспросить: «Водворилось?», и к своему ужасу обнаруживает, что не может издать ни звука. – Дюжие юнцы-католики из плохой компании с Восточной стороны восхотели обналичить несуществующий сберегательный счет на имя Франклина У. Диксона, чтобы приобрести компрессионные чулки и майки-алкоголички для своих темнолицых родственников-пролетариев. Так долго, как только мог, водил я их за нос педантичной болтовней о процентных штрафах и фискальных годах. Однако ирландское католическое рождество – не шутки, и впервые их темные лица встречали меня взглядом с прищуром. Атмосфера в школе быстро накалялась. Однажды в полдень самый большой и самый темнолицый из них организовал безобразный переворот и завладел банкой. После этого удара мой авторитет уже не мог восстановиться. Я впервые почувствовал грызущий страх: наваждения отрицания развеялись: я осознал, что совершил казнокрадство на куда большую сумму, чем мог возместить. Дома за обеденным столом я начал живописать преимущества образования в частных школах. Еженедельная прибыль резко упала, поскольку расходы на праздники истощили запасы мелочи и терпения домовладельцев. В образовании этого «медвежьего» рынка самые темнолицые из юнцов винили меня. В логове начали роптать. Я начал узнавать на собственной шкуре, что возможно обильно потеть даже на кусачем холоде открытого всем ветрам стадиона. Затем в первый день рождественского поста юнец, заполучивший банку, высосал из пальца совершенно смешные числа и провозгласил, что весь клуб хочет получить свою долю с наживы на сберегательном счете Диксона. Я выиграл время с помощью туманных ссылок на сложную процедуру подписей и забытую депозитную книжку. Домой я вернулся со стучащими зубами и посиневшими губами, и мать заставила меня проглотить ложку рыбьего жира. Меня обуял мальчишеский страх. Я чувствовал себя маленьким, слабым, порочным, обуянным ужасом разоблачения моего казнокрадства. Не говоря уже о жестоких последствиях. Под предлогом несварения желудка я перестал ходить в школу. Посреди ночи начал звонить телефон. Я слышал, как отец говорил: «Алло? Алло?» Я не спал. Темная часть моей личности отрастила кожаные крылья и клюв и обратилась против меня. До рождественских праздников еще оставалось несколько дней. В учебные часы я в состоянии паники лежал в кровати, окруженный добытыми жульническим путем журналами «Мэд» и фигурками «Крипл Пипл», и слушал одинокие ручные колокольчики Санта-Клаусов из Армии Спасения с улицы, и думал о синонимах слов «ужас» и «фатум». Я познал стыд, и познал его как адъютанта грандиозности. Мое неопределенное расстройство желудка теряло правовую силу, и учителя слали домой открытки и озабоченные записки. Иногда после уроков в дверь звонили, и мама поднималась ко мне и говорила: «Как мило, Элдред», что на пороге стояли ребята в серых кепках – хотя и с темными лицами и затертыми манжетами, но определенно добросердечные, – спрашивали меня и заявляли, что ждут не дождутся моего возвращения в школу. По утрам я начал грызть мыло в ванной для более убедительного предлога оставаться дома. Мать встревожили пузыри, которыми меня рвало, и она грозила вызвать специалиста. Я чувствовал, что подхожу все ближе и ближе к краю какой-то пропасти, когда все выплывет наружу. Как мне хотелось пасть в объятия матери, разрыдаться и признаться во всем. Но я не мог. Из-за жгучего стыда. Трое или четверо самых жестокосердных юнцов из «Воровского клуба» дежурили перед рождественским вертепом на церковном дворе напротив нашего дома и, как истуканы, неотрывно буравили взглядом окно моей спальни, колотя кулаком в ладонь. Я начинал понимать, что чувствует протестант в Белфасте. Но более ужасной, чем взбучка от ирландских католиков, казалась перспектива разоблачения моими родителями темной сущности, которая ввела меня в грандиозную порочность и так и бросила.

Гейтли понятия не имеет, как Юэлл относится к тому, что он никак не реагирует, – обижается, или вообще не замечает, или что. Дышать он может, но что-то в изнасилованной глотке не дает вибрировать тому, чему полагается вибрировать.

– И наконец, за день до назначенного посещения гастроэнтеролога, когда моя мать ушла к соседям на гинекологическую встречу феминисток [206], я выбрался из постели, прокрался вниз и похитил более 100 долларов из обувной коробки с надписью «IBEW Местное отделение 517 На подмазать» в дальнем углу чулана в комнате отца. Раньше мне бы и в голову не пришло прибегнуть к обувной коробке. Красть у собственных родителей. Дабы возместить украденное у недалеких мальчишек, в чьей компании я крал у взрослых, которым вешал лапшу на уши. Страх и гадливость лишь усилились. Теперь меня тошнило по-настоящему. Я жил и дышал в тени чего-то темного, парившего над самой головой. На сей раз меня стошнило без помощи рвотного, но я не сказал об этом матери, чтобы вернуться в школу; мне была невыносима перспектива провести все рождественские праздники, пока возле дома меня караулят темнолицые часовые и колотят кулаком в ладонь. Я перевел отцовские банкноты в мелочь и расплатился с «Воровским клубом», но меня все равно отмутузили. Видимо, таковы понятия плохих компаний. Я познал латентную ярость последователей, удел любого предводителя, павшего в глазах толпы. Меня отмутузили, изуверски дергали за трусы и, наконец, подвесили на крючок в моем школьном шкафчике, где я и провел несколько часов, оплывший и пристыженный. И путь домой был еще хуже; дома не ждало спасение. Ведь дом стал местом преступления третьей степени. Кражи в кубе. Я лишился сна. Ерзал и ворочался. Меня терзали кошмары. Я не мог взять в рот ни крошки, сколько бы меня ни заставляли сидеть в наказание за столом после ужина. Чем больше родители беспокоились обо мне, тем сильней укреплялся стыд. Такие стыд и гадливость, каких не заслуживает ни один третьеклассник. Праздники не принесли радости. Я оглядывался назад, вспоминал осень и не мог узнать человека по имени Элдред К. Юэлл-мл. Казалось, это уже вопрос не одного лишь безумия или моих темных уголков. Я крал у соседей, детей из трущоб и семьи, и покупал себе сласти и игрушки. По любому определению слова «плохой» – я был плохим. С тех пор я решил придерживаться законов добродетели. Стыд и страх оказались нестерпимы: я должен был переродиться. Я твердо решил делать все возможное, чтобы стать хорошим – перерожденным. Больше я никогда не нарушал закон преднамеренно. Вся постыдная история с «Воровским клубом» отправилась на задворки разума, где я ее и похоронил. Дон, я даже позабыл, что все это имело место. До прошлой ночи. Дон, прошлой ночью, после светопреставления и твоего неохотного se offendendo 337, после твоего ранения и всех последствий. Дон, мне снова приснилась эта безумная вытесненная история грандиозного вероломства. В красках и от начала до конца. Когда я пробудился, обнаружил, что каким-то образом лишился бородки, а волосы расчесаны с пробором по центру на манер, к которому я не прибегал уже более сорока лет. Кровать промокла до нитки, а в руке я сжимал надкусанный брусок особого противоугревого мыла Макдэйда.

К Гейтли возвращается кратковременная память, и он вспоминает, что ему предлагали Демерол внутривенно для облегчения боли от огнестрельного ранения сразу же по оформлении в приемном отделении и затем дважды – дежурные врачи, которые не потрудились прочитать «Историю наркотической зависимости – Не назначать препараты из Списка IV+», Гейтли потребовал Пэт Монтесян поклясться, что она потребует выделить это курсивом в его файле, карте или где там, первым же делом. Экстренное хирургическое вмешательство вчера ночью было лечебное, не по извлечению, потому что снаряд из большого пистолета, судя по всему, расщепился при столкновении и прошел через метры мускулов, окружающих пчелеломаточный ширевидный устав, не задев кость, но нанеся серьезные и разнообразные повреждения мягким тканям. Травматолог в неотложной хирургии прописал Торадол 338 внутримышечно, но предупредил, что боль после того, как сойдет на нет общая, будет такой, какую Гейтли даже не может вообразить. Следующее, что помнит Гейтли, – он на верхнем этаже в палате травмотологического отделения, дрожащей от солнечного света, и уже другой доктор рассуждал то ли с Пэт М., то ли с Кельвином Т., что инородное тело, вероятно, подвергалось обработке чем-то пагубным, заведомо, потому что у Гейтли возникла серьезная инфекция, и его держат под наблюдением на предмет, как ему послышалось, «нокземы», хотя на самом деле токсемии. Также Гейтли хотел возразить, что его тело на 100 % американское, но, оказалось, он временно не в состоянии озвучивать мысли вслух. Потом сразу вечер, и появился Юэлл, бубнить. Совершенно непонятно, чего Юэлл хотел от Гейтли или почему он выбрал именно это время, чтобы поделиться. Правое плечо Гейтли стало размером почти с его голову, и ему приходилось закатывать глаза вверх и вправо, как корове, чтобы видеть руку Юэлла на перилах койки и его лицо над ней.

– И как прикажете осваивать Девятый Шаг, когда придет время заглаживать вину? Как даже начать возмещать ущерб? Если бы я и упомнил дома граждан, которых мы обманом лишили денег, многие ли из них по-прежнему живут там, еще живы? Юнцов из клуба, несомненно, разбросало по разным дешевым районам и бесперспективным работам. Мой отец потерял счет в IBEW 339 при администрации Уэлда, и умер в 1993-м. А мою мать признание убьет. Моя мать очень хрупкая. Перемещается при помощи ходунков, а артрит вывернул ее голову едва ли не на 360 градусов. Моя жена ревностно защищает мать от касающихся меня неприятных фактов. Кто-то же должен, говорит она. Мать уверена, что прямо сейчас я на девятимесячном симпозиуме для налоговиков в Эльзасе, организованном Banque de Geneve. Все шлет мне вязаную лыжную одежду не моего размера, из дома престарелых.

Дон, эта похороненная в подсознании история, этот оброк на моей душе, возможно, изменили всю мою жизнь. Почему я занялся налоговым правом, помогал обеспеченным жителям пригородов ловко уходить от уплаты. Мой брак с женщиной, которая смотрит на меня, как на темное пятно позади на штанах ее ребенка. И все мое погружение в алкоголизм, возможно, являлось некой инстинктивной попыткой похоронить ощущение гадливости из третьего класса, утопить в янтарном море.

Я не знаю, что мне делать, – сказал Юэлл.

В крови у Гейтли было столько внутримышечного Торадола, что в ушах звенело, вдобавок еще капельница с Дориксом 340 с физраствором.

– Я не хочу помнить гадости, которые не могу исправить. Если это первая проба «Дальше откроется больше» – сим я подаю жалобу. Пусть что-то навсегда остается утопленным. Нет?

И вся правая половина горела. Боль становилась уже бедственного типа, то есть «с-криком-отдернуть-обугленную-руку-от-плиты», такого типа. Одни части его тела слали сигнальные ракеты бедствия другим частям тела, а он не мог ни пошевелиться, ни позвать на помощь.

«Мне страшно», откуда-то, кажется, сверху и все выше, – это последнее, что Гейтли слышал от шепчущего Юэлла, когда на них надвинулся потолок. Гейтли хотел сказать Крошке Юэллу, что он охренительно Идентифицируется с его чувствами, и что если он, Крошка, будет просто держаться, и нести свой крест и ставить один начищенный до блеска ботиночек перед другим, то все будет хорошо, и Бог, как его понимает Юэлл, найдет какой-нибудь способ для Юэлла все исправить, и тогда все гадливые чувства зачахнут, если не поливать их «Дьюарсом», но Гейтли все еще не мог совместить желание говорить с собственно речью. Он решил хотя бы перекинуть через себя левую руку и похлопать по руке Юэлла на перилах койки. Но его собственная ширина оказалась непреодолимым расстоянием. И тогда белый потолок упал, и все стало белым.

Он вроде как спал. В лихорадочном сне ему виделось, как корчатся и вопят над пляжем в Беверли, штат Массачусетс, темные корчащиеся грозовые тучи, как растет ветер, пока Герман, Полиуретановая Вакуоль, не треснула от натуги, оставив рваную вдыхающую пасть, которая дергает Гейтли за пижаму «Доктор Дентонс» ХХЬ. Синего плюшевого бронтозавра из колыбельки засосало прямо в пасть. Его мать на кухне избивал мужик с пастушьим посохом, и она не слышала истошных воплей Гейтли о помощи. Он головой проломил прутья кроватки, направился к входной двери и выбежал наружу. Черные тучи над пляжем опускались и клокотали, вихрили песок, и на глазах у Гейтли из туч показалось и медленно опустилось торнадное рыло. Тучи как будто то ли рожали, то ли срали. Гейтли бросился через пляж к воде, прочь от торнадо. Он прорвался сквозь бешеные буруны к глубокой теплой воде, и погрузился, и сидел, пока не кончился воздух в легких. Уже было непонятно, кто он – маленький Бимми или взрослый Дон. Он быстро всплывал за мощным глотком воздуха и снова погружался туда, где было тепло и спокойно. Торнадо на пляже не двигался, раздувался и улегался, вопил, как реактивный двигатель, открывал свою дышащую пасть, молнии на воронке торчали, как волосы. Он слышал обрывки криков, с которыми его звала мать. Торнадо нависал прямо над пляжным домиком и тот весь сотрясался. На порог выбежала мать, растрепанная и с окровавленным ножом «Гинсу», и звала его. Гейтли попытался позвать ее к себе, на глубину, но даже сам не слышал свой голос сквозь вопли шторма. Когда торнадо обратил к ней свою острую пасть, она выронила нож и схватилась за голову. Пляжный домик взорвался, и мать взмыла прямо в воронку, молотя руками и ногами так, словно плыла по воздуху. Она исчезла в пасти, вращаясь, ее затянуло выше, в самую пучину торнадо. За ней последовали черепица и доски. Никаких признаков пастушьего посоха того мужика, который ее бил. Правое легкое Гейтли ужасно жгло. В последний раз он увидел мать, когда конус воронки подсветила молния. Она все кружилась и кружилась, как будто в сливе, поднимаясь, пытаясь грести, подсвеченная синим. Когда он вынырнул вдохнуть и открыл глаза, вспышка молнии оказалась белым цветом залитой солнцем комнаты. Крошечный вращающийся образ матери растворился на фоне потолка. То, что казалось тяжелым дыханием, было его попыткой закричать. Простыни на тощей койке промокли и страшно приспичило ссать. Наступил день, и правая половина тела была уже далеко не онемевшей, и он немедленно заскучал по ощущению теплого цемента, когда она была онемевшей. Крошка Юэлл пропал. Каждый удар пульса терзал правый бок. Ему казалось, он больше не выдержит ни единой секунды. Он не знал, что тогда случится, но казалось, что не выдержит.

Позже по его лицу водила холодной губкой то ли Джоэль ван Д., то ли медсестра Св. Е. в вуали УРОТ. Его лицо было такое большое, что протирать приходилось долго. Для медсестры прикосновение вроде бы было чересчур нежным, но потом Гейтли услышал где-то сзади над головой звон, с которым меняют или по-медсестрински шебуршат капельницами. Он не мог попросить, чтобы ему сменили простыни или помогли сходить в туалет. Через какое-то время, когда женщина в вуали ушла, он просто сдался и сходил под себя, но вместо ощущения мокрого тепла услышал, как с нарастающим металлическим звуком наполняется чтото рядом с койкой. Он не мог поднять простыни, чтобы посмотреть, к чему его подключили. Жалюзи были открыты, и комната казалась такой ярко-белой в солнечных лучах, словно ее отбелили и прокипятили. Парня то ли с квадратной головой, то ли с коробкой на голове куда-то перевели, его койка осталась незастеленной, перила с одной стороны – опущенными. Привиденческие силуэты или силуэты в тумане пропали. В коридоре было не светлее, чем в комнате, и Гейтли не видел никаких теней в шляпе. Он даже не знал, реальна была прошлая ночь или нет. От боли трепетали веки. Он не плакал от боли с четырех лет. Последнее, что он подумал, прежде чем закрыть веки от режущего белого света палаты, – что, возможно, его кастрировали: так он всегда слышал слово «катетеризировать». Он чувствовал запах протирочного спирта и какой-то витаминной вони, и себя.

В какой-то момент пришла, кажется, настоящая Пэт Монтесян, и влезла ему волосами в глаз, когда целовала в щеку, и сказала, что если он будет держаться и сконцентрируется на выздоровлении, все будет хорошо, и что в Эннет-Хаусе все вернулось в норму, более-менее, и в основном в порядке, что ей жаль, что ему пришлось справляться с такой ситуацией в одиночку, без поддержки и совета, и что она прекрасно понимает, что Ленц и канадские амбалы не ждали, пока он кому-нибудь позвонит, что он сделал в данных условиях все, что возможно, и ему не надо себя накручивать, чтобы он расслабился, что насилие вовсе не было рецидивистским адреналиновым насилием, а просто он сделал в данных обстоятельствах все, что было возможно, и постоял за себя и за жильца Эннет-Хауса. Пэт Монтесян, как всегда, была во всем черном, но деловом, будто вела кого-то в суд, и в деловом костюме походила на мексиканскую вдову. Она действительно сказала «амбалы» и «накручивать». Она сказала не переживать, Хаус – сплоченное сообщество, и оно может о себе позаботиться. Она все время спрашивала, не хочет ли он спать. Рыжий цвет ее волос отличался и был не таким огненно-рыжим, как рыжий цвет волос Джоэль ван Д. Левая половина ее лица была очень доброй. Гейтли с трудом понимал, о чем она говорит. Его немного удивляло, что к нему до сих пор не заявились Органы. Пэт ничего не знала о безжалостном помощнике прокурора и задохнувшемся канашке: Гейтли очень старался открыто поделиться своим катастрофическим прошлым, но некоторые темы все равно казались малость самоубийственными. Пэт сказала, что Гейтли демонстрировал поразительные покорность и решимость в отказе от всех наркотических обезболивающих, но она надеялась, он не забыл: все, что он может и должен, – отдаться на волю Высшей Силе и следовать велениям сердца. Что Кодеин или, может, Перкосет 341, или, может, даже Демерол не считается за рецидив, если в самой глубине души он будет знать, что его намерения чисты. Ее рыжие волосы были распущены и выглядели нерасчесанными и примятыми с одной стороны; она выглядела измотанной. Гейтли очень хотел спросить у Пэт насчет уголовных последствий светопреставления с амбалами накануне. Он понял, что она спрашивает, не хочет ли он спать, потому, что, когда он пытался заговорить, казалось, что он зевает. Его неспособность все еще говорить напоминала онемелость из кошмаров, безвоздушную и адскую, жуткую.

Вся сцена с Пэт М. была потенциально нереальной из-за того, что в конце Пэт М. безо всякой причины ударилась в слезы, и безо всякой причины Гейтли так засмущался, что сделал вид, будто отключился, и снова уснул и, возможно, видел сны.

Почти наверняка приснившимся и нереальным был эпизод, когда Гейтли резко очнулся и увидел миссис Лопате – обже дарт из Сарая, которую время от времени приносили в Эннет-Хаус и устанавливали перед телевизором, – сидящую в металлически-сером инвалидном кресле с перекошенным лицом, упавшей головой, свалявшимися волосами, смотревшую не на него, а скорее как будто на капельницы и что-то обозначающие мониторы сверху и позади его большой колыбели, то есть не говорившую с ним и даже не смотревшую на него, но все равно в какомто смысле его поддерживавшую, каким-то образом. И хотя она ни при каких обстоятельствах не могла здесь оказаться, тогда Гейтли впервые осознал, что это именно она, кататоническая миссис Л., была той самой женщиной, которую он видел по ночам, когда она трогала дерево на газоне перед блоком № 5, иногда, когда он только стал сотрудником. Что это все один человек. И что это осознание было настоящим, хотя сама женщина в палате – нет, и из-за этих хитросплетений глаза снова закатились и он снова отключился.

Затем в какой-то момент попозже у самых перил койки на стуле появилась Джоэль ван Дайн, в вуали, в трениках и свитере, который начинал распускаться, в вуали с розовой каймой, молча, наверно, глядя на него, наверно, думая, что он без сознания с открытыми глазами или в бреду из-за «Нокземы». Вся правая половина тела болела так, что каждый вдох был как бы сложным решением. Ему хотелось расплакаться, как ребенку. Молчание девушки и безликость вуали через какое-то время напугали его, и он всей душой жалел, что не мог попросить ее прийти попозже.

Никто не предлагал ему поесть, но есть и не хотелось. От сгиба локтя левой руки, а также от запястий к капельницам тянулись трубки. Еще одна трубка выходила из него внизу. О ней он даже думать не хотел. Он все спрашивал свое сердце, будет ли согласие на невинный кодеин рецидивом, с точки зрения сердца, но сердце уклонялось от ответа.

Затем в какой-то момент ворвался выпускник и старший консультант Эннет-Хауса Кельвин Болт, и подтянул к себе стул, и развернул задом наперед, и оседлал как стриптизерша, сгорбившись и сложив руки на спинке стула, жестикулируя во время монолога незажженной сигой. Он сказал Гейтли, что, мужик, выглядит он как говно, на которое уронили что-то тяжелое. Но, сказал он Гейтли, видел бы он остальных, канашек в полинезийских прикидах. Болт и управдом добрались до места раньше, чем служба охраны ЭВМГ смогла отвлечь Органы от выписывания штрафов за полуночную парковку на Содружке, сказал он Гейтли. Ленц, Грин и Альфонсо Парьяс-Карбо втащили/внесли Гейтли в отрубе в дом и положили на черный виниловый диван в кабинете Пэт, где Гейтли пришел в себя и сказал, чтоб там без скорой и чтоб разбудили его через пять минут, пожалуйста, и затем уже отрубился с концами. У Парьяса-Карбо после того, как он помог втащить/внести Гейтли, похоже, вылезла кишечная грыжа в легкой форме, но он был мужиком и отказался от кодеина ребят из скорой, и выражал благодарность за духовный рост, а шишка на боку уже рассасывалась как миленькая. Изо рта у Кельвина Болта пахло сигаретным дымом и вчерашним омлетом. Однажды Гейтли видел дешевый картридж, где Кельвин Болт занимался сексом с женщиной, у которой была только одна рука, на какой-то грубой самодельной трапеции. Освещение и постановка картриджа были реально низкого качества, да и Гейтли смотрел под Демеролом, но он был на 98 % уверен, что это молодой Кельвин Болт. Кельвин Болт рассказал, как прям в кабинете над бессознательным телом Гейтли Рэнди Ленц разбабился, что, мол, весь этот пиздец с Гейтли и канашками, естественно, не пойми почему повесят на него, Рэнди Ленца, и ну давайте уж сразу выдавайте ему административного Пинка без лицемерных совещаний. Брюс Грин припечатал Ленца к шкафчикам Пэт и тряс, как маргариту, но отказался стучать на Ленца или сказать, с чего отмороженные канадцы взяли, что такое ссыкло, как Ленц, могло картануть их друга. По делу завели уголовное производство, но Болт признался в некотором уважении к отказу Грина жрать сыр. Брюси Г. во время махача пострадал от перелома носа и еще теперь светил фингалами под каждым глазом. Кельвин Болт рассказал, что он, Кельвин Болт, и управдом сразу по прибытии просекли, что Ленц или под коксом, или надринился по самые зенки какими-то дринами, и Болт рассказал, что собрал все самообладание, которым его наделила сухая жизнь, до последней йоты в кулаки, и тихонько вывел Ленца из кабинета в специальную спальню для инвалидов по соседству, и, перекрикивая Берта Ф. Смита, выхаркивающего во сне легкие, рассказал он, реально самообладательно дал Ленцу шанс или немедля добровольно отказаться от проживания в Эннет-Хаусе, или согласиться на немедленный анализ мочи, обыск комнаты и все в таком духе, плюс на допрос Органов, которые, довольно ясен пень, как раз мчались с кортежем скорых за канашками. Тем временем, сказал Болт, – жестикулируя сигареткой и иногда придвигаясь, чтобы посмотреть, в сознании ли еще Гейтли, и чтобы сказать, что он выглядит как говно, тем временем, – Гейтли отдыхал на диванчике в отрубе, подпертый двумя шкафчиками для бумаг, чтобы не скатиться с дивана, которого был шире, и охренительно истекал кровью, и никто не знал, как, эт самое, накласть жгут на плечо, и фигуристая новенькая в тряпичной маске перегибалась над подлокотником и давила на полотенца на кровотечении Гейтли, и ее полураспахнутый халат открывал такой вид, что даже Альфонсо П.-К., свернувшийся грыжевым калачиком на полу, и тот ожил, и Болт и управдом по очереди Просили о Помощи интуитивно догадаться, что дальше делать с Гейтли, потому что известный факт, что он на УДО с реально серьезным сроком и, со всем доверием и уважением к Дону, на тот момент по разбросанным в самых разных лежачих позах на улице искалеченным канадским телам было непонятно, кто что с кем сделал в самообороне от чего-то или нет, а Органы вообще склонны проявлять острый интерес к огромным парням в больницах со зрелищными огнестрельными ранениями, и но потом, когда через пару минут возле дома с визгом затормозила Пэт М. на «Авентуре», она довольно возмутимо наорала на Кельвина за то, что он до сих пор сам не допер сплавить Дона Гейтли по-бырому в Св. Е. Болт сказал, что пропустил вопли Пэт мимо ушей и не обиделся, заодно открыв, что у Пэт М. дома, как он знал, серьезные семейные проблемы уровня уголовки. Он рассказывал, что и ну Гейтли слишком неподъемный, чтобы тащить дальше чем на пару метров, даже с девчонкой в маске заместо Парьяса-Карбо, и они с трудом доперли Гейтли все еще в мокрой рубашке для боулинга на улицу и ненадолго положили на тротуар, и накрыли черным замшевым чехлом для машины Пэт, пока Болт пытался подогнать свой любимый «Корвет» как можно ближе к Гейтли. Звуки приближающихся сирен на Содружке смешивались со звуками серьезно измочаленных канадцев, приходящих в то, что у канашек сходит за сознание, и зовущих каких-то «medecins», а также с воплем спятившей белки, с которым Ленц заводил свой проржавевший коричневый «Дастер», у которого полетел соленоид. Они затолкали тушу Гейтли в «Корвет», и Пэт М. погнала в онангарде на турбо-«Авентуре» как безумная. Пэт пустила девушку в маске с собой, потому что иначе девушка в маске не отставала. Управдом осталась в Эннет-Хаусе вести переговоры с охраной ЭВМГ и менее толерантными к брехне Органами БПД. Сирены были все ближе, что подбавляло неразберихи, потому что светопредставление привлекло на подмороженные лужайки маразматичных и мобильно-вегетативных жильцов блока № 4 и Сарая, и какофония из нескольких видов сирен влияла на них не лучшим образом, и они начали махать руками, визжать, бегать кругами и вносить свою лепту в медицинскую суету места происшествия, которая к моменту, когда они с Пэт оттуда сорвались, стала форменным дурдомом и все в таком духе. Болт риторически спрашивает, сколько ж Дон весит, потому что для того, чтобы сдвинуть передние сиденья машины так, что туда только карлик влезет, и затолкать тулово Гейтли на заднее сиденье «Корвета», понадобились все свободные руки и даже культи Берта Ф. С., – это было как пытаться протащить что-то огроменное через дверь, которая размером сильно меньше, чем это самое огроменное, и все в таком духе. Болт иногда стучал по сиге, будто думал, что она зажжена. Первые полицейские машины вылетели с заносом из-за угла Уоррен-Содружка как раз тогда, когда на Уоррен выехали с дорожки ЭВМ они. Пэт в машине впереди сделала такой жест, что то ли спокойно помахала проезжающим Органам, то ли неспокойно схватилась за голову. Кельвин спросил, а он не забыл сказать про кровь Гейтли? Гейтли залил кровью виниловый диван Пэт М., шкафчики для бумаг и ковер, улочку ЭВМ, тротуар, черный замшевый чехол для машины Пэт М., зимние куртки практически всех присутствующих и любимую обивку салона любимого «Корвета» Кельвина Болта, которая, позвольте ему заметить, была новая, и дорогая сердцу. Но, сказал он, можно не париться, сказал Болт: блядская кровища была последней из проблем. Гейтли это вовсе не понравилось, и он начал моргать Кельвину в как бы безграмотной морзянке, чтобы привлечь внимание, но Болт то ли не заметил, то ли решил, что это какой-нибудь постоперационный тик. Болт всегда зачесывал волосы назад, как гангстер. Болт сказал про реанимацию Св. Е., что в реанимации проявили оперативность и смекалку, когда вытащили Гейтли из «Корвета» на каталку двойной ширины, хотя у них и возникли некоторые проблемы с тем, чтобы поднять каталку и выдвинуть ножки с колесиками, чтобы люди в белом могли укатить Гейтли, пока другие люди в белом торопливо шагали рядом, наклонялись над ним, держали рану и выкрикивали короткие приказы на своем лаконичном языке и все в таком духе, как всегда делается в реанимации, в экстренных случаях. Болт говорит, что не понял, поняли ли они сразу, что перед ними зрелищное огнестрельное ранение, – никто словом не обмолвился про «огнестрел» или что еще в таком духе. Болт что-то лепетал про бензопилу, а Пэт энергично поддакивала. Две главные вещи, из-за которых Гейтли продолжал ритмически моргать, были следующими: погиб ли кто-нибудь в итоге, в смысле из канашек; и не приезжал ли из округа Эссекс некий тип навроде помощника прокурора, который всегда ходит в шляпе, или не подавал ли он признаков того, что пронюхал о местоположении и причастности Гейтли; и – так что, выходит, три вещи – и достаточно ли презентабельно на бумаге выглядят жители Эннет-Хауса, которые присутствовали на месте происшествия от начала до конца, чтобы считаться, типа, законными свидетелями. Плюс еще он был не прочь узнать, чем Болт вообще думал, когда спугнул Ленца в городскую ночь, предоставив Гейтли в одиночку расхлебывать юридическую кашу. В основном правовые познания Кельвина Болта ограничивались кинопроизводством и мелочью по части отдела нравов. В конце концов Болт описывает один из ключевых триумфов сообразительности управдома: быстренько глянуть на ТП, кто из жильцов, шумевших на улице с кататониками, находится в таком подвешенном состоянии в плане закона, что их нужно как можно быстрее пресопроводить в защищенную зону Хауса с правовых глаз долой до того, как нагрянут Органы БПД. Он говорит, на его взгляд, Гейтли повезло, что он (Гейтли) такой массивный сукин сын и в нем так много крови, потому что даже хоть Гейтли потерял столько литров крови на чужой обивке и был в шоке и все в таком духе, что, когда его втащили на двойную каталку, лицо у него было цвета сыра, губы синие и он бредил всяким шоковым бредом, но даже в таком состоянии – вот он (Гейтли), хоть и не прям сейчас на обложку GQ, но живехонький. Болт сказал, что в приемной реанимации, где добрым людям даже курить не разрешают, он сказал, что затем эта наглая новенькая с белой вуалью посягнула на разбор Кельвина из-за того, что он дал Рэнди Л. выписаться и отчалить раньше, чем определили его роль в юридическом борз-мажоре Гейтли, и хотя Пэт М. вовсю проявляла безусловную любовь, тоже было очевидно, что она не в восторге от тактики Болта и все в таком духе. Гейтли яростно моргал, выражая согласие с позицией Джоэль. Кельвин Болт сделал стоический жест сигаретой и сказал, что сказал Пэт М. правду как есть: он всегда говорил правду как есть, чем бы это ему ни грозило, в эти дни: он сказал, что сказал, что подстегнул Ленца линять по-бырому только потому, что в противном случае боялся, что он (Болт) сотрет карту Ленца прямо на месте, в состоянии эффекта. Соленоид в автомобиле Ленца, судя по всему, накрылся бесповоротно, потому что новая жилица Эмми Дж. видела, как его ржавый «Дастер» следующим реально ранним утром эвакуируют с неправильной стороны дороги напротив блока № 3, когда Эмми Дж. пыталась прокрасться назад в Хаус, с сушняком и похмельем, чтобы забрать мешок «Хефти» с личным шмотьем по выселении, – судя по всему, Ленц бросил тачку и свалил в пешеходном порядке во время замешательства и стразиса Органов с водителями скорой помощи, которые – и как их винить – не хотели принимать канадцев изза тонны бумажной работы для возмещения медстраховки канашкам. Управдом дошла до того, что закрыла своим телом запертую дверь в Эннет-Хаус, расставив не такие уж субтильные руки и ноги, заблокировав вход и решительно заявляя каждому представителю Органов, что Эннет-Хаус по судебному решению находится под защитой Содружества Массачусетс и войти в него можно лишь с судебным разрешением на руках и после трех обязательных рабочих дней на подачу Хаусом протеста и ожидания вердикта, и Органы и даже соплежуи из охраны ЭВМГ так и не вошли, благодаря ей, одной, и после этого Пэт М. задумалась о том, чтобы вознаградить управдома за хладнокровие под огнем и повысить до заместителя директора в следующем месяце, когда действительный заместитель директора уедет получать сертификат по обслуживанию реактивных двигателей в компании «Аэротех» на Восточном побережье по гранту массачусетской реабилитационной комиссии.

Глаза Гейтли то и дело закатываются, только отчасти из-за боли.

Если у него в руке не было реально зажженной сигареты, Кельвин Болт всегда вел себя так, будто находился где бы то ни было лишь технически. Его всегда окружал ореол скорого ухода, как у человека, у которого в любой момент запищит бипер. Зажженная сигарета как будто была для него психическим балластом, что ли. Все, что он говорил

Гейтли, казалось последними словами перед тем, как он посмотрит на часы, хлопнет себя по лбу и уйдет.

Болт сказал, что из чего бы канашка, который, как утверждают жильцы, в него выстрелил, в него ни выстрелил, оружие было серьезное, потому что фрагменты плеча и рубашки для боулинга Гейтли были разбросаны по всей маленькой улице комплекса. Болт показал на огромную повязку и спросил, не говорили ли еще врачи, оставят они ему то, что осталось от искалеченных плеча и руки? Гейтли обнаружил, что единственный звук, который он в состоянии издать, похож на стон раздавленного котенка. Болт упомянул, что Даниэлла С. ездила с Бертом Ф. С. в массачусетскую реабилитационную комиссию и рассказывала, какие чудеса нынче вытворяют в индустрии простезировки. Глаза Гейтли вращались во все стороны и он издавал тихие жалкие испуганные звуки с придыханием, представляя, как с крюком, попугаем на плече и повязкой на глазу по-пиратски говорит «Гром и молния!» из-за кафедры АА. Он все чаще приходит к пугающему выводу, что вся сеть нервов, связывающая человеческий голосовой аппарат с человеческим разумом и позволяющая задавать жизненно важные вопросы уголовного и медицинского характера, видать, проходит через правое плечо. Все гребаные узлы и гребанутые взаимосвязки между нервами всех мастей, он так и понял. Он представил, как с таким голосовым простезом, который надо прикладывать к горлу (причем, наверное, крюком), пытается из-за кафедры Донести Послание голосом банкомата или аудио-интерфейса ROM. Гейтли хотел знать, какой сейчас день, и картанулся ли кто-нибудь из ленцевских канашек, и в каком качестве здесь тот мужик в шляпе, который сидел в коридоре у самой двери то ли вчера, то ли позавчера, отбрасывая шляпой перед дверным проемом тень в форме примерно параллелограмма, и там ли еще этот мужик, при условии, что шляпная тень мужика была действительной, а не фантомной, и еще интересно, как надевают наручники, если одно плечо искалечено и размером с голову. Если Гейтли пытался сделать больше чем полувдох, правый бок накрывала пелена умопомрачительной боли. Он даже дышал, как больной котенок, – скорее трепетал, чем дышал. Болт сказал, что Эстер Трейл, оказывается, в какой-то момент во время борз-мажора исчезла и так и не вернулась. Гейтли помнил, как она с криками убегала в городскую ночь. Болт сказал, что ее «Альфа Ромео» эвакуировали следующим утром вместе со сдохшим «Дастером» Ленца, а ее вещи, как полагается, сложили в мешок, выставили на крыльцо и все в таком знакомом духе. Болт сказал, что во время обыска комнаты Ленца сотрудниками нашелся загадочно большой запас качественного «ирландского багажа», так что, похоже, теперь Хаус обеспечен мешками для мусора и выселения на весь следующий фискальный год. Мешки с добром выселенных жильцов обычно ждут на крыльце три дня, и Гейтли пытается высчитать, какой сегодня день, если плясать от этого факта. Болт говорит, что Эмиль Минти схлопотал Полный домашний арест, потому что был замечен, когда доставал из мешка Эстер Трейл на крыльце нижнее белье по причинам, в которые никто особенно не хочет вдаваться. Кейт Гомперт и Рут ван Клив, предположительно, отправились на собрание АН на площади Инмана и там их, предположительно, ограбили, и они разделились, и потом обратно в Хаус вернулась только одна Рут ван Клив, и Пэт выбила под присягой ордер на Гомперт из-за психических и суицидальных проблем девчонки. Гейтли обнаруживает, что ему, в общем-то, все равно, позвонил ли кто-нибудь Ставросу Л. в Шаттаке, чтобы сообщить, что Гейтли не придет на работу. Болт загладил волосы назад и сказал посмотрим, что там еще. Пока что Джонетт Фольц прикрывает смены Гейтли и просила передать, что молится за него. У Чандлера Фосса закончились его девять месяцев в Хаусе, но уже на следующее утро он вернулся и просидел со всеми на Утренней Медитации, а это хороший знак в плане трезвости для старины Чандулятора. Дженнифер Белбин все-таки обвинили в подделке чеков в суде округа Уэлфлит, но ей разрешат дожить в Хаусе, прежде чем прислать повестку, и ее ГэЗэ говорит, что жизнь в Хаусе гарантированно сократит срок минимум наполовину. Замдиректора ездила с Белбин в суд в свое личное время. Дуни Глинн все еще лежит с дивертитькулитом, свернувшись калачиком, не желает вылезать из кровати и не реагирует ни на уговоры, ни на угрозы, и управдом пытается пробиться через канцелярщину в Минздраве, чтобы его разрешили перевести в Св. Е. даже несмотря на то, что в его желтом листе числится страховое мошенничество – наследие его собственного катастрофического прошлого. Мужик, который жил в Хаусе в одно время с Кельвином и четыре полных года оставался трезвым в АА, вдруг ни с того ни с сего сорвался и выпил свою Первую Рюмку в один день со светопредставлением с Ленцем, и предсказуемо нажрался в говно, и свалился с конца пирса в Форт-Пойнте, и утонул – как бы буквально ушел на Дно, можно сказать, – и панихида сегодня, вот почему Болт пойдет уже через секунду, говорит он. Новенький Тингли начал выходить из бельевого шкафа, на час за раз, и принимать твердую пищу, и Джонетт перестала требовать, чтобы его сплавили в Городскую психбольницу. Еще более новенького новенького, который пришел на место Чандлера Фосса, зовут Дэйв К., и его жизнь помяла неслабо, уверяет Кельвин Болт: младший менеджер в компании «Атмосферное перемещение ATHSCME», обеспеченный парень с собственным идиллическим домиком, детьми и нервной женой с высокой прической, который, значит, как-то раз выпил пол-литра «Куэрвы» на каком-то корпоративе ATHSCME в честь Дня Взаимозависимости и все в таком духе, и ввязался в какое-то безумное пьяное соревнование по лимбо с менеджером-соперником, и попытался пройти в лимбо то ли под столом, то ли под стулом, то ли еще под чем таким же безумно низким, и запорол себе позвоночник, может, даже перманентно: так что самый новенький новенький шмыгает по гостиной Эннет-Хауса как краб и затылком протирает пол, с дрожащими от натуги коленями. Даниэлла С. думает, что Берт Ф. С., похоже, подцепил бартериальную пневматику или еще какую хроническую легочную хрень, и Джофф Д. подбивает жильцов подписать петицию, чтобы ограничить доступ Берта на кухню и в столовую, потому что Берт, очевидно, не может прикрывать рот, когда кашляет. Болт говорит, что Кленетт Х. и Йоланда У. тихарятся у себя в комнатах и им запрещено спускаться вниз или подходить к окнам, из-за, по утверждениям, затоптанной карты канашки и все в таком духе. Гейтли мяукает и моргает как бешеный. Болт говорит, что все очень поддерживают Дженни Б. и говорят, чтобы она вверила уэлфлитское обвинение в руки Высшей Силы. Персонал Сарая до сих пор по оговоренным утрам катает кататоническую тетку в инвалидном кресле из Сарая в Хаус, и Болт говорит, что Джонетт пришлось сделать выговор Минти и Дилю за то, что они вчера надели парализованной пациентке на голову такую стрелу-прикол с загибом посередине, с которой у тебя как будто стрела торчит в голове, и так и оставили ее сидеть возле ТП на весь день. Плюс трусики Трейл; так что внезапно за двенадцать часов Минти уже в одном нарушении от того, чтобы получить Пинка, и лично Болт уже натирает носок самого острого ботинка, весь в надеждах. Самым серьезным поднятым вопросом на Собрании для Нытья и Предложений стала хренова куча картриджей, припренных Кленетт Х., которые, оказывается, собирались выкинуть в этой понтовой теннисной школе на холме, где она работает, так что она их прикарманила и приперла в Хаус, и жильцы все как на иголках, потому что Пэт сказала, что прежде чем передать их жильцам, все картриджи придется просмотреть сотрудникам на предмет пригодности и секса, и жильцы ноют, мол, это же ждать вечность, и это просто гребаные сотрудники зажали новое развлечение, тогда как ТП в Хаусе уже просто ползет на карачках в развлеченческой пустыне и молит о капле нового развлечения. Макдэйд ныл на собрании, что если ему еще раз придется посмотреть «Кошмар на улице Вязов XXII: Дряхление», то он сиганет с крыши Хауса.

Плюс, говорит Болт, Брюс Грин не поделился с сотрудниками и словом о том, что чувствует в отношении всего этого борз-мажора с Ленцем и Гейтли; что он просто сидит и ждет, когда кто-нибудь его мысли прочитает; и его соседи по комнате жаловались, будто во сне он мечется и кричит что-то про орехи и сигары.

Кельвин Болт, четыре года трезвости, сидит верхом на стуле и все сильнее наклоняется вперед в позе человека, который в любой момент оттолкнется от спинки и уйдет. Он сообщает, что в глубине души прежде безнадежно самовлюбленного «Крошки» Юэлла что-то надломилось и оттаяло, в духовном разрезе: парень сбрил свою бородку полковника Сандерса, все слышали, как он рыдал в ванной пятиместной спальни, а Джонетт видела, как он тайком выносил мусор с кухни, хотя его Дежурством на этой неделе были окна в кабинете. В трезвости Болт обнаружил в себе страсть к изысканным блюдам, и у него даже обозначились дополнительные подбородки. Его волосы вечно зализаны назад с помощью какой-то фигни без запаха, и у него более-менее постоянная болячка на верхней губе. Гейтли почему-то продолжает представлять себе Джоэль ван Дайн, одетую как Мадам Психоз, в обычном кресле в трехместной женской спальне, как она жует персик и выглядывает в открытое окно на распятие на высокой крыше больницы Святой Елизаветы. Само распятие небольшое, но так высоко, что его видно почти отовсюду в Энфилде-Брайтоне. Видит, как Джоэль деликатно приподнимает вуаль, чтобы надкусить персик. Болт говорит, что у Шарлотты Трит опустился уровень Т-лимфоцитов. Она вышивает для Гейтли какую-то салфетку с надписью в духе «Выздоравливай один день за раз, если на то воля Божья», но дело не спорится, потому что у Трит из-за ВИЧ началась какаято глазная инфекция со слизью, из-за которой она теперь врезается в стены, и ее консультант Морин Н. во время Летучки сотрудников просила Пэт подумать насчет перевода Шарлотты в «дом на полпути» для ВИЧ-инфицированных в Эверетте, где проживают и бывшие наркоманы. Моррис Хенли – вот к слову о Т-лимфоцитах – испек для Гейтли тарелку брауни со сливочным сыром в качестве пожелания выздоровления, но потом сволочи на сестринском посту отделения травматологии, типа, прям выконфисковали их у Кельвина, когда он пришел, но у него еще осталась парочка в залитом кровью «Корвете», и Гейтли может даже не сомневаться, что за брауни Хенли можно и убить любимого человека и все в таком духе. Гейтли вдруг охватывает тревога из-за того, кто в его отсутствие в Хаусе готовит ужин, типа, знают ли они, что на мясной рулет нужно рассыпать пригоршню кукурузных хлопьев, для текстуры. Кельвина Болта он находит невыносимым и мечтает, чтобы тот наконец съебался, но в то же время вынужден признать, что, когда рядом кто-то есть, он забывает об ужасной боли, хотя в основном потому, что захлестывающая паника из-за того, что он не в силах задавать вопросы или хоть как-то реагировать на чужие слова, так отвратительна, что как бы затмевает боль. Болт засовывает незажженную сигарету за ухо, где та, предвидит Гейтли, из-за тоника для волос станет некурибельна, заговорщически оглядывается через каждое плечо, подается вперед так, что лицо оказывается между прутьями перил койки, и, окатив лицо Гейтли запахом вчерашних яиц и дыма, тихо говорит, что Гейтли просто обалдеет от радости, что все жильцы, присутствовавшие в борз-мажоре – кроме Ленца, Трейл и всех тех, кто не в том юридическом положении, чтобы высовывать головы и все в таком духе, говорит он, – он говорит, что большинство из них подняли головы и написали показания, что приходили Органы БПД плюс какие-то мутные федералы с чмошными архаичными армейскими стрижками, наверное, из-за, типа, внутрионанского элемента канашек – здесь большое сердце Гейтли екает и уходит в пятки, – и были добровольно допущены в Хаус, с письменного разрешения Пэт, и приняли письменные показания, а это типа как присяга на бумаге, и показания как бы все на 110 % горой за Дона Гейтли и подтверждали оправдательную сценаристику событий, будь то самозащита или Ленцезащита. Несколько свидетельств указывали на то, что канашки производили впечатление, будто находились под воздействием каких-то вызывающих агрессию Веществ. Сейчас самая главная проблема, говорит Болт, как говорит Пэт, – это пропажа утверждаемой Штуки. Т. е. местонахождение Штуки 44-го калибра, из которой шмаляли в Гейтли, пропало, говорит Болт. Последний жилец, который показывает, что видел ее, – Грин, который говорит, что отнял ее у затоптанного ниггершами канашки, в последствиях чего он, Грин, говорит, он бросил Штуку на газон. В последствиях чего Штука как бы прям испарилась из правового поля зрения. Болт говорит, что с его точки правового зрения Штука-то и делает всю разницу между сценаристикой железобетонной самозащиты и сценаристикой какой-то, может, просто ниибической бучи, в которой в Гейтли в какой-то неопределенный момент таинственно шмальнули, пока он огромными голыми руками ретушировал карты паре канадцев. Сердце Гейтли сейчас где-то в районе голых волосатых голеней, после упоминания армейских стрижек федералов. При попытке умолять Болта сказать уже прямо, убил Гейтли кого-нибудь или нет, он снова пищит как раздавленный котенок. Боль от ужаса невыносима, но и помогает Гейтли смириться и махнуть рукой, и он расслабляет ноги и приходит к выводу, что Болт все равно не скажет то, что ему интересно, что такова реальность – он нем и беспомощен перед Кельвином. Болт подается вперед, обнимает спинку стула и говорит, что Кленетт Хендерсон и Йоланда Уиллис находятся на Полном домашним аресте в своей спальне, ради их же блага, чтобы не спускались и не испортили себе юридическую жизнь, давая показания. Потому что канашка в клетчатой шапкеушанке с пропавшей утверждаемой Штукой отдал концы на месте от острого каблука в правый глаз, пока его топтали на хер так, как топчут только ниггерши, и все в таком духе, а Йоланда Уиллис весьма проницательно оставила шпильку торчать в карте у парня с отпечатками пальцев ноги внутри – имея в виду, видимо, внутри туфли, а не парня, – поэтому отыскать Штуку – и в ее правовых интересах, аналогически, анализирует Болт правовой ландшафт ситуации. Болт говорит, Пэт хромала по всему Хаусу и обратилась к каждому жильцу лично, и все более или менее добровольно согласились на обыск комнат и личного шмотья и все в таком духе, и все равно никакой крупнокалиберной Штуки не всплыло, хотя тайная коллекция азиатских ножей Нелл Гюнтер произвела сильное впечатление. Болт предрекает, что это будет в юридо-правовых интересах самого Гейтли и все в таком духе – покопаться в мозгу и памяти, где и с кем он в последний раз видал утверждаемый ствол. Солнце за двойными стеклопакетами начало заходить за холмы Западного Ньютона, уже, слегка дрожа, и свет из окна на стене напротив стал охряной и кровавый. Отопительная вентиляция продолжала звучать, как родитель, который вдалеке мягко утихомиривает ребенка. Когда темнеет, тогда и начинает дышать потолок. И все в таком духе.

Какое-то время спустя, ночью, на том самом стуле, на котором сидел Болт, но повернутом правильно, чопорно скрестив ноги, сидит Джоффри Дэй, подсвеченный сзади светом из коридора, и ест брауни со сливочным сыром, которые, сообщает он, бесплатно раздают на сестринском посту. Дэй говорит, что Джонетт Ф., конечно, на кулинарной арене Дону Гейтли в подметки не годится. Похоже, говорит Дэй, она корыстолюбиво поддерживает сговорные отношения с откатами с производителями консервов «Спам», такова его теория. Кто знает, может, это вообще уже другая ночь. Ночной потолок больше не вздувается выпукло с каждым легким вдохом Гейтли, и природа звуков, которые он издает, эволюционировала от кошачьей к скорее жвачной. Но правая сторона так болит, что он едва слышит. Боль перешла от огненной к холодной, мертвой, глубокой и острой, со странным привкусом эмоциональной утраты. Откуда-то из его недр доносится издевательский хохот боли над 90 мг внутримышечного Торадола из внутривенной капельницы. Как и в случае с Юэллом, когда Гейтли просыпается, невозможно сказать, как давно Дэй здесь сидит или вообще зачем. Дэй растекается по древу, кажется, долгой историей о детских отношениях с младшим братом. Гейтли с трудом может себе представить, что у Дэя могут быть единокровные родственники. Дэй говорит, что его брат какой-то умственно отсталый. У него были пухлые красные влажные отвисшие губешки и очки с такими толстыми линзами, что глаза становились как у муравья, в детстве. Оказывается, его умственная отсталость отчасти проявлялась в том, что он страдал от парализующего фобического страха перед листьями. Т. е. обычными листьями, с деревьев. Дэю неожиданно врезали под дых всплывшие с трезвой жизнью воспоминания о том, как он эмоционально издевался над младшим братом, всего лишь угрожая ему листиком. У Дэя, когда он говорит, есть привычка поддерживать щеку и подбородок в ладони, как на вырезанных из журналов фотографиях покойного Дж. Бенни. Причина, почему Дэй решил поделиться такими вещами с немым и полубессознательно-лихорадочным Гейтли, – это тайна, покрытая мраком. Похоже, популярность Дона Г. как собеседника сильно выросла с тех пор, как он фактически стал парализованным и немым. Потолок ведет себя как следует, но в серости палаты Гейтли все еще может разобрать высоковатый зыбкий привиденческий силуэт, мелькающий в тумане на краю зрения. Между позами силуэта и беззвучно скользящими мимо палаты медсестрами было какое-то жутковатое сходство. Силуэт определенно предпочитал ночь дню, хотя к этому времени Гейтли вполне уже мог снова уснуть, потому что Дэй начал описывать разные виды ручных листьев.

С тех пор как Гейтли сдался, Пришел и протрезвел, его мучил повторяющийся кошмар, в котором над ним просто нависает крошечная азиатка со шрамами от угрей на лице. Больше ничего не происходит; она только нависает над Гейтли. Даже шрамы у нее не такие уж страшные. А вся штука в том, что она крошечная. Одна из тех крошечных низеньких безликих азиаток, которые встречаются всюду, куда ни плюнь, в метрополии Бостона, вечно со множеством сумок с продуктами в руках. Но в повторяющемся кошмаре она нависает над ним – со своей точки зрения он смотрит вверх, а она – вниз, что означает, что во сне Гейтли либо а) лежит на спине, беззащитно глядя на нее снизу вверх, либо б) еще более невероятно крошечный, чем она. Также во сне в какой-то угрожающей роли участвует собака, которая застыла в отдалении за азиаткой, неподвижная и застывшая, в профиль, торчащая твердо и прямо, как игрушка. У азиатки нет никакого определенного выражения и она ничего не говорит, хотя у шрамов на лице есть какой-то иллюзорный порядок, который как будто что-то подразумевает. Когда Гейтли снова открывает глаза, Джоффри Дэя уже нет и в помине, а койку вместе с перилами и капельницами на стойках сдвинули к соседней койке какого-то другого пациента, так что Гейтли и этот другой неизвестный пациент спят, как пожилая бесполая семейная пара, – вместе, но на разных кроватях, – и рот Гейтли округляется, а глаза выпучиваются от ужаса, и от попытки закричать ему так больно, что он просыпается и веки взлетают и дребезжат, как старая рулонная штора, и больничная койка на своем обычном месте, а медсестра делает безымянному парню в соседней койке какой-то ночной укол, похоже, наркотика, и пациент – с очень глубоким голосом – плачет. Затем попозже, за пару часов до полуночной симфонии парковочной рокировки машин на Вашингтонстрит, снится отвратительно подробный сон, в котором привиденческий силуэт, мерещившийся тут и там по углам палаты, наконец замирает на месте настолько, что Гейтли может его нормально разглядеть. Во сне это силуэт очень высокого мужчины с впалой грудью, в очках в черной оправе, толстовке и старых заляпанных брюках-чинос, то ли как-то расслабленно откинувшийся назад, то ли, наоборот, угрюмо сгорбившийся, оперевшись копчиком на шепчущую решетку вентиляции у подоконника, свесив длинные руки по бокам и расслабленно скрестив лодыжки, так что Гейтли даже видит подробность: призрачные брюки коротковаты и не достают до туфель – такие брюки дети в детстве Гейтли называли «потопы»: парочка самых злобных друганов Бимми Гейтли ловили во дворе какого-нибудь тощего мальца в такого типа коротковатых штанах и такие: «Йо, пацан, у нас че, наводнение?», а потом валили мальца на землю лещом или толчком, так что по асфальту кувыркалась неизбежная скрипка, в футляре. Рука жутковатого привиденческого силуэта иногда как бы исчезала, а потом снова появлялась на переносице, поправляя очки усталым бессознательным угрюмым жестом, точь-вточь как угрюмо поправляли очки те мальчишки в брюках-«потопах» во дворе, из-за чего Гейтли самому хотелось злобно толкнуть их в грудь. Во сне Гейтли ощутил болезненную адреналиновую вспышку раскаяния и рассмотрел возможность того, что силуэт представлял одного из тех самых мальцов-скрипачей с Северного побережья, которых он никогда не защищал от своих злобных друганов, и теперь дух явился во взрослом состоянии к Гейтли, когда тот беззащитен и нем, чтобы отомстить. Призрачный силуэт пожал костлявыми плечами и сказал, что отнюдь, ничего подобного, он лишь старый добрый призрак, без всяких затаенных обид или незаконченных дел, лишь ничем не выдающийся заурядный призрак. Во сне Гейтли саркастически подумал, что «а, ну ладно, раз это заурядный призрак, то это же все-все меняет, какое, блин, облегчение». Призрачный силуэт улыбнулся, как бы извиняясь, и пожал плечами, слегка ерзая на шепчущей решетке. Во сне его движения выглядели странно: их скорость была стандартной, но они казались странно разбитыми и нарочитыми, как если бы в них вкладывали больше усилий, чем необходимо. Затем Гейтли задумался, что кто же знает, что считать необходимым или нормальным для самопровозглашенного ничем не выдающегося призрака в горячечном и болезненном сне. Затем он задумался, что это первый сон, который он помнит, чтобы во сне он хотя бы знал, что это сон, не говоря уже о том, чтобы лежал и задумывался о том, как задумывается об откровенной сонности сна, который ему снится. Мысль эта быстро стала такой многослойной и запутанной, что у него закатились глаза. Призрак изобразил усталый угрюмый жест, словно не хотел ввязываться в контроверзы сон/реальность. Призрак сказал, что Гейтли лучше не забивать голову, а просто извлечь пользу из его присутствия – не важно, присутствия призрака в палате или во сне, – потому что Гейтли – если бы он обратил внимание и оценил – по крайней мере не надо говорить вслух, чтобы общаться с призрачным силуэтом; и еще призрачный силуэт сказал, что, между прочим, оставаться на одном месте так долго, чтобы Гейтли мог нормально видеть и говорить с ним, требует от него (от призрака) невероятных терпения и стойкости, и он не может точно сказать, сколько еще месяцев он (призрак) сможет продержаться, поскольку стойкость, похоже, никогда не была его сильной стороной. Совокупные ночные огни города окрашивали небо за окном палаты в тот же темный оттенок розового, который видишь, когда закрываешь глаза, что подкрепляло неопределенность сна-не-сна. Во сне Гейтли попробовал притвориться, что потерял сознание, чтобы призрак ушел, и потом, пока притворялся, потерял сознание и действительно уснул, ненадолго, во сне, потому что вернулась и бессловесно нависла над ним крошечная рябая азиатка, плюс жуткая застывшая собака. А потом пациент под успокоительными на соседней койке каким-то наркотизированным бульканьем или всхрапом снова разбудил Гейтли, в изначальный сон, и так называемый призрачный силуэт никуда не делся, только теперь стоял на перилах койки Гейтли, глядя на него сверху вниз с головокружительной высоты своего изначального роста плюс перил, сутулясь еще сильнее, чтобы не упираться в потолок. Взору Гейтли открывался вид на впечатляющий сноп волос в ноздрях, потому что ноздри призрака нависали прямо над ним, а также четкий боковой вид на как бы лодыжечные кости тощих мосластых лодыжек призрака, торчащие в коричневых носках под штанинами коротких чинос-«потопов». Несмотря на то, что у Гейтли ныли плечо, бедро, большой палец на ноге и вообще вся правая сторона тела, он-таки обратил внимание на то, что обычно мы не думаем о призраках или привиденческих фантомах, высокие они или низкие, или с плохой или хорошей осанкой, или в какого цвета они носках. И уж тем более о чем-то таком конкретном, как торчащие из носа волосы. Было в этом силуэте во сне столько, как бы это сказать, конкретики, что Гейтли она напрягала. Не говоря уж о сне о неприятной старой азиатке в этом сне. Он снова пожалел, что не может позвать на помощь или проснуться. Но теперь он больше не мог издать даже ни «му», ни «мяу» – только очень тяжело дышать, как будто воздух вообще не задевал голосовые связки или как если бы голосовые связки полностью картанулись из-за повреждения нервов в плече и теперь просто висели, скукожившиеся и ссохшиеся, как старое осиное гнездо, пока воздух в горле Гейтли проносился мимо. Горло до сих пор было какое-то не такое. Это же та самая удушающая онемелость из снов, кошмаров, понял Гейтли. Это одновременно и ужасало, и успокаивало, почему-то. Подтверждение компонентов сна и так далее и тому подобное. Призрак нависал над ним и сопереживающе кивал. Призрак абсолютно целиком сопереживает, сказал он. Призрак сказал, что даже заурядный призрак может двигаться со скоростью кванта и быть где угодно и когда угодно, и слышать в симфонической точности все мысли одушевленных людей, но, как правило, не может взаимодействовать с людьми или чем-то твердым в принципе, и не способен общаться напрямую – у призрака вовсе отсутствует собственный голос и для общения, если хочется что-то передать, приходится пользоваться чьим-нибудь как бы внутренним голосом, вот почему мысли и озарения, которые сообщает призрак, если призрак пытается с тобой общаться, всегда похожи на твои собственные мысли, из твоей головы. Призрак говорит, что в качестве иллюстрации можно рассмотреть феномены вроде интуиции, или вдохновения, или предчувствия, или когда кто-то, скажем, говорит, что ему на интуитивной основе то-то и то-то сообщил «тонкий голосок в голове». Теперь Гейтли может вдыхать максимум на треть от обычного вдоха, иначе от боли тошнит. Призрак поправлял очки и говорил, что, помимо того, требуются невероятные дисциплинированность, стойкость и терпеливые усилия, чтобы стоять как вкопанный на одном месте, чтобы одушевленный человек мог тебя увидеть и хоть как-то взаимодействовать с призраком, и у редкого призрака найдутся достаточно важные вопросы для общения, чтобы захотеть застыть на подобный отрезок времени, потому они предпочитают юркать по миру на невидимой скорости квантов. Призрак говорит, что не имеет никакого значения, известно ли Гейтли, что означает термин «квант». Он говорит, призраки в большинстве своем существуют (при слове «существуют» медленно поднимая руки и изображая пальцами кавычки) в абсолютно другом гейзенберговском измерении темпов роста и течения времени. В качестве примера, продолжает он: действия и движения нормального одушевленного человека для призрака происходят примерно со скоростью движения часовой стрелки, и наблюдать за ними примерно так же интересно. Гейтли думал, ну это что еще за херня такая началась – теперь даже в неприятных горячечных снах кто-то собирается изливать ему душу, когда Гейтли не может ни сбежать, ни поддерживать диалог с весомым вкладом собственного опыта.

Раньше ему никогда не получалось сподвигнуть Юэлла и Дэя на то, чтобы как-то реально или честно взаимно поделиться, а теперь, когда он абсолютно нем, инертен и пассивен, ни с того ни с сего все вдруг разглядели в нем благодарного слушателя, а то даже не слушателя, а скорее деревянную фигурку или статую слушателя. Пустую исповедальню. Дон Г. – огромная пустая исповедальня. Призрак исчезает и тут же появляется в дальнем углу палаты, машет ему оттуда рукой. Это слегка напоминало повторы сериала «Моя жена меня приворожила» из младенчества Гейтли. Призрак снова исчезает и снова тут же появляется, теперь с одной из вырезанных фотографий знаменитостей на скотче из подвальной спальни-клоповника Гейтли в Эннет-Хаусе в руках, а именно со старой фотографией главы США Джонни Джентла, Славного Крунера, на сцене, в велюре, раскручивающего микрофон, с тех времен, когда он еще не перешел к медно-рыжему парику, когда пользовался стригилем, а не солярием с ультрафиолетом, и был всего лишь крунером из Вегаса. И снова призрак исчезает и мгновенно возвращается с банкой «Колы» в руках, со старым добрым узнаваемым переплетением красных и белых французских завитушек на боку, но иноземными незнакомыми буквами азиатского вида вместо старых добрых «Кока-Кола» и Coke. Незнакомый шрифт на банке «Колы» претендует на звание самого худшего момента всего сна. Призрак дергано и перенарочито идет по полу, а потом по стене, время от времени пропадая и появляясь, как бы туманно мерцая, и оказывается вверх ногами на навесном потолке больничной палаты, прямо над Гейтли, и прижимает одно колено к впалой груди, и начинает выделывать то, что Гейтли назвал бы пируэтами, если бы хоть раз был на балете, и вращается все быстрее и быстрее, и, наконец, так быстро, что становится длинным столбом света цвета толстовки и банки «Колы», который источает потолок; а затем – момент, бросающий вызов по степени неприятности предыдущему с банкой «Колы» – в личную голову Гейтли с личным внутренним голосом Гейтли, но с ревом и неуправляемой силой вторгается слово ПИРУЭТ, большими буквами, о каковом термине Гейтли наверняка знает только то, что не имеет ни малейшего понятия, что это значит, ни причин об этом думать с такой ревущей силой, так что ощущение не только жутковатое, но и как будто оскверняющее, какое-то лексическое изнасилование. Гейтли начинает задумываться о том, что этот его, надо надеяться, неповторяющийся сон еще более неприятный, чем сон с крошечной рябой азиаткой, в целом. Теперь по его голове с той же мерзкой инородной силой грохочут новые термины и слова, в которых Гейтли не в зуб ногой, такие как АЧЧАКАТУРА и АЛАМБИК, LATRODECTUS MACTANS и ТОЧКА НЕЙТРАЛЬНОЙ ПЛОТНОСТИ,

СВЕТОТЕНЬ и ПРОПРИОРЕЦЕПЦИЯ, и TESTUDO [207], и КОЛЬЦЕВАНИЕ, и БРИКОЛАЖ, и КАТАЛЕПТИК, и ДЖЕРРИМЕНДЕРИНГ, и СКОПОФИЛИЯ, и ЛАЭРТ – и внезапно до Гейтли доходит, что вышеподуманные ИСТОЧАЕТ, СТРИГИЛЬ и ЛЕКСИЧЕСКИЙ из той же компании, – и ЛОРДОЗ, и ОБРОК, и СИНИСТРАЛЬНЫЙ, и МЕНИСК, и ХРОНАКСИЯ, и БЕДНЫЙ ЙОРИК, и ЛУКУЛЛ, и ВИШНЕВЫЙ «МОНКЛЕР», и затем НЕОРЕАЛИСТИЧЕСКАЯ КРАН-ТЕЛЕЖКА ДЕ СИКИ и ОМЫВАЮЩИЙНАЙДЕННАЯДРАМАЛЕВИРАТ, и потом все больше лексических терминов и слов, ускоряющихся до бурундукового верещания, и тогда ГЕЛИОТИРОВАНИЕ, и потом до комариного писка на перемотке, и Гейтли пытается охватить оба виска одной рукой и закричать, но не может издать ни звука. Когда призрак появляется снова, он сидит где-то позади над ним, и чтобы его увидеть, Гейтли приходится закатить глаза до упора, и оказывается, что сердце Гейтли мониторят, и призрак сидит на кардиомониторе в странной позе со скрещенными ногами с так высоко задравшимися штанинами, что Гейтли может разглядеть безволосую кожу тощих лодыжек призрака над носками, которая слегка сияет в слабом свете из коридора отделения травматологии. Азиатская банка «Колы» теперь покоится на широком и плоском лбу Гейтли. Она холодная и как-то странно пахнет, как отлив. Теперь в коридоре слышатся шаги и звук жвачки. Заглядывает с фонариком медбрат, водит им по Гейтли, его соседу под наркозом и округе, и ставит галочки в планшете, надувая небольшой оранжевый пузырь. Свет не проходит сквозь призрака, ничего такого драматического – призрак просто исчезает, стоит свету коснуться кардиомонитора, и снова появляется, стоит свету сдвинуться. Неприятные сны Гейтли определенно обычно не включают в себя конкретный цвет жвачки, сильный физический дискомфорт и вторжение лексических терминов, в которых он ни ухом ни рылом. Гейтли начинает приходить к выводу, что есть некая вероятность, что заурядный призрак на кардиомониторе, хотя и не реальный в общепринятом понимании, мог представлять собой что-то вроде эпифаническоватого явления Бога в запутанном гейтливском понимании, Высшей Силы или еще чего-то такого, может, как легендарный Пульсирующий Синий Свет, который видел во время своего последнего детокса основатель АА Билл У., и этот Свет оказался Богом, сошедшим сказать, чтобы Билл оставался трезвым посредством основания АА и Несения Послания. Призрак грустно улыбается и говорит что-то вроде, что «нам обоим бы этого хотелось, молодой человек». Из-за того что Гейтли закатывает глаза, и лоб морщится, иностранная банка на лбу холодно покачивается: конечно, также вполне вероятно, что высокий, сутулый и невероятно быстрый призрак может представлять Держиморду, Болезнь, воспользовавшуюся ослабевшей защитой воспаленного лихорадкой разума Гейтли и собравшуюся прополоскать ему мозг и убедить принять Демерол всего разок, только последний разок, чисто из медицинских соображений, чтобы облегчить боль. Гейтли позволяет себе задаться вопросом, каково это – уметь вмиг квантовать откуда угодно, стоять на потолках и, наверное, проникать в дома так, как ни один взломщик в мире даже не мечтает, но при этом не уметь с чем-либо взаимодействовать или с кем-либо общаться, и когда никто не знает, что ты существуешь, когда обычные каждодневные жизни людей движутся, как планеты и солнца, когда надо долго, терпеливо и очень спокойно сидеть на одном месте, чтобы даже какой-то воспаленный несчастный балбес хотя бы допустил возможность, что ты, может быть, существуешь. Ему кажется, это реальная свобода, но при этом невероятно одинокая. А Гейтли знаком с одиночеством не понаслышке, как ему кажется. А «призрак» в данном случае – это как бы привидение, то есть покойник? Это послание от Высшей Силы о трезвости и смерти? Каково это – когда ты пытаешься говорить, а собеседник принимает твою речь всего лишь за голос своего разума? Он, наверное, мог бы Идентифицироваться, с оговорками, думает Гейтли. Это единственный раз, когда он лишился дара речи, не считая краткого, но паршивого случая с плевритным ларингитом в двадцать четыре, когда он уснул на холодном пляже в Глостере, и что-то ему это вообще не нравится, лишаться дара речи. Прям какая-то комбинация невидимости и погребенности заживо, в смысле ощущений. Словно тебя душат где-то глубже шеи. Гейтли представляет себя с пиратским крюком, и как он не может выступать на Служениях, потому что умеет только булькать и тяжело дышать, обреченный куковать в АА среди пепельниц и кофемашин. Призрак протягивает руку и снимает банку неамериканской газировки со лба Гейтли, и заверяет Гейтли, что очень даже может Идентифицироваться с чувствами коммуникативной импотенции и немого удушения одушевленного человека. Мысли Гейтли баламутятся, когда он пытается мысленно прокричать, что ни хрена не говорил про импотенцию. Ему открывается куда более четкий и прямой вид на критическую ситуацию с волосами в носу призрака, чем хотелось бы. Призрак с отсутствующим видом взвешивает банку и говорит, что в двадцать восемь лет Гейтли, кажется, должен бы помнить старые американские ситуационные комедии эфирного телевидения 80-х и 90-х до э. с. Гейтли немало позабавила наивность призрака: в конце концов, Гейтли прежде всего гребаный наркоман, а для наркомана самые значимые отношения после наркотиков – всегда с домашней системой развлечений, ТВ/VCR или HD-ТП. Твою мать, думает он, да наркоманы, наверно, единственные человеческие существа, у зрения которых есть своя собственная кадровая развертка. И Гейтли, даже в реабилитации, до сих пор может наизусть цитировать отрывки не только из «Сайнфилда», «Рена и Стимпи», «Это что еще за тип» и «Стороннего севера» наркозависимой юности, но и синдицированных «Моя жена меня приворожила», «Хэзел» и вездесущего «МЭШа», которые его растили с младенчества до чудовищного детского роста, и особенно «Чирс!» [208] с актерами-земляками, – как из вечерней версии телесети с грудастой брюнеткой, так и из поздних синдицированных с плоской блондинкой, – даже после перехода на «ИнтерЛейс» и HD-ТП-распространение Гейтли казалось, что у него особенные личные отношения с «Чирс!», не только потому, что у всех в сериале всегда была кружка холодного пивка, прямо как в реальной жизни, но и потому, что главной заявкой на славу среди друзей в детстве здоровяка Гейтли было его пугающее сходство с огромным бухгалтером Номом [209] с тяжелым лбом примата и отсутствующей шеей, который более-менее жил в баре и был недобрым, но и не злым, и выбивал пивас за пивасом, ни разу при том не избив ничью мамку, и не заваливался спать в собственной блевоте, которую придется вытирать кому-то другому, и он пугающе походил – вплоть до массивной квадратной головы, неандертальской надбровной дуги и больших пальцев размером с весло – на ребенка Д. У. («Бима») Гейтли, неповоротливого, и бесшеего, и застенчивого, скачущего на ручке метлы, сэра Оза из Печени. И призрак на кардиомониторе вверх ногами с точки зрения Гейтли меланхолично смотрит на Гейтли и спрашивает, помнит ли Гейтли несметное число драматических актеров массовки на заднем плане, например, в его любимом «Чирс!» – не главных героев Сэма, Карлу и Нома, а безымянных посетителей, всегда за столиками, представляющих толпу в баре, – уступку реализму, навечно сосланных на задний и боковые планы; и всегда за совершенно неслышными разговорами: их лица одушевлены, а рты реалистично открываются, но без звука; только звезды с именами за стойкой имели право на слышимость. Призрак говорит, что этих недоактеров, человеческие декорации, можно наблюдать (но не слышать) в большинстве киноразвлечений. И Гейтли вспоминает их, массовку во всех публичных сценах, особенно в таких, как бар или ресторан, или, вернее, вспоминает, что толком их не помнит, что в его воспаленный разум никогда не приходило, как сюрреалистично, что их рты открываются, но ничего не слышно, и какая же убогая это, должно быть, халтура низшего разряда для актера – быть какой-то человеческой мебелью, фигурантом, как, по словам призрака, их называют, этих сюрреалистически немых существ на заднем плане, чье существование на самом деле говорит о том, что у камеры, как и любого глаза, есть свой угол восприятия, триаж тех, кто достаточно важен, чтобы их было видно и слышно, и тех, кого только видно. Это термин из балета, изначально, – «фигурант», объясняет призрак. Призрак поправляет очки какимто смутно-плаксивым жестом ребенка, которого зачморили во дворе, и говорит, что лично он, как оказалось, значительную часть своей бывшей одушевленной жизни провел таким вот фигурантом, мебелью на краю самых дорогих ему глаз, и что это незавидный образ жизни. Гейтли, жалость к себе которого постепенно вытесняет всю жалость к комунибудь другому, пытается поднять левую руку и пошевелить мизинцем, чтобы изобразить, как самый маленький в мире альт играет мелодию из фильма «Скорбь и жалость», но даже от попытки сдвинуть левую руку он едва не теряет сознание. И то ли призрак продолжает, то ли Гейтли сам понимает, что нельзя оценить драматический пафос фигуранта до тех пор, пока не поймешь, как тотально и безысходно он заперт в клетке своего немого периферийного статуса, потому что, в качестве примера, если один из фигурантов в баре из «Чирс!» вдруг решит, что с него хватит, и встанет, и будет орать и бешено размахивать руками в претензии на внимание и непериферийный статус в сериале, осознает Гейтли, это приведет лишь к тому, что один из слышимых героев-звезд сериала подскочит к нему из центра сцены и применит маневр Хайнекена или массаж сердца, решив, что размахивающий руками фигурант подавился орешком к пиву или типа того, и что всю оставшуюся серию «Чирс!» будут шутить о том, как героически звезда спасла кому-то жизнь или как она лажанула и применила маневр Хайнекена к тому, кто вовсе не подавился орешком. Фигурант не может победить. Фигуранту в клетке не добиться голоса или фокуса. Гейтли недолго прикидывает статистику самоубийств среди актеров низшего разряда. Призрак исчезает и снова появляется на стуле у перил койки, сложив подбородок на руках на перилах в классической позиции, которую Гейтли уже про себя называет «расскажи-о-своих-проблемах-пациенту-отделения-травматологиикоторый-не-может-перебить-или-сбежать». Призрак рассказывает, что сам он, призрак, когда был одушевленным человеком, баловался развлечениями, то есть их съемкой, картриджей, к сведению и на личное усмотрение Гейтли, верить или нет, и но в развлечениях, которые снимал призрак, говорит он, он, черт возьми, следил за тем, чтобы либо все развлечение было немое, либо чтобы было слышно каждого чертового исполнителя до единого, как бы далеко на кинематографической или нарративной периферии он ни находился; и не просто в самоосознанном наслоении диалогов, как у позеров Швульста или Олтмена, т. е. не просто в искусственной имитации звукового хаоса: эта было настоящее эгалитарное толпоговорение без фигурантов, из настоящей жизни, из настоящей агоры одушевленного мира, толпоговорение 342, где каждый участник являлся центральным и речистым протагонистом своего собственного развлечения. Гейтли вдруг приходит в голову, что раньше ему никогда не снилось, чтобы кто-нибудь говорил слова вроде «личное усмотрение» и уж тем более «агора», которое Гейтли кажется названием какого-то дорогого свитера. Вот причина, продолжает призрак, почему полностью бесфигурантный эгалитарный звуковой реализм был причиной, почему критики всегда жаловались, что в развлечениях призрака сцены в общественных местах всегда невероятно скучные, самоосознанные и действующие на нервы, что реально важные центральные нарративные диалоги невозможно расслышать из-за нефильтрованного толпоговорения (/столпотворения) периферийной массовки, которую критики полагали нарочитой и враждебной к зрителю артхаусной режиссерской позой, а отнюдь не радикальным реализмом. Мрачная улыбка призрака исчезает чуть ли не раньше, чем появляется. Натянутая улыбка Гейтли в ответ – верный признак, что он не слушает. Он вспоминает, как любил про себя притворяться, будто нежестокий и саркастичный бухгалтер «Ном» из «Чирс!» – его органический отец, который с трудом держит юного Бимми на коленях и разрешает рисовать пальцем в кольцах конденсата на барной стойке, а когда злился на мать Гейтли, впадал в сарказм и остроумие, а не валил на пол и не избивал чудовищно, как на флотской гауптвахте, со знанием дела, чтобы было чертовски больно, но без синяков. Банка иностранной «Колы» оставила на лбу кольцо холодней лихорадящей кожи, и Гейтли пытается сконцентрироваться на холоде кольца, а не на мертвой холодной абсолютной боли всей правой половины тела – ДЕКСТРАЛЬНОЙ – или трезвых воспоминаниях о бывшем его матери миссис Гейтли, военном полицейском с поросячьими глазками в трусах цвета хаки, сгорбившемся за ведением подсчета «Хайнекенов» за день в блокноте, высунув кончик языка и сощурившись, чтобы блокнот не двоился в глазах, пока мать Гейтли ползет по полу к запирающейся двери ванной как можно тише, в надежде, что военный полицейский не заметит ее снова.

Призрак говорит, просто чтобы Гейтли представлял, ему, призраку, – для того чтобы казаться видимым и общаться с ним, Гейтли, – ему, призраку, пришлось сидеть на стуле у койки Гейтли неподвижно, как истукану, примерно три недели в переводе со времени призраков, чего Гейтли даже вообразить не может. Гейтли вдруг приходит в голову, что никто из тех, кто заходил поведать о своих проблемах, не подумал сказать, сколько Гейтли уже дней в травматологии, или какой день будет, когда взойдет солнце, и потому Гейтли не имеет ни малейшего представления, сколько он уже без собраний АА. Гейтли хотелось бы, чтобы в палату проковылял его наставник Грозный Фрэнсис Г., а не сотрудники Эннет-Хауса, которым неймется поговорить о простезах, и жильцы, которым приспичило поделиться воспоминаниями о катастрофах прошлого с тем, кто, как они думают, их даже не слышит, – примерно как маленькие дети исповедуются собаке. Он не позволяет себе даже думать о том, почему его еще не навещали Органы или парни с федерально-армейской стрижкой, если он здесь уже давно, если они, по словам Болта, уже налетали на Хаус, как хомяки на пшеничное поле. Сидящая тень неизвестного в шляпе все еще в коридоре – впрочем, если вся эта сцена – сон, тени там нет и никогда не было, осознает Гейтли, сузив глаза, чтобы убедиться, что тень – это тень шляпы, а не ящика с огнетушителем на стене или еще чего. Призрак извиняется и исчезает, но стоит два раза медленно моргнуть, как снова появляется в той же самой позе.

«И за это стоило извиняться?» – мысленно подкалывает Гейтли призрака, почти с усмешкой. Из-за пелены боли от почти-усмешки глаза снова закатываются вверх. Корпус кардиомонитора кажется слишком узким даже для призрачной задницы. Кардиомонитор – беззвучный. На нем ползет белая линия с высокими быстрыми всплесками пульса Гейтли, но он не издает стерильный писк, как мониторы в старых больничных драмах. Пациенты в больничных драмах чаще всего были бессознательными фигурантами, размышляет Гейтли. Призрак говорит, что только что нанес краткий квантовый визит в старую опрятную брайтонскую двухэтажку некоего Грозного Фрэнсиса Гэхани, и судя по тому, как старый Крокодил бреется и надевает чистую белую майку, говорит призрак, можно предсказать, что Г. Ф. скоро посетит отделение травматологии и предложит Гейтли безусловную эмпатию, братскую поддержку и язвительный крокодилий совет. Если только это сам Гейтли себе не придумывает, чтобы не терять натужного позитивного настроя, думает Гейтли. Призрак грустно поправляет очки. Мы обычно не думаем, что призрак выглядит грустно или негрустно, но этот призрак-во-сне демонстрирует весь диапазон эмоций. Гейтли слышит далеко снизу, с Вашингтонки, клаксоны, повышенные тона и визг разворотов, означающие, что сейчас уже 00:00, пора рокировки. Он задается вопросом, как чтото такое короткое, как гудок клаксона, слышится фигуранту, которому приходится неподвижно сидеть три недели, чтобы его заметили. То есть не фигуранту, призраку, хотел сказать Гейтли, исправляется он. Лежит тут и исправляет свои мысли, будто говорит вслух. Он задается вопросом, достаточно ли быстро говорит его внутренний голос, чтобы призраку не приходилось нетерпеливо стучать ногой по полу или смотреть на часы между словами. И вообще, можно считать слова словами, если они в голове? Призрак сморкается в носовой платок, который явно видал и лучшие эпохи, и говорит, что он, призрак, будучи живым в мире одушевленных людей, видел, как его младший отпрыск, сын, больше всех на него похожий, самый для него чудесный и пугающий, сам становился фигурантом, ближе к смерти. К его смерти, а не к смерти сына, поясняет призрак. Гейтли задается вопросом, обидно ли призраку, когда он иногда мысленно называет его «оно». Призрак разворачивает и изучает использованный платок, точь-в-точь как обычный живой человек, который не может удержаться и не посмотреть на содержимое платка, и говорит, ничто на земле и других уголках Вселенной не сравнится с ужасом при виде того, как твой собственный отпрыск открывает рот, но не может издать ни звука. Призрак говорит, что это очерняет все воспоминания конца одушевленной жизни – как сын все дальше уходил на периферию кадра жизни. Призрак признается, что какое-то время в молчании мальчика винил его мать. Но какой прок в пустых обвинениях, говорит он, кажется, размыто пожимая плечами. Гейтли вспоминает, как бывший военный полицейский объяснял матери Гейтли, почему это она виновата, что его уволили с консервного завода. «Обида – главная беда» – еще одно клише бостонских АА, в которое Гейтли начал верить. Других винить – себя дурить. Хотя он и не отказался бы остаться на пару минут наедине с Рэнди Ленцем в комнате без дверей, когда поправится и встанет на ноги.

Призрак вдруг оказывается на стуле откинувшимся, перенеся вес на копчик и скрестив ноги по-эрдедевски, в такой позе, словно из высшего общества. Он говорит: только представь этот ужас – провести все одинокое кочевое детство на Юго-Западном и Западном побережьях, безуспешно пытаясь убедить отца в том, что ты вообще существуешь, стараясь изо всех сил, чтобы он услышал и увидел тебя, но все же недостаточно, отчего просто превращаешься в экран, на который он (отец) проецирует собственные неудачи и ненависть к себе, в результате чего тебя так и не видят, как бы ты ни размахивал руками в спиртной дымке, так что во взрослом возрасте ты по-прежнему несешь на себе влажную дряблую тяжесть неудачи даже хотя бы по-настоящему докричаться до него, несешь все одушевленные годы на все более сутулых плечах – только для того, чтобы обнаружить, ближе к концу, что твой собственный ребенок сам в итоге стал пустым, замкнутым, беззвучным, пугающим, немым. Т. е. что его сын стал тем, кем, боялся он (призрак), он сам (призрак) был в детстве. Глаза Гейтли закатываются. Мальчик, который старался во всем, все делал успешно и с природным несутулым изяществом, недостающим самому призраку, и которого призрак всегда готов был видеть, и слышать, и всячески демонстрировать, что его (сына) видят и слышат, этот сын постепенно все больше и больше замыкался, под конец жизни призрака; и больше никто в нуклеарной семье призрака и сына этого не видел и не признавал – того, что изящный и чудесный мальчишка исчезал прямо у них на глазах. Они смотрели, но не видели его невидимости. И слушали, но не слышали предостережений призрака. На лице у Гейтли снова легкая натянутая отсутствующая улыбка. Призрак говорит, что нуклеарная семья решила, будто он (призрак) стал неуравновешенным и путал мальчика с собой же из своего (призрака) детства или с отцом отца призрака – черствым бесчувственным человеком, который, согласно семейной мифологии, «довел» отца призрака «до бутылки», нереализованного потенциала и раннего кровоизлияния в мозг. Ближе к концу он начал втайне бояться, что его сын экспериментирует с Веществами. Призрак без конца поправляет очки. Призрак почти с горечью заявляет, что каждый раз, когда он вставал перед ними и размахивал руками, чтобы привлечь внимание к тому, что его самый младший и многообещающий сын исчезает, они думали, что его возбуждение означает, будто у него поехала крыша от употребления Wild Turkey и ему стоит лечь в клинику, опять, в который раз.

В этот момент Гейтли начинает прислушиваться. Где-то здесь в этом неприятном и запутанном сне может, наконец, появиться какой-то смысл.

– Ты пытался протрезветь? – думает он, скосив глаза на призрака. – Больше раза? Самодеятельность 343? А ты когда-нибудь Смирялся и Приходил?

Призрак поглаживает длинный подбородок и говорит, что все последние девяносто дней своей одушевленной жизни провел совершенно трезвым, без устали работая, чтобы создать среду, посредством которой он мог бы просто общаться со своим немым сыном. Чтобы выдумать чтото такое, что одаренный мальчишка не смог бы так просто покорить и двинуться дальше, на новое плато. Что-то такое, что мальчишка полюбил бы так, что открыл бы рот и заговорил – даже если только для того, чтобы попросить еще. Игры не помогали, специалисты не помогали, переодевания в специалистов не помогали. Его последняя надежда: развлечение. Создать что-то настолько чертовски захватывающее, что оно предотвратит падение молодого «я» в утробу солипсизма, ангедонии, смерти заживо. Волшебно-развлекательную игрушку для маленького ребенка, который все еще жил где-то внутри мальчика, чтобы глаза его засияли, а беззубый рот невольно открылся, чтобы засмеяться. Чтобы, как говорится, он не уходил «в себя». Ведь утроба работает в двух направлениях. Способ сказать МНЕ ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, чтобы тебя услышали. Мечта всей жизни. Исследователи, фонды и распространители не понимали, что главным его желанием было – развлекать.

Гейтли не настолько охвачен агонией и лихорадкой, чтобы не распознать мерзкую жалость к себе, – не важно, у человека или призрака. Как в слогане «Я горькими слезами плачу, плачу и плачу за выпивку». При всем уважении, не очень-то верится, что призрак мог оставаться трезвым, если ему нужно было протрезветь, учитывая комбинацию абстрагирования и настроя «какая-трагедия-никто-меня-не-понимает», которую он выдает, во сне.

Он был трезв как менонитский портной 89 дней кряду, до самого обрыва жизни, уверяет призрак, теперь снова с беззвучного кардиомонитора, хотя из-за праведной евангелической истовости бостонских АА собрания он посещал пунктирно. А уж их безвкусных клише и презрения к абстрагированию он и вовсе терпеть не мог. Не говоря уже о сигаретном дыме. Атмосфера на собраниях была как за покерным столом в аду – дымом накурено, матом наругано. С таким он остался впечатлением. Призрак прерывается и говорит, что уверен, что Гейтли с трудом скрывает любопытство, преуспел ли призрак в съемках развлечения без фигурантов и настолько захватывающего, что даже такой замкнутый фигурант, как мальчишка, засмеялся и просил еще.

Насчет отцовских фигур – на протяжении нескольких последних трезвых месяцев Гейтли всеми силами старался подавить непрошенные воспоминания о его собственных мрачных разговорах и взаимодействиях с военным полицейским.

Призрак на мониторе переламывается в поясе так, что его перевернутое лицо оказывается всего в 1 см от лица Гейтли – лицо призрака в два раза меньше лица Гейтли и ничем не пахнет, – и горячо возражает, что Нет! Нет! Любой разговор или взаимодействие лучше, чем ничего, уж ему можно поверить, что даже самый ужасный из с души воротящих межпоколенческих разговоров лучше, чем отстранение и скрытость любой из сторон. Похоже, призрак не видит разницы между обычными мыслями Гейтли и внутренним голосом, которым он как бы думает призраку. Плечо вдруг посылает в мозг такую невыносимую вспышку боли, что Гейтли боится, что обосрется в койке. Призрак охает и чуть не падает с монитора, как будто действительно абсолютно сопереживает декстральную вспышку. Гейтли задается вопросом, неужели призраку приходится терпеть ту же боль, что и Гейтли, чтобы слышать его внутренний голос и вести с ним беседу. Даже во сне это была бы самая высокая цена, которую кто-либо платил за то, чтобы поговорить с Д. У. Гейтли. А может, боль должна придать весомости некоему аргументу Болезни в пользу Демерола, который собирался привести призрак. Гейтли почему-то кажется неловким и глупым спрашивать у призрака, кто его послал, Высшая Сила или, может, Болезнь, так что вместо того, чтобы думать призраку, он просто фокусируется на том, чтобы притвориться, будто задается вопросом, зачем призраку тратить, наверное, целые месяцы совокупного призрачного времени, порхая по больничной палате и демонстрируя пируэты с фотографиями крунеров и иностранными банками газировки на потолке какого-то наркомана, о котором он раньше слыхом не слыхивал, вместо того чтобы просто квантануть к этому самому предполагаемому младшему сыну, замереть на несколько призракомесяцев и попробовать поговорить, собственно, с гребаным сыном. Хотя, наверное, если сын увидит привидение или призрака покойного органического отца, то у него крыша поедет, может, в этом фишка. Судя по тому, чем поделился призрак, сын его не сказать чтобы особенно твердо держит в руках старый добрый ментальный джойстик. Конечно, это если предположить, что немой сын-фигурант вообще существует, если предположить, что это все не просто попытка Болезни заболтать Гейтли, чтобы подначить на укольчик Демерола. Он пытается сфокусироваться на всем этом, а не на воспоминании об ощущениях теплой волны предельно прекрасного самочувствия от Демерола, воспоминании о комфортном стуке подбородка о грудь. Или воспоминании о каких-нибудь разговорах с маминым сожителем – военным полицейским в отставке. Одна из самых высоких цен трезвости – ты не можешь не вспоминать то, что вспоминать не желаешь, см. напр. Юэлла и его грандиозное жульничество в нежном возрасте. Бывший военный полицейский называл маленьких детей и младенцев «спиногрызами». Без всякой ворчливой симпатии. Полицейский заставлял маленького Дона Гейтли носить пустые бутылки «Хайнекена» в пункт приема по соседству и затем тащить задницу с выручкой назад, засекая время по хронометру ВМС США. Дон не помнил, чтобы полицейский хоть раз поднимал на него руку. И все же Гейтли его боялся. Военный полицейский избивал его мать почти на ежедневной основе. Самое опасное время для матери было между восьмым и десятым «Хайнекеном». Когда военный полицейский швырял ее на пол и сосредоточенно присаживался рядом, выбирая места и очень сосредоточенно нанося удары, он становился похож на рыбака, который тащит на борт ловушку для омаров. Он был немного ниже миссис Гейтли, но широкоплечий и очень мускулистый, и гордился своими мускулами, ходил без майки везде где только можно. Или там в военной футболке-безрукавке цвета хаки. У него были гантели, блины и скамья для штанги, и он учил маленького Дона Гейтли азам тренировок со свободными весами, с особым упором на расчет и поддержание формы, чтобы не просто бестолково тягать штангу потяжелей. Блины были старые и в смазке, и надписаны дометрически. Военный полицейский в любом деле был аккуратным и расчетливым – это у Гейтли почему-то стало ассоциироваться с блондинами. Когда Гейтли, в десять лет, начал жать от груди больше, чем полицейский, полицейский пришел не в лучшее расположение духа и перестал страховать Гейтли. Свои повторы и вес военный полицейский обстоятельно заносил в маленький блокнот, прерываясь после каждого подхода. Перед тем, как писать, он всегда облизывал кончик карандаша – эту привычку Гейтли до сих пор считает отвратительной. В другой блокнотик полицейский записывал дату и время употребления каждой бутылки «Хайнекена». Он был из тех людей, для которых невероятно обстоятельный учет равнялся контролю. Иными словами, он был по природе крохобором. Гейтли это осознал в очень раннем возрасте, и что все это хрень собачья и вообще попахивает безумием. Вполне возможно, что полицейский был безумен. Обстоятельства, при которых он ушел с флота, были, типа, – сомнительные. Невольно вспомнив полицейского, Гейтли также вспоминает – и сам не знает, почему, и ему становится совестно, – что никогда не спрашивал насчет полицейского у матери, и с какого хрена этот ублюдок вообще с ними живет, и любит ли она его, и за что она его любит, если он валил ее на пол и метелил на более-менее ежедневной основе просто годами, блядь. Усиливающиеся оттенки розового за закрытыми веками Гейтли – от того, что в больничной палате все светлее, когда свет за окном становится лакричным и предрассветным. Гейтли лежит под опустевшим кардиомонитором и храпит так громко, что дрожат и звенят перила с обеих сторон койки. Когда полицейский спал или уходил, Дон Гейтли и миссис Гейтли не обменивались о нем ни словом. Это он помнит точно. Они не просто никогда не обсуждали его, или его блокноты, или штангу, или хронометр, или избиения миссис Гейтли. Не упоминалось само его имя. Военный полицейский много работал по ночам – доставлял на грузовике сыр и яйца в «Чиз Кинг Инк», пока его не уволили за кражу и перепродажу головок «Стилтона», потом какое-то время на почти полностью автоматизированной консервной линии, где дергал за рычаг и из сотен патрубков в сотни открытых консервных банок с неописуемым хлюпаньем шлепался новоанглийский чаудер, – и всякий раз, когда военный полицейский уходил на работу или еще куда, дом казался Гейтли другим миром: казалось, вместе с собой полицейский уносил за порог саму идею своего существования, и не просто оставлял Дона и его мать, а оставлял их одних, вместе, по ночам – она на диване, он на полу, оба постепенно теряют сознание перед последними сезонами телевизионного эфирного вещания. Особенно сильно Гейтли пытается теперь не анализировать, почему ему никогда не приходило в голову заступиться и оттащить полицейского от матери, даже когда он стал жать больше полицейского. Аккуратные ежедневные избиения казались на странный эмпатический манер не его ума делом. Он вообще редко что-то чувствовал, вспоминает Гейтли, когда тот бил ее. Военный полицейский абсолютно не стеснялся бить мать на глазах у Гейтли. Как будто все негласно договорились, что в эти дела Бимми нос не сует и точка. Когда он был совсем маленький, то убегал из комнаты и плакал, вроде бы припоминает он. Но к определенному возрасту он просто делал телевизор погромче, даже не оглядываясь на избиение через плечо, смотрел «Чирс!». Иногда уходил из комнаты, шел в гараж и тягал железо, но именно уходил, а не сбегал. Когда он был маленьким, то иногда слышал скрип пружин и звуки из их спальни, иногда под утро, и беспокоился, что полицейский бьет ее прямо в постели, но в какой-то момент, хотя его никто и не отводил в сторонку и не проводил беседу, сам понял, что звуки вовсе не означали, что ей больно. Хотя схожесть звуков боли на кухне и гостиной и звуков секса через асбестовую фибролитовую стену спальни беспокоит Гейтли, теперь, когда он вспоминает, и это еще одна причина, почему он подавляет эти воспоминания, когда не спит.

Летом военный полицейский без майки – и бледный, из-за неприязни блондинов к солнцу – сидел на кухоньке, за кухонным столом, твердо установив ноги на плитку под дерево, в бандане на патриотическую тематику на голове, и вел в блокнотике учет «Хайнекенов». Прошлый квартирант когда-то кинул в кухонное окно что-то тяжелое и расхерачил его, так что оно не закрывалось до конца и мухи летали как к себе домой. Гейтли в детстве иногда сидел на кухне с военным полицейским; подвески машинок гораздо лучше реагировали на плитку, чем на кочковатый ковер. Гейтли вспоминает, мучаясь от боли, бултыхаясь в пузырьках под самой крышкой сна, как аккуратно и необычно полицейский расправлялся с мухами, залетающими на кухню. Он обходился без мухобойки или свернутого «Геральда». У него были быстрые руки, у полицейского, – толстые, белые и быстрые. Он хлопал, стоило им подлететь к столу. Мух. Но очень расчетливо. Не так, чтобы убить. В этом деле он был очень расчетлив и сосредоточен. Он хлопал их так, чтобы обездвижить. Затем очень аккуратно подбирал и отрывал крылышко или, типа, лапку, что-то важное для полета. Подносил крылышко или лапку к бежевой кухонной урне, очень нарочито нажимал педаль, чтобы поднять крышку, и, подавшись вперед, отправлял крылышко или лапку в мусор. Воспоминание незваное и очень яркое. Затем полицейский мыл руки в кухонной раковине с какой-то стандартной зеленой жидкостью для мытья посуды. Саму покалеченную муху он игнорировал и позволял наматывать бешеные круги на столе, пока она не застревала в липком пятне или не падала на пол. Гейтли в мельчайших приснившихся деталях снова переживает разговор с полицейским, в котором тот после где-то пяти «Хайнекенов» объясняет, что покалеченная муха гораздо эффективней, чем убитая, для проблемы с мухами. В липком пятне высохшего «Хайнекена» застряла муха и баламутила крылом, а полицейский объяснял, что хорошенько покалеченная муха по-мушиному кричит от страха и боли. Люди вопли покалеченной мухи услышать не могут, но можешь мне поверить, спиногрыз жирный, другие мухи слышат отлично, и от криков покалеченных соплеменников держатся подальше. К моменту, когда полицейский опускал голову на большие бледные руки, чтобы перехватить пару минуток сна среди бутылок «Хайнекена» на разогретом солнцем кухонном столе, на том уже было несколько мух, застрявших в каплях или нарезающих круги, иногда странно подпрыгивая, пытаясь взлететь с одним крылом или без крыльев. Наверное, они были в Отрицании, эти мухи, относительно своего состояния. Если муха падала на пол, Гейтли склонялся прямо над ней на карачках, опуская большое красное ухо как можно ближе к мухе, прислушиваясь, наморщив большой розовый лоб. От чего Гейтли некомфортно больше всего, когда он начинает пытаться проснуться в лимонном свете настоящего больничного утра, так это от того, что он не может вспомнить, чтобы избавил покалеченных мух от страданий, хоть раз, когда полицейский отрубался, не может мысленно увидеть, как наступает на них, или заворачивает в бумажное полотенце и смывает в унитаз, или хоть что-нибудь, но чувствует, что наверняка это было; почему-то кажется жизненно важным суметь вспомнить, что он не только безучастно стоял на карачках среди машинок-трансформеров и пробовал расслышать тонкие мучительные вопли, очень сосредоточенно вслушиваясь. Но, хоть убей, кроме того, как он слушает, больше ничего он вспомнить не мог, и его должен бы разбудить уже один мозговой стресс от попыток выдавить воспоминание поблагородней, вдобавок к декстральной боли; но он так и не просыпается в своей большой колыбели, пока реалистичный сон-воспоминание не перетекает в мерзкий выдуманный сон, где он в камвольном пальто Ленца очень аккуратно и обстоятельно склоняется над распростертым телом канашки в гавайском наряде, головой которого размеренно бил в лобовое стекло, оперевшись здоровой левой рукой на теплый гудящий капот, придвигается к самой искалеченной голове, ухом к окровавленному лицу, очень сосредоточенно вслушиваясь. Голова открывает красный рот.

Мокрый рывок, с которым Гейтли наконец просыпается, коробит плечо и бок и накидывает на него желтую пелену боли, от которой он чуть не кричит в свет из окна. В двадцать лет в Мэйдене он где-то с год в основном ночевал в самодельном лофте в общежитии одного мэйденского училища для дипломированных медсестер с закоренелой наркоманкой – будущей медсестрой, в лофте под самым потолком, полтора метра высотой, забраться в который можно было только по пятиступенчатой настенной лестнице, и каждое утро Гейтли просыпался от какого-нибудь кошмара, садился рывком и бился головой о потолок, пока через какоето время в том месте в потолке не появилась перманентная вмятина, а у него на изгибе лба – плоская шишка, которую он чувствует до сих пор, лежа в палате, моргая и схватившись за голову здоровой левой рукой. На секунду, моргая и раскрасневшись от утренней температуры, он думает, что видит на прикроватном стуле Грозного Фрэнсиса Г., со свежевыбритым подбородком с клочками салфеток, основательно усевшегося, с медленно поднимающимися под чистой белой футболкой старческими обвисшими сиськами, угрюмой улыбкой под синими трубками, незажженной сигарой между зубов и словами: «Ну что, пацан, ты хотя бы еще по эту сторону земли, есть что-то хорошее, ёк-макарёк. И ты, сталбыть, еще трезвый?» – говорит Крокодил спокойно, исчезая и потом так и не появляясь, сколько ни моргай.

На самом деле силуэты и голоса в палате принадлежат всего лишь трем белофлаговцам, которых Гейтли не знал или почти не общался, но которые, видимо, заскочили к нему по пути на работу, чтобы посопереживать и поддержать, – Баду О., Гленну К. и Джеку Дж. Гленн К. днем носит серый комбинезон и сложный ремень с инструментами специалиста по холодильным установкам.

– А что за мужик в шляпе сидит в коридоре? – спрашивает он.

Гейтли панически мычит, словно изображая фонему и.

– Высокий, приодетый, хмурый, надутый, с поросячьими глазками, в шляпе. Как будто из госслужбы какой. Черные носки и коричневые туфли, – говорит Гленн К., показывая на дверь, где иногда мелькала зловещая тень шляпы.

Зубы Гейтли на вкус давно не чищенные.

– С таким видом, будто обосновался надолго, обложился спортивными журналами и едой на вынос самых разных культур, старина, – говорит Бад О., у которого история еще задолго до прихода Гейтли такая, что однажды во время провала в памяти, из-за которого он и Пришел, он так врезал жене, что сломал ей нос и загнул его набок, и позже просил никогда не выправлять, для ежедневного визуального напоминания, как низко он может пасть из-за алкоголя, поэтому миссис О. ходила с носом, размазанным по левой щеке, – Бад О. приложил ее левым кроссом, – пока УРОТ не направил ее в Ал-Анон, благодаря заботе и поддержке которого она наконец посоветовала Баду О. пиздовать к хренам собачьим, и выпрямила нос как надо, и ушла от Бада к парню в сандалиях «Биркенсток» из Ал-Анон. От ужаса у Гейтли кишки разжижились: слишком хорошо он помнил коричневые туфли, поросячьи глазки, стетсон + перышко и слабость к кухням третьего мира одного безжалостного помпрокурора из Ревира. Он продолжает жалостливо мычать.

Не зная, как поддержать, белофлаговцы какое-то время пытаются подбодрить Гейтли анекдотами про ЦИРК. «ЦИРКом» они называют АлАнон, который среди бостонских АА известен как «Церковь извечной расплаты и кровожадности».

– Что такое рецидив в Ал-Аноне? – спрашивает Гленн К.

– Приступ сострадания, – говорит Джек Дж., у которого какой-то нервный тик на лице. – Ну а какое в Ал-Аноне приветствие? – спрашивает Джек Дж. в ответ.

Все трое замолкают, а потом Джек Дж. прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу и мученически вскидывает ресницы к навесному потолку. Все трое ржут. Откуда им знать, что если Гейтли засмеется по-настоящему, то у него все швы на плече разойдутся. Половину лица Джека Дж. время от времени сводит гримасой муки, которая никак не затрагивает вторую половину, – от этого Гейтли всякий раз пробивает нервный озноб. Бад О. неодобрительно качает пальцем Гленну К., изображая рукопожатие Ал-Анон. Гленн К. долго пародирует, как мамочка из Ал-Анон наблюдает, как ее сын-алкоголик марширует на каком-то параде, и все сильнее и сильнее ярится, что все, кроме ее сына, идут не в ногу. Гейтли закрывает глаза и несколько раз поднимает и опускает грудь, наигранно изображая вежливый смех, чтобы они решили, что достаточно его подбодрили, и свалили уже на фиг. На небольшие грудные движения декстральные области реагируют так, что хочется закусить ладонь от боли. Его как будто окунает под самую поверхность сна большая деревянная ложка, а потом зачерпывает, чтобы его попробовало на вкус что-то гигантское, снова и снова.

18 ноября

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Когда Реми Марат, и Оссовеки, и также Бальбали, все они негативно рапортовали о простывших следах завуалированной исполнительницы, мсье Фортье и Марат ввели в силу наконец самую отчаянную из операций поиска Мастера-развлечения. А именно овладеть членами близкой семьи автора, включая в свете белого дня, если потребуется.

Детали этой операции были поручены Марату, ибо мсье Брюйим пребывал теперь погруженным в разрешение технических проблем дальнейших полевых исследований зрительской воли; ибо один из свежеобретенных субъектов исследований – а именно эксцентрично разряженный и чрезвычайно раздражающий бездомный бомж с улиц в белом парике, владевший большими сумками, полнящимися зарубежной кухонной утварью и женским бельем чрезвычайно малого размера – оказался отделявшим и пропихивавшим под запертую дверь помещения кладовки отделенные пальцы второго свежеобретенного субъекта исследования – а именно крайне ослабевшего или наркозависимого мужчины, разряженного в костюм нескладной женщины иного пола, владевшего неоднократными сумочками подозрительного происхождения, – нежели пальцы себя, оскверняя тем самым статистику полевого исследования Брюйима в такой степени, что мсье Фортье был понукан размыслить, позволить ли Брюйиму исполнить летальное техническое собеседование опарикованного заменителя пальцев по причине исключительно гнева. Основным же образом, гряло техническое собеседование важности величей этого, в городе Фениксе на далеком юге США – городе, название которого служило Фортье источником веселья и куда он передислоцировался прежде надвижения циклона, на встречу с мадемуазель Лурией П, тем самым доверив поручение деталей предварения овладения усмотрению Реми Марату.

Марат, коий принял свои решение и жребий, делал что мог в его силах. Прямой приступ академии тенниса представлял собой невозможность. AFR не страшились в этом полушарии ничего, исключая высокие и крутые склоны. Их штурм обязан быть косвенным. Понеже в предварение требовалось овладеть и заменить теннисных детей Квебека, уже тогда известных AFR как направляющиеся на землю США для банкетного соревнования с теннисными детьми сей академии. Марат избрал юного Бальбали о двух ногах – однако парализованных и липко усохших, обеих, – повести полевой расчет AFR, порученный перехватить провинциальных игроков. Марат, он остался в лавке Кембриджа Антитуа, временами удаляясь на джазовые вечера близлежащего ресторана Райла. Бальбали повел модифицированный фургон «Доджа» к северу, в метель снегом. Они миновали П для КП «Понго» в Метуэне Массачусетса. Они поместят огромное зеркало на обезлюженной дороге и введут теннисный автобус в блажь необходимости покинуть дорогу во избежание стычки; введут в блажь его свои же фары. Старый трюк FLQ. Две команды в фургонном кузове собрали компоненты зеркала. Бальбали было пресечено останавливаться для сборки; в Выпуклости снегопад сильнее ввиду вентиляторов юга. Некогда былое Монпелье в Вермонте располагалось меж зон сброса ЭВД, но потерпело скверные осадки из региона Шамплейн и осталось незаселенное и призрачно-белое от снегов. Бальбали позволил в Монпелье краткую остановку на финальную сборку и смену мешков теми, кого гнело недержание. Бальбали торопился к былому расположению Сейнт-Джонсбери, где поперек южноведущих полос межштатной трассы № 91 США полагалось укрепление зеркала. Бальбали не жаловался, что в снегу дороги не виднелось признаков дороги. Он никогда не жаловался. Они прибыли загодя, к югу от ПКП, за которым Provincial Autoroute № 55 становился межштатной трассой № 91. Воцарился краткий период нервозности, когда открылось, что затерялось приспособление зрения в ночи для бинокля. Бальбали же сохранял поверх плечей голову, и оно обрелось вспять. По плану следовало перехватить команду игроков в пути и позволить AFR заменить их след. Марат обещал измыслить непогрешимую уловку, дабы объяснить коляски и великовозрастные бороды лжеигроков. Пока они ожидали прибытия детских теннисистов своей страны на ПКП, в фургоне не курили. Автобус был задержан на ПКП на несколько минут. Автобус был большим и чартерным, и казался теплым внутри. Прямоугольник направления над лобовым стеклом отображал английское слово для «чартерного». Если автобус переживет сворот от зеркала трассы и останется движим после аварии сворота, его надлежит вести Бальбали. Настал краткий спор, кому надлежит вести фургон, ибо Бальбали отвергал бросать фургон на произволье, даже буде автобус движим. Буде же автобус недвижим, фургон сумеет разместить не более шестерых юниорских ребенков как выживших. Прочим позволят сгинуть во имя leur rai pays *. Бальбали, он не выказывал предпочтения того или иного.

Гейтли снилось, что он с жилицей Эннет-Хауса Джоэль ван Дайн в каком-то южном мотеле, на ресторане которого висит табличка с примитивной надписью «ЕДА», на американском юге, в разгар лета, нестерпимо жарко, листва за сломанным экраном на окне – иссушенного цвета хаки, воздух глянцевый из-за жары, вентилятор на потолке вращается на подержанной скорости, кровать – роскошная, с пышным балдахином на четырех столбиках, высокая и мягкая, с узелковым покрывалом, Гейтли лежит на спине с горящим от боли боком, а новенькая Джоэль в. Д. слегка приподнимает вуаль, чтобы слизнуть пот с его век

1 Их райской страны (фр.).

и висков, шепчет так, что вуаль трепещет и обвевает его, обещая вечер почти смертельных удовольствий, раздеваясь у изножья старой высокой кровати, медленно, ее свободная летняя одежда влажная от пота и легко соскальзывает на голый пол, и невероятное женское тело, нечеловеческое тело, такое тело, которое Гейтли раньше видел только со скрепкой в животе, тело как выигрыш в лотерее; и на кровати с четырьмя столбиками вырастает пятый, так сказать, высота которого после долгой спячки заслоняет фигуру голой новенькой; и потом, когда она выходит из пульсирующей тени, наклоняется и интимно прижимается лицом своего нечеловеческого тела к его лицу, она снимает вуаль, и на убийственном теле под вуалью оказывается историческая личина гребаного Уинстона Черчилля, в комплекте с сигарой, брылями и бульдожьим оскалом, и от омерзения и шока тело Гейтли каменеет, из-за чего его будит боль и он пытается рывком вскочить, из-за чего, в свою очередь, наступает такой взрыв боли, что он за малым не теряет сознание снова и лежит с закатившимися глазами и круглым ртом.

Гейтли также бессилен перед воспоминаниями о пожилой даме, которая была их соседкой, когда они с матерью жили под одним кровом с военным полицейским. Миссис Уэйт. Мистера Уэйта не было. Заляпанное окно в маленьком пустом гараже, где полицейский держал спортинвентарь, выходило прямо на заброшенный колючий садик миссис Уэйт, который она держала на узкой полоске между двумя домами. К благосостоянию своего дома миссис Уэйт относилась, скажем так, довольно равнодушно. На фоне дома миссис Уэйт дом Гейтли выглядел как ТаджМахал. Что-то с миссис Уэйт было не так. Родители не говорили, что, но запрещали детям играть у нее во дворе и звонить в ее дверь в Хэллоуин. Гейтли так толком и не понял, что с ней якобы не так, но маленькое жалкое районное коллективное бессознательное страдало от чего-то зловещего в миссис Уэйт. Мальчишки постарше по ночам проезжали по ее газону и кричали какую-то матерную херню, которую Гейтли так и не смог разобрать. Мальчишкам помладше казалось, что они все разгадали: они были уверены, что миссис Уэйт – ведьма. Да, в ней действительно было что-то ведьмовское, но как и в любой женщине за пятьдесят, нет? Но главное – она хранила в своем маленьком гараже банки с соленьями, которые закручивала сама, буро-зеленую вязкую безымянную вегетоидную жижу в банках из-под майонеза на стальных стеллажах – с ржавыми крышками и обросшие пыльной бородой. Младшие как-то раз пробрались в гараж, разбили несколько банок, украли одну и в смертельном ужасе убежали, чтобы разбить ее где-нибудь еще и снова убежать. Они на слабо катались на великах по самым углам ее газона по коротким диагоналям. Рассказывали друг другу байки, как видели, что миссис Уэйт в остроконечной шляпе поджаривала пропавших без вести детишек с фоток на пакетах с молоком и разливала их сок в банки. Некоторые из самых старших младших даже пробовали неизбежный прикол с бумажным пакетом с собачьим дерьмом, который подбрасывали на ее порог и поджигали. Тот факт, что миссис Уэйт никогда не жаловалась, почему-то лишь укреплял подозрения. Она редко выходила из дома. Миссис Гейтли так и не объяснила, что с миссис Уэйт не так, но строгонастрого запрещала Дону к ней лезть. Будто она была в какой-то, это, позиции устанавливать запреты. Гейтли не лез к банкам миссис Уэйт и не катался по ее газону, и особо не слушал байки про ведьм, ведь к чему бояться и презирать ведьм, когда у тебя прямо за кухонным столом сидит старый добрый военный полицейский. Но он все равно ее побаивался. Однажды вечером увидев ее отекшие глаза в заляпанном гаражном окне, когда он ушел от избиения миссис Гейтли потягать железо, он закричал и чуть не уронил гриф штанги себе на кадык. Но за долгое детство с малым количеством раздражителей на Северном побережье у него с миссис Уэйт постепенно вроде как завязались отношения. Она ему никогда особо не нравилась; не сказать, что она была такой милой, но непонятой пожилой дамой; не сказать, что он бегал к ней в обветшавший дом, чтобы доверить свои секреты, или говорить по душам. Но раз или два он, наверное, к ней заходил при обстоятельствах, которые уже не помнит, и сидел у нее на кухне, о чем-то разговаривал. Она была в своем уме, миссис Уэйт, и, судя по всему, очень сдержанная, и нигде не было видно остроконечной шляпы, хотя в доме чем-то воняло, и у миссис Уэйт были распухшие лодыжки с венами и маленькие белые крошки такой засохшей слизи в уголках рта, и где-то миллион газет, стопки которых плесневели по всей кухне, и, по сути, пожилая дама излучала ту смесь непривлекательности и уязвимости, от которой так и хочется быть жестоким. С ней Гейтли никогда не был жестоким, но и не сказать, что он ее любил или типа того. В основном в те пару раз, когда Гейтли к ней заходил, военный полицейский разливал чаудер по консервам, а мать вырубалась в собственной рвоте, которую придется мыть кому-нибудь другому, и Гейтли, пожалуй, хотел как-то выразить детскую обиду и поступить наперекор жалким запретам миссис Г. Из того, чем угощала миссис Уэйт, он почти ничего не ел. Она ни разу не угощала вязкой субстанцией из банок. Его воспоминания о том, что они обсуждали, расплывчатые. Она повесилась, в итоге, миссис Уэйт – то бишь стерла свою карту, – а так как стояла осень и было холодно, нашли ее, наверное, только через несколько недель. Нашел ее не Гейтли. Обнаружил ее через несколько недель после восьмого или девятого дня рождения Гейтли парень, который снимал показания счетчиков. По какому-то стечению обстоятельств день рождения Гейтли был в ту же неделю, что и еще у нескольких ребят в районе. Обычно Гейтли отмечал у каких-нибудь других ребят, которые устраивали праздник. Шляпы и «Твистер», кассеты «Люди Икс», торт на одноразовой посуде «Чинетт» и прочее. Пару раз миссис Гейтли была в состоянии прийти. Оглядываясь назад, Гейтли невольно понимает, что родители других детей позволяли ему отмечать с ними потому, что жалели его. Так вот на каком-то празднике непьющих соседей, частично посвященном его восьмому или девятому дню рожденья, вспоминает он, миссис Уэйт вышла из дома, и позвонила в дверь непьющих соседей, и принесла праздничный торт. На день рожденья. Добрососедский жест. Насчет ежегодного большого праздника Гейтли проговорился за разговором у нее на кухне. Торт был неровный и слегка завалившийся набок, но из темного шоколада, украшенный четырьмя именами курсивом и явно испеченный с любовью. Миссис Уэйт избавила Гейтли от унижения и не написала на торте только его имя, как если бы торт был только для него. Но он был для него. Миссис Уэйт пришлось долго копить, чтобы испечь торт, знал Гейтли. Он знал, что она курила как паровоз, и ей пришлось на несколько недель отказаться от сигарет, чтобы на что-то скопить; она не говорила ему, на что; когда она отказывалась говорить, пыталась подмигнуть страшными глазами; но он видел банку из-под майонеза, полную четвертаков, на стопке газет, и долго боролся с соблазном стащить ее, и победил. Но только где-то девять свечей на торте, который мама-хозяйка внесла в комнату, и то, что паре ребят исполнялось где-то двенадцать, было тайным намеком, кому на самом деле предназначался торт. Мама-хозяйка взяла торт у миссис Уэйт в пороге и поблагодарила, но не подумала пригласить ее войти. Гейтли в «Твистере» в гараже был в такой позиции, что видел, как миссис Уэйт возвращается домой через улицу, медленно, но расправив плечи, с прямой спиной и чувством собственного достоинства. Многие дети подошли к дверям гаража посмотреть: раньше миссис Уэйт редко видели вне дома и никогда – за пределами участка. Непьющая мама внесла торт в гараж и сказала, что это Трогательный Жест от миссис Уэйт, которая живет напротив; но не разрешила никому попробовать или даже подойти задуть девять свечей. Все свечи были разные. Они прогорели так, что прежде, чем потухли, запахло жженой глазурью. Скособоченный торт так и стоял в углу чистого гаража. Гейтли не стал портить праздник непьющей маме и другим детям и не съел кусочек торта; даже близко к нему не подошел. Он не участвовал в увлеченном смаковании, из каких медицинских отходов или остатков жареных детей испечен торт, но и не заступился и не оспаривал возможное наличие яда в рецептуре. Прежде чем праздник достиг кульминации и дети, которым что-то подарили, развернули подарки, непьющая мама, когда думала, что никто не видит, унесла торт на кухню и выбросила в мусорную корзину. Гейтли вспоминает, что торт, видимо, приземлился вверх ногами, потому что, когда он украдкой зашел на кухню и заглянул в корзину, увидел корж без глазури. Миссис Уэйт исчезла в своем доме задолго до того, как мама выкинула торт. Не может быть, чтобы она видела, как мама унесла нетронутый торт в дом. Спустя пару дней Гейтли стащил из «Стор 24» пару пачек «Бенсон & Хеджес 100s» и подложил в почтовый ящик миссис Уэйт, где уже накапливались рекламная макулатура и коммунальные счета. Иногда он звонил в ее дверь, но так больше ее и не видел. Ее звонок не звенел, а жужжал, вспоминает он. Спустя неопределенное количество недель после этого ее нашел раздраженный работник, пришедший снять показания счетчиков. Обстоятельства ее смерти и обнаружения тела стали очередной мрачной легендой среди мальчишек помладше. Гейтли не настолько увлекался самоедством, чтобы думать, что нетронутый и выброшенный торт как-то связан с самоубийством миссис Уэйт. У всех есть свои личные проблемы, объяснила ему миссис Гейтли, и даже в том возрасте он понимал, о чем она. Не сказать, чтобы он оплакивал миссис Уэйт, или скучал по ней, или хотя бы вообще вспоминал за прошедшие годы.

И оттого почему-то еще хуже, что следующий, еще более неприятный горячечный сон с Джоэль ван Дайн происходит, безошибочно и неизбежно, на кухне миссис Уэйт, точь-в-точь той самой, вплоть до стеклянного абажура под потолком с кучей дохлых жуков, переполненных пепельниц, гистограммы стопок «Глоуб», действующего на нервы аритмично протекающего смесителя в раковине и вони – букета плесени и гнилых фруктов. Гейтли на кухонном стуле с деревянной спинкой, на котором обычно сидел раньше, с одной выломанной горизонтальной перекладиной, а миссис Уэйт на стуле напротив, на антигеморройной подушке, которую Гейтли всегда принимал за странный розовый пончик, только во сне ноги Гейтли достают до самой сырой плитки на полу, а в роли миссис Уэйт – жилица Хауса, член УРОТ Джоэль ван Д., только без вуали, и более того – вообще без одежды, то бишь в чем мать родила, роскошная, с тем же потрясающим телом, как и в прошлом сне, только в этот раз с лицом не брылястого британского премьера, а истинной ангелицы, не столько сексуальным, сколько ангельским, словно весь свет мира собрался в форме лица. Или типа того. Оно кого-то напоминает, лицо Джоэль, но Гейтли, хоть убей, не может узнать, кого, и не только потому, что отвлекает нечеловечески роскошное обнаженное тело, потому что сон вовсе не сексуальный. Потому что в этом сне миссис Уэйт, которая Джоэль, – это сама Смерть. То бишь образ Смерти, ее воплощение. Этого никто прямо не говорит; просто само по себе понятно: Гейтли сидит на этой депрессивной кухне и беседует со Смертью. Смерть объясняет, что Смерть происходит не раз, у тебя много жизней, и в конце каждой (в смысле, жизни) тебя убивает женщина и освобождает в следующую жизнь. Гейтли не может до конца понять, это монолог или он спрашивает, а она отвечает, как в каком-то Q & A. Смерть говорит, что эта женщина, которая тебя убивает, в следующей жизни всегда становится твоей матерью. Так все и происходит: он разве не знал? Во сне это знают все на свете, кроме Гейтли, как будто он пропустил школу, когда это проходили, так что теперь с ним приходится сидеть Смерти, обнаженной и ангельской, и все объяснять, очень терпеливо, более-менее как на дополнительных уроках в средней школе Беверли. Смерть говорит, что женщина, которая сознательно или невольно тебя убивает, – это всегда женщина, которую ты любишь, и в следующей жизни она всегда становится твоей матерью. Вот почему мамы так одержимы любовью к своим детям, почему они так стараются, несмотря на свои личные проблемы, сложности или зависимости, почему твое благополучие они ставят выше своего и почему в их одержимой материнской любви всегда имеется такой как бы легкий привкус эгоизма: они пытаются загладить вину за убийство, которое никто из вас не помнит, разве что, может, во снах. Чем дольше Смерть объясняет механику Смерти, тем лучше Гейтли понимает всю эту важную смутную машинерию, но чем лучше понимает, тем ему грустнее, и чем он грустнее, тем более размытой и дрожащей становится голая СмертьДжоэль на розовом пластиковом кольце, пока под конец он уже не видит ее как сквозь какое-то облако света, молочный фильтр, такой же, как дрожащее пятно, сквозь которое младенец видит склонившееся над колыбелью родительское лицо, и Гейтли плачет так, что больно в груди, и просит Смерть освободить его и стать его матерью, и Джоэль то ли кивает, то ли качает прекрасной размытой головой и говорит: Подожди.

20 ноября

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд» GAUDEAMUS IGITUR

Я был в зоопарке. Там не было ни животных, ни клеток, и все же это был зоопарк. Сон напоминал кошмар и разбудил меня раньше 05:00. Марио еще спал, из окна на него падал мягкий свет крошечных огней у подножия холма. Он лежал неподвижно и беззвучно, как всегда, сложив жалкие ручки на груди, – только лилии не хватало. Я заложил за губу щепотку «Кадьяка». Из-за четырех подушек Марио, когда спал, упирался подбородком в грудь. Я все еще мучился от повышенного слюноотделения, и моя единственная подушка была мокрой, причем мне не хотелось включать свет и рассматривать. Я очень плохо себя чувствовал. Что-то вроде тошноты в голове. Казалось, хуже ощущения с утра не придумать. Почти всю неделю я чувствовал себя так, словно мне почему-то хочется плакать, но слезы почему-то остановились в миллиметре от слезовыводящих каналов и не шли дальше. И т. д.

Я поднялся и прошел мимо изножья кровати Марио к окну постоять на одной ноге. Оказывается, ночью начался сильный снегопад. Делинт и Барри Лоуч велели мне стоять на левой ноге по пятнадцать минут в день для терапии лодыжки. Бесчисленные мелкие корректировки положения, необходимые для того, чтобы балансировать на одной ноге, задействовали те группы мышц и связки в лодыжке, которые иначе были терапевтически недостижимы. Я всегда чувствовал себя немного подурацки, когда стоял в темноте на одной ноге и ничего не делал.

Снег на земле отливал лиловым, но падающий и кружащийся снег был девственно-белым. Белым, как морская фуражка. Я простоял на левой ноге, наверное, минут пять максимум. Госы и КС 344 пройдут через три недели в 08:00 в аудитории КОО 345 БУ. Я слышал, как ночная команда уборщиков катит ведро для швабры куда-то на другой этаж.

Это должно быть первое утро без утренних тренировок со Дня Взаимозависимости, и всем разрешили спать до завтрака. Уроков не будет все выходные.

Вчера я тоже проснулся слишком рано. Мне все снилось, как ко мне, пока я сплю, на четвереньках ползет Кевин Бэйн.

Я заправил постель, перевернул подушку мокрой стороной вниз, надел чистые треники и носки, которые не пахли.

Вместо храпа Марио издает тонкий звук из глубины горла. Он как будто снова и снова тянет слово «кий». Не сказать, что звук неприятный. Я оценил толщину снежного покрова в добрых 50 см, а снег так и валил. Сетки Западных кортов в лиловом полусвете наполовину утонули в снегу. Их верхние половины содрогались на ужасном ветру. Я слышал, как по всему общежитию в проемах дребезжат двери, как бывает только при очень сильном ветре. Ветер придавал снегопаду завихряющийся диагональный аспект. Снег бил по внешней поверхности окон с песчаным звуком. В целом вид из окна напоминал встряхнутое пресс-папье – из тех, где внутри рождественская диорама и встряхивающийся снег. Деревья, ограды и здания на территории казались какими-то игрушечными и уменьшенными. Было сложно отличить новый падающий снег от уже имеющегося, который ветер завихрил с земли. Только тогда мне пришло в голову задуматься, где мы будем и будем ли вообще играть сегодняшние выставочные матчи. Легкое еще не надули, но шестнадцать кортов под Легким в любом случае вместили бы только игроков А. Во мне вспыхнула какая-то холодная надежда, потому что я понял, что из-за погоды игру могут отменить. Но из-за отдачи этой надежды мне стало еще хуже: я не помнил, чтобы раньше так сильно надеялся избежать игры. На самом деле я вообще не помнил, когда в последний раз испытывал хоть какието сильные чувства по отношению к игре.

Мы с Марио взяли в привычку оставлять на ночь телефонную консоль включенной, но без звука. На цифровом автоответчике консоли была лампочка, которая мигала по разу для каждого входящего сообщения. Двойная вспышка лампочки автоответчика интересно перекликалась с красным индикатором аккумулятора детектора дыма на потолке: на каждом седьмом мигании телефона два огонька мигали одновременно и затем медленно расходились в визуальном эффекте Доплера. Формула, описывающая временные отношения между двумя несинкопированными лампочками, пространственно сводилась к алгебраической формуле эллипса, заметил я. Пемулис уже две недели забивал мне в голову ужасающий объем прикладной математики для госов, тратил свое время и ничего не просил взамен, что было как-то почти подозрительно щедро с его стороны. Затем, после скандала с Уэйном, наши консультации прекратились и сам Пемулис стал появляться реже, дважды пропускал обеды и несколько раз надолго брал тягач, никого из нас не спрашивая о наших планах на поездки. Я даже не пытался включить в формулу быстро мигающую лампочку на дисплее блока питания телефона на боку ТП; это уже какой-то матанализ, а даже Пемулис признал, что мой потолок – алгебра и коника.

Каждый ноябрь между Днем В. и пригласительным турниром «Вотабургер» в Тусоне, Аризона, академия устраивает полупубличную выставочную игру «в интересах» меценатов, выпускников и друзей ЭТА из Бостона. Выставка завершается полуформальной коктейльной вечеринкой и танцами в столовой, где игрокам предписано появиться помывшимися, в полуформальной одежде и готовыми к светским беседам с меценатами. Некоторые из них чуть ли не в зубы нам заглядывают. В прошлом году Хит Пирсон появился на банкете в красной жилетке, шапочке посыльного, с пушистым хвостом и маленькой шарманкой в руках, и предлагал меценатам поиграться с его инструментом, прыгая и чирикая как мартышка. Ч. Т. не оценил юмор. Вся эта затея с Фандрайзером – изобретение Чарльза Тэвиса. Ч. Т. гораздо искуснее во всем, что касается накачки бюджета и связей с общественностью, чем был Сам. Выставка и банкет – наверное, кульминация управленческого года Ч. Т. Он решил, что лучшее время для фандрайзинговых игр – середина ноября, когда погода еще не испортилась и налоговый год близок к завершению, но и еще не вступили в силу новогодние праздники США со своей собственной истощающей системой спроса на жесты доброй воли. За последние три фискальных года прибыли фандрайзера практически целиком оплатили весенний Юго-восточный тур и европейскую развлекуху на terre batu [210] июня-июля.

В выставке играют команды А и Б обоих полов и всегда против каких-нибудь иностранных юниоров, чтобы придать всему Фандрайзеру патриотическую изюминку. Безобидным объяснением было, что встреча – только одна из остановок иностранных игроков в каком-то туре по всем штатам, но на самом деле Ч. Т. обычно привозил иностранцев специально, и за свой счет. В прошлом мы бились с командами из Уэльса, Белиза, Судана и Мозамбика. Циники могут обратить внимание на отсутствие среди оппонентов джаггернаутов тенниса. Особенно показательной поркой стала прошлогодняя тема с Мозамбиком, 70-2, и среди некоторых зрителей и меценатов царили некрасивые ксено-расистские настроения – кое-кто даже радостно сравнил игру с тем, как танки Муссолини размазали эфиопских копьеносцев. Оппонентами ГВБВД должны стать квебекские команды юниорского Кубка Дэвиса и юниорского кубка Уайтмен, и их прибытия из МАМ-Дорваль 346 с особенным нетерпением ожидали Сбит с Фриром, которые утверждали, что квебекские девчонки из Кубка Уайтмен обычно обучаются раздельно и редко видят заведения с совместным обучением, и будут готовы к расширению межкультурных отношений любыми способами.

Маловероятно, что в такой снег хоть что-нибудь приземлится в Логане вовремя.

Во всех вентиляционных шахтах безутешно стонал ветер. Марио говорил «кий» и иногда «кис», растягивая звуки. Мне пришло в голову, что без планов на пару пипеток в одиночестве в туннеле я каждое утро просыпался с ощущением, как будто от нового дня нечего ожидать и в нем нет смысла. Я еще пару минут постоял на одной ноге, сплевывая в банку из-под кофе, которую вчера ночью оставил на полу рядом с телефоном. А значит, сам собой назревал вопрос, неужели Боб Хоуп каким-то образом стал не просто важным событием дня, но и его смыслом. Это было бы довольно страшно. «Пенн 4», который был моим мячом-эспандером на протяжении всего ноября, лежал на подоконнике у стекла. Я уже несколько дней не носил его с собой и не сжимал. Кажется, никто не заметил.

Марио уступил мне полный контроль над телефонным звонком и автоответчиком, потому что ему трудно держать трубку в руках, а все сообщения, которые он получает, – по внутренней связи от Маман. Мне нравилось менять записи на автоответчике. Хотя я отказывался сопровождать их музыкой или отредактированными отрывками из интертейнмента. В ЭТА не было видеофонии – еще одно решение Ч. Т. При Ч. Т. свод уставов, правил и процедур почти утроился в объеме. Наверное, лучшая запись нашей комнаты – очередная убийственная пародия Орто Стайса на Ч. Т., когда он на протяжении 80 секунд перечислял возможные причины, почему мы с Марио не можем ответить на звонок, и обрисовывал наши вероятные реакции на все возможные эмоции звонящего, вызванные нашей недоступностью. Но ближе к 80-й секунде шутка уже переставала быть смешной. На этой неделе наша запись на автоответчике звучит так: «Это бестелесный голос Хэла Инканденцы, тело которого сейчас недоступно.» – и так далее, а потом стандартная просьба оставить сообщение после сигнала. В конце концов, у меня неделя честности и воздержания, и это казалось более правдивым, чем рядовое «Это Хэл Инканденца.», поскольку звонящий, довольно очевидно, будет слышать не меня, а мой записанный голос. Этим наблюдениям я обязан Пемулису, который годами и с разными соседями по комнате сохранял на автоответчике одно и то же рекурсивное сообщение: «Это автоответчик автоответчика Майка Пемулиса; автоответчик Майка Пемулиса сожалеет, что не может записать первичное сообщение для Майка Пемулиса, но если вы оставите вторичное сообщение после того, как услышите хлопок, автоответчик Майка Пемулиса обязательно.» – и так далее, что давно стало таким несмешным, что лишь немногие из друзей и клиентов Пемулиса терпели утомительную запись до конца и оставляли сообщение, и сам Пемулис считает это конгениальным, поскольку ни один релевантный звонящий все равно не такой дурак, чтобы оставлять свое имя на любом устройстве коммуникации Пемулиса.

Плюс еще жутковато, что, стоит лучезарности лица превратиться в кипячено-белый потолок отделения травматологии, когда он резко просыпается и хватает ртом воздух, над перилами койки склоняется, видимо, реальная, неприснившаяся Джоэль ван Д., промокая холодной тряпицей широкий лоб и округлившийся в ужасе рот Гейтли, в трениках и каком-то свободном парчовом гуипиле, лавандовый цвет которого почти совпадает с кромкой ее чистой вуали. Вырез у гуипиля слишком высокий, и когда она наклоняется, смотреть особо не на что, но Гейтли это кажется каким-то даже милосердием. В другой руке (и ее ногти сгрызены до мяса, прямо как у Гейтли) у Джоэль два брауни, которые, по ее словам, она стянула на сестринском посту и принесла ему, раз Моррис Х. пек их для него и они его по праву. Но она уже видит, что он не в состоянии глотать, говорит она. От нее пахнет персиками и хлопком, и еще чувствуется сладкий зловещий шлейф дешевых канадских сигареток, которые курят многие жильцы, а за всем этим Гейтли чует пару капель духов 347.

Чтобы развеселить его, она несколько раз повторяет «Чу». Гейтли быстро поднимает и опускает грудь, чтобы обозначать веселье. В ее присутствии он не желает ни мычать, ни мяукать, из-за смущения. Этим утром на ней вуаль с эластичным ярко-фиолетовым краем, а волосы, обрамляющие вуаль, кажутся более темно-красными, сумеречными, чем когда она впервые попала в Хаус и воротила нос от мяса. Гейтли не был фанатом WYYY или Мадам Психоз, но иногда таких встречал, – в основном любителей органики, опиума и коричневого героина, гадкого глинтвейна, – и на фоне лихорадочной боли и пробирающей жути от снов с амфетаминовым призраком, Джоэль-с-лицом-Уинстона-Черчилля и Джоэль-ангельской-материнской-Смертью чувствует себя странно живым от того, что ему промокает лицо и, может, даже им восхищается не кто-нибудь, а местная андерграундная интеллектуальная-слэш-богемная знаменитость. Он не знает, как это объяснить: словно бы из-за того, что она публичная личность, он каким-то образом становится более физически действительным, как бы больше чувствует свое присутствие, какое у него выражение на лице, робеет издавать животные звуки, и даже дышит через нос, чтобы она не почувствовала запах его нечищенных зубов. С ней он робеет, Джоэль это видит, но ее восхищает, что он сам понятия не имеет, как героически или даже романтически выглядит – небритый и интубированный, огромный и беспомощный, раненный, когда защищал того, кто защиты не заслуживал, почти спятивший от боли и тем не менее отказавшийся от наркотиков. Последний и, в сущности, единственный мужчина, которым Джоэль когда-то романтически восхищалась, ушел и даже не смог признаться самому себе, почему ушел, выдумав вместо этого жалкую ревнивую фантазию о Джоэль и собственном несчастном отце, чей единственный интерес к Джоэль был сперва эстетическим, а затем антиэстетическим.

Джоэль не знает, что недавно протрезвевшие люди легко подвергаются заблуждению, будто люди с более продолжительным временем трезвости – романтичные и героические, а не такие же потерянные, напуганные и с трудом выживающие, как и все в АА (кроме, наверное, разве что гребаных Крокодилов).

Джоэль говорит, что в этот раз надолго задержаться не может: все безработные жильцы обязаны присутствовать на перекличке на ежеутренней медитации в Хаусе, как это прекрасно знает сам Гейтли. Он не совсем понимает, что она имеет в виду под «в этот раз». Она рассказывает про странную лимбо-травму самого новенького жильца, и как Джонетт Фольц приходится нарезать ужин этого Дэйва на мелкие кусочки и бросать ему в рот, как птице с птенцом. Когда она поднимает лицо к потолку, льняная вуаль облегает черты лица с широко раскрытым в пародии на птенца ртом. На фоне гуипиля без выреза ее вьющиеся волосы выглядят темными, а запястья и ладони – бледными. Кожа на руках натянутая и веснушчатая, под ней ветвятся вены. Из-за металлических прутьев койки закатывающиеся глаза Гейтли мало что видят ниже груди Джоэль, пока она не заканчивает его протирать и не отходит к краю соседней койки, которая в какой-то момент опустела, осталась без медкарты плачущего парня и с опущенными перилами, где садится на краю и скрещивает ноги, уперевшись пяткой гуарачи в шарнир перил, благодаря чему видно, что над гуарачей телесного цвета у нее белые носки и древние растянутые треники березового цвета с брендом BUM на одной ноге, которые, уверен Гейтли, он видел на воскресном утреннем собрании «Большой книги» на Кене Эрдеди, и они принадлежат Эрдеди, и Гейтли чувствует внутри вспышку чего-то неприятного из-за того, что она носит штаны этого мажора. Утренний свет снаружи теперь перешел из солнечного желто-белого в какой-то серый цвет старого пятака, с оттенком, похоже, нешуточного ветра.

Джоэль ест брауни со сливочным сыром, которые нельзя Гейтли, и с трудом вытаскивает из просторной тряпичной сумки что-то навроде большой тетради. Она рассказывает о вчерашнем собрании в Святом Колумбе 348, куда они ходили без присмотра, потому что Джонетт Ф. пришлось остаться, чтобы присматривать за Глинном, который болеет, и за Хендерсон и Уиллис, которые на втором этаже на юридическом карантине. Гейтли копается в оперативке, в какой же день проходит долбаный Святой Колумба. Джоэль говорит, что прошлым вечером в Святом Колли был такой ежемесячный формат, когда вместо Служений устраивается обсуждение по кругу, где кто-то один говорит пять минут, а затем выбирает следующего спикера из собравшихся. Там был кентуккиец – Гейтли ведь помнит, что она из Кентукки? Новенький кентуккиец, Уэйн-как-тотам, реально несчастный на вид паренек родом из старого доброго Штата мятлика, но в последнее время проживавший в нерабочей дренажной трубе у очистного сооружения на Оллстонском Отшибе, рассказал он. Этот парень, сказала она, который сказал, что ему девятнадцать или около того, выглядел на 40 +, был в одежде, которая, казалось, разлагалась прямо на нем, пока он выступал, и вонял канализацией так, что платки доставали даже в четвертом ряду, – вонь он объяснил тем, что его жилая дренажная труба была «в основном» нерабочая, то есть малоиспользуемая. Голос Джоэль совсем не похож на ее гулкий, звучный радиоголос, и она много жестикулирует, пытаясь передать Гейтли историю в красках. Пытаясь принести ему в палату частичку собрания, осознает Гейтли, с легкой натянутой улыбкой непонимания, как же это он не может раскопать в памяти мысленный график собраний, чтобы понять, какой сегодня день.

Некоторые колумбовцы говорили, что это самый длинный провал памяти на их памяти. Старина Уэйн сказал, что понятия не имеет, когда, почему и как его занесло так далеко на север, аж в метрополию Бостона, спустя десять лет после того, что он помнит последним. Самым завораживающим в нем, визуально, был глубокий диагональный шрам от правой брови до левого уголка рта – Джоэль демонстрирует длину и угол обгрызенным ногтем на вуали, – рассекавший нос и верхнюю губу, а также сделавший Уэйна настолько косоглазым, что он как будто обращался сразу к обоим концам первого ряда. Этот старина Уэйн обрисовал, что травма лица – которую Уэйн назвал «Увечье», показывая на нее так, будто кто-то не догадался, о чем это он, – случилась из-за его родного батяни – запойного алкоголика & заводчика птиц, который однажды, в припадке постзапойного Ужаса и серьезных субъективных паразитов, взял да и вломил разок Уэйну в девять лет топором по лицу, когда Уэйн не смог ответить, куда вчера заныкали банку самогонного спирта, в целях предотвращения Ужасов. Они жили втроем – он, его батяня и маманя – «которая хворала», – на 7.7 акра птичьей фермы, рассказал Уэйн. Уэйн сказал, что Увечье как раз зажило благодаря свежему воздуху и трудовой терапии, когда его батяня, как-то днем в понедельник избавляясь от позднего обеда из каши с сиропом, взял да и схватился за головушку, покраснел, потом посинел, потом полиловел, да и помер. Малыш Уэйн, выясняется, вытер его лицо от каши, перетащил покойника под крыльцо фермы, завернул в мешки из-под куриного корма «Пурина-Чикен Чау», а хворой мамане сказал, что батяня спьяну завалился дрыхнуть. Затем диагонально-травмированный мальчишка отправился как ни в чем не бывало в школу, провел небольшую секретную рекламную кампанию по сарафанному радио и каждый день на протяжении почти недели водил домой разные группы мальчишек и брал по пятюне с носа за то, чтобы они залезли под крыльцо и своими глазами заценили реалистичного трупака. В пятницу вечером, вспоминал он, он с выручкой отправился в бильярдное заведение, где гуртовались ниггеры 349, продававшие батяне банки самогона, «чтоб нажраться до поросячьего визга». Следующее, что помнит, по его словам, старина Уэйн, – он просыпается в частично нерабочей новоновоанглийской трубе в новом тысячелетии, постарев на декаду и с «аховыми» медицинскими проблемами, поделиться которыми подробнее ему не дает звонок таймера.

И этот старина Уэйн взял да и показал дальше на Джоэль. «Он почти как знал. Как если бы нутром почуял какое-то родство, близость происхождения».

Гейтли мягко хрюкнул себе под нос. Надо думать, парням с десятилетним провалом памяти, живущим в дренажных трубах, особо не на что полагаться, кроме нутряного чутья. Он знал, что должен напоминать себе, что эта странная девушка всего три недели как чиста, и все еще выводит Вещества из тканей, и все еще потерянная, но, казалось, его бесило каждый раз себе об этом напоминать. Джоэль держала на коленях большую плоскую книжку, смотрела на свой большой палец и сгибала, наблюдая, как он сгибается. Сбивало с толку то, что, когда она опускала голову, вуаль висела под тем же углом наклона, как когда она голову поднимала, только теперь вуаль была совершенно гладкой и без очертаний: гладкий белый экран, а за ним – ничего. Динамик в коридоре в который раз издал ксилофонные звоны, которые Бог знает что означают.

Когда Джоэль подняла голову, за экраном вновь появились успокаивающие образы холмов и долин.

– Я через секунду собираюсь уходить, – сказала она. – Если хочешь, я приду потом. Могу принести все что попросишь.

Гейтли поднял бровь, чтобы она улыбнулась.

– Будем надеяться, раз, как говорят, у тебя упала температура, они решат, что ты в норме, и вынут наконец эту штуку, – сказала Джоэль, глядя на рот Гейтли. – Тебе наверняка больно, и Пэт сказала, что тебе полегчает, когда ты сможешь, цитирую, «поделиться чувствами».

Гейтли поднял обе брови.

– И ты сможешь мне сказать, что тебе принести. О ком ты скучаешь. По ком.

Из-за того, что он поднял левую руку через грудь и горло, чтобы пощупать рот, весь правый бок поет от боли. Справа тянулась теплая от тела пластиковая трубка, приклеенная пластырем к правой щеке и уходящая в рот и дальше в горло, куда пальцы уже не доставали. Он не чувствовал трубку ни во рту, ни в глотке, ни куда она доходила – даже знать не хотел, куда, – ни даже пластырь на щеке. Все это время у него в глотке как бы торчала трубка, а он ни сном ни духом. Ее поставили так давно, что, когда он очнулся, он уже как бы бессознательно к ней привык и даже не знал, что она есть. Может, это питательная трубка. Именно из-за нее он, похоже, и мог только мяукать и хрюкать. Похоже, у него нет перманентного повреждения голосовых связок. Слава богу. Он представил слова «Слава богу» большими буквами и повторил несколько раз. Он представил себя за пышной кафедрой Служения, типа на конвенте АА, как чтото бросает походя и все хохочут.

Или у Джоэль какая-то проблема с большим пальцем, или ей реально интересно наблюдать за тем, как он сгибается и крутится. Она говорила:

– Так странно, когда и думать не думаешь, и вдруг встаешь выступать. Люди, которых не знаешь. Мысли, о которых я даже не знала, что думаю, пока не рассказала. На радио я неплохо представляла, о чем думаю, прежде чем говорить. Здесь же все иначе, – она, казалось, разговаривала с большим пальцем. – Я послушалась тебя и поделилась жалобой на «Кабы не милость Божья», и ты был прав, все просто посмеялись. Но еще я… Я сама не поняла, как уже рассказывала, что больше не считаю «Один день за раз» и «Живи одним днем» избитыми клише. Снисходительными, – Гейтли заметил, что о проблемах реабилитации она по-прежнему говорит натянутым, строго интеллектуальным тоном, с которым не говорит больше ни о чем. Так она по-прежнему немножко дистанцируется. Мысленный большой палец, к которому она как будто обращается. Это ничего; поначалу Гейтли дистанцировался вообще физически. Он представил, как она смеется, когда он ей это говорит, как сильно трепещет вуаль. Он улыбнулся с трубкой во рту, и Джоэль восприняла улыбку как поощрение продолжать. Она сказала: – И почему Пэт на консультациях все время говорит мне просто построить стену вокруг каждого 24-часового периода и не заглядывать ни вперед, ни назад. И не считать дни. Даже когда получаешь жетон за 14 или 30 дней, не складывать. На консультациях я просто улыбаюсь и киваю. Из вежливости. Но выступая прошлым вечером, я даже не поделилась вслух, но вдруг осознала, что именно поэтому у меня никогда не получалось бросить больше чем на пару недель. Я всегда срывалась, возвращалась. К фрибейсу, – она смотрит на него. – Я курила, знаешь. Ты знал. Вы же все читаете Приемки.

Гейтли улыбается.

– Потому я и не могла соскочить надолго, – сказала она. – Как и предупреждает клише. Я буквально не могла жить одним днем. Считала про себя чистые дни, – она наклонила голову. – Когда-нибудь слышал про Ивела Книвела? Такого каскадера на мотоцикле?

Гейтли чуть кивает, осторожничая из-за трубки, которую теперь чувствует. Вот почему у его глотки такое изнасилованное ощущение. Трубка. У него даже была старая вырезанная фотография Ивела Книвела, из старого журнала «Лайф», в белом кожаном элвисовском костюме, в воздухе, в полете, в ореоле прожекторов, верхом на байке, над рядом начищенных грузовиков.

– В Святом Колли его помнят только Крокодилы. Мой личный папочка им восхищался, вырезал фотографии из газет, в детстве, – по голосу Гейтли слышит, что она улыбается. – Но как я поступала раньше: выбрасывала трубку, грозила небу кулаком и заявляла: «Бог мне гребанный свидетель – БОЛЬШЕ НИКОГДА, с этой минуты, прямо сейчас, Я ЗАВЯЗЫВАЮ НАВСЕГДА», – еще у нее есть привычка, когда она что-то рассказывает, задумавшись, приглаживать ладонью затылок, где держат вуаль заколки и шпильки. – И я запиралась дома, завязывала на одной Самодеятельности. И считала дни. Гордилась каждым днем. Каждый день казался доказательством чего-то, и я их считала. Складывала. Выстраивала мысленно в ряд. Понимаешь? – Гейтли отлично понимает, но не кивает, чтобы она продолжала сама. Она говорит: – И вскоре это начинало выглядеть, неправдоподобно. Как если бы каждый новый день был машиной, которую надо перепрыгнуть Книвелу. Одна машина, две машины. Когда я добиралась, скажем, до 14 машин, число само по себе ошеломляло. Перепрыгнуть через 14 машин. И весь следующий год – глядишь вперед, а там сотни и сотни машин, и я в полете хочу перепрыгнуть все, – она оставила затылок в покое и наклонила голову. – Кто бы смог? Откуда я вообще взяла, что так кто-то может бросить?

Гейтли помнил несколько своих пиздецовых отходняков. На мели в Мэйдене. Плеврит в Салеме. Заставшие врасплох четыре дня в ИУМБиллерике. Он помнил и нескольконедельную абстягу на полу ревирского обезьянника по милости старого доброго помпрокурора Ревира. Взаперти, с ведром вместо унитаза, в форменной парилке, пока по полу шарашил ужасный ледяной сквозняк. Завязка. Резкая Отмена. Соскок. Дохлая птичка. Он никак не мог – но пришлось, взаперти. 92 дня в ревирском изоляторе. Чувствуя острый край каждой прошедшей секунды. Переживая время по секунде за раз. До упора его растягивая. В абстяге. Каждая секунда: он помнил: сама мысль об ощущении, что он будет ощущать эту секунду еще 60 таких секунд, – он не мог ее вынести. Просто, блядь, не мог. Пришлось строить стены вокруг каждой секунды, просто чтобы пережить их. Первые две недели в его памяти телескопически сложились как бы в одну секунду – даже меньше: в пространство между двумя ударами сердца. Вдох и секунда, пауза и перегруппировка перед каждой ломкой. По обе стороны удара сердца раскидывало свои чаячьи крылья бесконечное Сейчас. И он никогда, ни до, ни после, не чувствовал себя настолько мучительно живым. Жизнь в Настоящем между двумя ударами пульса. Вот о чем говорят белофлаговцы: жить целиком внутри Момента. Когда-то, когда он Пришел, весь день мог пролететь в миг. Потому что он Терпел Абстягу.

Но это межударное Настоящее, это чувство бесконечного Сейчас – в ревирском изоляторе оно исчезло, вместе с рвотными позывами и ознобом. И он пришел в себя, с трудом сел на край койки и перестал Терпеть – потому что больше Терпеть было не надо.

Его правая сторона болит запредельно, но эта боль – и близко не боль Абстяги. Он задается вопросом, иногда, не этого ли от него хотели Грозный Фрэнсис и остальные – снова Терпеть между ударами сердца; пытается представить, какая невозможная решительность нужна, чтобы прожить так всю жизнь, по собственному желанию, от начала до конца: в секунде, внутри Сейчас, замуровавшись и скрывшись между двумя медленными ударами сердца. Наставник самого Грозного Фрэнсиса, полутруп, которого вкатывали в «Белый флаг» на коляске и называли «Сержантом», повторяет это все время: это дар, Сейчас: это истинный дар АА – ориентир в мире лжи и непостоянства: неслучайно же оно называется Настоящее.

– И все-таки только когда на меня показал мой земляк – бедолага из трубы, вытащил меня и я произнесла это вслух – только тогда сама поняла, – сказала Джоэль. – Необязательно бросать именно так. А можно самой выбрать, как, и мне помогут придерживаться выбора. Кажется, до этого я даже не осознавала, что могу. что правда могу. Я могу жить в одном бесконечном дне. Могу. Дон.

Своим взглядом он пытался как бы одобрить ее озарение и сказать, что да, да, она может, может жить так столько, сколько сама пожелает. Она смотрела прямо на него, чувствовал Гейтли. Но еще по нему пробежал колючий холодок собственных мыслей. Ведь точно так же можно справиться с декстральной болью: Терпеть. Ни одна отдельная секунда боли не была невыносима. Вот прошла секунда: он вынес. А непереживаема сама мысль обо всех мгновениях, которые выстроились и тянулись впереди, поблескивая. И проецируемый будущий страх перед помпрокурора, или кто там трескал фастфуд третьего мира в шляпе в коридоре; страх, что обвинят в канашковой мокрухе, в удушении ВИПа; страх пожизненного на краю койки в ИУМ-Уолпол, наедине с воспоминаниями. Слишком много всего. Не Стерпеть. Но ничего из этого на сейчас не реально. Реальны трубка, «Нокзема» и боль. А с ними можно сладить так же, как и со старой доброй Абстягой. Можно просто затаиться в пространстве между ударами сердца, превратить каждый удар в стену и жить в них. Не высовываясь. Невыносимо как раз то, что выдумывает голова. То, о чем голова отрапортует, если все же высунется и отрапортует. Но ведь можно выбрать и не слушать; можно относиться к собственной голове, как к Дж. Дэю или Р. Ленцу: бестолковый шум. До этого момента он сам не понимал, что вопрос не только в том, чтобы избегать позывы к Веществу: все невыносимое – оно в голове, это голова не Терпит в Настоящем, а заглядывает за стену на разведку и затем возвращается с невыносимыми новостями, в которые почему-то веришь. Если Гейтли отсюда выберется, решил он, он снимет фотографию Книвела со стены, вставит в рамку и подарит Джоэль, и они посмеются, и она назовет его Дон или Бимстер, и т. д.

Гейтли скашивает глаза как можно правее, чтобы снова увидеть Джоэль, которая обеими бледными руками открывает на коленях в трениках свою большую книжку. Льющийся из окна серый свет блестит на чистых пластиковых страницах, как будто на них что-то заламинированное.

–. вчера ночью мысль достать и поразглядывать. Хотела показать тебе моего личного папочку, – говорит она. Она поворачивает фотоальбом к нему, в раскрытом виде, как воспитатель в детсаду в час чтения. Гейтли театрально прищуривается. Джоэль подается вперед и ставит альбом на перила, заглядывая сверху и показывая на снимок в квадратном кармашке.

– Вот это мой папочка, – на фоне низких белых перил веранды стоит ничем не примечательный худощавый мужчина с морщинами у носа от постоянного прищуривания на солнце и неестественной улыбкой человека, которому велели улыбаться. Сбоку от него тощий пес, на три четверти. Гейтли больше интересно, что на передний план кадра попала тень фотографа, затенив пол собаки.

– А это одна из собак, гончая, которую сразу после этого сбил грузовик UPS на 104-м, – говорит она. – Где ни одному животному в здравом уме делать нечего. Папочка никогда не давал собакам клички. Эту звали просто «та, которую сбил грузовик UPS», – ее голос снова изменился.

Гейтли старается Терпеть и смотреть, что она показывает. Большинство остальных фотографий на странице – деревенский скот в деревянных загонах, который смотрит, как существа, которые не умеют улыбаться, которые не знают, что их снимают. Джоэль сказала, что ее личный папочка был низкокислотным химиком, но папочка ее покойной матери оставил им ферму, и папочка Джоэль переехал с ними туда и баловался с фермерством, в основном в качестве оправдания, чтобы держать дома много питомцев и хранить экспериментальные кислоты под землей.

В какой-то момент в палату заходит вся такая борзая медсестра и лезет ворошить бутылочки на капельнице, затем нагибается и меняет под койкой калоприемник, и секунду Гейтли хочется просто сдохнуть от стыда. Джоэль, кажется, даже не притворяется, что ничего не замечает.

– А вот это вот – бык, которого мы называли Мистер Мужик, – ее изящный большой палец двигается от снимка к снимку. Солнечный свет в Кентукки кажется ярче и желтее, чем в Новой Новой Англии. Деревья агрессивно-зеленее и обвешаны какой-то странной моховой хренью. – А вот это вот – мул по кличке Чет, который умел перепрыгивать через загон и шел лакомиться чужими клубами вдоль всего Шоссе 45, пока папочке не пришлось его пристрелить. Это корова. А вот это вот – мама Чета. Она кобыла. Не помню, чтобы у нее была какая-то кличка, кроме разве что Мама Чета. Папочка давал ее соседям, у которых была настоящая ферма, чтобы вроде как загладить вину за клумбы.

Гейтли прилежно кивает каждому фото, вовсю стараясь Терпеть. Он ни разу не вспоминал ни о призраке, ни о сне-с-призраком с тех пор, как проснулся от сна, в котором Джоэль была миссис Уэйт в образе Смертиматери. Мама Чета в следующей жизни. Он широко раскрывает глаза, чтобы прочистить голову. Голова Джоэль опущена, она смотрит сверху вниз на раскрытый альбом. Ее вуаль снова обвисла и стала чистой, так близко, что хоть левой рукой потянись и подними, если хочется. Благодаря открытому альбому, по которому она водит рукой, Гейтли в голову приходит такое, что он поверить не может, что додумался только сейчас. Только он волнуется, что не левша. Точнее говоря, не СИНИСТРАЛЬНЫЙ. Большой палец Джоэль останавливается на странной старой фотографии цвета сепии с задницей и согнутой спиной какого-то мужика, который карабкается по скату крыши.

– Дядя Лам, – говорит она, – мистер Райни, Лам Райни, папочкин напарник по лаборатории, который надышался какими-то парами в лаборатории, когда я еще была маленькая, и стал чудным, и теперь, если за ним не смотреть, все время залезает на какую-нибудь хрень.

Он передергивается от боли, когда переносит левую руку, чтобы накрыть ее запястье и привлечь внимание. Ее запястье сверху кажется тонким, но на удивление длинное по высоте, будто овальное. Гейтли добивается своего, убирает ладонь с запястья и неуклюже изображает, как что-то пишет в воздухе, пока глаза немного закатываются от боли. Это и есть его мысль. Он показывает на нее, затем на окно и снова на нее. Он отказывается хрюкать или мычать, чтобы объясниться. Его указательный палец как будто вдвое толще ее большого, когда он снова изображает, как держит в руке прибор и пишет в воздухе. Он показывает так медленно и, очевидно, потому что не видит ее глаз и не уверен, что она поняла, что ему нужно.

Если хоть сколько-то привлекательная женщина на оживленной улице хотя бы улыбнется Дону Гейтли, проходя мимо, то Дон Гейтли, как и практически любой гетеросексуальный наркоман, за следующие пару кварталов мысленно сходит с ней на свиданку, съедется, женится и нарожает детей, все в будущем, все в голове, уже мысленно покачает малыша Гейтли на колене размером с баранью ногу, пока эта воображаемая миссис Г. хлопочет в фартуке, который иногда по ночам соблазнительно надевает на голое тело. Пока наркоман дойдет, куда шел, он либо уже мысленно развелся с женщиной и отчаянно судится за опеку над детьми, либо мысленно живет в счастливом браке на закате жизни, сидя с ней в окружении большеголовых внучат на специальных качелях на веранде, укрепленных для веса Гейтли, – а ее ножки в компрессионных чулках и ортопедических туфлях все еще чертовски хороши, – понимая друг друга с полуслова, называя друг друга «мать» и «отец», зная, что откинутся спустя недели друг за другом, а потому и помыслить не могут, как жить в одиночку, так срослись душами за многие годы.

Однако предполагаемый мысленный союз Гейтли и Джоэль («М. П.») ван Дайн начинает хромать, когда Гейтли доходит до образа, где качает на коленке ребенка в большущей вуали с голубой или розовой каймой. Или как нежно снимает заколки вуали Джоэль при свете луны во время медового месяца в Атлантик-сити и обнаруживает, типа, один глаз во лбу, или кошмарную ряху Черчилля, или типа того 350. Так что далеко идущая наркоманская воображаемая фантазия дает сбой, но он все равно не может не представлять старый добрый Икс с Джоэль в вуали, которая выкрикивает по-своему гулко, завораживающе «Чу» во время организма, – самое близкое к Иксу со знаменитостью у Гейтли было разве что с закоренелой наркоманкой – будущей медсестрой, в лофте с отбившим башку потолком, которая отличалась поразительным сходством с молодым Дином Мартином. Из-за того, как Джоэль делится личными историческими фотками, Гейтли позволяет своему разуму заглянуть за стену секунды и вообразить, как Джоэль, безнадежно сраженная героической фигурой Дона Г., соглашается вырубить мужика в шляпе в коридоре и увезти Гейтли со всеми трубками и катетерами из Святой Е. в тележке из прачечной или в чем там, спасая от Органов БПД, ежиков федералов или еще более лютого юридического возмездия, которое может символизировать мужик в шляпе, или же самоотверженно предлагает ему свои вуаль и просторное платье, разрешает спрятать катетер под муу-муу и тихонько улизнуть, пока сама заползет под простыни, изображая Гейтли, романтически жертвуя своими реабилитацией, карьерой радиоведущей и юридической свободой, и все ради Liebestod-любви к Дону Гейтли.

От последней фантазии ему становится стыдно, такая она трусливая. И даже воображать романтические отношения с потерянной новенькой стыдно. В бостонских АА соблазнение новеньких называют «13-м шагом» 351 и считают делом конченых мерзавцев. Это хищничество. Новички приходят в АА такими выжатыми, потерянными и напуганными, с нервными системами наизнанку и гудящими от отходняка, и отчаянно мечтающими выбраться из своей головы, сложить с себя ответственность за себя к ногам чего-то не менее соблазнительного и всепоглощающего, как их былой друг Вещество. Избежать зеркала, которое ставят перед ними АА. Избежать признания предательства их старого дорогого друга Вещества и траура по нему. Плюс даже не будем о проблемах зеркал-и-беззащитности в случае новенькой, которой приходится носить вуаль УРОТ. Один из самых настоятельных советов бостонских АА новичкам – избегать романтических отношений как минимум год. Поэтому если какой-то хищник с опытом какой-никакой трезвой жизни пытается соблазнить новенького, это почти равносильно изнасилованию, как считают в Бостоне. Не то что бы так никто не делал. Но те, кто делал, после никогда не достигали той трезвой жизни, которую бы уважали или ставили в пример. АА на 13-м Шаге еще сам бежит от зеркала.

Не говоря уж о том, когда сотрудник соблазняет нового жильца, которой он, по идее, должен помогать, то это чистой воды подстава Пэт Монтесян и Эннет-Хауса по полной программе.

То, что его ярчайшие фантазии о Джоэль вращаются вокруг фантазий о побеге от Органов и юридической ответственности, – вряд ли случайность, понимает Гейтли. На самом деле фантазия его головы – что новенькая поможет ему избежать, скрыться и удрать, чтобы присоединиться к нему позже, в каком-нибудь Кентукки на укрепленных качелях на веранде. Да он же сам еще новичок: хочет, чтобы кто-нибудь другой разбирался с его проблемами, чтобы кто-нибудь спасал его от его же клеток. В сущности, это та же иллюзия, что и любая иллюзия вызывающего зависимость Вещества. От отвращения к себе его глаза закатились и так и остались.

Я вышел в коридор сплюнуть табак, почистить зубы и прополоскать банку из-под «Спиру-Теина», на краях которой уже образовалась неприятная короста. Коридоры в общежитии изогнутые и без углов как таковых, но с любой точки видно не больше трех дверей целиком и косяка четвертой, прежде чем зону видимости ограничит кривая коридора. Я на секунду задумался, правда ли, что маленькие дети верят, будто родители могут их видеть даже из-за угла или изгиба.

В коридоре без ковра стоны ветра и дребезжание дверей были хуже. Из некоторых комнат за пределами прямой видимости слышались слабые звуки утреннего плача. Многие топовые игроки начинают день с краткого приступа рыданий, а затем весь день ходят в целом бодрые и жизнерадостные.

Стены в коридорах общежитий мятно-голубые. Стены в комнатах – кремовые. Все деревянные элементы темные и покрыты лаком, как и гильош вдоль всех потолков ЭТА; а превалирующий запах в коридорах – всегда смесь лака и настойки бензоина.

В мужском туалете кто-то оставил открытым окно над раковинами, и на подоконнике теперь сугроб, а на полу под окном у раковины, горячая труба которой визжит, – парабола снежной пыли, уже подтаивающая на вершине. Я включил свет и с ним заработала вытяжка; по какой-то причине я с трудом выношу ее звук. Когда я выглянул в окно, ниоткуда и отовсюду налетает ветер, кружится вихрями и смерчами снег, а в снежинках чувствуются крошки льда. Холод беспощадный. Дорожки за Восточными кортами замело, а ветви сосен сгибались под тяжестью снега почти горизонтально. Насест Штитта и наблюдательная башня выглядели угрожающе; на подветренной стороне, выходящей на Админку, все еще было темно и бесснежно. Вид на вентиляторы ATHSCME вдали, перемещающие кубокилометрами снежный воздух на север, – один из лучших зимних видов с вершины нашего холма, но видимость сейчас была почти нулевая, чтобы различить вентиляторы, а из-за тотального жидкого шороха снега нельзя было даже расслышать, работают ли они вообще. От Дома ректора остался не более чем горбатый силуэт на фоне лесопосадки на севере, но я легко представил себе бедного Ч. Т. в гостиной у окна в кожаных тапках и халате в шотландскую клетку, который как будто мечется, даже когда стоит неподвижно, как он вытягивает и возвращает антенну телефона в руках, уже позвонив в Логан, МАМ-Дорваль, за новостями в сервис ПрогнозНет-9000, бровастым типам в квебекском офисе ОНАНТА, со лбом – стиральной доской и беззвучно двигающимися губами, накручивая себя до состояния Абсолютного Беспокойства.

Я спрятался внутрь, когда перестал чувствовать лицо. Совершил свои омовения. Я не ходил в туалет по-большому три дня.

Цифровой дисплей рядом с интеркомом на потолке показывал 18-11ЕСТ-0456.

Когда хлоп-хлоп двери в ванную затихло, я расслышал из-за изгиба коридора тихий голос со странной интонацией. Оказалось, перед окном коридора на стуле из спальни сидел старый добрый Орто Стайс. Сидел лицом к окну. Окно было закрыто, и он прислонился лбом к стеклу, то ли бормоча, то ли напевая себе под нос, очень тихо. Вся нижняя часть окна запотела от его дыхания. Я подошел к нему со спины, прислушался. Ежик на его затылке был бледно-серого цвета акульего брюха, такой короткий, что просвечивала кожа. Я встал более-менее за его стулом. Я не мог расслышать, говорит он или напевает. Он не обернулся, даже когда я погремел зубной щеткой в стакане НАСА. На нем был классический прикид Тьмы: черная толстовка, черные треники с красно-серой шелкографией «ЭТА» на обеих штанинах. Босые ступни стояли на холодном полу. Я стоял прямо у стула, но он так и не обернулся.

– Эт кто тама? – спросил он, глядя прямо перед собой в окно.

– Привет, Орт.

– Хэл. Ты че-то раненько.

Я еще погремел зубной щеткой, обозначая, как пожимаю плечами.

– Ну, знаешь. Проснулся и не спится.

– Что случилось?

– В смысле? – спросил я.

– Голос у тя. Едрён-батон, ты плачешь? Что случилось?

– Я не плачу, Орт, – мой голос был нейтральный и немного озадаченный.

– Ну лады, – Стайс подышал на стекло. Поднял руку, не меняя положения головы, и почесал ежик на затылке. – Встал и не спится. Ну че, буим седни с инасранцами играть али как?

Последние десять дней хуже всего я чувствовал себя рано утром, до рассвета. Есть что-то стихийно-ужасное в дорассветном пробуждении. Над границей дыхания Тьмы окно было прозрачным. Здесь снег не так кружился и колотил в окно, как на восточной стороне здания, зато благодаря отсутствию ветра на подветренной стороне было отлично видно, как плотно валит снег. Как бесконечно опускающийся белый занавес. С восточной стороны небо просветлялось, было более бледного серо-белого оттенка, напоминая ежик Стайса. Я осознал, что из его положения видно только конденсат дыхания, никаких отражений. Я скорчил у него из-за спины несколько гротескных, растянутых, пучеглазых рож. Мне от них стало только хуже.

Я погремел щеткой.

– Ну, если и будем, то не на улице. У западных сеток сугробы до верхней стропы. Придется им поискать помещение.

Стайс подышал.

– Откеда у нас те помещение с трицитью шестью кортами, Инк. Максимум, наверн, двенадцать в клубе «Винчестер». В сраном «Маунт Оберне» их и то восем.

– Им придется развозить нас по разным местам. Это геморрой, но Штитт такое уже проворачивал. Я думаю, настоящая переменная – это успели ли вчера ночью квебекские ребята приземлиться в Логане до того, как его замело.

– Логан, гришь, закроют.

– Но я думаю, если бы они прилетели вчера ночью, мы бы знали. Марио говорил, Фрир и Сбит пристально следили за обновлениями FAA [211] с самого ужина.

– Парни ждут, как бы поиксить тормознутых эносранок, которые даж нох не бреют, штоль?

– Я бы сказал, они застряли в Дорвале. Готов спорить, Ч. Т. как раз сейчас этим занимается. Возможно, за завтраком будет какое-то объявление.

Это было очевидное приглашение для Тьмы быстренько спародировать, как Ч. Т. вслух спрашивает по телефону у квебекского тренера, стоит ли ему, Ч. Т., настаивать, чтобы они садились на чартерный наземный транспорт от Монреаля, или убеждать не рисковать и не ехать через Впадину в такую бурю великодушным, хотя и разочарованным тоном, чтобы квебекский тренер решил, что путешествовать 400 км до Бостона на автобусе в метель – его собственная великодушная идея, полностью открывается Ч. Т., раскрывая всевозможные психостратегии на усмотрение тренера, неистово шурша на заднем фоне телефонного разговора франко-английским словарем. Но Стайс так и сидел, прислонившись лбом к стеклу. Его голые ступни отбивали на полу какой-то ритм. В коридоре был дубак, и большие пальцы у него на ногах слегка посинели. Он резко выдохнул через сложенные губы, отчего толстые щеки слегка захлопали; эту привычку мы звали его конским фырчаньем.

– Ты тут сам с собой разговаривал, или напевал, а?

Повисла тишина.

– Слышал анехдот? – сказал он наконец.

– Давай послушаем.

– Интересно?

– Мне сейчас не помешает хорошее настроение, Тьма, – сказал я.

– И те тоже?

Снова повисла тишина. За закрытыми дверями в разных тональностях рыдали два разных человека. На втором этаже кто-то смыл в туалете. Один из плачущих почти ревел белугой, на каких-то нечеловеческих частотах. Кто из юношей ЭТА это был или за какой дверью за изгибом стены, сказать было невозможно.

Тьма опять почесал затылок, не двигая головой. Его руки едва ли не светились на фоне черных рукавов.

– Пошли, значить, три статистика на утиную охоту, – начал он. Запнулся. – Они тип статистики по профессии.

– Пока что все понимаю.

– И вот они, значить, пошли на уток охотиться, и залегли в грязи в засидке, шоб охотиться, в броднях да шляпах, с крутейшими «Винчестерами» с картечью и тэ дэ. И крякают в такой казу, в который охотники на охоте крякают.

– Манок, – сказал я.

– Ну вот да, – Стайс попытался кивнуть, не отрывая лба от стекла. – И, значить, вылетает прямо над ними утка.

– Дичь. Цель их экспедиции.

– Точняк, весь их урезон и прочая, и вот они целятся, чтобы расхерачить шлюхину дочь в пух и потроха, – сказал Стайс. – И вот, значить, первый статистик, он наводит свой «Винч» и херачит, и отдачей его жопой прям в грязюку, и но он промазал, – они видят, низковато взял. И ну тада второй статистик, целится и стреляет, и тож шлепает на жопу – у этих «Винчей» отдача будь здоров, – и второй на жопу шлеп, от выстрела, и они видят, что он взял высоковато.

– Также промахнулся.

– Промахнулся, потому что взял высоковато. На что тада третьего статистика охватывает, знач, категорическая радость, он скачет козликом и вопит: «Она наша, мужики, мы ее сделали!»

Кто-то закричал во сне, а кто-то другой рявкнул, чтобы потише. Я даже не притворялся, что мне смешно. Стайс, кажется, этого и не ждал. Он пожал плечами, не двигая головой. Его лоб ни разу не оторвался от холодного стекла.

Я молча стоял рядом со стаканом НАСА с зубной щеткой и глядел в верхнюю половину окна над головой Стайса. Снегопад был сильным и казался шелковым. Зеленый брезент павильона у Восточных кортов зловеще просел, белый логотип «Гаторейд» – неразличим. Там кто-то был, не под укрытием павильона, а на трибуне за восточными Шоу-кортами, откинувшись, с локтями на одном ряду, задом – на втором и ногами – на третьем, не двигаясь, в чем-то достаточно пухлом и ярком, чтобы оказаться курткой, но заметаемый снегом, просто сидел. Пол или возраст определить было невозможно. Шпили бруклайнских церквей темнели по мере того, как небо за ними светлело. Начало рассвета сквозь метель напоминало лунный свет. Несколько людей на авеню Содружества чистили скребками лобовые стекла автомобилей. Силуэты их были темные, крошечные и размытые; ряд занесенных машин на авеню напоминал череду иглу, какую-то эскимосскую типовую застройку. В середине ноября еще никогда так не мело. Покрытый снегом поезд «Б» полз на холм, как белый слизняк. Казалось очевидным, что скоро метро начнет отменять маршруты. Из-за снега и холодной зари все казалось каким-то засахаренным. Опускная решетка между дорогой и парковкой была наполовину поднята – наверное, чтобы не замерзла закрытой. Я не мог разглядеть, кто сейчас в будке привратника. Привратники приходили и уходили, большинство – из «дома на полпути» «Эннет-Хаус», где они «реабилитируются». Два флага на флагштоке замерзли в расправленном состоянии, не развевались, а с трудом поворачивались на ветру из стороны в сторону, словно люди в шейных корсетах. Почтовый ящик для физической почты ЭТА у опускной решетки отрастил снежный ирокез. Весь пейзаж был пронизан неописуемым пафосом. Из-за затуманившего стекло дыхания Стайса я не видел ничего ближе почтового ящика и Восточных кортов. По периметру вокруг пятна дыхания Стайса свет начинал преломляться в цвета.

– Этот анехдот Шахту в Черепном фонде рассказал какой-то чувак из БУ с прост ужасной лицевой болью, – сказал Стайс.

– Темнотень, я не буду ходить вокруг да около и спрошу прямо.

– Это анехдот про статистику. Надо знать всякие-разные медианы, средние и моды.

– До меня дошло, Орт. Мой вопрос – зачем ты прижимаешься лбом к стеклу, если из-за дыхания тебе ничего не видно. Что ты пытаешься разглядеть? И разве лбу не холодно, как бы?

Стайс не кивнул. Снова по-конски фыркнул. У него всегда было лицо толстяка на стройном теле спортивного юноши. Я раньше не замечал, что на его правой щеке есть странная капелька дополнительной кожи, как бы кожа с претензией на родинку. Он произнес:

– Лобу нехолодно уж пару часов как, с тех пор как я перестал его чуйствовать.

– Ты сидишь босиком, уткнувшись лбом в стекло, пару часов?

– Да уж четыре, наверн.

Этажом ниже прямо под нами слышались смех и звон ведра ночных уборщиков. Смеялся только один. Это были Кенкль и Брандт.

– Мой следующий вопрос, Орт, довольно очевидный.

Он снова неуклюже пожал плечами, не отрывая головы от стекла.

– Ну. Как-то даж неловко, Инк, – сказал он. Запнулся. – Он примерз, вот че.

– Твой лоб примерз к окну?

– Как все было, наскок помню: просыпаюсь я, где-то в 01:00, у сратого Койла опеть эти его выделения, а спать под такое ну никак.

– Содрогаюсь при одной мысли, Орт.

– И Койл, канеш, даж свет не включает, просто достает свежую простыню из стопки под койкой и дальше храпака жарить. А у меня сна ни в одном глазу, и в обратку уж не могу.

– Не можешь уснуть.

– И что-то не так, жопой чую, – сказал Тьма.

– Нервы перед Фандрайзером? Из-за «Вотабургера»? Чувствуешь, что начинаешь преодолевать плато за плато, начинаешь играть так, как надеялся играть, когда поступил, но в глубине душе сам в это не веришь, будто что-то не так. Мне это знакомо. Поверь мне, я тебя пони,

Стайс автоматически попытался покачать головой и тут же ойкнул от боли.

– Да не. Все не то. Долгая, блять, история. Я даж не уверен, что хочу, шоб мне поверили. Забей. Суть в чем: лежу я, весь в поту, жарко, не спится. Ну, вылез, взял стул и припер сюда, где попрохладней.

– И где не надо лежать и созерцать, как под кроватью Койла медленно преет прошлая простыня Койла, – сказал я, слегка поежившись.

– И как раз повалил снег, кароч, в наруже. Где-то в районе 01:00. Я подумал, посижу, позырю чутка снег и успокоюсь, и потом сгоняю за подушками в КО, – он снова почесал краснеющий затылок.

– И пока смотрел на снег, ты, замечтавшись, всего на секунду прислонился лбом к стеклу.

– И усе, каюк. Забыл, что лоб-то потный. Попадалово. Сам себя обломал. Прям как, помнишь, когда Рэйдер с ребзей на прошлый Новый Год подбили Ингерсолла лизнуть стойку для сетки? И вот я встрял, блин, как с языком, Хэл. Токма еще зона прилипания охрененно обширней, чем у Ингерсолла. Он-то всего лишь без кончика языка остался. Инк, где-то в 0230 я попробовал отлепиться, и тут такой, блин. звук. Звук и чуйство, что кожа порвется раньше, чем я отлипну, по-любас. Примерз намертво. А на лобе больше кожи, чем я готов расстаться, дружище, – он говорил почти шепотом.

– Господи, и все это время ты так и сидел.

– Ну, епт, срамота ж. И еще не так припекло, шоб орать. Все думал, если еще припечет – возьму и заору. А потом в 03 ваще перестал чуйствовать лоб.

– Ты просто сидел и ждал, когда кто-нибудь пройдет мимо. Тихо напевал, чтобы не падать духом.

– Я, блин, молился, шоб токма не Пемулис. Бог знает, что этот шлюхин сын учудил бы, пока я беспомощен и неомобилен. И за дверью Трельч храпит во все завертки, со всеми своими сратыми микрофоном, кабелем и амбициями. Я молился, шоб и он не проснулся. И это уж не говоря про сукина сына Фрира.

Я посмотрел на дверь.

– Но это же одиночная комната Аксанутого. С чего вдруг Трельчу спать у Аксанутого?

Орто пожал плечами.

– Просто поверь, что у меня было довольно досужего времени, шоб насобачиться опознавать храпы, Инк.

Я перевел взгляд со Стайса на дверь Аксфорда и обратно.

– Так значит, ты просто сидел, слушал, как спят люди, и смотрел, как расползается и замерзает на окне дыхание? – спросил я. В воображении это казалось поистине невыносимым: как бы я сидел на его месте, примерзнув, задолго до рассвета, один, стыдясь позвать на помощь, мое собственное дыхание затуманивает окно и даже не позволяет отвлечься от ужаса на виды. Я стоял в ужасе, с уважением глядя на мужественное спокойствие Тьмы.

– Были ваще паршивые полчаса, когда еще и верхняя губа тож прилипла, из-за дыхания, когда дыхание замерзло. Но я ее, сволочь, отдышал. Дышал реал быстро и жарко. Чуть, твою мать, до гипервентиляции не дошел. Боялся, что, ежли отключусь, упаду вперед и всем лицом примерзну. Мне и лоба за глаза.

Я поставил стакан НАСА с зубной щеткой на навесную решетку вентиляции. В комнатах решетки были утоплены, в коридорах же выдавались. Кольцевая система отопления ЭТА издавала смазанный гул, который я давным-давно перестал замечать. В Доме ректора отопление до сих пор масляное; всегда грохочет так, будто где-то в подвалах по трубам долбит психопат.

– Темныш, готовься морально, – сказал я. – Я собираюсь тебя отлепить.

Стайс словно меня не слышал. Для человека, окклюзионно прилипшего к замерзшему окну, он был как-то странно задумчив. Он с удвоенной энергией щупал затылок, как делал всегда, когда о чем-то задумывался.

– Ты веришь в эту шнягу, Хэл?

– Шнягу?

– Ну не знаю. Детскую шнягу. Телекинотика. Призраки. Парааномальная шняга.

– Сейчас только пристроюсь за тобой и дерну, и ты свободен, – сказал я.

– Сюда кто-то приходил, – сказал он. – Стоял за спиной где-то час назад. Но токма торчал. А потом он ушел. Или, оно, – он передернулся.

– Будет как пластырь с лодыжки сорвать. Потащим тебя так сильно и быстро, что ты ничего и не почувствуешь.

– У меня что-т перед глазами неприятные воспоминания про кончик языка Ингерсолла, который до весны на стойке Девятки провисел.

– Нет, Темныш, у нас же не ситуация слюна – нулевая температура – металл. Скорее какая-то необъяснимая окклюзионная ловушка. Стекло не поглощает тепло, как металл.

– А хреново окно особым теплом и не отличается, дружище.

– И я не уверен, что понимаю, что ты имеешь в виду под «паранормальным». Когда я был маленький, верил в вампиров. Иногда сам якобы видел на лестнице призрак своего отца, но, опять же, ближе к концу он видел и черных вдов в своих волосах, и утверждал, что я не разговариваю, хотя я сидел прямо перед ним и говорил. Так что мы все это списали. Орт, наверное, я не знаю, как отношусь к паранормальной шняге.

– А потом, кажется, меня что-то укусило. Прям в темечко, вот сюда, какой-то жук, который как знал, что я беспомощный и не вижу, – Стайс снова стал расчесывать раскрасневшуюся кожу за ухом. Там действительно была какая-то припухлость. Но не на ассоциирующейся с вампирами зоне шеи.

– И старый добрый Марио говорит, что видел паранормальные силуэты, и он не шутит, и Марио не умеет врать, – сказал я. – Так что я не знаю, что думать относительно своей позиции. Субадронные частицы ведут себя довольно призрачно. Наверное, я воздержусь от скоропалительных суждений.

– Ну лады. Значить, хорошо, что эт ты на мя вышел.

– Главное, Темныш, береги шею, чтобы избежать инерции. Вылетишь, как пробка из бутылки «Моэта».

– Спасай мою жопу, Инк, а я тебе такую парааномальную шнягу покажу, что ты хорошенько охренеешь, – сказал Стайс, собираясь с силами. – Я о ней ни одной живой душе, токма Лайлу, – и мне эта кооперация уже вот где. Ты воздержишься от сыропалитенных суждений, Инк, я знаю.

– Все будет хорошо, – сказал я. Я встал за Стайсом, наклонился и обхватил его за грудь. Его деревянный стул скрипнул, когда я уперся в него коленкой. Стайс задышал часто-часто. Его паротитные брыли захлопали. Мы почти прижались щеками. Я сказал, что потяну на счет «три». На самом деле я потянул на «два», чтобы он не успел собраться. Я потянул изо всех сил, и после заминки сопротивления Стайс потянулся за мной.

Звук был ужасный. Когда мы дернули его голову, кожа на лбу растянулась. Она тянулась и растягивалась, пока между лбом и стеклом не повисло полметра растянутой лобной кожи. Звук был как от резины из ада. Эпидермис на лбу Стайса так и не отлип, но поднялась и подобралась вся изобильная обвисшая кожа бульдожьего лица Стайса, соединяя его голову с окном. И на секунду я увидел то, что можно считать настоящим лицом Стайса, как выглядели бы его черты, если бы лицо не скрывалось под брылястой рыхлой кожей: когда каждый миллиметр лишней плоти стянулся ко лбу, передо мной мимолетно предстало лицо Стайса после радикальной подтяжки: узкое, точеное и слегка крысиное, озаренное каким-то откровением, уставившееся в окно из-под розового козырька растянутой лишней кожи.

Все это заняло не больше секунды. Всего на мгновение мы замерли, подавшись назад, прислушиваясь к райс-криспивскому [212] потрескиванию, с которым растягивались и лопались пучки коллагена его кожи. Стул стоял на задних ножках. Затем Стайс завизжал от боли: «Восподи божи, вертай взад!» Голубые глаза на втором маленьком лице на долю секунду вытаращились, как у мультяшки. Второй тонкогубый ротик стал круглым пятаком от боли и страха.

– Назад-назад-назад! – вопил Стайс.

Но я не мог просто отпустить, из страха, что эластичная кожа хлопнет Стайса в окно и он пробьет стекло. Я легонько вернул его на место, наблюдая, как передние ножки стула медленно опускаются на пол; и натяжение кожи лба ослабевало, и снова поверх второго, маленького лица Стайса появилось лицо мясистое и круглое, и накрыло его, и мы легонько возвращались, пока единственным признаком ужасного растяжения не осталось всего несколько сантиметров деколлагенизированной кожи лба, свисающей мешком на уровне ресниц.

– Восподи божи, – не мог отдышаться Стайс.

– Ты реально, поистине примерз, Орт.

– Ебать-копать, как же больно-то.

Я с хрустом повращал предплечьем.

– Мы попытаемся отогреть твой лоб, Темныш.

– Я тебя сам счас так огрею, приятель, мало не покажется. Все, буду сидеть тут до весны и точка.

Затем в дверях комнаты Аксфорда прямо над согбенным плечом Стайса показались сперва утренний торчащий вихор Джима Трельча, а затем его лицо и кулак. Стайс был прав. Находиться в чужой комнате даже после Отбоя – нарушение; остаться в чужой комнате на ночь – настолько немыслимо, что даже не упоминается в правилах.

– До новостного центра «Очевидец» дошли сообщения о криках, – сказал Трельч в кулак.

– Трельч, пшел нахуй отседа, – сказал Стайс.

– Не огреть, Орт, а отогреть. Теплой водой. Нагреем стекло. Кипятком. Растворим адгезию. Грелкой. Электрической из кабинета Лоуча, например.

– Дверь Лоуча не вскрывается, – сказал Стайс. – Не буди его в день Фандрайзера.

Трельч протянул кулак.

– Сообщения о пронзительных криках привели нашего корреспондента к месту развивающегося трагического происшествия, и теперь мы попытаемся узнать мнение молодого человека, находящегося в центре событий.

– Слух, Хэл, скажи ему, шоб заткнулся и засунул себе эту руку сам знает куда, не то я за ся не ручаюсь.

– Тьма случайно приложился мокрым лбом к окну, и примерз, и просидел здесь всю ночь, – сказал я Трельчу, игнорируя большой кулак, который он сунул мне под нос. Я сжал плечо Стайса. – Позову Брандта, чтобы он организовал что-нибудь теплое.

Казалось, мы пришли к какому-то негласному соглашению даже не поднимать темы Трельча в комнате Аксфорда или местонахождения Аксфорда. Сложно было сказать, что беспокоило больше: что Аксфорда не было в комнате всю ночь или что Аксфорд там, за распахнутой дверью, а следовательно, Трельч и Аксфорд провели ночь вместе в одиночной комнате ровно с одной кроватью. Казалось, сама вселенная выстроилась так, что стоило хотя бы упомянуть об этом, как нарушишь какой-то негласный закон. Трельч, казалось, даже не замечал атмосферы неуместности или немыслимых возможностей. Трудно было представить, чтобы он так же надоедал, если бы думал, что ему есть что скрывать. Он стоял на цыпочках, выглядывая в окно поверх дыхания Стайса, приложив ладонь к уху, словно прижимал гарнитуру. Тихо присвистнул.

– Плюс теперь в новостной центр приходят сообщения об умопомрачительной метели.

Я забрал стакан НАСА с щеткой с выпирающей вентиляции; со времен Прикола с Бетелем 352 только наивный дурачок оставит зубную щетку без присмотра в стенах ЭТА.

– Джим, если не сложно, побудь со Стайсом и посторожи мой стакан НАСА.

– Какие-нибудь комментарии о том, что вы чувствуете в связи с комбинацией боли, холода, стыда и погоды – мистер Стайс, верно?

– Не бросай меня в неомобильном состоянии с Трельчем, Хэл, чувак. Он заставляет меня говорить в руку.

– Околопогодная драма разворачивается вокруг сгорающего от стыда пострадавшего, прикованного лбом к окну, – говорил Трельч в кулак, глядя на свое отражение в окне, второй большой рукой приглаживая торчащий вихор, пока я помчался и проскользил в носках по коридору до остановки мимо двери на лестницу.

Кенкль и Брандт были людьми без определенного возраста, на особый усохший манер уборщиков, где-то между тридцатью пятью и шестьюдесятью годами. Они были неразлучны и, в сущности, нетрудоспособны. Много лет назад скука завела нас в минимально криптозащищенные файлы сотрудников Латеральной Алисы Мур, и коэффициент интеллекта по шкале Стэнфорда-Бине в файле Брандта находился на границе между «Слабоумием» и «Дебилизмом». Он был лысым и каким-то образом одновременно ожирелым и жилистым. На обоих висках остались неровные красные хирургические шрамы неизвестного происхождения. Его эмоциональный диапазон в общении ограничивался улыбками разной интенсивности. Они с Кенклем жили в мансарде на станции «Роксберри Кроссинг», которая выходила на закрытую и оцепленную игровую площадку средней школы Мэдисон-Парк, известную как место совершения нераскрытых ритуальных пыток в Год Чудесной Курочки «Пердю». Главным достоинством Брандта для Кенкля, кажется, было то, что он не отходил от Кенкля ни на шаг и никогда не перебивал, когда тот говорил. Даже на лестнице я слышал, как Кенкль разглагольствует об их планах на День благодарения и командует, где Брандту мыть пол. Технически Кенкль был черным, т. е. негроидом, но кожа у него была скорее жжено-охряного цвета гниющей тыквы. Зато волосы были как у настоящего черного, и он заплетал их в толстые дреды, похожие на корону из мокрых сигар. Академический светоч в очень неблагополучном районе «Роксберри Кроссинг», он получил степень доктора в области физики низких температур в Университете Массачусетса в двадцать один и устроился на престижную синекуру в Управлении военно-морских исследований США, затем в двадцать три попал под трибунал и вылетел из ОНР по обвинениям, которые менялись каждый раз, как его спросишь. Кажется, между двадцатью одним и двадцатью тремя годами произошло некое событие, которое сломало его в нескольких стратегических точках, и из Бетесды он бежал назад, на крыльцо многоквартирного дома на «Роксберри Кроссинг», где читал книжки о бахаизме, обложки которых по-хитрому оборачивал в газеты, и плевал впечатляющими параболами дрожащей мокроты на Нью-Дадли-стрит. Он был весь в темных веснушках и нарывах и страдал от повышенного выделения мокроты. Плевался он мастерски, и утверждал, что отсутствующие резцы ему удалили «для облегчения процесса отхаркивания». Мы подозревали, что он или гипоманьяк, или сидит на дринах, или все сразу. Его выражение лица всегда было предельно серьезным. Он без остановки разглагольствал с бедным Брандтом, используя плевки вместо связи между придаточными. Говорил он громко, потому что оба носили поролоновые беруши – крики людей из-за кошмаров вызывали у них нервный озноб. Их техника уборки заключалась в том, что Кенкль со снайперской точностью плевал на поверхность, которую Брандту следовало отмыть, и Брандт как послушная гончая трусил от плевка к плевку, слушая и улыбаясь, посмеиваясь в нужных местах. Они удалялись от меня в сторону восточного окна второго этажа, Брандт – оставляя веревочной шваброй размашистые блестящие дуги, Кенкль – волоча жестяное ведро и посылая маркеры мокроты через сгорбившегося Брандта.

– А Свя-аточный сезон, Брандт, друг мой Брандт – Рождество – рождественское утро – Что есть суть утра Рождества, как не детский эквивалент полового контакта, для ребенка? – Подарок, Брандт – То, что ты не заслужил и чего не имел, но теперь имеешь – Разве ты сам не чувствуешь символическую связь между разворачиванием рождественского подарка и раздеванием девушки?

Брандт кивал и мыл, не зная, смеяться или нет.

Сам повстречался с Кенклем и Брандтом в метро (Кенкль и Брандт, оказывается, катались по ночам в метро, в качестве досуга), когда пытался как-то добраться до Энфилда из Бэк-Бэй по оранжевой ветке 353, подшофе. Кенкль и Брандт не только пересадили Самого на ветку правильного цвета и подпирали с двух сторон на протяжении всего бесконечного пути до Содружки, но и проводили по крутой железной лестнице станции метро, через дорогу и по серпантину на холм до самой опускной решетки, и были приглашены Самим в 02:00 продолжить дискуссию о низких температурах, которую они вели с Кенклем, пока Брандт поднимал Самого на холм на плече (Кенкль помнит, что дискуссия той ночи касалась человеческого носа как эректильного органа, но уверенным можно быть только в том, что дискуссия была односторонняя); и в итоге дуэт снялся в роли служителей в черных вуалях в стиле театра Но в фильме Самого «Чайная церемония при нулевой гравитации» и с тех пор работал на черных работах в ЭТА, хотя только в ночную смену, поскольку мистер Пал всей душой ненавидел Кенкля.

Кенкль харкнул и попал точно в тонкую полоску пыли у плинтуса, которую пропустила мокрая дуга швабры.

– Ибо я за миссионерскую позу, Брандт, как есть – Брандт – Мне будьте добры либо обычное соитие в миссионерском положении, либо нигиль и ничто – Смекаешь? – Подключись к мозговому штурму об альтерна-ативных позициях, Брандт – Брандт – Для меня, по крайней мере на мой вкус, зеро и нигиль эти ваши позы сзади, или, как их еще называют, ко-онтакты в догги-, или собачьем, стиле, столь любимом среди мужланов, в порнокартриджах, та-антрических учениях – Брандт, это же все жи-ивотное – Почему? – Спрашиваешь, почему? – Брандт, по существу своему это поза четверенек – Она на четвереньках, ты на четвереньках над ней, – Из ря-ада вон много четверенек, на мой.

Брандт первым услышал, как я подхожу в носках, стараясь ступать по сухому. Дважды я чуть не поскользнулся. За восточным окном все еще мело.

– Я Отто Брандт! – окликнул меня Брандт, протягивая руку, хотя я все еще был в нескольких метрах.

Дреды Кенкля торчали из-под клетчатой кепки. Он обернулся за Брандтом и по-индейски поднял руку в приветствии.

– Дорогой мой принц Хэл. Уж встал и одет ни свет ни за-аря.

– Позвольте представиться, – сказал Брандт. Я пожал его руку.

– В носках и с зубной щеткой. На-аследный принц ЭТА, Брандт, который, держу пари, на четвереньки не вста-ает.

– Тьме наверху срочно нужна ваша помощь, ребят, – сказал я, вытирая носок о штанину. – Темныш прилип лицом к стеклу, и ему ужасно больно, и мы не смогли его отодрать, и понадобится горячая вода, но не очень горячая, – я показал на ведро у ног Кенкля. Заметил, что на нем разные ботинки.

– Можем ли мы поинтересоваться, что же в этом забавного? – спросил Кенкль.

– Меня зовут Брандт, очень приятно познакомиться, – сказал Брандт и снова протянул руку. Он положил швабру туда, куда показал Кенкль.

– С ним сейчас Трельч, но Тьма очень плох, – сказал я, пожимая руку Брандта.

– Мы уже в пути, – сказал Кенкль, – но отчего такое веселье?

– Какое веселье?

Кенкль перевел взгляд на Брандта и опять на меня.

– Он спрашивает, какое веселье. На твоем лице написано веселье. Оно очень веселое. Сперва оно выглядело лишь бескручи-инным. А теперь оно открыто гомери-ическое. Ты почти хватаешься за животик. Ты с трудом выговариваешь слова. Ты едва ли не хлопаешь по коленке. Вот какое веселье, дорогой мой наследный принц Хэл. Я думал, что вы, игроки, вне поля все компадре-мундо.

Брандт пятился по коридору и сиял улыбкой. Кенкль сдвинул кепку набекрень и почесал какую-то экзему на линии роста волос. Я подобрался и сознательно придал лицу предельно пасмурное выражение.

– А теперь?

Брандт отпер хозяйственную подсобку. Раздался звук наполняющегося из технического крана в подсобке металлического ведра.

Кенкль надвинул шапку назад и прищурился на меня. Подошел поближе. В его ресницах были сухие желтые хлопья. На лице, как и у Сбита, виднелось несколько кист в разных стадиях развития. Изо рта у Кенкля всегда слабо пахло яичным салатом. Он недолго щупал губы в размышлениях, затем сказал:

– Теперь где-то между «бескручи-инный» и «гомери-ический». Я бы сказал, задорный. Морщинки у глаз. Задорные ямочки на щеках.

Открытые зубы. Можем подключить к мозговому штурму Брандта, если.

Прямо над головами от «ГЫ-А-А-А-А-А» Стайса задрожал потолок. Я ощупывал лицо. В коридоре открывались некоторые двери, высовывались головы. Брандт набрал полное жестяное ведро воды и пытался бежать к лестнице, но ведро оттягивало ему плечо и дымящаяся вода плескалась на чистый пол. Он остановился, схватившись рукой за дверь на лестницу, и оглянулся через плечо на нас, опасаясь уходить без Кенкля.

– Я голосую за «задорный», – сказал Кенкль, слабо сжав на ходу мое плечо. Я слышал, как по дороге к Брандту он говорил каждой голове в двери что-то разное.

– Господи, – сказал я. Наплевав на носки, я вошел в особенно мокрую область и попытался разобрать свое лицо в восточном окне. Но уже было слишком светло, на улице, из-за снега. Я видел себя лишь в общих чертах, неопределенный и призрачный на фоне сияющей белизны.

Частичная расшифровка перенесенного из-за погоды совещания с участием:

(1) Мистера Родни Тана-ст., директора Департамента неопределенных служб и советника Белого дома по взаимозависимым отношениям;

(2) Мисс Морин Хули, вице-президента отдела детских развлечений «ИнтерЛейс ТелИнтертейнмент, Inc.»; (3) Мистера Карла И. («Бастера») Йи, директора отдела маркетинга и восприятия товаров корпорации «Мягкая тара „Радость"»;

(4) Мистера Р. Тана-мл., помощника регионального координатора, Департамент неопределенных служб США;

и (5) мистера П. Тома Вилса, рекламное агентство «Вайни и Вилс анлимитед». 8-й этаж, флигель Капитолия, Бостон, Массачусетс, США,

20 ноября – Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

МИСТЕР ТАН-СТ.: Том. Бастер. Мо.

МИСТЕР ВИЛС: Бог Эр.

МИСТЕР ЙИ: Род.

МИСТЕР ТАН-СТ.: Народ.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Добрый день, шеф!

МИСТЕР ТАН-СТ.: М-м-пф.

МИСС ХУЛИ: Рада, что ты наконец смог добраться, Род. Должна сказать, мы все, со своей стороны, крайне взволнованы.

МИСТЕР ТАН-СТ.: В жизни не видел, чтобы так мело. Кто-нибудь видел что-то хоть отдаленно похожее?

МИСТЕР ВИЛС: (чихает) Гребаный город.

МИСТЕР ЙИ: Там словно дополнительное измерение. Не стихия, а новое измерение.

КТО-ТО: (визг туфель под столом).

МИСТЕР ЙИ: Со своими правилами, законами. Вызывающее благоговение. Внушающее.

МИСТЕР ВИЛС: Холодно. Мокро. Глубоко. Скользко. Скорее так.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: (постукивая краем линейки по столу) Их лимузин из Логана развернуло на 180 на Сторроу. Мистер Йи как раз рассказывал.

МИСТЕР ТАН-СТ.: (постукивая по столу телескопической указкой синоптика) Ближе к делу. К сути. Зачем мы тут.

МИСС ХУЛИ: Ролик готов для просмотра. Ждем вашу отмашку. Я из Феникса через Нью-Нью-Йорк.

МИСТЕР ЙИ: А я из Огайо. Вертолетом из Нью-Нью-Йорка вот вместе с Мо.

МИСС ХУЛИ: Мастер ролика в студии пост-продакшена в «В & В». Все готово, кроме парочки последних багов с наложением изображений.

МИСТЕР ВИЛС: Морин говорит, нам нужно только ваше с Бастером добро на распространение.

МИСТЕР ХУЛИ: Как только вы и наш генеральный спонсор дадите добро, распространибельный продукт будет к концу выходных.

МИСТЕР ВИЛС: (чихает) Если только из-за гребаного снегопада электричество не накроется.

МИСТЕР ТАН-СТ.: (показывая указкой синоптика стенографу ДНС вести протокол дословно) Уже смотрел, Бастер?

МИСТЕР ЙИ: Никак нет, Род. Сам только прилетел с ребятами. Кеннеди замело по крышу. Мо пришлось брать чартерный вертолет. Так что сижу жду.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: (постукивая краем линейки по столу) А как вы добрались, сэр, если позволите спросить?

МИСТЕР ТАН-СТ.: Гора сама пришла к Магомету, а, Том?

МИСТЕР ВИЛС: Почему только мне досюда всего два километра, и простудился именно я?

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Я тоже был в Бостоне.

МИСТЕР ВИЛС: (проверяя соединения на «Цифровой системе просмотра Инфернатрон 210-Y») Ну что, начнем?

МИСТЕР ТАН-СТ.: Так, для протокола. Мо. Целевая аудитория?

МИСС ХУЛИ: От шести до десяти, с незначительным снижением эффективности в группах от четырех до шести и от десяти до тринадцати. Скажем, ЦА от четырех до двенадцати, белые, носители английского, доход средний и выше, способности по шкале абстракций Крюгера – от трех и выше. (Сверяется с записями). Устойчивость внимания к рекламе – шестнадцать секунд, с падением в геометрической прогрессии после тринадцатой.

МИСТЕР ТАН-СТ.: Хронометраж?

МИСС ХУЛИ: Тридцать секунд с шокирующими изображениями на четырнадцатой.

МИСТЕР ВИЛС: (отхаркивает мокроту).

МИСТЕР ЙИ: Передача-носитель, Мо?

МИСС ХУЛИ: «Шоу мистера Попрыгайчика», спонтанное распространение в 16:00 по будням. 15:00 по Центральному и Горному. Самые сливки времени. Доля аудитории спонтанного приема в этот слот – 82.

МИСТЕР ЙИ: Есть данные по процентам от общего просмотра слота со Спонтанного относительно Записанных картриджей?

МИСС ХУЛИ: На Год «Юситю 2007» у нас было 47 % с погрешностью 2 %. Последний год, на который есть данные.

МИСТЕР ТАН-СТ.: Тэ есть, скажем, для нашего ролика 40 % от общего просмотра.

МИСТЕР ЙИ: Плюс-минус туда-сюда. Впечатляет.

МИСТЕР ТАН-СТ.: Так, спросил, спросил, спросил. Бюджет есть, приблизительно?

МИСТЕР ЙИ: Продакшн – чуть за пол-лимона. Пост-продакшн…

МИСТЕР ВИЛС: Какой там. 150 штук до наложения эффектов.

МИСТЕР ЙИ: Добавлю, что свою часть работы Тэм делал pro bono.

МИСТЕР ВИЛС: Смотреть-то будем или где?

МИСТЕР ХУЛИ: Так как «Попрыгайчик» не считается передачей общественного вещания, распространение обойдется в около 180 штук за слот.

МИСТЕР ЙИ: По поводу чего мы все еще в сомнениях.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Следующий год, Бастер, – Год «Радости». Ты хотел себе год. Хочешь, чтобы Год «Радости» стал годом, когда полстраны бросит все и выпучится со спиральками в глазах на какой-то зловещий картридж, пока не перемрет от голода в куче собственного гов…

МИСТЕР ТАН-СТ.: Заткнись, Родни. И завязывай стучать линейкой. Уверен, Бастер сам прекрасно знает, какую невероятную услугу оказывает стране уже сейчас, когда согласился спонсировать, возможно, самую важную социальную рекламу в истории, учитывая потенциальную угрозу.

МИСТЕР ВИЛС: (резко чихает дважды подряд) (неразборчиво).

МИСТЕР ТАН-СТ.: (стучит по краю стола телескопической указкой синоптика) Ну ладненько. Перейдем к ролику. Наш персонаж. Все еще поющий «Клинекс»?

МИСТЕР ЙИ: Эта, как ее там, Салфеточка с Улыбочкой – «Нет, Спасибочки», которая учит детей говорить «нет, спасибочки» подозрительным картриджам без опознавательных признаков?

МИСС ХУЛИ: (прочищает горло) Том?

МИСТЕР ТАН-МЛ.: (стучит линейкой по краю стола)

МИСТЕР ВИЛС: (отхаркивает) Нет. Пришлось похерить танцующий «Клинекс» после анализа отклика фокус-групп. Много проблем. Фразу «нет, спасибочки» считают архаичной. Некрутой. Дедовской. Слишком новоанглийской или что-то такое. Вызывала образы морщинистого старикана в комбинезоне. Отвлекала от того, чему надо говорить «нет, спасибо». Плюс показатели распознавания фразы оказались гораздо ниже минимальных параметров слогана.

МИСС ХУЛИ: Проблемы с самим персонажем.

МИСТЕР ВИЛС: (высмаркивая ноздри по очереди) Дети ненавидят Салфеточку с Улыбочкой. Мы говорим даже не о равнодушии. Ассоциировали с соплями, короче. В данных неоднократно всплывает слово «козявки». И песня не спасла.

МИСС ХУЛИ: Вот почему в данном случае – благослови бог фокусгруппы.

МИСТЕР ЙИ: В этом бизнесе год за два.

МИСТЕР ВИЛС: Пришлось откатиться и конкретно перезагрузить концепт.

МИСТЕР ЙИ: Кто-нибудь еще чувствует необычный цитрусовый цветочный запах?

МИСС ХУЛИ: Ребята Тома работали двадцать четыре часа в сутки. Мы все взволнованы результатом.

МИСТЕР ВИЛС: Смотреть можно, но еще сыро. Пока не доделали. В первых набросках Зака был баг.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Зака?

МИСТЕР ВИЛС: Баг мелкий, но вредный. Остатки турбовируса в графическом преобразователе. Голова Зака отделялась от туловища и улетала в правый верхний угол. Не самый лучший эффект, если учесть посыл ролика.

МИСТЕР ЙИ: Как будто флердоранж, но с какой-то мерзкой приторностью.

МИСС ХУЛИ: О господи.

МИСТЕР ВИЛС: (чихает) Из-за отладки мы не все успели со шрифтами, так что кое-где придется подключить воображение. На этом 201-м есть ПО для схематического наложения?

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Прошу прощения. Зак?

МИСТЕР ВИЛС: Приветствуйте – Задорный Здоровый Зак, гарцующий ишак.

МИСТЕР ХУЛИ: Он скорее ослик, мул. Ослик.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: (стучит линейкой как бешеный) Ишак?

МИСТЕР ХУЛИ: Авторское право на персонажей-лошадей принадлежит «Чайлд Сёрч». У них ролики «Одноглазый Пони Пэтч, который говорит «нет» незнакомцам».

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Гарцующий ишак?

МИСС ХУЛИ: Наивность и неуклюжесть персонажа ишака вызвала некую эмпатию у фокус-групп. Зак не кажется взрослым кайфоломом. Он выступает на равных с нашей аудиторией. Поэтому картридж, который он отговаривает смотреть, не приобретет в глазах зрителей ореол запретного плода, как обычно бывает, если запрещают взрослые.

МИСТЕР ВИЛС: Плюс детский рынок – настоящая скотобойня. Почти все звери уже закопирайчены. Гарфилд. Пес Макграф, гребаный детектив. Тукан Сэм.[213] Хищная птица ОНАН. Даже не будем про мишек и зайчиков. По сути, выбор не велик – или ишак, или таракан. Чтоб я еще хоть раз полез в детский сегмент (чихает).

МИСС ХУЛИ: Когда мы остановились на ослике, Том предложил заострить внимание на факторе неуклюжести и некомпетентности. Почти иронизировать персонажа. Торчащие зубы, косые глаза.

МИСТЕР ВИЛС: Гиперболизировано косые. Будто его носком с мелочью приложили. И реакция на косоглазие зашкаливает.

МИСС ХУЛИ: Уши, которые постоянно обвисают. Ноги заплетаются, когда он пытается гарцевать.

МИСТЕР ВИЛС: Но он у нас еще как гарцует.

МИСТЕР ЙИ: Но он же, конечно, не позиционирует себя ишаком? Не выгарцовывает и не говорит: «Слушайте меня, ишака!»

МИСТЕР ВИЛС: Задорного и здорового ишака.

МИСС ХУЛИ: Том гениально обыграл тему здоровья. Энергия и живость против темы пассивности. Он не просто Зак. Он Задорный Здоровый Зак. Он сгусток детской активности – учится, играет, лазает в телепьютере, гарцует. Том сделал раскадровки для целой серии тридцатисекундных приключений с активностью. Он обормот, собирательный образ ребенка – но он активный. Он воплощает собой страсть к открытиям, свободе, выбору. Как антипод мультяшному взрослому, которого мы изобразили в мягком кресле за просмотром якобы канадского картриджа, пока в его глазах крутятся и крутятся маленькие спиральки, тело как бы размякает, а голова растет и раздувается до тех пор, пока взрослый не превращается в огромную небритую голову в кресле, с огромными глазищами со спиральками.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: (стучит линейкой по краю стола).

МИСТЕР ВИЛС: Давай просто покажем, Мо.

МИСТЕР ТАН-СТ.: Должен сказать, что предвижу трудности в предложении одному нашему Главкому гарцующего ишака вместо поющего «Клинекса».

МИСС ХУЛИ: Зак объясняет детям, что не всякий развлекательный картридж – обязательно старый добрый безопасный одобренный продукт «ИнтерЛейс ТелИнтертейнмент». Он рассказывает, что, пока занимался здоровыми задорными забавами, до него дошла молва об одном очень злом и подлом картридже, на коробке которого даже нарисован смайлик, и когда начинаешь его смотреть, кажется, он интереснее всего, что ты когда-либо загадывал на падающую звезду или задувая свечи на праздничном торте. А в комиксном облачке, когда уши Зака снова опадают…

МИСТЕР ВИЛС: (чихает) Еще не до конца наложили.

МИСТЕР ТАН-СТ.: Сами знаете, что для него значит «Клинекс».

МИСС ХУЛИ:.появится изображение персонажа коробки картриджа с дружелюбной улыбкой и пухлыми безобидными ручками и ножками, как у Дафбоя «Пилсберри».

МИСТЕР ЙИ: (оттягивая воротник) Но ведь не настоящие коды анимации конечностей закопирайченного персонажа Пилсберри.

МИСТЕР ВИЛС: Выдохни. Это скорее отсылка. Аллюзия на пухлость, мимимишность. Главное – пухлые и безобидные конечности.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: (стучит по краю стола линейкой).

МИСТЕР ТАН-СТ.: (указывает на линейку своей указкой синоптика) Еще чуть-чуть – и без руки останешься, пацан.

МИСС ХУЛИ: (сверяется с записями) Затем Зак поднимает глаза и лопает облачко иголкой, и говорит, что но он обманщик, этот улыбающийся картридж, он злой, обманывает, как незнакомец, который высовывается из машины и предлагает подвести домой к маме и папе, а сам только и ждет, чтобы схватить тебя, зажать рот потной ладонью, запереть в машине и увезти далеко-далеко, где ты никогда больше не увидишь ни маму, ни папу, ни мистера Попрыгайчика.

МИСТЕР ВИЛС: И как раз тут шокирующие изображения на четырнадцатой секунде – над головой у Зака новое облачко, темное по краям, в котором у картриджа руки как у грузчика – смуглый щерящийся картридж с желтыми клыками, длинными когтями и в клетчатой ушанке и комбинезоне уезжает вдаль с мультяшным ребенком, который в ужасе и криках прижимается к заднему стеклу машины, а в его глазах начинают вертеться спиральки. Погодите, еще увидите.

МИСС ХУЛИ: Это так страшно, что оторваться невозможно.

МИСТЕР ВИЛС: (дважды чихает) Ночные кошмары обеспечены.

МИСТЕР ЙИ: Ургл. Ургл-ургл. Сплах. Ка-а (падает со стула).

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Мать честная.

МИСТЕР ТАН-СТ.: Бастер? Бастер?

МИСС ХУЛИ: Мистер Йи эпилептик. Неизлечимый. Тяжелый случай. По дороге в вертолете у него было два припадка. Их провоцируют стресс и стыд. Он очнется через минуту. Просто ведите себя естественно.

МИСТЕР ЙИ: (сучит пятками по тераццо флигеля Капитолия) Акк. Каа.

МИСТЕР ТАН-СТ.: Чтоб меня.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: (стучит линейкой по краю стола) Чтоб меня перевернуло и прихлопнуло.

МИСТЕР ТАН-СТ.: (Вставая, показывая на стучащую линейку вытянутой указкой синоптика). Ну все, твою мать. Давай ее сюда. Дай сюда!

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Но, шеф.

МИСТЕР ТАН-СТ.: Ты меня слышал, твою мать. Ты знаешь, что меня это бесит. Верну, когда закончим. Бесит до трясучки. Всегда бесило. Что ты все время с этой линейкой.

МИСС ХУЛИ: Очнется и вернется в строй в мгновение ока. Он забудет припадок. Просто не упоминайте. Если скажете про припадок, от стыда он повторится. Вот почему в вертолете было два раза. Я училась на горьком опыте.

МИСТЕР ЙИ: Сплар. Кхак.

МИСТЕР ВИЛС: (отхаркивая) Да господи.

МИСС ХУЛИ: (сверяется с записями) Когда картридж в машине в облачке увозит прижавшегося ребенка, Зак взгарцовывает и предупреждает, что нам даже неизвестно, о чем именно этот картридж, которого нужно беречься. Он предупреждает: полиции только известно, что там такое, что как будто очень хочется посмотреть. Говорит, все, что нам известно, – он кажется очень развлекательным. Но на самом деле картридж хочет лишить вас задора и здоровья. Он говорит, что нам известно, что он. канадский.

МИСТЕР ВИЛС: Вот почему картридж в шокирующих изображениях в клетчатой ушанке. Отклик показывает, что для 70 % процентов ЦА клетчатая шапка с ушами обозначает нашего северного соседа. Комбинезон добивает ассоциацию.

МИСС ХУЛИ: На девятнадцатой секунде Задорный Здоровый Зак пляшет Предупреждающую Пляску – такую смесь плясок коренных американцев с брейк-дансом, которую, как мы надеемся, подхватят молодые танцоры. Его риторический посыл – здоровье и безопасность превыше всего и что прежде, чем смотреть неизвестное развлечение, нужно сперва спросить разрешения у мамы и/или папы. Т. е. не принимайте Спонтанных распространений и не включайте картриджи из почты, не сверившись со взрослыми.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Но как равный. В смысле: «Наверное, так поступил бы я, чтобы сохранить здоровый задор».

МИСТЕР ЙИ: (возвращается в кресло) Кто-то говорил про сопутствующий мерчендайз вроде обвисших ушей и пластмассовых торчащих зубов.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Господи, мистер Йи, вы точно в порядке?

МИСС ХУЛИ: Молчисла обсла отключкесла.

МИСТЕР ЙИ: (мокрый от пота, озирается) О чем он? Я что?..

МИСТЕР ТАН-СТ.: Твою мать, Родни.

МИСТЕР ЙИ: Ург. Спларг. (Падает со стула).

МИСС ХУЛИ: (прочищает горло) И, наконец, императивно – можно сказать «императивно»?

МИСТЕР ВИЛС: Это на 25.35.

МИСС ХУЛИ: Настоятельно предупреждает, что если мама и/или папа замечены в одной позе перед домашним экраном на протяжении необычно долгого промежутка времени.

МИСТЕР ВИЛС:.Не разговаривая. Не реагируя на раздражители.

МИСС ХУЛИ:.или ведут себя как-либо необычно, или рассеяно, или жутко, или чудно, относительно развлечения на экране.

МИСТЕР ВИЛС: На последнем прогоне слово «чудно» мы убрали.

МИСТЕР ЙИ: Склах. Н-н-н-м-м.

МИСС ХУЛИ:.то задорный и здоровый ребенок ни за что не станет будить их самостоятельно, и Задорный Здоровый Зак наклоняется

в упор к камере, как к рыбьему глазу, и говорит: «Это не иго-го-гры, нельзя пассивно усесться и смотреть, чем же так тихо, жутко увлечены родители, а надо освободить помещение и как можно быстрее гарцевать к дядям полицейским, которые знают, как отключить питание помещения и помочь маме с папой».

МИСТЕР ВИЛС: Его коронная фраза – «Это не иго-го-гры». Лепит ее куда только можно.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Его эквивалент фразы «Клинекса» «нет, спасибочки».

МИСТЕР ТАН-СТ.: Думаю, мы готовы к просмотру.

МИСТЕР ЙИ: (возвращается на место, галстук теперь обмотан вокруг шеи, как шарф авиатора) Все еще утрясаем детали по мерчу с «Хасбро».

МИСТЕР ВИЛС: Все загружено и готово.

МИСТЕР ТАН-СТ.: Ну заводите, что у вас там.

МИСС ХУЛИ: Раз уж Том скромничает, я хочу отметить очень волнительный момент: Том уже сделал раскадровки версии Задорного Здорового Зака для подростковой аудитории, для музыкальных клипов и софткорных распространений, где Зак еще более иронически пародирует сам себя, и в этой версии его коронная фраза: «И кто из нас будет фи-го-гов ишак?»

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Ну раскочегаривайте, что у вас там.

МИСТЕР ТАН-СТ.: Так, малой, отныне твоя работа – сидеть и помалкивать, понял?..

МИСТЕР ЙИ: Также меня просили сказать под запись, что для корпорации «Мягкая тара „Радость“» в эти потенциально трагические времена большая честь.

МИСТЕР ВИЛС: (у экрана «Инфернатрона 210») Выключи свет у тебя за спиной, пацан.

МИСТЕР ТАН-МЛ.: Тогда стенографисту будет трудно стенографировать, если позволите.

МИСТЕР ЙИ: Этот ролик ведь не содержит вспышек света, верно?

МИСТЕР ВИЛС: Ну мы готовы?

МИСТЕР ТАН-СТ.: Да вырубай свет уже.

Теперь воспоминания Гейтли о «Номе» из «Чирс!» гораздо яснее и ярче, чем любые воспоминания о снах про призрака или о самом крутящемся призраке, который сказал, что смерть – это когда все вокруг очень-очень медленное. Тот вывод, что в любой момент времени любая палата может кишеть призраками, которые порхают по больнице по своим делам и никак не могут задеть живых, слишком быстрых для глаза, заглядывающих в палату Гейтли, чтобы наблюдать, словно за движением солнца, как вздымается и опускается его грудь, – все это совершенно не напугало Гейтли до чертиков, уж точно не после визита Джоэль и фантазий об их романе и побеге, и последующего стыда. В палате слышатся песчаный звук слякотного града, который бросает в окно ветер, шипение обогревателя, выстрелы и духовые оркестры из проигрывателей картриджей в соседних палатах. Вторая койка все еще пустая и аккуратно заправленная. Из интеркома каждые несколько минут доносится тройной звон; Гейтли думает, не для того ли, чтобы просто всех бесить. То, что он даже «Итына Фрома» на уроке английского в десятом классе не смог одолеть и не имеет ни малейшего понятия, что значат и откуда взбрели в голову слова-призраки вроде СИНИСТРАЛЬНЫЙ или LIEBESTOD, или тем более ОММАТОФОРИЧЕСКИЙ, только начинает доходить до сознания, когда на его здоровое плечо опускается чья-то холодная ладонь и он открывает глаза. Не говоря уже о словахпризраках – само по себе реальное и эзотерическое выражение [214]. Он снова плавал под самой крышкой сна. Джоэль ван Д. ушла. Рука принадлежит сестре, которая меняла калоприемник. Она выглядит всклокоченной и неспокойной, и одна ее скула выступает сильнее другой, и у щелочки рта видны вертикальные морщины от того, что она все время ходит с поджатыми губами, примерно как ходила с поджатыми губами практически покойная миссис Г.

– Ваша посетительница сказала, что вы просили об этом, из-за трубки, – это маленький стенографический блокнот и ручка Bic. – Вы левша? – она имеет в виду «синистральный». Фигурой она похожа на пингвина и пахнет дешевым мылом. Блокнот СТЕНОГРАФИЧЕСКИЙ, потому что страницы переворачиваются вверх, а не вбок. Гейтли опасливо качает головой и раскрывает левую ладонь. У него снова теплеет на душе, потому что Джоэль поняла, чего он хочет. Она не просто приходила грузить своими проблемами человека, который не может вслух почеловечески осуждать. Когда он медленно качает головой, замечает то, что за белым бедром медсестры. На стуле, на котором сидели призрак, Юэлл и Кельвин Болт, теперь Грозный Фрэнсис, с нескрещенными тощими ногами, заскорузлый, коротко стриженый, ясноглазый за очками и совершенно расслабленный, с портативным баллоном с О_2, с поднимающейся и опускающейся примерно в ритме телефонных звонков грудью, провожающий взглядом уходящую вразвалку нервную медсестру.

Гейтли видит под расстегнутой фланелевой рубашкой Грозного Фрэнсиса чистую белую майку. Кашель – это способ Г. Ф. здороваться.

– Вижу, еще коптишь воздух, – говорит Грозный Фрэнсис, когда проходит приступ кашля, и проверяет, что маленькие синие трубочки не выпали из носа.

Гейтли сражается с блокнотом, пытаясь одной рукой открыть и написать «ЙО!» большими печатными буквами. Только вот приложить блокнот не к чему; приходится как бы балансировать его на бедре и писать вслепую, а из-за того, что пишет левой рукой, он чувствует себя, как, наверное, жертва инсульта, и показывает он в итоге наставнику что-то в этом роде: * г

– Решил, значит, что Богу той ночью не помешает твоя помощь, а? – говорит Фрэнсис, наклоняясь набок, чтобы вытащить красную бандануплаток из заднего кармана. – Так я слышал.

Гейтли пытается пожать плечами, не может, слабо улыбается. Его правое плечо так перевязано, что напоминает голову в тюрбане. Старик ковыряет одну ноздрю и затем с интересом исследует платок, совсем как призрак во сне. Пальцы у него распухшие и кривые, а ногти длинные, квадратные и цвета панциря старой черепахи.

– Бедный больной ублюдок резал чужих питомцев, вот и нарвался не на тех. Вот что я слышал.

Гейтли хочет рассказать Грозному Фрэнсису, как обнаружил, что каждая отдельно взятая секунда послетравматической боли не невыносима, даже без наркотиков. Что, если нужно, он может Терпеть. Ему хочется поделиться открытием с Крокодилом-наставником. И плюс когда рядом тот, кто, насколько Гейтли себе доверяет, ему действительно нужен, Гейтли хочется хныкать о боли и рассказывать, как же это больно, и что ему кажется, что он больше не выдержит ни секунды.

– Решил, что ты главный. Придумал вступиться. Защитить товарища от последствий его поступков. Это какой бишь из бедных зеленых обалдуев из Эннет-Хауса?

Гейтли пытается задрать колено, чтобы видеть, как пишет: «ЛЕНЦ. БЕЛЫЙ ПАРИК. ВСЕГДА СЕВЕР. ВСЕГДА ТЕЛЕФОН». И снова это выглядит как клинопись, нечитаемо. Грозный Фрэнсис высмаркивает ноздрю и возвращает трубочку на место. Баллон на его коленях лежит тихо. На нем есть клапан, но никаких шкал или датчиков.

– Я слышал, ты вышел против шести вооруженных до зубов гавайцев. План Маршалла. Капитан Отвага. Личный Шейн [215] Господа, – Г. Ф. любит резко выдохнуть через трубочки в носу в безрадостном фырчании, такой антисмех. Нос у него огромный, с большими порами и напоминает огурец, и на нем видна почти вся кровеносная система. – Звонит мне Гленни Кубиц и рассказывает все до малейшего пука. Говорит, ты бы их видал. Говорит про перелом носа гавайцу, осколки прямо в мозг. Старым добрым основанием ладони, говорит. Большой Дон Г. – пиздюк дьявольски жесткий, вот его оценка. Сказал, судя по тому, что он слышал, дерешься ты так, будто родился в барной драке. Я говорю Гленни, дескать, уверен, Дону будет приятно слышать, как ты его презентуешь, ек-макарек.

Гейтли с доводящей до исступления синистральной аккуратностью пытался вывести: «РАНИЛ? УБИЛ? ОРГОНЫ? КТО ШЛЯПА СНАРУЖЕ?» – скорее рисовал, чем писал, когда в палату без предупреждения заскочил один из дневных дежурных врачей по травматологии, светясь бодрым здоровьем и безболезненной улыбкой. Гейтли помнит, как общался с этим самым врачом несколько дней назад в как бы сером постоперационном тумане. Этот врач индиец или пакистанец и глянцево-темный, но при этом со странно классическим лицом белого типа, которое так и просится профилем на монету, плюс с зубами, в блеске которых можно читать. Гейтли его ненавидит.

– И вот я вновь с вами в вашей палате! – врач будто не говорит, а напевает, что ли. На белом халате золотой нитью вышито его имя, в котором есть «Д», «К» и прорва гласных. Гейтли после операции пришлось чуть ли не подняться и не врезать этому врачу, чтобы тот не ставил капельницу с Демеролом. Это было, скажем, где-то от четырех до восьми дней назад. Пожалуй, «Кабы не милость», что сегодня, когда заскочил пакистанский врач, он под бесстрастным присмотром Крокодила-наставника Грозного Фрэнсиса Г.

Плюс они все так по-театрально-врачебному взметают карту Гейтли от пояса к глазам. Пакистанец надувает губы и рассеянно пыхтит, и немножко сосет ручку.

– Токсемия второй степени. Воспаление синовиальной сумки. Боль травмы очень хуже сегодня, да? – говорит врач медкарте. Поднимает взгляд, появляются зубы. – Воспаление синовиальной сумки: плохоплохо. Боль воспаления синовиальной сумки в медицинской литературе сравнивают с болью камней в почках и внематочной беременностью, – зубы такие многоваттные отчасти благодаря обрамляющей их темной коже классического лица врача. Улыбка все ширится, а зубам все нет конца. – И теперь вы готовы разрешить нам то, чтобы предоставить вам уровень анальгезии, который требует травма, взамен Торадола, простого ибупрофена от головы, ведь эти лекарства-малыши – там, где место настоящим мужчинам, да? У вас было переосмысление в свете уровня? Да?

Гейтли с невероятной тщательностью вырисовывает в блокноте огромную гласную.

– Я ставлю вас в известность о синтетических жаропонижающих анальгетиках, которые не выше Списка III 354 зависимости, – Гейтли представляет, как врач улыбается добела, опираясь на пастуший посох. У парня странная обрывистая напевная речь, как у тощих мужиков в набедренных повязках в горах в кино. Гейтли накладывает поверх глянцевого лица большой череп со скрещенными костями, мысленно. Он поднимает дрожащую «А» размером со страницу и грозит ею врачу, потом опускает блокнот и снова поднимает, чтобы было понятно, думая, что Грозный Фрэнсис заступится и вправит мозги этому рекламщику Болезни раз и навсегда, чтобы Гейтли не приходилось сталкиваться с этим пакистанским соблазном тогда, когда рядом, может, не будет никакой поддержки. Список III, ну конечно. Гребаный Талвин вон тоже из Списка III.

– Ораморф-SR, например. Очень безопасно, очень много облегчения. Облегчение быстро.

Это просто сульфат морфина с красивым торговым названьицем, знает Гейтли. Этот чурка не въезжает, с кем разговаривает, и о чем.

– Теперь я должен сказать речь, что персонально я бы делал на вашем месте выбор на пользу гидрохлорида гидроморфона капельно, в этом случае,

Господи, это ж Дилаудид. Синева. Гора Рока Факельмана. И резкое угасание Кайта. Смерть с музыкой. Синий Байю. Убийца Джина Факельмана, в общем и целом. А также Гейтли представляет старого доброго Нуча, высокого тощего Винни Нуччи, с пляжа в Салеме, который предпочитал Дилаудид и больше года прожил, не снимая ремня с руки, даже в потолочные окна Osco [216] лазил на веревке с затянутым ремнем и рукой наготове, Нуччи, который не ел и все тощал и тощал, пока от него не остались только две скулы на безмолвной высоте, даже белки глаз посинели, как синий Байю; и стертая карта Факельмана после безумного развода Соркина и двух диких ночей на Дилаудиде, когда Соркин…

– хотя я скажу «да», это по правде препарат Списка II, и я желаю уважать все желания и беспокойства, – полунапевает врач, склонившись в талии над самыми перилами Гейтли, внимательно осматривая повязку на плече, но как будто не расположенный ее трогать, заложив руки за спину. Его задница более-менее прямо перед лицом Грозного Фрэнсиса, который так и сидит себе. Врач словно бы и не замечает трезвого вот уже 34 года Грозного Фрэнсиса. И Фрэнсис слова поперек не скажет.

Гейтли вдруг приходит в голову, что «эзотерический» – еще одно слово-призрак, которым ему не по рангу бросаться, мысленно.

– Ибо я мусульман, и тоже воздерживаюсь, по религиозному запрету, от приема любых вызывающих зависимость соединений, – говорит врач. – Все же если бы я страдал от травмы, или стоматолог моих зубов предложил исполнить болезненную процедуру, я как мусульман подчинюсь императиву боли и приму облегчение, зная, что Господь ни одной известной человеку религии не желает, чтобы дети Его ненужно страдали.

Гейтли нарисовал на следующей странице две кривые А поменьше и выразительно тычет в страницу ручкой. Он надеется, что если врач и не заткнется, то хотя бы подвинется и Гейтли сможет кинуть Грозному Фрэнсису беспомощный взгляд «Пожалуйста-Скажи-Что-Нибудь». Наркотическая зависимость не имеет никакого отношения к известным Богам.

Склонившийся над Гейтли врач покачивает головой, его лицо то ближе, то дальше.

– Мы явно наблюдаем травму степени II в этой палате. Позвольте мне объяснить, что дискомфорт настоящего момента будет только усиливаться, буде начнется реанимация синовиальных нервов. Законы травмы диктуют, что боль усиливается по мере наступления восстановления организма. Я не только лишь мусульман, сэр, я также профессионал своей работы. Битартрат гидрокодона 355 – Список III. Тартрат леворфанола 356 – Список III. Гидрохлорид оксиморфона 357 – признаю, да, Список II, но более чем показанный в такой степени ненужного страдания.

Гейтли слышит, как за спиной у врача снова сморкается Грозный Фрэнсис. Рот Гейтли наполняется слюной при воспоминании о приторном антисептическом привкусе гидрохлорида, который поднимается к языку после укола Демерола, привкусе, который Кайт, грабительницылесбиянки и даже Эквус («Воткну что угодно в любую часть тела») Риз терпеть не могли, зато бедный старый Нуч, Джин Факельман и Гейтли просто обожали, полюбили как теплые материнские объятья. Глаза Гейтли скачут, язык торчит из уголка блестящего рта, пока он в общих чертах рисует шприц, руку и ремень, а потом поверх этого кривоватого натюрморта пытается пририсовать череп и кости, но череп получается больше похож на самый обычный смайлик. Он все равно показывает его иностранцу. Декстральная боль такая сильная, что его вот-вот вырвет, несмотря на трубку в горле.

Врач изучает дрожащий рисунок, кивая с тем же видом, с каким Гейтли кивал неподдающемуся пониманию кубинскому языку Альфонсо Парьяса-Карбо.

– Соединение оксикодон-налаксона 358, у него короткий период полураспада, но при этом класс опасности всего лишь Списка III, – нет, невозможно, чтобы этот парень специально говорил таким льстивым голосом; это не человек, это Болезнь Гейтли. Паук. Гейтли представляет, как его мозг пытается вырваться из шелкового кокона. Он все вызывает в памяти ту историю про отходняк, которую Грозный Фрэнсис рассказывает на Служении, как ему дали Либриум 359, чтобы облегчить дискомфорт от Отмены, а Фрэнсис просто бросил Либриум через левое плечо, на удачу, и с тех пор удача ему всегда сопутствовала в превеликих количествах.

– Подобно аналогичным образом проверенный временем лактат пентазоцина, который я могу предложить вместе с уверенностью мусульмана и профессионала по травмам лично вам, в этой палате, у вашей койки.

Лактат пентазоцина – это Талвин, надежный товарищ Гейтли № 2 в те времена, когда он еще был Там, который 120 миллиграммов натощак – и как плаваешь в масле точной температуры тела, прям как Перкоцет 360, только без раздражающего зуда за глазами, который всегда обламывал ему кайф от Перкоцета.

– Сложите свой отважный страх зависимости и позвольте нам делать свою профессию, молодой сэр, – подытоживает пакистанец, стоя прямо у койки, слева, скрывая профессиональным халатом Г. Ф., с руками за спиной, с тусклым блеском металлического уголка медкарты Гейтли между ног, с безупречной осанкой, бодрой улыбкой, белками глаз такими же безбожно белыми, как зубы. От воспоминания о Талвине у Гейтли исходят слюной такие части, о которых он и не знал, что они могут исходить слюной. Он знает, что будет дальше, Гейтли. И если пакистанец продолжит и снова предложит Демерол, Гейтли не будет сопротивляться. И пусть хоть одна сука что-нибудь ляпнет. С чего он должен сопротивляться? У него самая настоящая декстральная синовиальная травма какой-то там степени. Ранение из профессионально модифицированной Штуки 44-го калибра. Он после травмы, терпит чудовищную боль, и все слышали этого парня: будет только хуже, боль-то. Вот вам профи по травмам в белом халате, заверяет в оправданности ебаной дозы. Гэхани все слышал; да чего ебучие белофлаговцы от него вообще хотят? Это же совсем не то же самое, что тайком сбежать в блок № 7 со шприцом и пузырьком Визина. Это нужная мера, на краткий срок – возможно, это даже вмешательство сострадающего и неосуждающего Бога. Рецептурная капелька Демерола – да наверное, от силы два, три дня демероловой капельницы, может, даже один, если капельницу подключают к резиновой груше, чтобы он сам нажимал и впрыскивал Демерол только По Необходимости. Может, это как раз Болезнь заставляет бояться, что медицински необходимая капля снова запустит старые триггеры, загонит его обратно в клетку. Гейтли представляет, как пытается замкнуть магнитно-контактную противовзломную сигнализацию с крюком вместо руки. Но, уж конечно, если бы Грозный Фрэнсис считал медицински показанную кратковременную каплю подозрительной, хоть чуть, старый хитрожопый засранец что-нибудь да сказал бы, делал бы свою гребаную работу как Крокодил и как наставник, а не рассиживался, играясь с собственной далеко не инвазивной трубкой в ноздре.

– Слушай, друг ситный, пойду я, что ли, ты тут разберись, а я попозжей загляну, – доносится голос Фрэнсиса, сдержанный и нейтральный, ничего не обозначающий, и затем шорох ножек стула и система оханья, которая всегда сопровождает подъем Г. Ф. со стула. Его белый ежик медленной луной поднимается над плечом пакистанца, единственная реакция которого на Фрэнсиса – чуть склонить подбородок к плечу, словно скрипач, впервые обратившись к наставнику Гейтли:

– Тогда, возможно, вы будете любезны, любезный мистер Гейтлистарший, пожалуйста, помочь нам помочь вашему мятущемуся и храброму мальчику, но мальчику, рыцарский настрой которого, мне кажется, недооценивает уровень будущего дискомфорта, который совсем прискорбно необязателен, если он позволит нам помочь ему, сэр, – напевает пакистанец через плечо Грозному Фрэнсису, словно они единственные взрослые в палате. Он решил, что Грозный Фрэнсис – органический папа Гейтли.

Гейтли знает, что Крокодил не любит поправлять, если кто-то ошибся. Он на полпути к двери, шагает, как обычно, с нервирующей медлительностью, словно по льду, весь перекошенный и хромая как будто сразу на обе ноги, и со спины – душераздирающе без задницы в своих вечных мешковатых засаленных стариковских вельветовых брюках, с красной шеей, изборожденной сзади сложным узором морщин, поднимая на ходу руку в знак того, что он слышал, но ему неинтересно:

– Это не мое дело. Малой волен сам решить, что ему нужно. Это ему больно, а не мне. И только ему решать, – у открытой двери он то ли замирает, то ли идет еще медленней, оглядывается на Гейтли, но не смотрит в его широко открытые глаза. – Не вешай нос, малой, ёк-макарёк, и я попозжей приведу еще засранцев в гости.

Еще он бормочет: «Пока решаешь, не забывай Попросить хоть чуток Помощи». Это доносится уже из белого коридора, когда глянцевая голова пакистанца возвращается к Гейтли с натянутой нетерпеливой улыбочкой, и Гейтли уже слышит, как он вдыхает, чтобы сказать, что, само по себе разумеется, при травмах степени II такого уровня опасности предпочтительно показание лечения препаратами Списка II, которые вызывающие зависимость, но непревзойденные эффективностью, под строгим контролем употребления в дозировке одной 50-мг таблетки в капельнице с физраствором в течение 3–4 час.

Гейтли обдирает костяшки здоровой левой руки о прутья кроватных перил, дотягивается до промежности под халатом врача, хватает за яйца и рвет вниз. Пакистанский фармаколог визжит как женщина. Это не столько из-за ярости или желания сделать больно, сколько из-за неимения других идей, как запретить сволочи предложить Гейтли то, от чего в настоящий момент он бессилен отказаться. Внезапное усилие накрывает Гейтли сине-зеленой пеленой боли, от которой у него закатываются глаза, пока он сжимает яйца, все-таки стараясь не раздавить. Пакистанец делает глубокий книксен и подается вперед, съеживается вокруг руки Гейтли, обнажая все 112 зубов, и визжит все выше и выше, пока не берет самую высокую рваную ноту, как толстая оперная дива в шлеме викинга, такую оглушительную, что вибрируют перила койки и оконные стекла и Дон Гейтли резко просыпается, с левой рукой между прутьями, вывернутой из-за попытки вскочить, так что из-за боли он берет почти такую же высокую ноту, как врач-иностранец во сне. Небо за окном было роскошное, цвета Дилаудида; палату нешуточно заливал утренний свет; на окне ни снежинки. Потолок слегка пульсировал, но не дышал. Единственный стул для посетителей стоял у стены. Он опустил взгляд. Или он сбросил стенографический блокнот и ручку с постели во сне, или они тоже приснились. Соседняя койка все еще была пуста и аккуратно заправлена. До него вдруг дошло, откуда взялось название «больничные уголки». Но перила, которые опустила Джоэль ван Д., чтобы сесть на край койки в трениках этого поганца Эрдеди, так и были опущены, а с другой стороны – подняты. Значит, хоть что-то было реально, она действительно приходила, показывала фотографии. Гейтли осторожно вынул ободранную руку из перил и ощупал рот, чтобы убедиться, что у него действительно здоровая инвазивная трубка, – трубка на месте. Он смог закатить глаза и увидел, что его кардиомонитор беззвучно сходит с ума. Он весь истекал потом, и впервые за все время в отделении травматологии он почувствовал, что ему хочется посрать, и при этом понятия не имел, какие тут порядки, чтобы посрать, но подозревал, что не самые привлекательные. Секунда. Секунда. Он пытался Терпеть. Не бывает отдельной секунды, которую нельзя выдержать. Интерком издавал тройной звон. До него действительно доносились звуки ТП из соседних палат, и катящейся по коридору металлической тележки, и металлический запах еды для удобоваримых пациентов. Тень шляпы в коридоре он больше не видел, но, может, это из-за солнца.

Сон был обязан четкостью или жару, или Болезни, но в любом случае серьезно его шуганул. Он слышал напевный голос, который сулил усиление дискомфорта. Плечо билось, как большое сердце, и боль была тошнотней обычного. Отдельных невыносимых секунд не бывает. В голове взбаламутились воспоминания о старом добром Демероле, призывая ими Тешиться. В бостонских АА учат жить с мимолетной тягой, внезапными мыслями о Веществе; говорят, что внезапная тяга к Веществу в разуме истинного наркомана неизбежно всплывает на поверхность, как пузыри в ванной карапуза. Это пожизненная Болезнь: мысли удержать невозможно. Но главное, чему учат АА, – Отпускать их, мысли. Впускать, когда им вздумается, но не Тешить. Главное – не приглашать мысль или воспоминание о Веществе, не предлагать выпить и устроиться в твоем любимом кресле, не болтать о старых добрых временах. Главным в Демероле был не просто утробно-теплый кайф серьезного наркотика. Скорее, как сказать-то, эстетика кайфа. Гейтли всегда считал Демерол с Талвинчиком вдогон очень гладким и грамотным кайфом. Кайфом каким-то аппетитно симметричным: разум легко дрейфует в самом центре мозга, который дрейфует в теплом черепе, который, в свою очередь, лежит идеально ровно на подушке нежного воздуха на небольшом бесшеем расстоянии от плеч, а внутри царит только убаюкивающий гул. Грудь поднимается и опускается сама по себе, где-то далеко. Легкий скрип крови в голове – как матрасные пружины в дружелюбной дали. Само солнце, кажется, улыбается. А если закемаришь – спишь как восковая фигура, и просыпаешься ровно в той же позе, в которой уснул.

А всяческая боль становится только теорией, новостным сюжетом из далеких холодных широт куда ниже теплого воздуха, в котором ты гудишь, и если что-то и чувствуешь, то в основном благодарность за абстрагирующую дистанцию от всего, что находится вне расходящихся от тебя концентрических кругов и любви к тому, что происходит.

Гейтли пользуется тем, что его взгляд уже устремлен в потолок, чтобы серьезно Просить о Помощи со своей одержимостью. Он изо всех сил старается думать о чем угодно, кроме веществ. Походы вместе со старым добрым Гэри Карти в предрассветную вонь отлива Беверли за ловушками для омаров. Военный полицейский и мухи. Спящая с открытым ртом мать на ситцевом диване. Чистка самого мерзкого угла в Шаттакской ночлежке. Волна на вуали Джоэль. Прутья клетей ловушек крестнакрест, стебельки глаз омаров, всегда торчащие наружу из квадратов, глядя на открытое море. Или наклейки на бампер на старом «Форде» полицейского – ПО-О-ОКА-А-А! и НЕ ПРИСТРАИВАЙСЯ СЗАДИ, А ТО БРОШУ КОЗЯВКУ НА ЛОБОВУХУ! и ГЕРОИ ВОЙНЬ1;(Зд£ытЫ) и У МЕНЯ ТАК ДАВНО НЕ БЫЛО СЕКСА, ЧТО Я ЗАБЫЛ, КОГО НАДО

СВЯЗЫВАТЬ В ПРОЦЕССЕ!. Рыба спрашивает, что еще за вода. Остроносая круглощекая медсестра с мертвым взглядом и странным вроде как немецким акцентом, которая толкала Гейтли маленькие бутыльки-пробники сиропа Демерола от «Санофи-Уинтроп», 80 мг/бутылек, с гнусным банановым ароматизатором, а потом равнодушно лежала на спине с тем же мертвым взглядом, пока Гейтли, задыхаясь, иксил ее в душной квартире в Ипсвиче, залитой из-за странных коричневых штор цветом слабого чая. То ли Эгед, то ли Эгетт, в конце концов она начала говорить Гейтли, что не может кончить, если не прижигать ее сигаретами, что ознаменовало первую серьезную попытку Гейтли бросить курить.

Теперь в палату вваливается черная медсестра Св. Е. с комплекцией внешнего полузащитника, проверяет капельницу, что-то пишет в его медкарте, нацеливает на него артиллерию грудей и спрашивает, как он себя чувствует, и зовет его «Малыш», что из уст огромных черных медсестер вполне нормально. Гейтли показывает на низ живота, в область толстой кишки, и пытается изобразить взрыв всего одной рукой, хотя бы не ощущая всего того стыда, какой бы чувствовал при белой сестре человеческих размеров.

Демерол Гейтли открыл в двадцать три, когда интраокулярный зуд наконец вынудил отказаться от Перкоцета и исследовать новые перспективы. Демерол дороже за миллиграмм, чем большинство синтетических наркотиков, но зато его проще достать, т. к. он – основное средство от умопомрачительной постоперационной боли. Гейтли, хоть убей, не помнит, с кем или хотя бы где в Салеме приобщился к тому, что пацаны на Северном побережье называли Галькой и Бам-бамами, 50и 100-мг таблетками Демерола, очень маленькими и маленькими соответственно, мелового цвета шероховатыми дисками со значком |D/35 на одной стороне и вскоре полюбившимся логотипом компании «Санофи-Уинтроп Ко.», чем-то вроде 3Z^1, на другой, и эта лиха я ь/ просто-таки расширила горизонты жизни с зудящими глазами на Северном побережье. И вспоминать даже 1Р/35 – уже как Тешить одержимость. Он помнит, что это случилось вскоре после похорон Нуча, потому что он был один и без банды, когда кто-то там дал ему две 50 мг крохотульных таблеточки для его большепалых лапищ, вместо какой-то другой дури, которую он просил, рассмеявшись, когда Гейтли сказал: «Это что за херня?» и «Какой-то муравьиный Бафферин, бля», и ответив: «Просто поверь».

Наверно, это было его двадцать третье лето Там, потому что он помнит, что был без рубашки, когда ехал по 93-му и у него кончились все запасы, и он заехал на парковку у библиотеки имени Кеннеди, чтобы затариться ими – такими маленькими и безвкусными, что пришлось проверять с открытым ртом в зеркале заднего вида, как он их проглотил.

А то, что он был без рубашки, он помнит потому, что пришлось очень долго изучать свою широкую голую безволосую грудь. И с того сонного полудня на парковке библиотеки он стал преданным служителем храма богини Демерола, до самого конца.

Гейтли помнит, как работал в банде – большую часть как эры Перкоцета, так и эры Демерола – с двумя другими наркоманами с Северного побережья, с одним из которых он вырос, а с другим из которых ломал пальцы для Бледного Соркина, букмекера с мигренью. Они не были грабителями, эти ребята – Факельман и Кайт. Факельман в прошлом рисовал чеки, плюс имел доступ к оборудованию для фальшивых ксив, а Кайт в прошлом был компьютерным задротом в Салемском государственном, пока не получил Пинка за то, что он перевел телефонные счета кое-каких задолжавших ребят за более чем 900 секс-линий на аккаунт администрации СГУ, – и они стали не разлей вода, Ф. и К., и мутили собственную неамбициозную, но элегантную аферу, в которой Гейтли участвовал только по касательной. Вот что делали Факельман и Кайт: варганили документы и кредитную историю, чтобы снять роскошно меблированные люксовые апартаменты, затем брали напрокат кучу дорогих бытовых приборов во всяких Rent-A-Center или Rent 2 Own в Бостоне, затем сбывали люксовые приборы и мебель одному из парочки знакомых надежных барыг, затем завозили в апартаменты собственные воздушные матрасы, спальные мешки, брезентовые шезлонги, маленький честно купленный ТП, экран и колонки и бивачили в пустых люксовых апартаментах, упарываясь в хлам на прибыли с арендованного барахла, пока не получали второе уведомление о просрочке аренды; затем варганили новые документы, переезжали и повторяли все по новой. Гейтли в свою очередь мылся, брился, приходил по рекламе о сдаче люксовых апартаментов в прокатном костюме яппи, встречался с риэлторами, сносил всех из их «Банфи» видом ксивы и кредитного рейтинга и вписывал фальшивое имя в договор об аренде; и обычно он ночевал и упарывался в апартаментах с Факельманом и Кайтом, хотя у него, у Гейтли, была собственная, сперва пальцеломная, затем грабительская карьера, и собственные барыги, и он все чаще покупал собственные вытирки и собственный Перкоцет и позже Демерол.

Лежа в койке, работая над Терпением и не-Тешением, Гейтли вспоминает, как старый добрый обреченный Джин Факельман – у которого для наркомана было поистине бешеное либидо – водил, типа, в те апартаменты, которые они на данный момент обирали, разных девочек, и как Факс открывал дверь, озирался в притворном изумлении в пустых и безковровых люксовых апартаментах и кричал: «Вот же ж блядь, нас ограбили!»

Факельман и Кайт считали, что Гейтли крутой и (для наркозависимого, а это накладывает некоторые ограничения на рациональное доверие) свой в стельку мужик, и свирепо хороший друг и напарник, но, хоть убей, не понимали, почему Гейтли выбрал наркотики, почему предпочитал именно такие Вещества, ведь по трезвяку он был крутым и жизнерадостным, своим в стельку и веселым мужиком, а стоило всадиться Галькой или еще чем, как он становился совершенно замкнутым и омертвевшим бирюком, всегда говорили они, как будто совершенно другим Гейтли, который часами сидел в своем брезентовом шезлонге – практически лежал в этом шезлонге, на котором проседал брезент и гнулись ножки, – и почти ничего не говорил, а если и говорил, то самые необходимейшие одно-два слова, и то будто даже не открывая рта. Хочешь почувствовать себя одиноким – заторчи с Гейтли. Он прям вот реально уходил в себя. Памела Хоффман-Джип говорила, что он «внутренаправленный». А если он ширялся, было еще хуже. Подбородок от груди приходилось отрывать просто-таки домкратом. Кайт говорил, что Гейтли будто цементом ширялся, а не наркотиками.

В районе 11:00 заглянули Макдэйд и Диль по дороге от Дуни Глинна где-то в отд. гастроэнтерологии и для прикола попытались дать Гейтли архаичные немодные пять левой рукой, и сказали, что кишкоправы подключили Глинна к мегакапельнице с противодивертикулитным соединением Левсин 361-кодеина, и Дун, похоже, пережил благодаря соединению что-то вроде духовного опыта, и с энтузиргазмом давал им пять и говорил, что кишкоправы говорили, будто есть шанс, что его состояние неоперабельное и хроническое, и что Д. Г. придется всю жизнь жить на этом соединении, с резиновой грушей для Самостоятельного Введения, и ранее не поднимавшийся с кровати Дун теперь сидел в позе лотоса и правда казался на седьмом небе от счастья. Гейтли с трубкой во рту издает жалкие звуки, пока Макдэйд и Диль, перебивая друг друга, извиняются, что, кажется, не смогут дать юридические показания в пользу Гейтли, хотя так-то они это легко, как два пальца, если бы не различные нависшие над ними дерьмокловыми мечами юридические обстоятельства, из-за которых, по словам их ГэЗэ и УДОта соответственно, добровольно войти в здание Норфолкского окружного суда в Энфилде для них разнозначит судебно-пенитенциарное самоубийство, так им сказали.

Диль смотрит на Макдэйда и говорит, что еще есть плачевные новости насчет Штуки 44 калибра, что по реконструкции жильцами событий той ночи более чем вероятно, что это Ленц прикарманил Штуку с газона, когда делал ноги из комплекса ЭВМГ перед самым приездом Органов. Потому что она напрочь исчезла, и никто ее не закрысил, зная, что на коне стоит жизнь старого доброго Джи. Гейтли издает какой-то совсем новый звук.

Макдэйд говорит, более позитивные новости – что Ленца, возможно, засекли, что Кен Э. и Берт Ф. Смит, возвращаясь с откатывания Берта Ф. С. на собрание на площади Кенмор, видели кого-то очень похожего или на Р. Ленца, или на С. Ромеро после тяжелой болезни, видели по большей части со спины, в черном смокинге с фалдами и сомбреро с шариками, и, судя по всему, в официальном рецидиве, снова Там, бухого в дрова, с такими заплетающимися ногами, по их словам, что шел старой алкашеской походкой «против урагана», прокладывая путь от паркомата к паркомату и хватаясь за каждый. Уэйд Макдэйд решает, что сейчас подходящий момент упомянуть о подтвержденной сплетне, что ЭВМГ готовится сдать блок № 3 в аренду агентству психического здоровья для долгосрочного ухода за людьми с агорафобией высокой степени, и что в Хаусе только и разговоров, в какое людное и буйное местечко превратится блок, тем более под такую страшную, по прогнозам, зиму. Диль говорит, что его носовые пазухи всегда чуют снег, и сейчас пазухи прогнозируют как минимум снегопад даже не позже, наверное, сегодняшней ночи. Они так и не додумались сказать Гейтли, какой сегодня день. От того, что Гейтли не может задавать даже такие простейшие вопросы, ему хочется кричать. Макдэйд, то ли как между друзьями, то ли чтобы поднасрать в душу сотруднику, который не в состоянии блюсти правила, признается, что они с Эмилем Минти договорились с Парьясом-Карбо – который работает у одного из выпускников Эннет-Хауса в «Четкой печати» рядом со школой Джексона-Манна – напечатать формальные как бы вытисненные приглашения для агорафобных ребят из блока № 3 запросто приходить в Эннет-Хаус на шумную людную уличную вечеринку в духе «Добро пожаловать на район ЭВМГ». И теперь Гейтли знает наверняка, что это Макдэйд с Минти повесили табличку «Требуется помощь» под окном пожилой женщины в блоке № 4, которая зовет на помощь. Общая температура ситуации в палате растет. Гэвин Диль прочищает горло и говорит, что все в Хаусе говорили сказать Гейтли, как дико за него скучают, и сказали сказать «Че как?», и что все надеются, что Джи уже скоро вернется надирать всем жилищные задницы; и Макдэйд извлекает из кармана неподписанную открытку «Поправляйся» и аккуратно просовывает между прутьями перил, где она рядом с рукой Гейтли начинает сама по себе открываться из-за того, как долго пролежала сложенной в кармане. Очевидно, что открытка краденая.

Наверное, это все жалкая неподписанная сложенная ворованная открытка, но на Гейтли внезапно накатывают жаркие волны жалости к себе и обиды не только из-за открытки, но и что два этих клоуна-соплежуя не хотят выступить свидетелями по его se offendendo, хотя он всего лишь выполнял свои трезвые обязанности ради одного из них, а в награду лежит с таким уровнем усиливающегося декстрального дискомфорта, что эти левые придурки и представить не могут, даже если очень постараются, и он готовится говорить «нет» лыбящимся пакистанцам на предложение его любимого наркотика, с инвазивной трубкой в глотке и без блокнота, хотя он так просил, и хочет срать и знать, какой сегодня день, а здоровой черной сестры, как назло, не видать, и он не может пошевелиться – и мысль о том, что все эти события – доказательство защиты и заботы Высшей силы, вдруг кажется ужасно простодушной: как-то сложно понять, на фига это так называемому Любящему Богу пропускать его через мясорубку выздоровления к трезвости только ради того, чтобы теперь он лежал в тотальном дискомфорте, говорил «нет» рекомендованным врачами Веществам и готовился к тюрьме только изза того, что у Пэт М. не хватает наглости заставить эту эгоистичную безмозглую шпану хоть раз в жизни взять и поступить правильно. От обиды и страха на фиолетовой шее Гейтли вздыбились связки и он кажется свирепым, но при этом вовсе не веселым – А что, если Бог правда жестокий и злопамятный фигурант, как бы бостонские АА не божились в обратном, и Он дарует тебе трезвость только для того, чтобы ты хорошенько прочувствовал каждый край и угол особых наказаний, которые Он заготовил специально для тебя? – А с хрена ли вообще говорить «нет» целой резиновой груше убаюкивающего кайфа Демерола, если это и есть так называемая награда за трезвость и бешеную активность на износ в АА? Обида, страх и жалость к себе пьянят не хуже наркотиков. Гораздо сильнее всего, что он чувствовал с тех пор, как его били и стреляли незадачливые канадцы. Его застигла именно та внезапная тотальная горькая бессильная иовоподобная ярость, от которой любой завязавший наркоман вдруг проваливается вглубь себя, как пар в дымоходе. Диль и Макдэйд пятились от койки. И вот правильно, бля. Большой голове Гейтли то жарко, то холодно, а линия пульса на мониторе над головой начинает напоминать Скалистые горы.

Жильцы между Гейтли и дверью, с широко раскрытыми глазами, вдруг расступаются у кого-то на пути. Сперва Гейтли видит между ними только пластмассовое почкообразное судно и цилиндрическую штуковину вроде помеси бутылки из-под кетчупа и спринцовки с надписью «Флит» на боку веселенькими зелеными буквами. Назначение такого снаряжения дошло через секунду. Затем он увидел сестру, которая надвигалась прямо на него, и исступленное сердце с грохотом ушло в пятки. Диль и Макдэйд издали звуки душевного прощания и скрылись за дверью с расплывающейся в глазах скоростью матерых наркоманов. Сестра не была ни пингвинихой с поджатыми губами, ни громогласной негритянкой. Эта выглядела как модель из каталога пикантного медсестринского белья, как человек, которому приходится закладывать широкие крюки вокруг строек во время перерывов на обед. Развернулась и тут же дошла до абсурда воображаемая картина союза Гейтли с этой роскошной медсестрой: он, лежа на качелях веранды и отклячив зад, она, беловолосая, ангелоподобная и уносящая что-то в почкообразном судне к высящейся куче за домиком его закатных лет. Всяческая злость тут же испарилась, и он приготовился просто сдохнуть на хрен от стыда. Сестра остановилась, крутнула судно на пальце и пару раз сдавила длинный цилиндр «Флит», выпустив струйку прозрачной жидкости, зависшей в свете из окна, – как ковбой, который небрежно вращает шестизарядник, – и одной своей улыбкой просто-таки переломила Гейтли хребет. Он начал мысленно твердить молитву о душевном покое. Стоило ему пошевелиться, как он чувствовал запах собственного немытого тела. И даже не будем о том, как долго и больно пришлось переворачиваться на левый бок, обнажить зад и одной рукой подтягивать колени к груди – «Как у нас говорится, обними коленки, словно это твоя любимая», – сказала она, положив ужасно нежную холодную ладонь на задницу Гейтли, – так, чтобы не замять ни катетер с капельницей, ни толстую приклеенную трубку, которая уходила бог знает в какие недра.

Я собирался вернуться и посмотреть дефенестрацию Стайса, проведать Марио и сменить носки, и изучить отражение в зеркале на предмет непреднамеренного восторга, послушать сообщения Орина на автоответчике и потом раз или два – арию оттянутой смерти из «Тоски». Лучше «Тоски» для беспричинной печали еще ничего не придумали.

Я шел по влажному коридору, когда и началось. Не знаю, с чего. Какой-то вариант паники телескопического самоосознания, столь катастрофической во время матча. Вне корта я раньше не чувствовал ничего подобного. Не сказал бы, что это целиком неприятное ощущение. Необъяснимая паника обостряет чувства почти до невыносимости. Этому нас научил Лайл. Начинаешь очень ярко воспринимать окружение. Лайл советовал обратить восприятие и внимание против самого страха, но учил это делать только в игре, на корте. У всего вокруг стало слишком много кадров в секунду. У всего стало слишком много нюансов. Но это не сбивало с толку. Яркостью можно было управлять. Просто надо привыкнуть к яркости и резкости. Не похоже на ощущения под кайфом, но все равно все вокруг стало очень – ясным. Мир внезапно показался почти съедобным, удобоваримым. Тонкая кожица света на лаке плинтуса. Сливки акустической плитки потолка. Лосино-бурые продольные узоры темной древесины дверей комнат. Тусклый латунный блеск ручек. Но все без абстрагированного, когнитивного ощущения Боба или Звезды. Сигнально-красный цвет подсвеченного знака «Выход» над лестницей. Из ванной вышел Сонный ТиПи Питерсон в ошарашивающем клетчатом халате, с лицом и ногами сомонового цвета после горячей воды, и исчез в своей комнате напротив, даже не заметив, как я пошатываюсь, привалившись к прохладной мятной стене коридора.

Но была и паника, эндокринная, парализующая, и с элементом перекогнитивности, бэд-трипа, который я не помнил по очень нутряным приступам страха на корте. Яркость и ясность мира обрамляла какая-то тень. Ее как-то усиливала концентрация внимания. Все, что не казалось свежим и непривычным, внезапно стало древним как мир. И всего за несколько секунд. Привычность рутины академии приобрела сокрушительный, кумулятивный аспект. Сколько всего раз я шлепал по ступенькам лестницы из грубого цемента, видел свое слабое алое отражение в краске двери пожарного выхода, проходил 56 шагов по коридору к нашей комнате, открывал дверь и аккуратно прикрывал без щелчка, чтобы не разбудить Марио. Я заново пережил общее число шагов, движений, вдохов и выдохов и ударов сердца за годы. Затем сколько всего раз мне придется повторить те же процессы, день за днем, во всех видах света, пока не получу диплом и не уеду, и тогда начну тот же самый изматывающий процесс входа и выхода в каком-нибудь общежитии в каком-нибудь университете с теннисом. Наверное, самым ужасным из осознаний было невероятное количество пищи, которое мне предстоит потребить до конца своей жизни. Завтрак, обед и ужин, плюс перекусы. День за днем, день за днем. Осознание всей еды одновременно. Мысль об одном только мясе. Один мегаграмм? Два мегаграмма? Передо мной предстал, ярко, образ просторной холодной освещенной комнаты, от пола до потолка набитой одним только куриным филе в легкой панировке, которое мне предстоит потребить в следующие шестьдесят лет. Число птиц, зарезанных на мясо для одной жизни. Количество соляной кислоты, билирубина, глюкозы, глюкогена и глоконола, выработанных, усвоенных и снова выработанных в моем теле. И другая комната, темнее, наполненная растущей кучей моих экскрементов, комната со стальной дверью на двойном замке, что постепенно выгибается наружу из-за давления. Пришлось опереться рукой на стену и постоять, согнувшись, пока худшее не минуло. Я смотрел, как высыхает пол. Его тусклое сияние светлело у меня за спиной в снежном свете из восточного окна. Светло-голубая стена была филигранно украшена кочками и каплями краски. У угла косяка двери КО5 виднелся нестертый плевок Кенкля, слегка дрожащий с дребезжанием двери. Сверху доносились шаги и чирки ног. Снег попрежнему валил как черт знает что.

Я лежал на спине на ковре Комнаты отдыха 5, все еще на втором этаже, боролся с ощущением, что я либо никогда здесь не был, либо провел только здесь целую вечность. Вся комната была отделана холодным желтым переливающимся материалом под названием кевлон. Экран занимал половину южной стены и был выключенный и серо-зеленый. Зеленый цвет ковра почти такого же оттенка. Обучающие и мотивационные картриджи хранились в большом стеклянном шкафу, средние полки которого были длинные, а верхние и нижние постепенно почти сходили на нет. Форму шкафа точнее всего описывает слово «овоид». На моей груди балансировал стакан НАСА с зубной щеткой. Он поднимался, когда я вдыхал. Стакан НАСА у меня с самого детства, картинка на нем – люди в белых шлемах уверенно машут из иллюминаторов шаттловского прототипа – поблекла и стерлась.

Через какое-то время в дверном проеме показалась причесанная мокрая голова Сонного ТиПи Питерсона и сказала, что Ламонт Чу интересуется, можно ли то, что происходит на улице, технически считать метелью. Ушел он только через минуту моего молчания. Панели на потолке были до нелепости детальны. Они словно налетали, как какой-нибудь агрессивный меценат ЭТА, который припирает тебя к стенке на празднике. Из-за низкого давления пурги глухо пульсировала лодыжка. Я расслабил горло, чтобы лишняя слюна просто стекала по носоглотке. Мать Маман была этнической квебечкой, ее отец – англо-канадцем. В «Йельском журнале исследований алкоголя» таких людей характеризовали термином «запойный пьяница». Все мои дедушки и бабушки умерли. Среднее имя Самого – Орин, имя отца его отца. Развлекательные картриджи в КО расставлены на полках из полупрозрачного полиэтилена, занимающих всю стену. Коробки картриджей или из прозрачной пластмассы, или из черной. Мое полное имя – Гарольд Джеймс Инканденца, и мой рост – 183.6 см без обуви. Сам лично спроектировал непрямое освещение в академии, гениальное и близкое к свету полного спектра. В КО5 есть длинный диван, четыре мягких кресла, лежак среднего размера, шесть зеленых вельветовых подушек для очевидения, сложенных в углу, три журнальных столика и один кофейный – последний из майлара и с деревянными инкрустированными бирдекелями. Верхнее освещение в каждой комнате ЭТА обеспечивает небольшая углеграфитовая лампа, направленная вверх, на сложнолегированную отражающую панель на потолке. Реостат не нужен; контролировать яркость можно с помощью небольшого джойстика, изменяя угол падения света на панель. Фильмы Самого стояли на третьей полке шкафа с развлечениями. Полное имя Маман – Аврил Мондрагон Тэвис Инканденца, доктор педагогических и философских наук. Ее рост – 197 см без каблуков, и все равно Самому, если он не горбился и стоял прямо, она доставала только до уха. Почти целый месяц Лайл в качалке говорил, что высший уровень випассаны, или медитации «прозрения», заключается в том, чтобы в состоянии полного просветления размышлять о собственной смерти. В КО5 в течение всего сентября я проводил свечки Старшего товарища. В детстве у Маман не было среднего имени. Этимология английского слова «метель» – «blizzard» – практически неизвестна. Полноспектральная система освещения была подарком Самого для Маман, которая согласилась уйти из Брандейса и возглавить учебное отделение академии и у которой был какой-то этнический канадский страх перед флуоресцентным освещением; но ко времени, когда систему установили и отрегулировали, гештальт люмифобии Маман распространился вообще на весь верхний свет, и она так ни разу и не воспользовалась лампой и пластиной у себя в кабинете.

В дверь сунул большую косматую голову Петрополис Кан и спросил, что за суетень творится наверху, грохот и крики какие-то. Спросил, иду ли я на завтрак. Ходят слухи, что на завтрак заменители сосисок и апельсиновый сочок с нямотной мякотью, сказал он. Я закрыл глаза и вспомнил, что знаю Петрополиса Кана уже три года и три месяца. Кан ушел. Я чувствовал, как его голова удалилась из дверного проема: едва ощутимое движение воздуха в комнате. Хотелось пукнуть, но пока я не пукал. Атомный вес углерода – 12.01 с мелочью. Маленькую игру в Эсхатон под строгим присмотром, намеченную на утро, гейм-мастером на которой (если верить слухам) собирался быть сам Пемулис, явно отменят из-за снега. До меня стало доходить, по дороге из Натика во вторник, что, если бы мне пришлось выбирать между игрой в профессиональный теннис и возможностью накуриваться, выбрать было бы почти невозможно. Отстраненность, с которой эта мысль меня ужаснула, сама меня ужаснула. Основал Туннельный клуб для до-14 Хит Пирсон в раннем детстве. Слух, что для следующего Эсхатона кепочку гейм-мастера наденет Пемулис собственной персоной, пришел от Кента Блотта; Пемулис избегал меня с тех пор, как я вернулся из Натика во вторник, – как будто что-то почувствовал. Кассирша на заправке «Шелл» отпрянула, когда я подошел предъявить карточку перед заправкой, как будто тоже увидела на моем лице что-то такое, о чем я не знал. Североамериканский Академический Словарь утверждал, что любая «сильная» снежная буря с «крепким ветром» называется «blizzard». Самому, за два года до смерти, стало казаться, что я не издаю ни звука, когда разговариваю: я был уверен, что говорю, а он был уверен, что я не говорю. Марио утверждал, что его Сам никогда не обвинял в том, что он не говорит. Я пытался вспомнить, обсуждал ли когда-нибудь этот вопрос с Маман. Маман изо всех сил старалась помочь с любыми вопросами, кроме Самого и того, что происходило между ней и Самим по мере того, как он все больше и больше замыкался в себе. Она никогда не запрещала спрашивать; просто ее лицо тут же становилось таким измученным и смутным, что ты чувствовал себя злодеем, что вообще спрашивал. Я раздумывал, можно ли считать прекращение занятий математикой с Пемулисом каким-то косвенным одобрением, в духе «Теперь ты готов». Пемулис часто общался какими-то эзотерическими шифрами. Но действительно, со вторника я по большей части держался сам по себе в своей комнате. Сокращенный Оксфордский Словарь с редкой расплывчатой витиеватостью формулировки определяет «blizzard» как «яростные порывы ледяного ветра и слепящего снега, в которых часто гибнет все живое», утверждая, что слово либо неологизм, либо искажение французского «blesser», впервые введенное в обиход репортером айовской газеты «Норзерн Виндикейтор» в 1864 году до э. с. В ГГСТ Орин заявлял, что, когда брал по утрам машину Маман, иногда замечал на внутренней стороне лобового стекла смазанные отпечатки голых человеческих ступней. Решетка отопительной вентиляции КО5 издавала стерильное шипение. По всему коридору слышались звуки пробуждения академии: омовения на скорость, освобождение от нервозности и жалобы на возможную пургу за окном – желание играть. В коридоре на третьем этаже надо мной началось оживленное движение. Орин переживал период, когда его привлекали только молодые мамочки с маленькими детьми. Поза четверенек: она на четвереньках; ты на четвереньках. Джон Уэйн, оказывается, пережил жуткую аллергическую реакцию на противоотечное и во вторник захватил микрофон РЭТА и публично опозорился во вторничном эфире Трельча, и был госпитализирован в больницу Святой Елизаветы для наблюдения, но за ночь быстро пришел в себя и вернулся в академию, и уже в среду во время кондиционного бега обогнал даже Стайса. Я все пропустил и по возвращении из Натика в курс дела меня ввел Марио: оказывается, Уэйн неприязненно отзывался о некоторых членах тренерского состава и администрации ЭТА, что никто из знавших Уэйна и его мировоззрение не принял близко к сердцу. В рассказах очевидцев происшествия превалировало облегчение от того, что с ним все в порядке; оказывается, Маман лично допоздна засиделась у постели Уэйна в Святой Е., что Бубу счел достойным уважения и просто классической Маман. Только представить, сколько всего раз моя грудь поднимется и опустится и поднимется и опустится. Если нужна прескриптивная точность, вам по адресу к педантам: Словарь энвироники Ситни и Шнивинда требует 12 см/ч непрерывного снегопада, ветер минимум от 60 м/с и видимость менее 500 метров; и если эти условия соблюдаются на протяжении более трех часов, тогда и только тогда это «blizzard»; если же менее трех часов – это «шквал со снегом класса IV». Можно устать от одной мысли о преданности делу и долговременных усилиях, необходимых для истинных проницательности и эрудиции.

В последнее время мне кажется каким-то черным чудом, что люди действительно могут быть преданы какому-либо делу или идее, и умудряются сохранять эту преданность на протяжении многих лет до самого конца. Посвящать чему-то всю свою жизнь. Это как будто достойно одновременно и уважения, и жалости. Наверное, мы все просто умираем как хотим отдать за что-нибудь наши жизни. За Бога или Дьявола, политику или грамматику, топологию или филателию – сам предмет кажется вторичным по отношению к этой готовности отдать всего себя, в высшей степени. За игры или иглы, за кого-нибудь другого. Есть в этом чтото жалкое. Побег-от в форме прыжка-в. Но побег от чего конкретно? От молчаливых комнат, наполненных экскрементами и мясом? И ради чего? Вот почему нас здесь обучают с младых ногтей: чтобы мы успели отдать всех себя до того возраста, когда у вопросов «зачем?» и «ради чего?» прорезаются острые коренные зубы. В каком-то смысле это даже милосердно. Современный немецкий лучше приспособлен для того, чтобы комбинировать герундии и предлоги, чем его двоюродный брат – полукровка. Изначальное значение слова «зависимость» – быть связанным обязательствами, посвятить себя чему-либо, юридически или духовно. Отдать жизнь, прыгнуть с головой. Я изучил этот вопрос. Стайс спрашивал, верю ли я в привидений. Мне всегда казалось несколько несообразным, что Гамлет, при своем парализующем сомнении во всем подряд, ни разу не сомневался в реальности привидения. Ни разу не задавался вопросом, что, если его безумие лишь притворно. Стайс обещал показать что-то поразительное. В том смысле, а что, если Гамлет лишь притворяется, что притворяется. Я думал о последнем монологе профессора по исследованиям кино и картриджей из неоконченных «Приятных людей в небольших удобных комнатах, где каждый сантиметр доступного пространства используется с поразительной эффективностью» Самого, едкой пародии на академическую среду, которую Маман восприняла как странный выпад в свой адрес. Я все думал, что правда надо пойти и проведать Тьму. Сама мысль о том, как сесть, встать, выйти из КО5, проделать неопределенное количество шагов в зависимости от длины шага до двери на лестницу, и т. д., разветвлялась бесконечно, и от одной мысли подняться я порадовался, что лежу на полу.

Я находился на полу. Чувствовал тыльной стороной каждой ладони зеленый, как Нил, ковер. Я был в горизонтальном положении. Лежал в удобной позе, совершенно неподвижно, и смотрел в потолок. Наслаждался своей горизонтальностью в комнате, наполненной горизонтальностью. Чарльз Тэвис, скорее всего, не является кровным родственником Маман. Ее невероятно высокая мать – франко-канадка умерла, когда Маман было восемь. Пару месяцев спустя ее отец ушел с картофельной фермы «по делам» и пропал на несколько недель. Он повторял это с изрядной частотой. Запойный пьяница. В конце концов в доме раздавался звонок из какой-нибудь отдаленной провинции или американского штата, и один из работников фермы выезжал платить за него залог. Впрочем, после этого исчезновения он вернулся с новой невестой, о которой Маман ничего не знала, американской вдовой по имени Элизабет Тэвис, та, судя по неестественной фотографии свадьбы в Вермонте, практически наверняка была карлицей: огромная квадратная голова, относительная длина туловища по сравнению с ногами, вдавленная переносица и глаза навыкате, чахлые фокомелические руки, обнимающие правое бедро местного помещика Мондрагона, щека цвета хаки нежно прижалась к пряжке его ремня. С собой в новый союз она привела маленького сына Ч. Т. – его недотепа-отец погиб в нелепом несчастном случае во время турнира по дартсу в таверне в Браттлборо как раз тогда, когда врачи регулировали акушерские стремена для ахондропластических родов миссис Тэвис. На свадебной фотографии она улыбается гомодонтовой улыбкой. Впрочем, если верить Орину, Ч. Т. и Маман заявляли, что миссис Т. не была настоящим гомодонтом в том смысле, в каком – к примеру – Марио настоящий гомодонт. Все до единого зубы Марио – второй премоляр. В общем, история довольно туманная. Информацию об исчезновении, инциденте с дартсом и зубной загадке рассказал Орин, который якобы вычленил все это из одностороннего разговора со смятенным Ч. Т. в комнате ожидания акушерского отделения женской больницы Бригхэма, пока мама производила на свет недоношенного Марио. Орину было семь; Сам находился в родильной палате с Маман, где, судя по всему, роды Марио проходили на волоске от катастрофы. Тот факт, что нашим единственным источником информации был Орин, насколько мне видится, только добавлял неопределенности. Ювелирная точность никогда не была сильной стороной Орина. Свадебный снимок, разумеется, вполне доступен для изучения и подтверждал большую голову и низкий рост миссис Тэвис. Ни я, ни Марио никогда не поднимали эту тему с Маман, возможно, из страха вскрыть психические травмы детства, которое, по рассказам, всегда казалось несчастливым. Если я что-то и знал наверняка – так это что никогда не спрашивал ее об этом.

Что же касается Маман и Ч. Т., они никогда не позиционировали себя никем иным, кроме как неродными, но крайне близкими людьми.

Паническая атака и последняя судорога профилактической концентрации чуть не захлестнули яркой горизонтальностью окружавших меня

в Комнате отдыха предметов: потолка, пола, ковра, крышек столиков, сидений и полок на спинках кресел. И это еще не все – переливающиеся горизонтальные линии в кевлоновых стенных панелях, очень длинная верхняя грань экрана, верх и низ двери, подушки для очевидения, нижняя грань экрана, верхняя и нижняя панели приземистого черного картриджного проигрывателя и маленькие кнопки, торчащие из него как маленькие языки. Словно бы бесконечная горизонтальность сидений дивана, кресел и лежака, каждая линия стенки, разноразмерные горизонтальные полки овоидного шкафа, две из четырех сторон каждой коробки картриджей, и т. д. и т. п. Я лежал в своем маленьком тесном саркофаге пространства. Вокруг громоздилась горизонтальность. Я был мясом в бутерброде комнаты. Я словно прозрел относительно простейшего измерения, которым пренебрегал все эти годы вертикального положения, стоя, бегая, останавливаясь, прыгая, бесконечно передвигаясь из одного угла корта в другой. Все эти годы я понимал себя вертикальным – странным раздвоенным стеблем из материи и крови. Теперь я чувствовал себя плотнее; став горизонтальным, я почувствовал себя основательней. Меня было невозможно сбить с ног.

Пока Гейтли рос и переходил из класса в класс общественной школы, его прозвищем было Бим, или Бимми, или Бимулятор, и т. д., от акронима Б. И. М. – «Бронированный Исполинский Мудила». Это на Северном побережье Бостона, в основном в Беверли и Салеме. Голова у него была огромная даже в детстве. Когда он достиг полового созревания в двенадцать, голова казалась чуть ли не полметра в обхвате. Стандартный футбольный шлем на нем смотрелся как шапочка. Тренерам приходилось заказывать особые шлемы. Но Гейтли того стоил. После шестого класса каждый тренер говорил ему, что место в первом дивизионе команды вуза у него в кармане, если он поднажмет и сосредоточится на победе. Воспоминания о полудюжине разных перекачанных, бритых машинкой и предынфарктных тренерах сгущаются вокруг хриплого ударения на поднажатии и предсказаниях безграничного будущего Дону Г., Бимми Г., пока его не выгнали из школы в предпоследнем классе.

Гейтли пробовал разные позиции – и фуллбэком в нападении, и внешним лайнбэкером в защите. Он был подходящего размера для линии защиты, но там уходила бы впустую его скорость. Будучи за 230 фунтов [217] весом и тягая от груди уже побольше того, в седьмом классе Гейтли пробегал 40 ярдов за 4,4 секунды, и легенда гласит, что тренер средней школы Беверли побил даже это время, когда бегал в раздевалку подрочить на секундомер. А самым большим его преимуществом была нестандартная голова. Гейтливская. Голова была бронированная. Когда им не хватало ярдов, они строились так, чтобы перед Гейтли оставался только один защитник, и бросали ему мяч, и он опускал голову и бросался, не спуская глаз с покрытия поля. Верхушка его специального шлема была как прущий на тебя метельник поезда. Защитники, наплечники, шлемы и бутсы так и отлетали от головы, часто в разных направлениях. И голова не имела страха. В ней будто не было нервных окончаний, или рецепторов боли, или чего там. Гейтли развлекал товарищей, разрешая закрывать об голову двери лифта. Разрешал о нее что-нибудь ломать – коробки для ланча, подносы из столовки, футляры для скрипок очкастых задротов, клюшки для лакросса. К тринадцати ему больше не приходилось самому покупать себе пиво: просто спорил с кем-нибудь на упаковку из шести банок, что выдержит удар тем или иным предметом по голове. Из-за игр с дверями лифта его левое ухо навсегда осталось как бы пожеванным, и Гейтли предпочитает длинную по бокам прическу паж под горшок, чтобы скрывать изуродованное ухо. На одной скуле до сих пор вдавленная лиловая черта с 10-го класса, когда на вечеринке пацан из Северного Ридинга поспорил с ним на упаковку из дюжины банок, что вырубит его носком с мелочью, а потом врезал не по черепу, а под глаз. Вся линия нападения Беверли с трудом оттащила Гейтли от того, что осталось от пацана. В юности Гейтли славился как очень веселый, смирный и покладистый до определенного момента, но если ты этого момента достиг – уж лучше бы тебе бежать 40 ярдов быстрее 4.4 секунды.

Тусовался он всегда только с пацанами. Его веселая свирепость пугала девчонок. Да он и понятия не имел, как общаться с девчонками, кроме как пытаться их впечатлить, разрешая посмотреть, как кто-нибудь делает что-нибудь с его головой. Его сложно было назвать ловеласом. На вечеринках он всегда был в гуще той компании, которая пьет, а не танцует.

Наверное, удивительно, учитывая его габариты и домашнюю обстановку, что Гейтли не был хулиганом. Не был он и добряком, или героем, или защитником слабых; не то что бы он героически заступался за задротов и аутсайдеров перед ребятами, которые хулиганами были. Ему просто было неинтересно измываться над слабыми. Он так до сих пор и не понял, к его это чести или нет. Все могло сложиться иначе, если бы военный полицейский хоть раз поднял руку на Гейтли, а не уделял все внимание стремительно слабеющей миссис Г.

Свой первый дюбуа он выкурил в девять лет – маленькая тонюсенькая самокрутка, купленная у ниггеров-старшеклассников и раскуренная с тремя другими футболистами из началки в свободном летнем коттедже, ключ от которого был у одного из них, под репортажи по эфирному телевидению, как ниггеры буйствуют в горящем Лос-Анджелесе, Калифорния, после того как Органы засняли за суровым избиением ниггера. Спустя несколько месяцев он впервые реально напился, когда они с друзьями-футболистами закорешились с мужиком из «Оркина», который любил спаивать детей «отвертками» до отупения, в свободное от работы время ходил в коричневой рубашке и берцах и читал им лекции про ZOG и «Дневники Тернера» [218], пока они хлестали купленный им апельсиновый сок с водкой, равнодушно пялились в ответ и переглядывались, закатывая глаза. Очень скоро все интересы футболистов, с которыми общался Гейтли, сводились к тому, чтобы накуриться, играть на воображаемой гитаре, ссать на дальность и теоретически рассуждать об Иксе с девчонками с пышными прическами с Северного побережья, ну и придумывать, чего бы еще такого разбить о голову Гейтли. У них тоже всех были, типа, домашние обстановки. И среди них только Гейтли оставался по-настоящему предан футболу, и то, наверно, только потому, что ему раз за разом твердили про настоящий талант и безграничное будущее. Его с началки считали учеником с Синдромом дефицита внимания и нуждающимся в Спецобучении, с особенным Дефицитом в языковых дисциплинах, но это отчасти потому, что миссис Г. сама почти не умела читать, а Гейтли не хотелось, чтобы ей было стыдно. И но зато он не жаловался на Дефициты с мячом, или холодным пивком, или «отвертками», или дюбуасами из высококачественной травы, или особенно в прикладной фармакологии – ни разу с тех пор, как он впервые закинулся Кваалюдом 362 в тринадцать.

Как только вся память Гейтли об истоках «отверток» и синсемилльи начинает телескопически складываться в одно воспоминание о том, как он ссыт апельсиновым соком в Атлантику (он и туповатые жестокие хулиганы и футболисты из Беверли, с которыми он тусовался и залпом выпивал по кварте обжигающего апельсинового сока, стоя по щиколотку в песке на побережье Северного побережья лицом на восток, запускали длинные струи мочи цвета американских юридических блокнотов в набегающие буруны, пенящиеся у ног, с пеной теплой и желтоватой от их мочи – это как плеваться против ветра: Гейтли за кафедрой уже начинал говорить, что оказалось, он с самого начала ссал против ветра, буквально, в случае с алкоголем), точно так же схлопывается двухлетний период до того, как он открыл для себя оральные наркотики, весь период с 13 до 15, когда он сидел на Кваалюдах и пиве марки «Хефенриффер», и ужимается под названием, которое сам Гейтли до сих пор помнит как «Нападение тротуаров-убийц». Кваалюды и «Хефенриффер» также обозначили вступление Гейтли в новую, более дурную и менее спортивную школьную компанию БСШ, одним из членов которой был Трент Кайт 363, записной ботан с ноутбуком под мышкой, без подбородка и с носом как у тапира, и, пожалуй, последний фанатичный фанат «Грейтфул Дэд» младше сорока на Восточном побережье США, который заслужил почетное место в дурной наркокомпании средней школы Беверли исключительно за свой дар трансформировать кухню в любом доме с отпускующими родителями в рудиментарную фармацевтическую лабораторию, где бутылки из-под соуса барбекю служили колбами Эрленмейера, микроволновки циклизировали ОН и углерод в трехкольцевые структуры, синтезируя метилендиокси-психоделики 364 из мускатных орехов и сассафрасового масла, эфир – из древесного угля, дизайнерский мет – из Триптофана и L-гистидина, иногда с помощью только обычной газовой плиты и родительской посуды Farberware, даже в силах извлечь в достаточном количестве тетрагидрофуран из жидкости для чистки ПВХ-труб – а то так-то флаг в руки и барабан на шею в заказах тетрагидрофурана у любого производителя бытовой химии в 48 нижних штатах / 6 провинциях на выбор без последующего немедленного визита парней из ОБН в костюмах-тройках и отражающих очках, в те годы, – и затем превратить самый обычный Соминекс с помощью тетрагидрофурана, этанола и любого катализатора для связывания белка в без одной Н3С-молекулы старый добрый двухфазный метаквалон, он же бесстрашный Кваалюд. Кайт прозвал свои кваалюд-изотопы «Кво-Вадисами» [219], и они были любимчиками 13–15-летнего Бимми Г. и его дурной компании лодырей с ирокезами, с которыми он закидывался Людами и Кво-Вадисами, запивая «Хефенриффером», что и привело к некоему мнемоническому затемнению, отчего весь этот двухлетний интервал – тот же интервал, когда бывший военный полицейский нашел себе другую – разведенку из Ньюберипорта, которая, видать, лучше держала удар, чем миссис Г., – и отчалил в обклеенном стикерами «Форде» с моряцким вещмешком и бушлатом, – весь этот период закрепился в трезвой памяти Гейтли только как смутная эра «Нападения тротуаров-убийц». Подсев на Кваалюд и поллитрушки «Хефенриффера», Гейтли и его новые други внезапно узнали о тайном, недремлющем злом умысле обычно таких невинных общественных тротуаров. Не надо быть мозговитым Трентом Кайтом, чтобы врубиться в уравнение (Кваалюд) + (даже не так уж много пива) = привет в лобешник от ближайшего тротуара: то есть прогуливаешься себе по тротуару, никого не трогаешь, и тут тротуар как бросится на тебя и: ХРЕНАК. И это, блять, тенденция. Так банда стала презирать пешие прогулки под Кво-Вадисами и мечтать о водительских правах, и уже из этого рассуждения можно сделать кое-какие выводы о суммарном IQ, брошенном на проблему Нападений. Крошечная перманентная черточка у левого глаза и на вид безобидная ямочка на подбородке – наследие Гейтли после периода до Перкоцета, а одним из преимуществ углубления в лес оральных наркотиков стало то, что Перкоцет + «Хефенриффер» вообще не допускали той вертикальной мобильности, в которой ты уязвим относительно недремлющего злого умысла тротуаров.

Поразительно, но все это почти никак не повлияло на способности Гейтли к футболу, – но, в конце концов, он был предан футболу не меньше, чем оральным ЦНС-депрессантам. Хоть какое-то время. Тогда у него еще были дисциплина и строгие личные правила. Он употреблял Вещества только по ночам, после тренировок. Между 09:00 и 18:00 в течение сезона игр и тренировок – даже пивка ни капли, а перед самими играми в четверг вечером он позволял себе не больше одного дюбуа. В течение футбольного сезона он держал себя в ежовых рукавицах до самого заката, а потом уже отдавался на милость тротуаров и убаюкивающего гула. REM – фазу наверстывал на уроках. К первому году средней школы он вошел в команду «Минитмены» школы Беверли-Салем и оказался на академическом испытательном сроке. Большую часть дурной компании, с которой он корешился, отчислили на второй год средней школы за прогулы, оборот или что еще похуже. Гейтли держался до семнадцати.

Но Кваалюд, Кво-Вадисы и Перкоцет смертельны в плане домашки, особенно если залакировать «Хефенриффером» и экстра-особенно – если ты равнодушен к учебе, с диагнозом СДВ и уже тратишь всю самодисциплину на то, чтобы защитить от Веществ футбол. И – к несчастью – средняя школа и близко не высокие ступени образования в смысле влияния спортивных тренеров на учителей по вопросу спортсменов-и-оценок. Кайт помог Гейтли прорваться через математику и спецкласс по химии, а училку французского ради Гейтли и полуслабоумного тайт-энда пялил до потери пульса и закатывающихся косых глаз загорелый бабник – координатор нападения из «Минитменов». Но вот на английском Гейтли все-таки срезался к хренам. Все четыре учителя английского, к которым спортивное отделение сплавляло Гейтли, взяли в голову какую-то зиг-хайль-идею, что ставить проходной балл ребенку, который просто не понимает предмет, почему-то жестоко. И доводы спортивного отделения об особенно непростой домашней ситуации Гейтли и о том, что, завалив Гейтли и тем самым лишив возможности играть, его лишат единственной причины вообще учиться в школе, – все было, типа, тщербно. С английским был пан или пропал – или, как говорил Гейтли, «мой Ватер Лу». Четвертные сочинения еще можно было более-менее проскочить; у тренера по футболу имелись свои ботаны на подхвате. Но вот сочинения и тесты в классе добили Гейтли, у которого после заката просто не оставалось силы воли, чтобы выбрать феерически скучного «Итына Фрома» вместо Кво-Вадисов и «Хефенриффера». Плюс в любом случае к тому времени дирекция уже целых трех школ убедила его в том, что он попросту тупой. Но в основном это все Вещества. Один конкретный ботан, которого спортивное отделение Б.-С. С. Ш. приставило к Гейтли репетитором по английскому, по вечерам целый март провел в компании Гейтли, и к Пасхе весил уже 95 фунтов [220], вставил кольцо в нос, заработал тремор рук и был помещен запаниковавшими благополучными родителями в реабилитационный центр для малолетних наркоманов, где всю первую неделю Отмены провел в углу, громко зачитывая «Вопль» на чосеровском английском. В итоге в мае второго года обучения Гейтли завалил экз по литературе, не набрал проходной балл на осень и на год ушел из школы, чтобы остаться в сезоне на предпоследний год учебы. И но вот тогда, лишившись одной из двух вещей, которым он был предан, Гейтли слетел с психических экстренных тормозов, и его шестнадцатый год до сих пор по большей части один серый пробел, не считая маминого нового красного ситцевого дивана для просмотра ТВ, а также знакомства со сговорчивым помощником фармацевта из Rite-Aid, страдающим от обезображивающей экземы и серьезных карточных долгов. Плюс воспоминания о чудовищном заглазном зуде и о рационе из бомж-пакетов из круглосуточных плюс овощей из маминой рюмки водки, пока она спала. Когда Гейтли наконец вернулся на второй год учебы и третий футбольный сезон в семнадцать лет и при 284 фунтах [221] веса, он был изнуренным, дряблым, чуть ли не нарколептиком, и на таком негибком графике потребностей, что ему каждые три часа нужно было 15 мг старого доброго гидрохлорида оксикодона из карманного бутылька «Тайленола», чтобы не трясло. На поле он вел себя как огромный заплутавший котенок – тренер отправлял его на ПЭТ-сканирование, опасаясь рассеянного склероза или Лу Герига [222],– и даже версия «Итына Фрома» из «Классических комиксов» теперь была ему не под силу; а к этому последнему сентябрю неспонсированного времени его покинул и старый добрый Кайт, поступивший в Салемский государственный университет на фулл-райд на информационные технологии, так что Гейтли теперь остался один на один и с математикой и химией для отстающих.

В нападении Гейтли уже в третьей игре уступил место в стартовом составе большому ясноглазому первогоднику, который, по словам тренера, демонстрировал почти безграничный потенциал. Затем в конце октября случились циррозное кровоизлияние и кровоизлияние в мозгах у миссис Гейтли, как раз перед четвертными контрольными, которые Гейтли готовился запороть. Мужики в белых халатах со скучающим видом выдували синие пузыри, уложили ее в неторопливую скорую и отвезли без сирен сперва в больницу, затем в УДУ 365 «Медикейда» за пляжем Йиррел в Пойнт-Ширли. Задние стороны глаз Гейтли так чесались, что он не смог даже выйти на красные выщербленные ступеньки крыльца, чтобы сказать адьос. В тот день он выкурил свою первую сигу, 100-мм из маминой дешевой недобитой пачки, которую она оставила. Он даже не вернулся в Б.-С. С. Ш. забрать вещи из шкафчика. Он больше никогда не играл в официальный футбол.

Возможно, я дремал. В дверном проеме появлялись, ждали ответа и исчезали новые головы. Возможно, я задремал. Мне вдруг пришло в голову, что если я не голоден, то есть необязательно. Мысль предстала почти настоящим откровением. Мне уже больше недели не хотелось есть. Я помнил время, когда хотел есть всегда, постоянно.

Затем в какой-то момент в дверях появилась голова Пемулиса – его странный утренний раздвоенный вихор на голове закачался, когда он оглянулся в коридор через каждое плечо. Правый глаз у него то ли дергался, то ли опух со сна; что-то с ним было не так.

– М-мяулло, – сказал он.

Я притворился, что прикрываю глаза от света.

– Доброе утречко, незнакомец.

Не в натуре Пемулиса извиняться, или объясняться, или переживать, что ты можешь подумать о нем что-то плохое. Этим он напоминал мне Марио. Непонятно, как это его почти царственное отсутствие неуверенности в себе сочетается с парализующей неврастенией на корте.

– Чо делаешь? – спросил он, продолжая стоять в дверном проеме.

Я видел, как мой вопрос о том, где он пропадал всю неделю, приведет

к такому количеству возможных ответов и дальнейших вопросов, что сама перспектива была почти головокружительной, такой изнуряющей, что я с трудом выдавил, что просто лежу на полу.

– Лежу просто, – ответил я.

– Мне так и сказали, – ответил он, – Петропулятор упомянул истерику.

Когда лежишь на спине на толстом ковре, пожать плечами почти невозможно.

– Сам посмотри, – сказал я.

Пемулис вошел целиком. Он стал единственным предметом в комнате, полностью осознающим себя вертикальным. Выглядел он не очень; цвет лица был так себе. Он не побрился, из мячика подбородка торчала дюжина маленьких черных щетинок. Казалось, что он жует жвачку, хотя жвачку он не жевал.

– Задумался? – спросил он.

– Напротив. Профилактика мышления.

– Нормально себя чувствуешь?

– Не жалуюсь, – я закатил глаза, чтобы посмотреть на него.

Он издал резкий гортанный звук. Прошел по краю моего зрения и втиснулся в стык двух стен; я слышал, как он сползает за мной на пол, чтобы присесть, привалившись спиной к стене, как он иногда любил.

«Петропулятор» – это Петрополис Кан. Я думал о последней кинолекции из «Приятных людей в небольших удобных комнатах.», а затем о казусе с Ч. Т. на похоронах Самого. Маман похоронила Самого на семейном участке в провинции Л'Иль. Прямо над головой я услышал возглас и два удара. Моя грудная клетка сокращалась и расширялась.

– Инкстер? – сказал Пемулис через некоторое время.

Заслуживающей внимание деталью оказалось, что земля на свежей

могиле кажется воздушной, поднявшейся и пышной, как тесто.

– Хэл? – сказал Пемулис.

– Яволь.

– Нам надо реально серьезно перетереть, братец.

Я ничего не ответил. Слишком много потенциальных ответов, как остроумных, так и искренних. Я слышал, как вихры Пемулиса шуршат по стене, пока он озирается по сторонам, и тихий звук маленькой молнии, с которой он игрался.

– Можно найти уединенное место и реально перетереть.

– Я тонко настроенная горизонтальная антенна, настроенная прямо на тебя.

– Я имел в виду, давай куда-нибудь отскочим.

– Таки к чему эта внезапная спешка? – я пытался изобразить интонацию еврейской мамочки, особое мелодичное вниз-вверх-вниз. – Таки всю неделю: ни ответа, ни привета. А теперь ой, ему срочно надо поговорить.

– Давно свою мамку видел?

– Не видел всю неделю. Не сомневаюсь, сейчас она помогает Ч. Т. решить погодную проблему, – я помолчал. – Его, если подумать, я тоже не видел всю неделю, – добавил я.

– Эсхатон отменяется, – сказал Пемулис. – С картой там ужас что творится.

– Я чувствую, очень скоро будет объявление и про квебекских ребят, – сказал я. – Настолько я тонко настроен в этой позиции.

– Что скажешь, если забьем на заменитель сосисок и метнемся поесть в «Стейк и Мороженое».

Повисла долгая пауза, пока я прогонял дерево ответов. Пемулис застегивал и расстегивал что-то с короткой молнией. Я не мог решить. Наконец пришлось выбирать почти случайно.

– Я теперь стараюсь реже посещать места со снисходительным «‘N» в названии.

– Слушай, – я услышал, как скрипнули его колени, когда он подался вперед над моей головой. – Насчет tu-savez-quoi [223].

– Идэ Имэ Изэ. Синтетическая вакханалия. Она точно не состоится, Майк. К слову об ужасе с картой.

– Это тоже одна из тем, насчет которой надо перетереть, если соизволишь поднять свою – буквально – свою жопу с пола.

Минуту я наблюдал за тем, как поднимается и опускается стакан НАСА.

– Даже не начинай, Эм Эм.

– Чего не начинать?

– У нас хиатус, забыл? Тридцать дней, на которые ты чудесным образом умаслил того парня, мы живем как шииты.

– Умасливание тут не при чем, Инк, в том-то и дело.

– И теперь у нас – сколько? – еще двадцать дней. У нас будет моча, как у детей муллы, мы договорились.

– Не в этом. – начал Пемулис.

Я пукнул, но не издав ни звука. Мне было скучно. Я не помнил, когда в последний раз мне было скучно с Пемулисом.

– И я обойдусь без твоего соблазнительного красноречия, – сказал я.

В двери появился Кейт Фрир, прислонившись к косяку и скрестив

руки. На нем все еще было странное трико, в котором он спал, – из-за него он напоминал кого-нибудь из цирка, кто голыми руками рвет телефонные книги.

– Кто-нибудь может объяснить, почему на окне в коридоре наверху человеческая кожа? – спросил он.

– Мы тут вообще-то разговариваем, – сказал Пемулис.

Я приподнялся на локтях.

– Кожа?

Фрир посмотрел на меня.

– Знаешь, Хэл, тут, по-моему, нет ничего смешного. На окне в коридоре наверху, вот те крест, висит полоска кожи со лба, и как будто две

брови, и кусок носа. И сейчас вот Шпала Пол говорит, что в вестибюле видели, как Стайс выходит из лазарета с какой-то маской Зорро на лице.

Пемулис был абсолютно вертикальным – снова встал; я слышал его колени, когда он распрямлялся.

– У нас тут вроде как тет-а-тет, братец. Мы уединились, один на.

– Стайс прилип к окну, – объяснил я, снова целиком откидываясь. – Кенкль и Брандт собирались отлепить его с помощью теплой воды из уборщицкого ведра.

– Как можно прилипнуть к окну? – спросил Пемулис.

– Ну, а выглядит будто так, будто отлепили они ему пол-лица от головы, – сказал Фрир, дотронувшись до собственного лба и поежившись.

Под мышкой Фрира появилось маленькое свиное рыльце Кирана Маккенны. Он был все еще в дурацкой марлевой повязке на всю голову из-за мнимого ушиба черепа.

– Ребят, вы уже видали Тьму? Гопник говорит, он как кусок сырной пиццы, с которого содрали сыр. Гопник говорит, Трельч берет по два бакса за посмотреть, – он умчался к лестнице, не дожидаясь ответа, бешено звеня мелочью в кармане. Фрир посмотрел на Пемулиса и открыл рот, затем, по-видимому, передумал и последовал за ним. Мы слышали пару саркастических присвистов вслед трико Фрира.

На верху моего зрения снова появился Пемулис; его правый глаз однозначно дергался.

– Вот поэтому я и предлагал переместиться в более уединенное место. Я хоть раз просил тебя о срочном разговоре, Инк?

– Точно не в последние несколько дней, Майк, в этом я уверен.

Повисла продолжительная пауза. Я поднял руки над лицом и смотрел

на их форму в рассеянном свете.

Наконец Пемулис сказал:

– Ладно, надо успеть поесть до того, как увижу гребаного Стайса без пол-лба.

– Прихвати для меня заменитель, – сказал я. – Дай знать, когда скажут про матчи. Я поем, если придется играть.

Пемулис облизнул ладонь и попытался приручить вихры. С моей точки зрения он был высоко над моей головой и вверх ногами.

– Так что, а ты вообще собираешься подняться, пойти, одеться, постоять на одной ноге со своей включенной оперой, а? А то я могу поесть и потом зайти к тебе. Скажем Марио, что нам надо поболтать один-на-тет.

Теперь я переплел пальцы в решетку и смотрел, как меняется при вращении льющийся через нее свет.

– Будь другом? Достань мне с полки «Приятных людей в небольших удобных комнатах, где каждый сантиметр доступного пространства используется с поразительной эффективностью». Они где-то в десятке картриджей справа на третьей полке сверху в шкафу с развлечениями. Перемотай на 23:00, где-то 23:50? Последние пять минут или типа того.

– Третья полка сверху, – сказал я, пока он искал, притоптывая. – Все вещи Самого собрали на третьей полке.

Он искал.

– «Детские фотографии знаменитых диктаторов»? «Зубастый юмор»? «Кольцевой синтез наш враг»? Я даже не слышал о половине киношек твоего папы.

– «Друг», а не «враг». Либо неправильно надписали, либо этикетка так стерлась. И они должны быть по алфавиту. Он наверняка сразу после «Потока на поле».

– А я ведь пользуюсь лабораторией бедолаги, – сказал Пемулис. Он вставил картридж в плеер и включил экран, снова хрустнув коленями, когда присел перемотать на 23:50. Огромный экран зажужжал низко, потом все выше, когда начал разогреваться, затем экран подернуло молочно-голубым, как глаз мертвой птицы. Пемулис был босой, и я видел мозоли у него на пятках. Он небрежно отбросил коробку картриджа на диван или кресло за мной и посмотрел на меня. – И что еще за хрень этот ваш «Зубастый юмор»?

Я попытался пожать плечами против ворса ковра.

– По большей части именно о том, что заявлено в названии, – похороны прошли 5 или 6 апреля в Сент-Адальберте – маленьком городке, построенном вокруг картофельных баз, меньше чем в пяти километрах на запад от Великой Впадины. Нам всем пришлось лететь через Ньюфаундленд из-за количества запусков перемещения мусора той весной. И у коммерческих авиалиний тогда еще не было информации об уровне диоксина над Впадиной. Высокая облачность не позволила разглядеть побережье Нью-Брансуика, но мне сказали, что это к счастью. А на похоронной церемонии просто вышло так, что кружившая над нами чайка произвела прямое белое попадание на плечо синего блейзера Ч. Т., а когда он в изумлении из-за прямого попадания открыл рот, прямо в него влетела огромная голубая муха, которую оказалось непросто извлечь. Кое-кто смеялся. Событие не было каким-то значительным или драматичным. Маман, пожалуй, смеялась громче всех.

ТП-плеер запыхтел и щелкнул, и экран расцвел. На Пемулисе были тактические брюки, тэм-о-шентер и очки без линз, но не было обуви. Картридж стартовал близко к тому моменту, который я хотел пересмотреть, кульминационной речи протагониста. Пол Энтони Хэвен, все 50 килограммов, обеими руками вцепился в трибуну так, что было видно, что у него не хватает больших пальцев, его унылые крашеные пряди зачесаны на лысину, заметную потому, что он склонил голову, читая лекцию в омертвелом монотонном стиле, который так любил Сам. Из-за монотонности Сам и снимал Пола Энтони Хэвена, непрофессионального актера, бухгалтера в «Оушен Спрей» по профессии, везде, где требовалось омертвелое чиновничество: Пол Энтони Хэвен также сыграл грозного начальника в «Помаши бюрократу на прощание», комиссара пляжей и безопасности на воде штата Массачусетс в «Спасении утопающих – дело рук самих утопающих» и страдающего Паркинсоном корпоративного аудитора в «Юриспруденции низких температур».

«Отсюда заключаем, что истинный исход Потопа, как выяснилось, суть засуха, поколения гидрофобии в пандемических масштабах», – зачитывал вслух протагонист. За спиной у лектора на большом экране шла «Клетка» Сидни Питерсона. Серия планов студентов за партами – кто-то положил голову на руки, кто-то читает почту, кто-то складывает оригами, кто-то с равнодушным упорством ковыряет лицо, – говорила о том, что кульминационная лекция не кажется такой уж кульминационной зрителям в фильме. «Отсюда заключаем, что мы в отсутствие смерти как телеологического итога сами иссохли изнутри, лишились какойто жизнетворной жидкости, бесплодно умозрительны в мировоззрении, абстрагированы, концептуальны, не более чем галлюцинации Бога», – омертвело гундит профессор, не отрывая глаз от текста на трибуне. Критики и исследователи арт-картриджей, которые указывали на частое присутствие зрителей в фильмах Самого и полагали, что тот факт, что эти зрители всегда либо тупые и неблагодарные, либо жертвы какого-то жутко неудавшегося развлечения, выдает более чем сильную враждебность со стороны автора, за которым закрепилась репутация технически одаренного, но нарративно скучного, бессюжетного, статичного и недостаточно развлекательного, – эти предположения академиков кажутся в определенной степени обоснованными, но никак не объясняют невероятный пафос сцены, в которой Пол Энтони Хэвен читает лекцию толпе детей с тусклыми глазами, ковыряющих прыщи и отсутствующе рисующих каракули самолетиков и гениталий в конспектах, читает отупляюще-напыщенный бред 366: «Ибо хотя клинамены и тессера стремятся воскресить или ревизовать покойного предка, а кеносис и демонизация тщатся подавить сознание и память о покойном предке, наконец, именно художественная аскеза представляет истинное состязание, брань ни на жизнь, а на смерть с возлюбленным покойником», – голосом монотонным и усыпляющим, практически замогильным, – но при этом плачет, Пол Энтони Хэвен – плачет: пока целая аудитория-амфитеатр студентов проверяет почту, учитель кино не всхлипывает и не вытирает нос твидовым рукавом, но тихо плачет, без перерыва, так что слезы сбегают по исхудалому лицу Хэвена, и собираются на выдающемся подбородке, и падают, слегка поблескивая, за трибуну. А потом все это тоже начинает казаться знакомым.

Он не сразу начал воровать, Гейтли, когда стал наркоманом на постоянке, хотя иногда прикарманивал мелкие ценности в квартирах обдолбанных медсестер, которых иксил и у которых приобретал образцы. Вылетев из школы, Гейтли какое-то время работал на постоянке на букмекера с Северного побережья, также хозяина нескольких стрип-клубов вдоль шоссе № 1 в Согасе, Бледного Соркина, который вроде как задружился с Гейтли, еще когда тот играл в высококлассный футбол. Гейтли продолжал сотрудничать с Бледным Соркиным на полставки даже после того, как обнаружил свое призвание в краже со взломом, хотя и склонялся со временем все больше к менее обременительной нежестокой преступной деятельности.

Но где-то с восемнадцати до двадцати трех Гейтли и вышеупомянутый Джин Факельман – высоченный, сутулый, толстозадый, до странности похотливый и с рождения дерганый наркоман-дилаудидщик с рано появившимся пузом и моржовыми усами, которые, казалось, вели свою собственную нервную жизнь, – эти двое служили кем-то вроде полевых оперативников Бледного Соркина, принимали ставки, передавали их в Согас, доставляли выигрыши и собирали долги. Гейтли никогда особо не понимал, почему Соркина называют Бледным, ведь большую часть времени он для эзотерического лечебного режима от кластерной головной боли проводил под ультрафиолетовыми лампами и потому постоянно был такого блестящего цвета темного мыла, с профилем почти того же цвета и классической монетности, как у молодого бодрого пакистанского врача, который сказал Гейтли в больнице Милующей Божией Матери в Беверли, что ему ужясно жял, но после цирроза и циррозного инсульта миссис Г. оказалась на неврологическом уровне приблизительно брюссельской капусты, а потом дал указания, как добраться общественным транспортом до УДУ в Пойнт-Ширли.

Юджина («Факса») Факельмана – который вылетел из образовательной системы Линна, штат Массачусетс, уже где-то в десять, – с Бледным Соркиным свел тот же азартный экземный помощник фармацевта, который до этого свел с Соркиным Гейтли. Никто больше не звал Гейтли Бимми и Dushka. Теперь он был Дон, без всяких кличек. Иногда Донни. Соркин звал Гейтли и Факельмана своими Башнями-близнецами. Они стали более-менее бойцами Соркина. Только совсем не такими бойцами важных уголовных авторитетов, как их обычно изображают в популярном интертейнменте. Они не торчали неподвижно по бокам от Соркина во время сходок уголовных авторитетов, не зажигали ему сигары и не называли «боссом», ничего такого. Они не были его телохранителями. На самом деле физически они проводили с ним не так уж много времени; по большей части с Соркиным, его офисом в Согасе и секретаршей они общались с помощью пейджеров и мобильников 367.

И хотя они собирали для Соркина долги, включая плохие (особенно Гейтли), Гейтли тоже не то что бы вовсю ломал должникам коленные чашечки. Даже сама угроза принудительного насилия была редкостью. Отчасти хватало уже впечатляющих габаритов Гейтли и Факельмана, чтобы уладить проблемы с просрочками. А отчасти дело в том, что все стороны переговоров обычно давно друг друга знали – Соркин, его игроки и должники, Гейтли и Факельман, другие наркоманы (которые иногда делали ставки, но чаще посредничали с Гейтли и Факельманом за других), даже ребята из отдела нравов Органов Северного побережья, многие из которых сами иногда ставили у Соркина, потому что для госслужащих у него были предусмотрены скидки на отъем. Такое себе маленькое сообщество. Обычно работа Гейтли с плохими долгами или просроченными отъемами – это поехать к должнику в тот бар, где он смотрит спорт по спутниковому, и просто сообщить, что долг грозит стать проблемой, как будто в данном случае виноватая сторона – сам долг, и что Бледный очень обеспокоен этим фактом, и на месте набрасывал с должником какое-нибудь соглашение или план погашения. Затем молодой Гейтли заходил в сортир бара, звонил Соркину с мобильного и получал добро на план, который они набросали. Гейтли был покладистый, дружелюбный и никому даже слова поперек не говорил, практически. Как и Бледный Соркин: большинство его должников были старыми и постоянными клиентами, так что без каких-то кредитных линий никуда. Большинство же редких проблем с долгами, которые требовали габаритов и принуждения, касались людей с игроманией, таких жалких вороватых ребят, зависимых от азарта ставок, которые увлекались, на кураже загоняли себя в яму, а потом самоубийственно пытались из ямы отыграться, и которые делали ставки у нескольких букмекеров сразу, и которые врали и соглашались на планы погашения, следовать которым не собирались, самоубийственно рассчитывая, что могут потянуть со всеми долгами, пока не рассчитаются разом с крупного выигрыша, а он, всегда верили они, случится уже вот-вот. С такими типами приходилось тяжко, обычно потому, что Гейтли был знаком с должниками, и они пользовались знакомством и умоляли, и плакали, и давили на жалость сказочками о любимых людях и тяжелых болезнях и Гейтли, и Бледному Соркину. Они сидели, смотрели Гейтли прямо в глаза и врали, и сами верили собственному вранью, и

Гейтли приходилось звонить Соркину, пересказывать вранье и слезливые истории должников, и ждать его вердикта – верить или что. Благодаря этим типам Гейтли впервые познакомился с концепцией настоящей зависимости и во что она может превратить человека; хотя тогда он еще не ассоциировал концепцию с наркотиками, разве что с самими хардкорными кокаинщиками и ширяльщиками, которые на тот момент казались ему по-своему такими же вороватыми и жалкими, как игроманы. Эти типы со слезливыми историями про «дайте-еще-шанс» оказывались настоящим эмоциональным адом для Бледного Соркина, вызывая у него кластерные головные боли и ужасную черепно-лицевую невралгию, и в какой-то момент Соркин стал накидывать (к просроченной замазке, отъему и интересу) дополнительную надбавку за прописанный ему курс спансул Кафергота 368, ультрафиолета и посещений энфилдского Национального Фонда черепно-лицевой боли. Кулаки размером с ростбиф из рампа Гейтли и Факельману приходилось пускать в ход для реального практического принуждения только тогда, когда вранье и яма компульсивного должника разрастались до достаточно серьезных масштабов, чтобы Соркин принял решение воздержаться от его покровительства в будущем. В подобные моменты бизнес-целью Бледного Соркина становилось как-то стимулировать азартного должника погасить долг сперва перед ним, а уже потом перед остальными буками, а для Соркина это означало, что он должен в красках продемонстрировать должнику, что у Соркина самый неприятная долговая яма из всех и первая в очереди на то, чтобы выбираться. И вот выход Башен-близнецов. Насилие строго контролировалось и возрастало постепенно, как бы поэтапно. Первый раунд мотивации шлангом – легкое избиение, может, сломанный палецдругой – обычно поручался Джину Факельману, не только потому, что из Башен-близнецов он по природе был более жестоким и даже любил класть чужие пальцы под дверцу автомобиля, но еще и потому, что в отличие от Гейтли умел контролируемо сдерживаться: Соркин обнаружил, что стоило Гейтли за кого-то приняться физически, как в душе здорового пацана словно с места срывалось что-то свирепое и неконтролируемое и летело лавиной само по себе, и иногда Гейтли был не в состоянии остановиться до тех пор, пока не доводил должника до состояния, когда тот не мог найти сил поднять голову, не то что деньги, из-за чего Соркину оставалось только списать долг, но здоровый пацан Донни так мучился от вины и раскаяния, что утраивал дозу наркотиков и на неделю выходил к хренам из строя. Соркин научился использовать сильные стороны Башен-близнецов. Факельману в принудительных сборах доставалась легкая работа первого раунда, но Гейтли был эффективнее Факса в переговорах о планах погашения, чтобы до рукоприкладства не доходило вовсе. Но бывали и особенно тяжелые случаи, такие, что на несколько дней сводили Соркина в постель с черепно-лицевым стрессом, потому речь шла о серьезных игроманах, которые либо настолько заврались, либо оказались в стольких ямах, что легкой жестокостью Факельмана было не обойтись. В крайних моментах в некоторых из этих случаях Соркин шел на крайности и принимал решение воздержаться не только от будущего покровительства над должником, но и от внесения требуемых средств; в определенный момент главной задачей становилось свести к минимуму количество тяжелых случаев в будущем, ясно обозначив, что Б. Соркин – не тот бук, в яме которого можно вопиюще сидеть и врать месяц за месяцем без охренительно серьезных последствий для оборзевшей вконец карты. Опять же, в случаях такого типа внутренняя бесконтрольная лавиноподобная свирепость Гейтли была предпочтительней простого, но в конечном итоге мелкотравчатого садизма Факельмана 369.

Б. Соркин, как и большинство невротиков психосоматического уровня, был беспощаден с врагами и чрезмерно щедр с друзьями. Гейтли и Факельман получали по 5 % от 10 % отъема Соркина с каждой ставки, а Соркин по всему Северному побережью за неделю поднимал больше 200 000 долларов на одном только профессиональном футболе, и большинство молодых американцев без диплома на 1000+ долларов в домиллениумную неделю жили бы на широкую ногу, но для жесткого физического графика потребностей в наркотиках Башен-близнецов это было даже не 60 % от необходимого, еженедельно. Гейтли и Факельман подхалтуривали, какое-то время раздельно – Факельман подделывал ксивы и рисовал чеки, Гейтли фрилансил охранником на крупных карточных играх и мелких наркодоставках, – но даже до того, как они стали бандой, дозняк они искали в паре, то есть на двоих, плюс изредка с бедным старым В. Нуччи, которому Гейтли также время от времени держал веревку на ночных миссиях со световыми фонарями «Оско» и «Райт Эйд», где и заработал первый воровской опыт. То, что Гейтли сидел на Перкоцете и Бам-Бамах, а Факельман – на Дилаудиде, служило основой высокого уровня доверия относительно заначек друг друга. Гейтли соглашался на Синеву, которую вводят шприцом, только когда не оставалось оральных наркотиков и перед ним маячила перспектива ранней Отмены. Гейтли боялся и презирал иглы и приходил в ужас от мысли о ВИЧе, который в те дни косил ширяльщиков налево и направо. Факельман сам варил Синеву для Гейтли, затягивал ему ремень и под пристальным надзором Гейтли разворачивал из пластиковой упаковки свеженькие шприц и футляр с иглой, которые доставал по поддельным вытиркам «Медикейда» на Илетин 370 для diabetes mellitus. Самым ужасным в Дилаудиде Гейтли казался перенос гидроморфона через гематоэнцефалический барьер, погружавший его в пятисекундную мнемоническую галлюцинацию, где он был гаргантюанским младенцем в колыбельке «Фишер-Прайс XXL» на песчаном поле под затянутым тучами небом, которое вздувалось и улегалось, как огромное серое легкое. Факельман ослаблял ремень, отходил и смотрел, как у Гейтли закатываются глаза, он покрывается малярийным потом и таращится на респирирующее небо из галлюцинации, хватая перед собой огромными руками воздух, прямо как младенец трясет прутья детской кроватки. Затем секунд через пять с чем-то Дилаудид проходил и торкал, и небо переставало дышать и голубело. Под Дилаудидом Гейтли на три часа становился молчаливым и осоловелым.

Если не считать раздражающий зуд за глазами, Факельман не любил оральные наркотики потому, что от них, говорил он, его ужасно тянуло на сладкое в таких количествах, что его огромная сутулая туша не перенесла бы. Будучи не самым быстроходным кораблем во флоте Ее Величества в плане как бы чердака, Факельман предпочитал игнорировать замечания Гейтли, что от Дилаудида Факсмана тоже ужасно тянет на сладкое, да и вообще от всего. Правда была проста – Факельман просто очень любил Дилаудид.

Затем старому доброму Тренту Кайту прописали административного Пинка из Салемского государственного, где ему сообщили, что больше по специальности он учиться не будет нигде, и Гейтли взял Кайта в банду, и Кайт на небольшой приветственной вечеринке намутил немного КвоВадисов из прошлых времен, а Факельман познакомил Кайта с Дилаудидом фармацевтической чистоты, и Кайт, по собственному признанию, нашел нового лучшего друга; и Кайт с Факельманом быстро втянулись в аферу с ксивами, кредитными историями и меблированными люксовыми апартаментами, к которой на тот момент Гейтли относился только как к хобби, предпочитая ночное хищение имущества мошенничеству, потому как мошенничество, как правило, требует встречи лицом к лицу с людьми, у которых крадешь, а Гейтли считал это подлым и каким-то неловким.

Гейтли лежал в отделении травматологии в ужасной инфекционной боли и пытался Терпеть между приступами жажды облегчения с помощью воспоминаний об ослепительно-белом полудне сразу после рождества, когда Факельман и Кайт уехали избавляться от кое-какой обстановки из обставленных люксовых апартаментов и Гейтли убивал время, ламинируя фальшивые водительские права Массачусетса для срочного заказа богатеньких деток из Академии Филипса Эндовера 371 к кануну нового и, как оказалось, последнего года до эры спонсирования. Он стоял у гладильной доски в уже практически необставленных апартаментах и утюгом запаивал фальшивые удостоверения, глядя старый добрый Бостонский универ против Клемсона на Кубке «Страховой-компании-Кен-

Л-Рейшн-Магнавокс-Кемпер» / Форзиции на громоздком интерлейсовском HD-экране первого поколения, висевшем на голой стене, – экран с высоким разрешением всегда был последним предметом люксовой обстановки на продажу. Зимний свет из окон пентхауса резал глаза и падал на большой плоский экран, из-за чего игроки казались выбеленными и призрачными. За окнами вдали виднелся Атлантический о., серый и тусклый от соли. Пантер БУ был из местных, бостонских, и комментаторы без конца повторяли, что он «с улицы» и уже герой вдохновляющей истории успеха, и в большой спорт попал только в университете, а теперь стал одним из лучших специалистов по пантам в истории НАСС, и что практически безграничная карьера профессионального футболиста у него в кармане, если он поднажмет и сосредоточится на морковке. Пантер БУ был на два года младше Дона Гейтли. Огромные пальцы Гейтли едва влезали в ручку утюга, от того, сколько он горбился над гладильной доской, уже ныл копчик, и где-то неделю он не ел ничего, кроме продуктов во фритюре из блестящих пластиковых упаковок, и вонь пластиковых карманов для ламинирования под утюгом безмерно воняла, и его большое квадратное лицо обмякало все сильнее, пока он все смотрел и смотрел на призрачнопиксельное изображение пантера, и тут он осознал, что плачет как ребенок. Слезы хлынули как гром среди эмоционального неба, и он обнаружил, что ревет из-за утраты официального футбола – его единственного дара и второй любви, из-за своей тупости и отсутствия дисциплины, из-за ебучего «Итына Фрома», из-за маминого Сэра Оза и овощезации, и что за четыре года он к ней так и не съездил, и вдруг почувствовал, что не просто на дне, а давно его пробил, и он стоял над горячим ламинатом, полароидными квадратиками и буквами-наклейками DMV для богатеньких блондинчиков, в ослепительном зимнем свете, ревел в вони мошенничества и паре слез. Два дня спустя его взяли за нападение на одного вышибалу с бессознательным телом другого вышибалы, в Дэнверсе, штат Массачусетс, а спустя три месяца после этого отправили на общий режим в Биллерику.

Направляясь к пакгаузу, с дергающимся глазом и озираясь по сторонам, сворачивая за изгиб коридора общежития Б со своей палкой и устойчивым стульчиком в форме усеченного конуса, Майкл Пемулис видит по меньшей мере восемь раскиданных на полу панелей подвесного потолка, каким-то образом выпавших с алюминиевых реек, – некоторые сломаны, но не до конца, сгибаются и разгибаются, как ломаются все волокнистые материалы, – включая ту самую панель. Пока он разгребает панели, чтобы поставить стульчик, с невероятно мощным фонариком в зубах, вглядываясь в темноту сетки реек, на полу старая кроссовка на глаза не попадается.

Учитывая исторически сложившуюся склонность Факстера к разного рода мошенническим аферам, Гейтли сам себе поразился, что и не знал, как Факельман мошеннически кидал Бледного Соркина по разной мелочевке почти с самого начала, да и узнал только после отнюдь не маленькой аферы с Биллом-Восьмидесятником и Бобом-Шестидесятником, которая произошла в те три месяца, когда Гейтли отпустили под залог, который щедро внес Соркин. К этому времени Гейтли закорешился с двумя лесбиянками, плотно сидевшими на фармацевтически чистом кокаине, с которыми познакомился в спортзале за качаниями пресса вверх ногами на турнике (качались лесбиянки, а не Гейтли, который не выходил за рамки жима лежа, на бицепс и в приседе). У этих энергичных девчонок в Пибоди и Уэйкфилде имелось довольно интригующее предприятие по уборке домов, копированию ключей и последующему воровству, и Гейтли стал отвечать у них за перенос тяжелого имущества и транспортировку на внедорожнике, стал серьезным домушником на постоянке, потому как его интерес даже к угрозе насилия совсем сошел на нет по причине раскаяния после побоев вышибал вышибалами в баре в Дэнверсе после всего лишь семи «Хефенрифферов» и невинного замечания о превосходстве «Наездников» Дэнверской СШ над «Минитменами» Б.-С. С. Ш.; и Гейтли все чаще и чаще уступал работу по трансферам и сборам Факельману, – тот из страха подцепить ВИЧ вернулся на оральные наркотики, перестал противиться тяге к сладкому, которую ассоциировал с оральными наркотиками, и так разжирел и размяк, что, когда под кайфом хомячил арахисовые M & M's и отрубался, перед его рубашки выглядел как аккордеон, – а теперь еще и новенькому бедовому парню, с которым Соркин недавно подружился и взял на работу, типа панка с Гарвардской площади с пурпурными волосами, комплекцией дуба и круглыми черными немигающими глазами, старомодному уличному ширяльщику, который отзывался на погоняло Бобби Си или просто «Си» и любил мучить людей – единственный внутривенный героинщик на памяти Гейтли, который действительно предпочитал насилие, – вообще без губ, с тремя огромными шипами лиловых волос, небольшими проплешинами волос на предплечьях – от постоянной проверки остроты засапожного ножа – и косухой с куда большим количеством молний, чем может понадобиться в жизни человеку, и с низко свисающей доэлектрической серьгой в ухе с орущим черепом в позолоченном пламени.

Джин Факельман, как оказалось, годами мошеннически кидал букмекерское предприятие Бледного Соркина по разной мелочевке, о чем ни Гейтли, ни Кайт (если верить Кайту) оставались ни сном ни духом. Обычно это было что-то в таком духе: Факс принимал непроходные ставки от незначительных и малознакомых Соркину игроков и не созванивался с секретаршей Соркина, а потом, когда ставка проигрывала, собирал у игрока замазку и отъем 372 и крысил все себе. Гейтли, когда он узнал об этой схеме, она показалась самоубийственным риском, ведь если б хоть одна из этих непроходных ставок выиграла, Факельману пришлось бы отдавать игроку выигрыш «от Бледного», – т. е. если бы Факельман не нашел $ и не отдал игроку, жалобы дошли бы до Соркина, – а фармакологические расходы всей банды подразумевали, что они всегда висели на самом абсолютнейшем краю ликвидности, – по крайней мере, так думали Гейтли и Кайт (если верить Кайту). Только когда карту Факельмана, предположительно, стерли раз и навсегда, а Кайт вернулся из своего продолжительного хиратуса и Гейтли с Кайтом принялись разгребать шмотки Факельмана, чтобы загнать ценности и выкинуть остальное, и Гейтли нашел больше 22 000 хрустящих онанских долларов, приклеенных ко дну факельмановского ящика с порно-картриджами, – только тогда Гейтли осознал, что Факельман, собрав волю в кулак, держал непотраченную заначку с отъемов как раз на такой худший поворот событий. Гейтли поделился найденными факельмановскими $ с Трентом Кайтом, и но потом отнес свою половину Соркину, заявив, что они нашли только это. Деньги Соркину он сдал вовсе не от страха – думай Соркин, что Гейтли замешан в аферах Факса, он с глубокими сожалениями велел бы Си и его канашкинской/пидорской банде картануть и его, Гейтли, на пару с Факельманом, – а из чувства вины из-за того, что понятия не имел, как вторая Башня-близнец накалывает Соркина после того, как Соркин был так неврастенично чрезмерно щедр к ним обоим, и еще потому, что предательство Факельмана так сильно задело Соркина и вызвало такие психосоматические страдания, что ему целую неделю пришлось провести в постели в Согасе, в темноте, в повязке на глаза в стиле Одинокого Рейнджера, запивая Кафергот стаканами VO и стискивая череп и лицо от мучительной боли, чувствуя, будто его предали и бросили, как он говорил, пошатнули его веру в человечество, рыдал он Гейтли по мобильному телефону, когда все всплыло. В конечном счете Гейтли отдал Соркину половину секретных $ Факельмана в основном для того, чтобы хоть как-то порадовать Соркина. Показать, что не всем наплевать. А еще в память о Факельмане, ведь он оплакивал трагическую гибель Факса, хотя одновременно и проклинал за вранье и крысятничество. Для Дона Г. тогда наступило время морального смятения, и отдать свою половину посмертных $ казалось лучшим как бы жестом. Он не настучал, что у Кайта осталась целая вторая половина, которую Кайт потратил на бутлеги «Грейтфул Дэд» и портативную полупроводниковую систему охлаждения для материнки своего DEC 2100, благодаря которой производительность подскочила до 32 мегабайт^2 ОЗУ – примерно как у подстанции Распространения «ИнтерЛейса» или сотового SWITCHnet новоновоанглийского «Белл»; хотя и двух месяцев не прошло, как DEC он уже заложил и пустил себе по вене, и так скатился по скользкой наклонной дорожке дилаудщиков, что когда подписался быть новым верным напарником Гейтли в кражах со взломом после освобождения Гейтли из Биллерики, некогда всемогущий Кайт не мог даже вырубить сигнализацию или закоротить счетчик, и Гейтли обнаружил, что теперь он – мозг команды, и тот факт, что он не занервничал из-за этого открытия, обозначал его собственный крутой упадок.

Медсестра, которая промывала толстую кишку Гейтли, пока он плакал от стыда, теперь вернулась в палату с врачом, которого Гейтли раньше не видел. Он лежит с искрами из глаз от боли и попыток Терпеть с помощью воспоминаний. На одном глазу такая мутная пленка слизи, которая не смаргивается и не вытирается. Палату наполняет траурный металлический свет зимнего дня. Врач и роскошная сестра что-то делают с соседней койкой в палате, собирают что-то металлически сложное из большого ящика, напоминающего ящик с хорошим столовым серебром, с мягкими лиловыми бархатными подкладками для металлических стержней и двух стальных полукругов. Интерком звякает. У врача на ремне бипер – предмет с очередными нездоровыми ассоциациями. Гейтли не совсем спал. Из-за послеоперационного жара кожа на лице стянулась, как когда стоишь близко к огню. Боль в правой половине тела устаканилась до нытья, как когда пнут в пах. Любимой фразой Факельмана было «Сказки не рассказывай». Это был его универсальный ответ практически на все. Всегда казалось, что его усы вот-вот уползут из-под носа. Гейтли всегда презирал растительность на лице. У бывшего военного полицейского были пышные желто-серые усы, которые он нафабривал до двух острых торчащих рогов. Полицейский гордился своими усами и долгими часами их подстригал, вычесывал и нафабривал. Когда полицейский вырубался, Гейтли тихонько подходил и мягко сдвигал жесткие нафабренные кончики усов под безумными углами. Новый, третий оперативник Соркина Си заявлял, что собирает уши и у него есть коллекция ушей. Этот Бобби Си с его темными глазами и плоской головой без губ, как у рептилии. Врач в палате был явно из интернов, выглядел лет на двенадцать, подстриженный и ухоженный до тусклого розового блеска. Он излучал энергичную бодрость, которую учат излучать врачей. У него была детская прическа, увенчанная локоном на лбу, а при виде его тонкой шеи, тонущей в воротнике белого докторского халата, протектора для ручек в нагрудном кармане и совиных очков, которые он постоянно поправлял, вдобавок к тонкой шее Гейтли вдруг осознал, что большинство врачей и помпрокуроров, и ГэЗэ/УДОтов, и психологов, – самых ужаснейших представителей власти в жизни наркомана, – что все эти люди вышли из дистрофичных рядов тех самых детей-ботанов без подбородков, детей, которых наркоманы презирают, задирают и травят, в детстве. В сером свете и сквозь пленку на глазу медсестра казалась такой привлекательной, что просто смешно. Сиськи у нее были такие, что ложбиночка грудей виднелась даже в форме медсестры, в которой вообщето декольте не предусмотрено. Молочная ложбинка предполагала, что сиськи – как два мягких шарика ванильного мороженого, как, наверно, у всех здоровых девушек. Гейтли вынужден признать, что ни разу не был с реально здоровой девушкой, да и вообще хотя бы с более-менее трезвой. И потом, когда она далеко тянется отвинтить болт на какой-то вроде стальной панели на стене над пустой койкой, ее как бы подол униформы задирается так, что в подсвеченном сзади силуэте видны великолепные скрипочные изгибы внутренних сторон бедер в белых ФИЛЬДЕПЕРСОВЫХ чулках, а в АМБРАЗУРУ между ног светит печальный свет из окна. Из-за чистой здоровой сексуальности образа Гейтли чуть не тошнит от желания и жалости к себе, и ему хочется отвести взгляд. Молодой доктор тоже пялится на изящный эластичный и приподнимающийся подол, даже не притворяясь, что помогает с болтом, промахиваясь пальцем мимо переносицы очков и тыкая себе в лоб. Врач и сестра обмениваются репликами о чем-то своем, технически-медицинском. Врач дважды роняет планшет. Сестра или не замечает сексуальное напряжение в палате, потому что всю жизнь провела в оке бури сексуального напряжения, или же просто притворяется, что не замечает. Гейтли почти уверен, что врач уже передергивал на эту медсестру, и его тошнит от того, что он прекрасно понимает врача. Это ОМЫВАЮЩЕЕ сексуальное напряжение, такое есть слово-призрак. Гейтли даже после того, как наложит кучу в туалете, целый час не пускал туда нездоровых женщин обдолбанного типа, от стыда, а теперь это тошнотворно омывающее создание с клизмой «Флит» и нежными ручками извлекло жалкую никчемную кучу прямо из ануса Бимми Гейтли, из ануса, который она, добывая кучу, видела во всех подробностях.

Гейтли даже не замечает, что снаружи моросит мелкой склизкой крупой, пока не заставляет себя отвести взгляд от окна и медсестры. Потолок слегка дрожит, как собака в жару. Пока он лежал на боку, сестра сказала, что ее зовут Кэти или Кэйти, но Гейтли хочется думать о ней просто как о медсестре. Он чувствует свой запах – запах мяса для сэндвичей, которое оставили на солнце, – и чувствует жирный пот, сочащийся из каждой поры на голове, и небритый подбородок у горла, и трубку, приклеенную ко рту и липкую от слюны со сна. Тонкая подушка горячая, и он никак не может перевернуть ее холодной стороной. Правое плечо как будто отрастило собственную мошонку, и с каждым ударом сердца какой-то очень маленький человечек ее пинает, мошонку. Врач видит открытые глаза Гейтли и говорит сестре, что пациент с огнестрельным ранением снова находится в полусознательном состоянии и назначен ли ему дневной прием. Мокрая крупа слабая; как будто кто-то издалека бросает горсточки песка в окно. Убийственная сестра, помогая врачу скрепить какую-то странную стальную конструкцию типа корсета с чемто вроде металлического нимба, которую они собрали из запчастей из большого ящика, прикрепляя ее к изголовью и стальным пластинкам под кардиомонитором койки, – это все похоже на верхнюю часть электрического стула, думает Гейтли, – сестра, не прекращая тянуться, опускает взгляд и говорит: «Здравствуйте, мистер Гейтли», – и еще говорит, что мистер Гейтли аллергик и ему не показано ничего, кроме антипиретиков и Торадола капельно, доктор Хербургер, правда, мистер Гейтли, ах вы бедненький храбрый аллергик. Голос у нее такой, что так и представляешь, как она стонет, когда ее иксят и ей нравится. Гейтли сам себе противен за то, что нагадил на глазах у такой медсестры. Фамилия врача то ли «Хирбургер», то ли «Хербургер», и теперь Гейтли уверен, что в детстве несчастного долбанашку ежедневно били и стебали будущие наркоманы из дурных компаний. Врач потеет в лучах сексуальности медсестры. Он (врач) говорит, тогда зачем же его интубировали, если он в сознании, дышит самостоятельно и под капельницей. Одновременно он винтами с цилиндрической головкой прикручивает металлический нимб к вершине корсетной штуковины, одним коленом на койке и вытянувшись так далеко, что над ремнем видна верхняя мягкая красная половина его задницы, и у него все никак не прикручивается, и он трясет упрямым металлическим нимбом так, будто это он виноват, но, даже лежа в койке, Гейтли видит, что парень крутит головки винтов не в ту сторону. Медсестра подходит и кладет Гейтли на лоб холодную нежную ладонь так, что лбу Гейтли хочется умереть от стыда. Из того, что она говорит доктору Хербургеру, Гейтли понимает, что есть вероятность, будто у Гейтли в, за или рядом с нижней какой-то там трахеей застрял фрагмент того инородного тела, которым его ранили, поскольку у него травма чего-то-такого-из-десяти-слогов-что-начинается-на-«грудинно», сказала она, и результаты радиологии были неопределенные, но подозрительные, и какой-то Пендлтон требовал 16-мм сифонный ингалятор, дозирующий 4 мл 20 %-ного Мукомиста 373 каждые 2 ч. на случай геморрагии или накопления мокроты, просто как бы на всякий случай. Если Гейтли что и понял, ему плевать. Он и знать не хотел, что у него в теле есть это самое из десяти слогов. Чудовищная сестра как может вытирает лицо Гейтли ладонью и говорит, что попробует успеть обмыть его губкой до конца смены в 16:00, из-за чего Гейтли каменеет в ужасе. Ладонь сестры пахнет органическим лосьоном для тела и рук Kiss My Face, которым также пользуется Пэт Монтесян. Она просит бедного врача дать ей попробовать закрепить черепной фиксатор, с этими штуками вечно так. На ногах у нее обувь дозвуковых медсестер, которая не издает звуков, так что кажется, что она не отходит от койки Гейтли, а скользит. Ее ног не видно, пока она на сколько-то не удаляется. Левая туфля врача, напротив, влажно скрипит. Врач выглядит так, словно не спал где-то с год. От этого парня исходит аура рецептурных дринов, на взгляд Гейтли. Он скрипуче ходит туда-сюда у изножья койки, наблюдая, как сестра закручивает винты в правильную сторону, поправляет совиные очки и говорит, что Клиффорд Пендлтон, каким бы скрэтч-гольфистом [224] он ни был, в посттравматической терапии круглый дурак, что ингаляционный Мукомист применяется для (и тут по его голосу ясно, что он зачитывает по памяти, типа выпендривается) посттравматических наростов аномальной, вязкой или застаивающейся слизи, а не потенциальных геморрагии или эдемы, и что 16-мм сифонная интубация сама по себе была дискредитирована в качестве средства для профилактики интратрахеальной эдемы в предпоследнем номере «Ежеквартального альманаха патологии травм» как настолько диаметрально инвазивная, что скорее обостряет гемоптизис, чем облегчает его, согласно какому-то то ли «Лэйрду», то ли «Лайерту». Гейтли слушает все это с предельным недоуменным вниманием как бы ребенка, родители которого в его присутствии обсуждают что-то взросло-сложное про воспитание детей. Из-за снисходительности, с которой Хербургер добавляет, что «гемоптизис» означает какое-то «кровохаркание», будто медсестра Кэти не настолько профи, чтобы не добавлять технические объяснения, Гейтли жаль этого парня – очевидно, что он жалким образом считает, будто такая левая снисходительная хрень ее впечатлит. Хотя Гейтли признает, что и сам попытался бы ее впечатлить, если бы при их первой встрече она не держала почкообразное судно под его анусом. Сестра тем временем убирала последние детали, которые врач, похоже, не смог прикрутить. Когда они выходили из палаты, сестра говорила врачу, что он отлично подкован в методологии для какого-то 2R, и Гейтли понял, что врач не понял, не сарказм ли это. Врач с трудом тащил ящик из-под штуковины, который, прикидывает Гейтли, весит 30 кг максимум. До Гейтли вдруг впервые в лоб доходит, что Ставрос Л. нанимал людей для уборки ночлежек из «домов на полпути» как раз потому, что им можно платить копье, и что он (Дон Г.) наверняка всегда знал об этом на каком-то подсознательном уровне, но находился в

Отрицании и не хотел думать в лоб о том, что его нагибает сраный Ставрос-фетишист, и что слово «амбразура» наверняка очередное инвазивное слово-призрак призрака, и что что-то никто к нему не бежит, роняя тапки, с бумагой и ручкой, пантомиму о которых как будто стопроцентно поняла Джоэль ван Д., и что, следовательно, возможно, что визит Джоэль и презентация фотоальбома были такой же лихорадочной галлюцинацией, как и фигурантный призрак, и что склизкая крупа уже кончилась, но тучи над Брайтоном-Оллстоном все еще бродят с суровым видом, и что если душевный визит Джоэль в. Д. с фотоальбомом – галлюцинация, то хотя бы галлюцинация и треники этого поганого выскочки Кена Эрдеди на ней, и что пологая печаль пасмурного дневного света означает, что сейчас уже к 16:00 EST, так что, может, «Кабы не милостью» он хотя бы избежит самовольного стояка во время мытья губкой в голом виде чудовищно привлекательной Кэти/Кэйти, и но тогда вместо Кэти пусть его обмоет сменщица– лайнбэкерша, потому что кислый, мясной запах тела уже становится ядреным, только бы пусть миновала угроза стояка и обмывать пришла огромная медсестра на смене 16:00–24:00 с волосатыми родинками и в компрессионных чулках, которая еще не познакомилась с анусом Гейтли. Плюс что 16:00 EST – это время Спонтанного распространения мистера Попрыгайчика, душевнобольного ведущего детской передачи, которую Гейтли всегда любил и вместе с Кайтом и бедным старым Факельманом всеми силами старался не пропускать и успевать к началу, и что никто ни разу не предложил включить HD-экран на стене рядом с близорукой репродукцией под Тернера с лодкой в тумане напротив коек Гейтли и того прошлого пацана, и что у него нет пульта, чтобы включить ТП в 16:00 или попросить включить кого-нибудь другого. Что без мало-мальского блокнота и карандаша он не может сообщить даже самые примитивнейшие вопросы или, типа, концепты – он прям как овощная жертва кровоизлияния в мозг. Без карандаша и блокнота он как будто не мог даже попросить блокнот и карандаш; он будто был заперт внутри своей огромной, без умолку болтающей головы. Если только, как замечает голова, визит Джоэль ван Дайн не был реальным, и ее понимание жеста-просьбы ручки и блокнота не было реальным, и но некто в шляпе в коридоре, или в кабинете главврача, или на сестринском посту с его пресекованными брауни М. Хенли также утвердил пресекающий запрет на письменные принадлежности, по запрету Органов, чтобы Гейтли не мог ни с кем отрепетировать свою историю до того, как его придут допрашивать, что это как бы преддопросное запугивание, его бросили наедине с собой, фигурантом, бессловесного, бессознательного и неподвижного, как мокрая и бледная кататоническая женщина, сидящая кулем в кресле в Хаусе, или сестра из овощного царства удочеренной девочки из Группы «Продвинутые основы», или вся кататоническая бригада в Сарае № 5 ЭВМГ – безмолвные и с мертвыми лицами, даже когда трогают дерево или торчат на газоне среди взрывающихся петард. Или как несуществующий сын призрака. Судя по свету, уже за 16:00, если только это не из-за опустившихся туч. Видимость за залепленным крупой снега окном – порядка 0 % или меньше. Свет в палате темнеет до каопектатного оттенка, всегда знаменовавшего самый предзакатный час, которого Гейтли (как и большинство наркоманов) всегда так страшился, и всегда или опускал шлем и сверхубийственно на кого-нибудь бросался, чтобы заблокировать его (предвечерний страх), или закидывался Кво-Вадисами или оральными наркотиками, или включал мистера Попрыгайчика сверхгромко, или хлопотал в нелепом поварском колпаке на кухне Эннет-Хауса, или садился на собрании на носопоро-близком расстоянии, чтобы заблокировать его (предвечерний страх), страх серого предвечерья, что всегда хуже зимой, страх, в зимнем разбавленном свете, – совсем как тот тайный страх, который охватывал его всякий раз, когда кто-нибудь выходил из комнаты и Гейтли оставался один, ужасный, сжимающий сердце страх, который, наверное, корнями уходит в то время, когда он лежал в одиночестве в пижаме «Дентонс» размера XXL в колыбели под Германом, Потолком, Который Дышит.

Гейтли приходит в голову, что сейчас – прям как когда он был ребенком и мать с ее сожителем оба отключались или что похуже: как бы ни было страшно или ужасно, сейчас он опять не может ничего поделать, чтобы кто-нибудь пришел, услышал или хотя бы знал об этом; из-за дискредитированной трубки от слизняков или ингаляторного кровотечения в подозрительной трахее он совершенно Один – даже хуже, чем в младенчестве, когда можно было хотя бы реветь и выть, сотрясая прутья манежа в ужасе, что никто из взрослых не в состоянии его услышать. Плюс это страшное время слабого серого предвечернего света – как раз то время, когда вчера в палате и появился грустный призрак в ботанском прикиде. Если это было вчера, конечно. И если это был настоящий призрак. Но призрак, с этими его китаезной «Колой» и теориями о посмертной скорости, мог общаться с Гейтли без помощи речи, жестов или ручки «Бик», вот почему даже медленно сходивший с ума Гейтли вынужден был признать, что все это наверняка лишь галлюцинация, горячечный сон. Но вынужден был признать и то, что ему понравилось. Диалог. Вопрос-ответ. Как призрак словно мог читать его разум. Как он сказал, что все лучшие мысли Гейтли – на самом деле послания неторопливых и Терпеливых мертвецов. Гейтли интересно, что, если его органический отец-металлист сейчас уже умер, и время от времени заходит и стоит неподвижно, чтобы передать послание. Гейтли стало полегче. Потолок в палате не дышал. Висел неподвижно, как слой штукатурки, только слегка колыхался в бензиновых парах лихорадки и запаха Гейтли. Затем снова откуда ни возьмись всплывают резкие воспоминания о кончине Джина Факельмана, а также участии Гейтли и Памелы Хоффман-Джип в кончине Факельмана.

Гейтли, за несколько месяцев до того, как получил срок за нападение, завел катастрофические отношения с некой Памелой Хоффман-Джип, его первой девушкой с дефисом, – вроде как из высшего общества, но непутевой, не очень здоровой, бледной и невероятно пассивной девушкой из Дэнверса, которая работала в закупках в поставщике оборудования для клиник в Свомпскотте и практически наверняка была алкоголичкой, и по вечерам пила яркие напитки с зонтиками в клубах на шоссе номер 1, пока не сомлеет и не отключится с громким стуком. Так она это называла: «сомлеть». Сомлеть и отключиться с громким стуком головой о стол было более-менее еженощным ритуалом, и Памела ХоффманДжип автоматически влюблялась в любого мужика, который оказывался, как она называла, «рыцарем» и «щеголем» 374 и относил ее на парковку и отвозил домой, при этом не изнасиловав, – само же изнасилование бессознательной девушки под мухой она называла «воспользоваться обстоятельствами». Гейтли с ней познакомил Факельман, которого однажды Гейтли увидел, пока шел по парковке спорт-бара под названием «Порхаус» побеседовать с должником Соркина, когда тот, спотыкаясь, нес бессознательную девушку к своей тачке, запустив большую руку под платье из тафты на манер выпускного куда дальше, чем реально требовалось, чтобы ее нести, и Факельман сказал Гейтли, что если Дон подвезет эту мокрощелку домой, то Факельман сам разберется с должником, а т. к. сердце Гейтли к тому моменту уже не лежало к сбору долгов, он с радостью согласился на обмен, если, главное, Факельман гарантирует, что она в состоянии удержать в себе различные жидкости во внедорожнике по дороге. Так что это как раз Факельман учил его, передавая из рук в руки миниатюрное и вялое, но еще не страдающее от недержания тельце на парковке возле «Порхауса», быть начеку, Гейтли, и обязательно малец ее снасильничать, потому что эта мокрощелка – в стиле мокрощелок из культур Южного моря, так что если Гейтли отвезет ее домой и она проснется неснасильничатой, то тут же станет гейтливской навеки. Но у Гейтли, разумеется, и в мыслях не было насиловать бессознательных людей, и уж тем более запускать руку под платье девушки, из которой в любой момент потекут всяческие жидкости, и тем самым он обрек себя на отношения. Памела Хоффман-Джип назвала Гейтли своим «Ночным Стражем» и пассивно влюбилась за то, что он не «воспользовался обстоятельствами». Джин Факельман, откровенничала она, и вполовину не такой джентльмен, как Гейтли.

Катастрофическими отношения стали из-за того, что Памела Хоффман-Джип все время или была пьяна без задних ног, или пассивно мучилась от похмелья, поэтому любой секс в любое время классифицировался как попытка «воспользоваться обстоятельствами».

Она была самым пассивнейшим человеком из всех, кого Гейтли когдалибо встречал. Он ни разу не видел, чтобы П. Х.-Д. даже переместилась из одного места в другое без посторонней помощи. Казалось, ей обязательно нужен свой щеголь, который будет брать ее на руки и класть обратно 24/7/365. Она была как какой-то сексуальный ленивец. Большую часть жизни она проводила в отключке, во сне. Спала она красиво, как котенок, с ясным личиком, слюней не пускала. В ее исполнении пассивность и бессознательность казались какими-то красивыми. Факельман называл ее маскотом Смерти. Даже на работе, в поставщике больничного оборудования, воображал Гейтли, она находилась в горизонтальном положении, свернувшись на чем-нибудь мягком, с жарким обмякшим напряжением, как на лице спящего ребенка. Он воображал, как ее начальники и коллеги ходят вокруг закупок на цыпочках и перешептываются, чтобы ее не разбудить. Сколько он возил ее домой в какой угодно машине – ни разу она не сидела на переднем сидении. Но ее и ни разу не вырвало, она ни разу не описалась и даже не пожаловалась – только улыбалась, кротко, по-детски зевала и куталась в то, чем ее накрывал Гейтли. Гейтли перенял факельмановский прикол с криком, что их ограбили, когда вносил П. Х.-Д. в те обобранные люксовые апартаменты, где они базировались. П. Х.-Д. вряд ли можно было назвать красавицей, но она, чувствовал Гейтли, была невероятно сексуальна, потому что всегда умудрялась выглядеть так, будто ты ее заиксил до тотального безмускульного мления, так что она лежала без сознания. Трент Кайт сказал Факельману, что Гейтли на хрен выжил из ума. В ответ Факс заметил, что Кайт и сам с женщинами не генерал Шерман, даже с кокаиновыми шлюхами, обдолбанными студентками медвузов и дипсоидными бабами, у которых размалеванные лица свисали с черепов. Факельман заявлял, что начал вести дневник, только чтобы фиксировать подкатные реплики Кайта – такие безотказные реплики, как «Ты вторая самая красивая женщина, что я видел, а первая самая красивая женщина, что я видел, – бывшая британская премьер-министр Маргарет Тэтчер» и «Если поедешь ко мне домой, я как никогда уверен, что смогу достигнуть эрекции», – и говорил, что если Кайт в свои двадцать три с половиной уже успел лишиться девственности – то это неоспоримое доказательство существования какой-то божественной милости.

Иногда Гейтли выходил из демеролового забытья, смотрел на бледную пассивную Памелу, которая красиво спала рядом, и переживал такой ясновидческий момент, когда на его глазах в ускоренном режиме к тридцати годам ее прелесть уходила, а лицо сползало с черепа на подушку, которую она обнимала как плюшевую игрушку, и она прямо на его глазах становилась размалеванной бабищей. Видение вызывало скорее сострадание, чем ужас, и Гейтли даже не задумывался, не говорит ли это о том, что он хороший человек.

Вот две вещи, которые нравились Гейтли в Памеле больше всего: как она выходила из ступора, прижимала ладонь к щеке и истерически хохотала всякий раз, когда Гейтли переносил ее через порог в очередные обобранные апартаменты и взвывал, что их ограбили; и что она всегда носила длинные белые льняные перчатки и платье из тафты с открытыми плечами, отчего делалась похожей на девицу из высшего общества с Северного побережья, которая впервые вышла в свет в загородный клуб, чуть перебрала пунша и так и напрашивалась, чтобы какой-нибудь официант с татухой «воспользовался обстоятельствами», – когда Гейтли куда-либо ее укладывал, она томно, очень медленно взмахивала рукой в длинной белой перчатке и жеманничала с дворянской модуляцией в голосе: «Дон, дорогой, будь добр, принеси маме хайбол» (хайболами она называла все коктейли), – как оказалось, один-в-один изображая свою маму, по сравнению с которой в плане возлияний, как оказалось, мама самого Гейтли – настоящая Кэрри Нэйшн [225]: все четыре раза, когда Гейтли встречался с миссис Х.-Д., происходили в скорой или в здравнице.

Гейтли лежит с выпученными от вины и тревоги глазами в шипении и треске возобновившейся крупы, в сумеречной палате Св. Е., рядом с блестящей хреновиной с корсетом и черепным нимбом, экзоскелетно приделанной к пустой койке и тускло поблескивающей некоторыми сварочными швами, и пытается Терпеть, вспоминая. Именно Памела Хоффман-Джип наконец открыла Гейтли глаза на то, как Джин Факельман беспрецедентно прокидывает по мелочевке Бледного Соркина, и предупредила о суицидальной тропинке, на которую свернул Факельман с одной аферой с перепутанной ставкой, которая вышла ему боком. Даже Гейтли уже видел, что что-то происходит: последние две недели Факельман потел на корточках в углу обобранной гостиной по соседству с небольшой люксовой спальней, в которой лежали Гейтли и Памела, сидел на корточках над плиткой «Стерно» и двумя невероятными холмами небесно-синего Дилаудида и многоцветного M & M's, ни с кем не разговаривая, ни на что не отвечая, не двигаясь и как будто не в силах даже кивнуть, просто сидел сгорбившийся, опухший и блестящий, как зажатая в угол жаба, пока под носом шебуршались усы. Дело явно было плохо, раз Гейтли решил вытянуть связную информацию из П. Х.-Д. Оказывается, все началось из-за одного из игроков, который делал ставки у Соркина через Факельмана и которого Гейтли и Факельман знали только как Билла-Восьмидесятника, безукоризненно ухоженного чувака, носившего красные подтяжки под козырными мужскими костюмами Zegna, очки в черепаховой оправе и «Доксайдеры», старомодного корпоративного поглотителя и капиталорасхитителя, с виду лет пятидесяти, с офисом на станции «Эксчейндж Плейс» и сувенирным стикером «Свободу Милкену» [226] на бампере «Бумера», – то как раз была ночь, богатая на хайболы и ленивые переноски, и Гейтли приходилось щелбанами по макушке поддерживать П. Х.-Д. в сознании, чтобы она могла выбрести из подробностей, – который был женат в четвертый раз на своем третьем инструкторе по аэробике и который любил делать ставки исключительно на междусобойчики вузов Лиги Плюща, но который когда их делал – ставки, – ставил такие огромные суммы, что Факельману всегда приходилось звонить за предварительным одобрением Соркину и потом перезванивать Биллу-Восьмидесятнику, и т. д.

Но, в общем, – по словам Памелы Хоффман-Джип, – этот БиллВосьмидесятник, который сам выпускник Йеля и обычно неприкрыто сентиментален во всем, что касается, как ее назвал Факельман, сообщила со смехом Памела Х.-Д., «альмометра», – что ж, похоже, в этот конкретный раз в волосатое ухо Билла нашептала какая-то безукоризненно ухоженная птичка, потому что в этот раз Билл хочет поставить 125 К долларов на Брауновский университет против Йельского, т. е. против своего альмометра, только еще он хочет гандикап в (-2) пункта вместо обычной линии, которую предлагали Соркин и прочие бостонские букмекеры по примеру Атлантик-Сити. И Факельману приходится звонить с мобильного в Согас, чтобы обмозговать это с Соркиным, но Соркин как раз в Энфилде в Национальном фонде черепно-лицевой боли на еженедельных УФ-бомбардировке и пополнении запасов Кафергота у доктора Роберта («Боба-Шестидесятника») Монро – семидесятилетнего специалиста НФЧ-ЛБ по лечению сосудистых головных болей алкалоидами спорыньи в розовых очках и жакете Неру, который в былые деньки проходил практику в «Сандоз» и вращался в изначальном кругу дегустаторов кислоты из майонезных банок [227] Т. Лири в ныне легендарном особняке Т. Лири в Западном Ньютоне, Массачусетс, а теперь он (Б.-60-ник) личный знакомец Кайта, потому что Боб-Шестидесятник, наверное, даже больший фанат «Грэйтфул Дэд», чем даже Кайт, и иногда собирался с Кайтом и несколькими другими поклонниками «Дедов» (большинство из которых уже с тросточками и кислородными баллонами), где они обменивались историко-сувенирными «тигровыми глазами», жилетами в «индийских огурцах», тай-дай-футболками, лава-лампами, банданами, плазма-шарами и разномастными флюоресцирующими постерами со спиральными геометрическими узорами и спорили, какие лайвы «Дедов» и бутлеги «Дедов» – самые величайшие всех времен в разных отношениях, и вообще хорошо сидели. Б.-60-ник, заядлый коллекционер и старьевщик с барахлом, иногда брал Кайта с собой в небольшие экспедиции по эклектичным и захудалым лавчонкам в поисках атрибутики «Дедов», а иногда даже разрешал Кайту (и значит, косвенно – Гейтли) сбывать ему ворованное, подкидывая Кайту $, когда жесткий график потребностей Кайта не позволял более формальный и трудоемкий сбыт, и затем обменивая сбытое в разных местных захудалых местечках на барахло из 60-х, которое обыкновенно больше никому было не нужно. Пару раз Гейтли даже пришлось пальцем выловить из хайбола кубик льда и сунуть под воротник бесплечего выпускного платья П. Х.-Д., чтобы она не сбивалась хоть с какой-то мысли. Как и большинству невероятно пассивных людей, ей было ужасно трудно отсеивать подробности от того, что действительно важно, вот почему у нее редко о чем-нибудь спрашивали. Но, в общем, суть в том, что человеком, который ответил на звонок Факельмана о монструозной ставке Билла-Восьмидесятника на игру Йель-Браун, оказался не Соркин, а его секретарша, некая Гвендин О'Шей, бывшая маруха из ИРА без гринкарты, но с грудями-гаубицами, которую в Ирландии-матушке слишком часто охаживал дубинкой по голове безбожный белфастский бобби, так что ее череп теперь (по терминологии Факельмана) был мягкий, как щенячье дерьмо под дождем, но у которой зато была подходящая жуликоватая аура божьего одуванчика, благодаря чему никто лучше нее не прижимал морщинистые руки с покрасневшими костяшками к щекам и не пищал, получая приз Массачусетской лотереи, всякий раз, как Бледный Соркин и его коррумпированные дружки из Массачусетского заксобрания устраивали так, что соркинит покупал таинственным образом выигрышный билет в одном из бесчисленных магазинов «шаговой доступности» по всему Северному побережью, принадлежавших через подставные фирмы Соркину и его дружкам, и которая, поскольку не только была единственной женщиной, способной сделать единственный нормальный массаж шеи к западу от Центра альпийских горячих источников в Берне, но и печатала на текстовом процессоре с ошеломительными 110 сл./мин. и орудовала дубинкой так, что мама не горюй, – плюс давным-давно в Белфасте, в Ирландии-матушке, была подругой по скрэбблу с дорогой покойной мамочкой – марухой ИРА Б. Соркина, – служила главным референтом Бледного, принимая на себя звонки с мобильных, когда Соркин был недоступен или нездоров.

И но вот суть слов П. Х.-Д., которую Гейтли выбивал щелбанами так, что чуть голову ей не раскроил: Гвендин О'Шей – знакомая с БилломВосьмидесятником и наслышанная о его сентиментальности по отношению к «Бульдогам» ЙУ, плюс мягкая черепом, – О'Шей поняла Факельмана неправильно, решила, что Билл-Восьмидесятник хочет поставить 125 К с гандикапом (-2) на Йель, а не с (-2) на Браун, перевела Факельмана в ждущий режим и включила ему ирландскую музычку, пока сама звякнула кроту на йельской спортивной кафедре из защищенной от чтения базы данных «Кроты» Соркина и узнала, что у звездного силового форварда йельских «Бульдогов» диагностировали редчайшее нервное расстройство под названием посткоитальный вестибулит 375, при котором в течение нескольких часов после соития силовой форвард претерпевал такую страшную утрату проприоцепции, что буквально путал палец с жопой – нечего и говорить об уверенном движении к воротам. Плюс затем второй звонок О'Шей, соркиновскому кроту из Брауновского (уборщику в раздевалке, которого все считают глухим), открыл, что нескольких брауновских самых сиренских и патриотично настроенных гетеросексуальных студенток завербовали, проинструктировали, провели через пробы и репетиции («в устной форме и задним числом», хихикает Памела Хоффман-Джип, хихиканье которой всегда сопровождается какими-то ужимками плечами, как у маленьких девочек, когда их щекочет кто-то старший и они притворяются, что им не нравится) и разместили на стратегических караульных постах – на стоянках вдоль I-95, в отделении с запаской в задней части чартерного автобуса «Бульдогов», в вечнозеленом кустарнике рядом со спецвходом для команд в спортивный центр «Пиццитола» в Провиденсе, в нишах в туннелях «Пиццитолы» между спецвходом и раздевалкой команды гостей, даже в шкафчике со специально увеличенной вместимостью и чувственным оформлением по соседству со шкафчиком силового форварда в раздевалке команды гостей, готовыми – как и брауновские чирлидерши и группа поддержки, которых просили выступать без трусиков, проэлектролизенными и настроенными на шпагаты, чтобы придать пиротехническую гормональную атмосферу игровому окружению силового форварда, – готовыми принести почти самую страшную жертву ради команды, универа и влиятельных членов Асс. выпускников за поддержку «Медведей» Брауна.

Так что Гвендин О'Шей снова переключается на Факельмана и дает добро на монструозную ставку с этим гандикапом, а кто бы не дал, с таким, по словам кротов, подстроенным верняком. Проблема только в том, понятно, что ставку она приняла неверно, т. е. О'Шей думает, что у БиллаВосьмидесятника 125 штук на победу Йеля с форой в два очка у Брауна, в то время как Билл-Восьмидесятник – который, оказывается, прочит себя в «белые рыцари» в торгах за контрольный пакет провиденсовской объединенной корпорации «Воронка и конус», ведущего производителя коноидных емкостей в ОНАН, а гендир ОКВК – видный брауновский выпускник и такой горячий сторонник «Медведей», что даже ходит на игры в полой голове медведя с оскаленной пастью, и задницу этого гендира Билл-Восьмидесятник собирается вылизать до ослепительного блеска, вставляет П. Х.-Д., намекая, что это Билл-Восьмидесятник и подсказал тренерскому составу «Медведей» об ахиллесовом семяпроводе силового форварда, – так вот, Б.-В. не без оснований полагает, что поставил 125 эль грандес на Браун минус двоечка.

Ложка дегтя здесь в том, что никто в Провиденсе не рассчитывал на появление у главного входа в спортцентр «Пиццитола» прямо во время игры всей дворкинитской Фаланги Предотвращения и Протеста против Женской Объектификации Брауновского университета в полном составе с плакатами и кастетами наперевес, по две ФППЖОшницы на мотоцикл, которая прорвалась сквозь кованые ворота как сквозь мокрый «Клинекс» и штурмовала арену, плюс дивизии брауновских студенток из NOW [228] побесшабашней, которая завершила маневр клещей с дешевых мест наверху трибун во время первого таймаута, в тот самый момент, когда первый пирамидный трюк брауновских чирлидерш закончился шпагатом в прыжке, в шоке от которого регистратор счета на табло «Пиццитолы» отпрянул на свою аппаратуру и сбил счет «Хозяев» и «Гостей» на нули, на табло, как раз когда из туннелей прямиком на поле со зловещим ревом вылетели «Харлеи» без глушителя ФППЖО; и в последовавшей рукопашной не только полегли под плакатами, которыми орудовали как дубинками, или, крича и брыкаясь, были унесены на могучих плечах боевых ФППЖОшниц на рычащие «Харлеи» чирлидерши, группа поддержки и миловидные сирены Брауновского, благодаря чему нежная нервная система йельского силового форварда осталась нетронутой, хотя и перегретой; но и пали два игрока из стартового состава брауновских «Медведей», центральный и атакующий защитники – слишком вымотанные и ошалелые после изнурительной недели проб и репетиций с миловидными сиренами, чтобы сразу уносить ноги куда глаза глядят, когда рукопашная выплеснулась на спортплощадку, – под кастетом ФППЖОшницы и кулаками дезориентированного судьи с опытом в боевых искусствах соответственно; и так что когда поле наконец очищают, носилки уносят и игра продолжается, Йельский разделывает Брауновский с перевесом в 20 очков.

Тогда, понятно, Факельман звонит Биллу-Восьмидесятнику и назначает встречу, чтобы забрать замазку, которая вместе с отъемом составляет 137,500 долларов, которые Б.-В. отдает доонанскими зелеными купюрами крупного номинала в спортивной сумке с надписью «Вперед «Медведи» «Брауна», которую принес на игру, где сидел рядом с медведоголовым гендиром, и которая теперь-то ему зачем, но, в общем, Факельман забирает замазку в центре и мчит по злачному шоссе 1 в Согас, чтобы доставить замазку и на месте получить свой отъем от его отъема (625 долларов США), поскольку к этому моменту Синеву ему нужно надыбать уже кровь из носу, и т. д. Плюс Факельман надеется на, может, небольшую премию или хотя бы эмоциональное одобрение от Соркина за то, что привез такой монструозный и оперативно стребованный куш. Но когда он добирается до стриптиз-клуба на шоссе 1, в задних помещениях которого за неприметной дверью пожарного выхода располагается канцелярия Соркина с обклеенными чем-то вроде панелей из деревозаменителя стенами, Гвендин О'Шей молча указывает за спину на дверь личного кабинета Соркина выразительным жестом, который вовсе не кажется Факельману соответствующим позитивности случая. На двери большой постер с Рашем Лимбо, со времен до убийства. Соркин у себя, работает с бухгалтерскими таблицами в специальных очках, фильтрующих излучение монитора. Линзы на длинных торчащих цилиндрах похожи на глаза лобстера на стебельках. Гейтли, Факельман и Бобби Си никогда не обращались к Соркину первыми, не из-за шестерочного подхалимажа, а потому, что никогда не знали, в каком Соркин черепно-лицевом сосудистом состоянии и может ли вообще вытерпеть звук их голоса, пока наверняка не услышат, что он терпит свой. (Голос).

И вот Дж. Факельман безмолвно ждет, чтобы передать замазку БиллаВосьмидесятника, высокий, дряблый и бледно потный, формой и цветом напоминает очищенное вареное яйцо. Когда Соркин поднимает бровь, бросив взгляд на «Вперед «Медведи» на сумке, и говорит, что от него ускользает, несомненно, смешной до слез юмор шутки, усы Факельмана устраивают под носом настоящую панику, и он уже готовится сказать то, что всегда говорит в замешательстве: что что бы о нем ни рассказывали, при всем уважении, – это сказки. Соркин сохраняет файл и отъезжает на кресле от стола, чтоб дотянуться до нижнего огнеупорного ящика. Такие очки часто применяются на потогонках по обработке данных и расчетов барышей. Соркин, крякнув, достает большую старую коробку для карточек Массачусетской лотереи и водружает на стол, где она неприлично пучится, забитая 112.5 штук долларов США – там 125 гребаных штук, по баксу, 125 минус отъем, которые, по расчетам Соркина из-за ошибки О'Шей, выиграл Билл-Восьмидесятник, в мелких купюрах, потому что Соркин в ярости и не смог отказать себе в таком как бы жесте напоследок. Факельман молчит. Его усы обвисают, зато разгоняются мыслительные процессы. Соркин, массируя виски и глядя на Факельмана в своих очках, как краб из аквариума, говорит, что, наверно, не вправе винить Факса или О'Шей, что он сам бы одобрил ставку, с такой-то неврологической наводкой о йельском форварде. Кто мог предположить, что эти отмороженные феминаци испоганят бочку меда. Он бормочет что-то на гэльском, которого Факельман не знает, но предполагает, что это что-то фаталистское. Отсчитывает от свернутой пачки размером с артиллерийский снаряд шесть сотенных и онанскую 25-долларовую и толкает через стол к Факельману – его отъем от отъема. Он (Соркин) говорит: «хер с ним», рано или поздно иррациональная сентиментальность малыша Билла-Восьмидесятника к Йелю ему еще аукнется. Букмекеры со стажем, как правило, статистически философские и терпеливые. Факельман даже не думает спрашивать, почему Соркин называет Билла-Восьмидесятника «малышом», если они ровесники. Но над мокрой головой Факельмана постепенно начинает накаляться высоковольтная лампочка. То бишь Факстер начинает концептуализировать как бы общий концепт того, что, походу, имело место быть. По-прежнему молчит, подчеркивает Памела Хоффман-Джип. Соркин смеряет Факельмана взглядом и спрашивает, он что, набрал какой-то ассиметричный вес, что ли. Левая грудь Факельмана действительно заметно больше правой, под пиджаком, по причине правильного конверта со 137-ю 1000-ми и одной 500-й – замазка Билла-Восьмидесятника, который думал, что проиграл. Прямо как Соркин думал, что Б.-В. выиграл. Тихое тонкое жужжание в комнате, который Соркин принимает за дисковод своего «Инфернатрона», на самом деле жужжание мышления Факельмана на максимальных оборотах. Его усы скручиваются, как кнут после удара, пока он пробегает по собственной мысленной внутренней бухгалтерской таблице. 250 штук в одной кругленькой сумме представляли типа 375 небесно-синих грамм гидрохлорида гидроморфона 376 или где-то 37 500 10-мг растворимых таблеток этого дерьма, в продаже у некоего жадного, но надежного дилера в Чайнатауне, торгующего исключительно синтетической наркотой по 100 граммов, которые можно превратить – если предположить, что Кайт согласится упаковать свой DEC 2100 и уехать далеко-далеко вместе с Факельманом, чтобы помочь организовать матрицу уличного распространения на каком-нибудь городском рынке далеко-далеко, – во что-то где-то – так, сейчас, один в уме – где-то 1,9 миллиона в уличной валюте, а эта сумма означала, что Факельман и – в меньшей степени – младший партнер Кайт смогут всю оставшуюся жизнь лежать с подбородками на груди и им не придется больше обносить очередные апартаменты, подделывать очередной паспорт, ломать очередной палец. И все это – только если Факельман заткнет варежку о конфабуляции О'Шей Йель/ Браун // Браун/Йель, промямлит что-нибудь насчет внутривенной примеси, вызвавшей внезапный и временный гигантизм одной сиськи, и рванет отсюда прямо по шоссе 1 к этому некоему доктору Ву и партнерам, в универмаг холодного чая «Игрушки Хунга», Чайнатаун.

К этому времени Памела Хоффман-Джип окончательно уступила в неравной схватке с хайболами и собственным укутанным теплом и необратимо сомлела, невзирая ни на какие лед и щелбаны, синаптически подергиваясь и бормоча какому-то Монти, что он, извольте знать, отнюдь не джентльмен. Но оставшуюся траекторию скользкой дорожки Факельмана Гейтли мог дорисовать и сам. Увидев Факельмана с целой спортивной сумкой «Вперед „Браун"» первоклассного оптового Дилаудида доктора Ву и выслушав предложение перебазироваться и организовать далеко-далеко дистрибутивную матрицу их собственной наркоимперии, Кайт в ужасе отшатнется из-за очевидного незнания Факельмана, что игрок Билл-Восьмидесятник не кто иной, как сын Боба-Шестидесятника, а именно персонального мигренолога Бледного Соркина, которому Соркин доверял и на которого полагался так, как можно доверять и полагаться только под огромной внутривенной дозой Кафергота, и кому Соркин в обязательном порядке поведает о крупном куше его собственного сына на Йеле, а тот – хотя его (Боба-Шестидесятника) отношения с сыном далеко не отношения Уорда и Уолли [229],– все же, естественно, поддерживал с ним сдержанный отеческий контакт, и несомненно знал бы, что Б.-В. на самом деле в попытке подлизаться к конусовому гендиру поставил на Браун, и потому сразу понял бы, что возникла какая-то путаница; а также что (Кайт все еще пятился бы в ужасе) плюс даже если Соркину не скажет о проигрыше Билла-Восьмидесятника и афере Факельмана Боб-Шестидесятник, нельзя забывать, что новенький и самый дичайший американский боец Соркина, Бобби («Си») Си, старомодный любитель хмурого, на регулярной основе затаривался старым добрым органическим бирманским героином у этого самого доктора Ву, и уж точно прослышал бы про 300+ грамм оптового Дилаудида, купленных Факельманом, известным коллегой Си в подчинении Соркина. и следовательно, Факельман, явившись к Кайту с деловым предложением уже с брауновской сумкой на руках, набитой 37 500 10-мг таблетками Дилаудида, и без соркиновских 250 штук – плюс, как Гейтли выяснит позже, со страховым капиталом на случай провала суицидальной аферы всего лишь в 22 тысячи, – уже фактически труп: Факельман Труп, скажет Кайт, отшатываясь в ужасе от идиотизма Факса; Кайт бы сказал, что уже отсюда чувствует биоразложение Факельмана. Мертвее некуда, скажет он Факельману, уже переживая, что их увидят вместе в том стриптизбаре, где Факс сделает Кайту предложение. И Гейтли, глядя на спящую П. Х.-Д., мог не только легко представить, но и целиком Идентифицироваться с тем, почему Факельман – услышав, как Кайт чует, что он труп, и почему, – почему Факельман – вместо того, чтобы схватить сумку с Синевой, приклеить бородку и немедленно бежать в края, где никто и никогда даже, блин, не слышал о Северном побережье метрополии Бостона, – почему Факстер сделал то, что сделал бы на его месте любой наркоман с сумкой Веществ, столкнувшись с фатальными новостями и сопутствующим ужасом: Факельман дурнем рванул в люксово-обнесенный дом к знакомому уютному очагу, плюхнулся на пол и немедленно раскочегарил плитку «Стерно», и сварил, и перевязался, и ширнулся, и уронил подбородок на грудь, и поддерживал его в таком состоянии зашкаливающими количествами Дилаудида, стараясь мысленно вымарать из реальности тот факт, что его картанут, если он тут же не предпримет какие-нибудь решительные действия по устранению последствий. Потому что, как уже тогда понимал Гейтли, это и есть главный способ наркоманов справляться с проблемами – вымарать проблему старыми добрыми Веществами. А также, наверное, лечил ужас, набивая брюхо арахисовыми M & M's, что объяснило бы разбросанные упаковки на полу в углу, из которого он не сдвигался. Вот, следовательно, почему Факельман уже несколько дней тихо потел на корточках в углу гостиной у двери в эту самую спальню; вот откуда явная несостыковка между зашкаливающим количеством Вещества в спортивной сумке рядом с Факельманом и видом зажатой в угол жабы, как у человека в великом ужасе, который иногда ассоциируют с Отменой. Дорисовывая и раздумывая, рассеянно барабаня пальцами по бессознательной голове П. Х.-Д., Гейтли осознал, что более чем понимает бегство Факельмана к Дилаудиду и M & M's, но теперь он еще осознает, что тогда на него впервые снизошло понимание, что наркоман по сути своей жалкое и малодушное существо: тот, кто прячется.

Самое сексуальное, что Гейтли когда-либо делал с Памелой ХоффманДжип, – ему нравилось распутывать ее кокон из одеял, забираться к ней и крепко-крепко прижиматься сзади, своим корпусом заполняя все ее мягкие изгибы, и затем засыпать, уткнувшись в ее родничок. Гейтли беспокоило, что он понимал желание Факельмана спрятаться и вымарать, но сейчас, ретроспективно, его еще больше беспокоит, что он и нескольких минут не пролежал в беспокойстве в обнимку с коматозной девушкой, как почувствовал знакомое желание, которое вымарывало любое беспокойство, и что той ночью он, распутавшись из кокона и поднявшись, так автоматически этому желанию повиновался. А хуже всего кажется, что он выбрел из спальни в одних джинсах и тут же двинул в гостиную, где сидел на корточках рядом с горой из 10-мг дилаудидок, миской с дистиллированной водой, набором баянов и плиткой «Стерно» мокрый Факельман со ртом в шоколаде, что Гейтли так автоматически выбрел к Факельману, делая вид – перед самим собой в том числе, вот что хуже всего, – делая вид, что вышел просто проведать бедного старого Факельмана, может, попробовать уговорить его что-нибудь предпринять, пойти и покаяться перед Соркиным или сбежать из этих краев, а не просто прятаться в углу с мозгом на нейтралке, подбородком на груди и растущим сталактитом шоколадной слюны на нижней губе. Потому что он знал, что первым делом Факельман, стоит Гейтли покинуть П. Х.-Д. и выбрести в опустошенную гостиную, пороется в гортексовом наборе баянов, достанет новенький запечатанный шприц и пригласит Гейтли присесть рядом и улететь. Т. е. чуть-чуть употребить из этой горы Дилаудида, составить компанию Факельману. Что Гейтли, к своему стыду, и сделал, тогда, и никто не вспомнил о скользкой дорожке Факельмана и необходимости что-нибудь предпринять, так они настроились на убаюкивающий гул Синевы в голове, который вымарывал все, пока Памела Хоффман-Джип лежала в соседней комнате, плотно закутавшись, и смотрела сны про барышень и башни, – Гейтли так и сделал, в красках помнит он, он позволил Факельману вмазать их обоих, и убеждал себя, что это только чтобы составить компанию Факельману, что это как сидеть с заболевшим другом, и (наверное, самое худшее) сам в это верил.

Воспоминания и бодрствование перемежались краткими антрактами горячечных снов, как бы. Ему снится, как он держит путь на север на автобусе цвета собственных выхлопных газов, проезжая одни и те же распотрошенные коттеджи и простор бурного моря, и рыдает. Сон все идет и идет, без всякого финала или приезда, а он лежит в койке, плачет и потеет, застряв во сне. Гейтли резко приходит в себя, когда лбом чувствует прикосновение шершавого язычка – почти как робкий язычок Нимица, маленького котенка военного полицейского, когда у полицейского еще был котенок, до таинственного времени, когда котенок исчез, кухонный измельчитель мусора не работал несколько дней, а похмельный полицейский сидел перед блокнотом за кухонным столом со светловолосой головой в руках, просто сидел так несколько дней, и мама Гейтли ходила бледная как черт знает что и долго не приближалась к кухонной раковине, и убежала в ванную, когда Гейтли наконец спросил, что за дела с измельчителем мусора и где Нимиц. Впрочем, когда Гейтли удается разлепить веки, язык и близко не Нимица. Призрак вернулся, прямо к койке, одетый как и раньше и размазанный по контуру льющимся из коридора с тенью в шляпе светом, и но только теперь с ним еще один призрак, моложе, куда более физически подтянутый и в пидорских велосипедных шортах и американской майке без рукавов, который наклоняется над перилами Гейтли и. сука-блядь, лижет гейтливский лоб шершавым языком, и когда Гейтли рефлекторно бьет мужика по карте – еще ни один мужик не прикасался языком ко лбу Д. У. Гейтли и выжил, – он успевает осознать, что в дыхании призрака нет тепла, или запаха, прежде чем оба призрака исчезают, а голубая раздвоенная молния боли от резкого удара швыряет его обратно на горячую подушку с выгнутой спиной и задушенным трубкой криком, а его глаза закатываются к сизому свету чего-то похожего на сон.

Жар все хуже, и у обрывков снов появляется разобщенный кубистский аспект, который ассоциируется у него с воспоминаниями о детском гриппе. Ему снится, что он смотрит в зеркало и ничего не видит, и пытается протереть зеркало рукавом. Другой сон целиком состоит из синего цвета, тоже яркого, как синяя вода в бассейне. К горлу продолжает подступать неприятный запах. Он одновременно в сумке и держит сумку. Заскакивают и выскакивают посетители, но только не Грозный Фрэнсис и не Джоэль ван Д. Ему снится, что в его палате люди, но сам он не среди них. Ему снится, что он с каким-то очень грустным мальчиком, и они на кладбище выкапывают голову какого-то покойника, и это очень важно, прям важность масштаба Континентальной Катастрофы, и Гейтли копает проворней, но ему чертовски хочется жрать, прям нестерпимо, и он ест обеими руками кукурузные хлопья из огромных экономичных упаковок дешевых снеков, поэтому не может нормально копать, а становится все темнее и темнее, и грустный мальчик пытается кричать на Гейтли, что в голове покойника спрятана важная штука, и чтобы предотвратить Континентальную Катастрофу, нужно откопать голову, пока еще не поздно, – только мальчик шевелит губами, но не издает ни звука, и тут появляется с крылышками и без нижнего белья Джоэль ван Д. и спрашивает, знали ли они его, этого покойника с головой, и Гейтли начинает говорить, что знал его, хотя в глубине души паникует, потому что понятия не имеет, о ком речь, а грустный мальчик тем временем поднимает что-то страшное за волосы и с таким лицом, будто кричит в панике: Слишком Поздно.

Она вышла из дверей Св. Е. и повернула направо на короткую дорогу до Эннета, как за руку у локтя ее схватила абсурдно огромная женщина, ноги в чулках которой были покрыты щетиной, а голова в четыре раза больше самых больших женских голов, какие Джоэль видела за свою жизнь, и сказала, что ей жаль сообщать такие новости, но Джоэль, сама того не зная, находится почти в умопомрачительной опасности.

Смерять взглядом незнакомку Джоэль пришлось долго:

– Я сейчас удивиться должна?

В общем, и но на следующее утро Гейтли и Факельман все еще сидели в факельмановском уголке, с ремнями на руках, красными от расчесов руками и носами, все еще продолжали, употребление, в адском угаре, варили, вмазывались и жрали M & M's, если попадали руками в рот, двигались, как будто глубоко под водой, с болтающимися головами на бессильных шеях, потолок в пустой комнате – небесно-синего цвета и вздувался, а под ним на стене справа от них висел дорогой ТП-экран с рекурсивной замедленной картинкой какой-то жути на повторе, которая нравилась Факельману, – просто серийной съемкой огней от латунных зажигалок, кухонных спичек, запальников, свечей на праздничном торте, церковных свечей, столовых свечей, березовой стружки, бунзеновских горелок и т. д., взятой Факельманом у Кайта, который прямо перед рассветом вышел полностью одетый, отклонил предложение упороться, нервно покашлял и объявил, что ему нужно уехать на пару дней или больше на «абсолютно критическую» и непропускаемую выставку программного обеспечения в другом почтовом индексе, не зная, что Гейтли теперь знал, что он знал, что Факельман труп, и потом попытался неприметно уйти со всем своим железом в руках, в том числе вовсе не портативным DEC, за которым по полу тянулись провода. Затем немного погодя, когда утренний свет желто усилился и Гейтли с Факельманом выругались, что шторы давно сняли и загнали, продолжая сидеть на кортах, варить и ширяться, где-то в 08:30 проснулась Памела Хоффман-Джип, бодро проблевалась, пригладила для рабочего дня волосы муссом, назвала Гейтли «Дорогим» и «Ночным Стражем» и спросила, не сделала ли она вчера чего-нибудь такого, из-за чего сегодня придется перед кем-то объясняться, – такой обычный утренний ритуал в их отношениях, – нарумянилась, выпила стандартный анти-похмельный завтрак 377 и наблюдала, как подбородки Гейтли и Факельмана поднимаются и опадают в несколько разных подводных ритмах. Запах ее духов и пастилок с высоким содержанием Ретцина [230] еще долго висел в пустой комнате после того, как она сказала им Ciao Bello. Пока утреннее солнце становилось все выше и невыносимее, вместо того, чтобы что-нибудь предпринять, прибить какое-нибудь покрывало к раме, они предпочли стереть реальность режущего глаза света и приступили к настоящему загулу с Синевой, заигрывая с передозом. Верхушку факельмановской г. Дилаудид они лущили со страшной скоростью. Факельман по натуре был склонен к запоям. Гейтли же, как правило, прибегал к употреблению по необходимости. Он редко уходил в классический запой, когда надо засесть в одном месте с огромной заначкой и на протяжении долгого времени загружаться снова и снова, не двигаясь. Но если он все же уходил в запой, с тем же успехом его можно было привязать к головной части ракеты, так слабо он контролировал импульс. Факельман загребал гору 10-мг Синевы, как в последний раз. Всякий раз, когда Гейтли хотя бы пытался поднять вопрос, откуда это у Факстера такой наваристый синий улов Вещества – стараясь, как бы, наверное, столкнуть Факельмена с реальностью при попытке ее описать, – Факельман обрывал его мягким «Сказки не рассказывай». Это практически все, что Факельман говорил под кайфом, даже в ответ на что-нибудь типа вопросов. Обмены репликами в запое нужно представлять очень медленными, странно растянутыми, как будто время не время, а мед:

– Нормальный ты такой запас где-то надыбал, Фа.

– Сказки не рассказывай.

– Мужик. Мужик. Я прост надеюсь, что седня на телефоне Гвендин или Си, мужик. А не Бледный. Седня никакого бизнеса быть не должно, вряд.

– Сказки не рскзыай.

– По-любому, Факс.

– Сказки не рскзыай.

– Факс. Факстер. Граф Факсула.

– Не рскзыай.

Через какое-то время пребывания в растяжении это уже стало шуткой. Гейтли с трудом поднимал большую голову и утверждал о яйцеообразности земли, трехмерности явленного мира, черноте всех черных собак.

– Сказки не рскзыай.

Это смешило все сильнее. После каждого такого обмена репликами они хохотали и хохотали. Каждый взрыв смеха длился как будто несколько минут. Потолок и свет из окна отступали. Факельман обмочился; это было еще смешнее. Они следили, как лужа мочи расползается по паркету, меняет форму, отращивает изогнутые ложноножки, исследуя качественный дубовый пол. Подъемы, впадины и тонкие стыки. Наверное, стало поздно, потом снова наступило утро. Мириады маленьких огоньков с картриджа развлечения отражались в растекающейся луже, так что скоро Гейтли мог их смотреть, не отрывая подбородка от груди.

Когда зазвонил телефон, это был просто факт. Звонок был как бы частью обстановки, а не сигналом. Сам факт звонка казался все более и более абстрактным. Что бы ни означал звонящий телефон, его значение заглушал сам оглушающий факт звонка. Гейтли обратил на это внимание Факельмана. Факельман категорически возражал.

В какой-то момент Гейтли попытался встать и на него грубо набросился пол, и еще он обмочился.

А телефон все звонил.

В другой момент они увлеклись тем, что закатывали разноцветные арахисовые M&M's в лужицы мочи и смотрели, как цветной краситель разъедает и в нимбе яркой краски остается вампирски-белый мячик эмэндэмсины.

Зажужжал домофон люксовых апартаментов от стеклянных дверей комплекса внизу, оглушив их обоих фактом своего звука. Он жужжал и жужжал. Они обсуждали, когда же он прекратится, как люди обычно обсуждают, когда прекратится дождь.

Это был МБР среди отрывов. Запас Вещества казался неисчерпаемым; г. Дилаудид меняла форму, но, насколько они видели, даже не думала уменьшаться. Это был первый и единственный раз, когда Гейтли ширялся так часто, что на руке кончились вены и пришлось переключиться на вторую. Факельман был больше не в состоянии помогать ему затягивать ремень. Факельман пускал нитку шоколадной слюны, чтобы она растягивалась почти до самого пола. Кислотность их мочи заметно разъедала лак паркета в апартаментах. Лужа отрастила множество рук, как индуистский бог. Гейтли не понимал, это моча подобралась к их ногам или они уже сидели в ней. Факельман экспериментировал, как близко у него получится опустить кончик нитки слюны к поверхности пруда из их смешавшейся мочи, прежде чем втянуть ее назад. В его игре чувствовалась пьянящая аура опасности. На Гейтли вдруг прозрением снизошла мысль, что большинство тех, кто любит игрушечную опасность, не любит опасность реальную. У Гейтли ушли галлоны вязкого времени на то, чтобы сформулировать прозрение Факельману и Факельман мог выдать ему имприматур отрицания.

В конце концов домофон замолчал.

Еще в голове Гейтли продолжала крутиться фраза «больше татух, чем зубов», пока она (голова) клевала носом, хотя он понятия не имел, откуда эта фраза взялась и к кому относится. Тогда он еще не побывал в Биллерике обычного режима; вышел под залог, который внес Бледный Соркин.

M & M's не могли отбить странный сладковатый медицинский привкус гидроморфона во рту Гейтли. В блеске мочи он наблюдал за переливающимся венчиком синего пламени на конфорке плитки.

Когда свет заката окрасился в охряный, у Факельмана случились судорога и дефекация, а Гейтли был не в состоянии подойти к Факельману во время судороги, чтобы помочь и просто побыть рядом. Его преследовало кошмароподобное ощущение, что он должен был сделать что-то важное, но забыл, что. 10-мг уколы Синего тумана притупляли ощущение все хуже и хуже. Он никогда не слышал, чтобы у кого-нибудь были судороги от передоза, и Факельману, разумеется, было что сказать в опровержение.

Солнце за большими окнами как будто взлетало и падало, как йо-йо.

В миске Факельмана кончилась дистиллированная вода, и Факельман взял ватку, промочил в раскрашенной конфетами моче на полу и сварил с мочой. Гейтли показалось, что ему это отвратительно. Но о том, чтобы дойти за бутылкой дистиллированной воды в обобранной кухне, не могло быть и речи. Гейтли уже затягивал ремень на правой руке зубами, такой бесполезной стала левая.

От Факельмана ужасно воняло.

Гейтли провалился в сон, где он ехал в автобусе сообщением Беверли – Нидем с надписью на бортах: «Транспортная компания „Парагон": Серый маршрут». Спустя четыре года, в ступоре вспоминая об этом в Св. Е., он осознает, что этот автобус – автобус из сна, который не кончается и ни к чему не ведет, но потом переживает тошнотворное осознание, что связь между автобусами сама по себе – сон, или во сне, и что теперь лихорадка возвращается с новой силой и на его линии на кардиомониторе на каждом 1-м и 3-м ударе сердца появляется забавная закорючка, как зубец, из-за чего на сестринском посту в коридоре начинает мигать янтарный огонек.

Когда домофон снова зажужжал, они смотрели фильм про огоньки глубокой ночью. Теперь из домофона доносился голос бедной старой Памелы Хоффман-Джип. Домофон и кнопка, открывающая вход в ЖК, были в дальнем конце гостиной возле входной двери. Потолок вздувался и улегался. Факельман сложил пальцы в клешню и изучал ее в свете огоньков с ТП. Г. Дилаудид серьезно подкосили; повышенное потребление было чревато сходом селя в оз. Мочи. Судя по голосу, П. Х.-Д. была пьяна как канашка. Она просила впустить ее. Говорила, что знает, что они дома. Несколько раз использовала слово «пати» вместо «вечеринки». Факельман шепотом просил не рассказывать сказки. Гейтли помнит, как ему реально приходилось тыкать пальцем в мочевой пузырь, чтобы понять, хочет он в туалет или нет. Его Блок казался маленьким и очень холодным в сырых джинсах у ноги. Аммиачный запах мочи, и дышащий потолок, и далекий пьяный женский голос. Гейтли потянулся в темноте к прутьям манежа, схватился пухлыми кулачками, подтянулся на ножки. Казалось, это не он поднимается, а пол опускается. Он закачался, как младенец. Пол апартаментов делал ложные выпады то вправо, то влево, кружил, готовясь к атаке. Люксовые окна квартиры были завешены звездным светом. Факельман превратил клешню в паука, и теперь тот медленно сползал по его груди. Звездный свет казался пятном; отдельных звезд не было. За пределами линии огня экрана было не зги не видно. Звук домофона казался злобным, а голос – жалобным. Гейтли занес ногу в сторону домофона. Он слышал, как Факельман говорит руке-клешне-пауку, что она – свидетель расцвета империи. Затем, когда Гейтли опустил ногу, под ней ничего не оказалось. Пол увернулся от ноги и накинулся на него. Краем глаза Гейтли увидел вздувающийся потолок, и затем пол засадил ему в висок. В ушах зазвенело. От удара пола встряхнуло всю комнату. Коробка с пластиковыми карманами пошатнулась, упала и рассыпала пустые карманы по всему мокрому полу. Со стены упал экран и отбросил охряные огни на потолок. Пол прижался к Гейтли, крепко надавил, и у него все потемнело в глазах на размазанном лице, обращенном к окнам и Факельману перед ними, который тянул ему паука для ознакомления.

– Да вашу ж мать.

Я снималась в двух сценах. Что еще там было – я не знаю. В первой сцене я иду через вращающуюся дверь. Ну знаете, по кругу в стеклянной вращающейся двери, и когда я захожу, одновременно со мной выходит кто-то, кого я знаю, но, судя по всему, очень давно не видела, потому что узнавание я играла с шокированным выражением, и другой человек тоже видит меня и отвечает равно шокированным выражением – предполагается, что раньше мы были очень близки, но уже тысячу лет не пересекались, и эта встреча – чистая случайность. И вместо того, чтобы войти, я иду в двери по кругу за этим человеком, который тоже следует в дверях за мной, и мы так кружимся в дверях несколько кругов.

– Вопрос.

– Актер был мужчина. Не из постоянной труппы Джима. Но персонаж, которого я узнаю в дверях, – эпицен.

– Вопрос.

– Гермафродит. Андрогин. Очевидных признаков того, что персонаж – мужчина, не было. Уверена, вы можете Идентифицироваться.

В другой сцене камеру прикрутили то ли в коляске, то ли в люльке. На мне было невероятное белое платье в пол из какого-то легчайшего материала, и я склонялась над камерой в колыбельке и просто извинялась.

– Вопрос.

– Извинялась. То есть все мои реплики были разного рода извинениями. «Мне жаль. Мне так ужасно жаль. Мне так, так жаль. Пожалуйста, пойми, что мне очень, очень, очень жаль». И так очень долго. Сомневаюсь, что он использовал весь материал целиком, – очень сомневаюсь, что использовал целиком, – но, в общем, мы отсняли как минимум двадцать минут пермутаций «Мне жаль».

– Вопрос.

– Не совсем. Не совсем в вуали.

– Вопрос.

– Точка зрения была из колыбельки, да. Взгляд из кроватки. Но под изюминкой сцены я имела в виду не это. На камере был объектив с каким-то, как говорил Джим, кажется, автодрожанием. Синдром пляшущих глаз, что-то такое. Шаровой шарнир на байонете, из-за которого объектив слегка дрожал. Припоминаю, шарнир издавал странное, едва слышное жужжание.

– Вопрос.

– Байонет – это крепление. Байонет – место, куда устанавливают компоненты объектива. Колыбельный объектив торчал куда дальше традиционных объективов, но при этом по ширине куда меньше катадиоптрических. Больше похож на глаза-стебли или прибор ночного видения, чем, собственно, на объектив. Длинный, тощий и торчащий, с легким дрожанием. Я мало что понимаю в объективах, кроме каких-то базовых аспектов вроде расстояния и светочувствительности. Объективы были сильной стороной Джима. Вряд ли для вас это новость. У него их всегда был полный кофр. Объективу и свету он всегда уделял больше внимания, чем собственно камере. Его второй сын носил их в специальном кофре. Лит – за камеры, а сын – за объективы. Объективы, говорил Джим, были тем, что он мог привнести в это предприятие. Кинопроизводства. Он лично. Он изобретал их сам.

– Вопрос.

– Ну, я не то что бы провожу с ними много времени. Но знаю, что у них странное и дрожащее зрение, якобы. Кажется, чем они новорожденней, тем сильнее дрожание. Плюс, наверное, молочная размытость. Неонатальный нистагм. Не знаю, откуда я взяла этот термин. Не помню. Может, от Джима. Может, от его сына. Все, что лично я знаю о детях, можно уместить. может, это был астигматический объектив. Вряд ли есть сомнения, что объектив должен был воссоздать поле видимости младенца. В этом, чувствовалось, и заключалась изюминка сцены. Мое лицо не имело значения. Было ясно, что этот объектив не запечатлеет его реалистично.

– Вопрос.

– Я никогда его не видела. Понятия не имею.

– Вопрос.

– Похоронили вместе с ним. Мастера всех неизданных фильмов. Во всяком случае, так было сказано в его завещании.

– Вопрос.

– Это не имеет никакого отношения к его самоубийству. Меньше чем никакого.

– Вопрос.

– Нет, я в жизни не видела это гребаное завещание. Это он мне сказал. Он мне многое рассказывал.

Он бросил напиваться. Вот что его убило. Он не выдержал, но дал слово.

– Вопрос.

– Я не знаю, был ли у него вообще законченный Мастер. Это вы мне рассказываете. Ни в одной из моих сцен не было ничего невыносимого или порабощающего. Ничего похожего на все эти слухи об абсолютном совершенстве. Это слухи ученых. Он говорил, что хочет создать что-то, в кавычках, «слишком идеальное». Но в шутку. У него был такой пунктик насчет развлечений, насчет критики из-за развлекательности в противоположность неразвлекательности и стазису. Он называл свое Творчество «развлечениями». Всегда в ироническом ключе. И помилуй господи, даже в качестве шутки он никогда не говорил об антифильме или антидоте. Так далеко она никогда не заходила. Шутка.

– Когда он говорил об этой съемке как, в кавычках, «идеальном развлечении, смертельно завораживающем», – это всегда была ирония: он просто подтрунивал надо мной. Я тогда всем говорила, что вуаль мне нужна, чтобы скрыть смертельный идеал, что я слишком смертельно красива для простых смертных. Это была как бы шутка, которую я подцепила в одном из его развлечений, в этой, «Медузе против Одалиски». Что даже в УРОТе я скрывалась за скрытностью, отрицала само уродство. Поэтому Джим не издал неудачный фильм и сказал мне, что он слишком идеален – он парализует людей. Совершенно очевидно, что это была ироничная шутка. В мой адрес.

– Вопрос.

– У Джима был сухой юмор.

– Вопрос.

– Если его доделали и никто его не видел, Мастер, значит, он вместе с ним. Похоронен. Но это только догадка. Хотя готова поспорить.

– Считайте это обоснованной догадкой.

– Вопрос.

– Вопрос, вопрос, вопрос.

– А до этой шутки он сам не дожил. Место, где он похоронен, теперь тоже похоронено. Могила в вашей зоне кольцевания. Даже уже не на вашей территории. И так что если хотите фильм – думаю, он оценил бы шутку. О да, ни хрена не сомневаюсь.

По довольно жуткому совпадению оказалось, что Кайл Демпси Койл и Марио в нашей комнате тоже смотрели одну из старых кинопроб Самого. Марио надел штаны и теперь застегивал молнию и пуговицы специальным инструментом. Койл выглядел каким-то потрясенным. Он сидел на краю моей кровати с широко открытыми глазами, слегка дрожал словно капля на конце пипетки. Марио приветствовал меня по имени. За окном все вился и кружился снег. Позицию солнца определить было невозможно. Стойки сеток уже замело до самых держателей табло. Ветер наносил снег в сугробы ко всем прямым углам академии, а потом разбивал на необычные формы. Весь вид из окна был серый и зернистый, как на некачественном фото. Небо казалось больным. Марио застегивался с великим терпением. Часто он ловил и фиксировал челюсти инструмента на язычке молнии только после нескольких попыток. Койл, все еще с капой от апноэ, пялился в маленький экран нашей комнаты. Они смотрели «Сообщника!» Самого, короткометражную мелодраму с Косгровом Уоттом и парнем, которого никто не видел ни до, ни после.

– Ты рано проснулся, – сказал Марио и улыбнулся мне, на секунду забыв про молнию. Его кровать была туго заправлена.

Я улыбнулся.

– Похоже, не я один.

– Ты грустный.

Я поднял руку со стаканом НАСА в приветствии Койлу.

– Неожиданное удовольствие, Кэ Дэ Кэ.

– Втайв ваве пивдеф, – сказал Койл.

Я поставил стакан с щеткой на комод и поправил на нем салфетку. Подобрал какую-то одежду и принялся разделять по запаху на носибельное и неносибельное.

– Кайл говорит, Джим Трельч оторвал Орто немножко лица, когда дернул от окна, к которому он приклеился, – сказал Марио. – А потом Джим Трельч и мистер Кенкль хотели приложить туалетную бумагу, как Шпала Пол прилагает кусочки «Клинекса» на порезы от бритвы, но лицу Орто было хуже, чем от пореза, и они потратили целый рулон, и теперь у Орто все лицо в туалетной бумаге, и бумага прилипла, и Орто не может ее отодрать, и на завтраке мистер Делинт накричал на Орто, что тот разрешил им приклаживать туалетную бумагу, а Орто убежал в комнату к себе и Кайлу и заперся, а у Кайла нет ключа после случая в вихревой ванне.

Я помог Марио с жилетом с полицейским замком и накрепко залепил липучку. Грудь Марио такая хрупкая, что я чувствовал, как трепещет его сердечко, даже через жилет и толстовку.

Койл вынул капу от апноэ. Когда он ее доставал, между ртом и капой показались нитки белой ночной субстанции. Он посмотрел на Марио.

– Расскажи самое худшее.

Я очень внимательно следил за тем, что Койл намеревался сделать с омерзительной капой.

– Эй, Хэл, на твоем телефоне сообщения, и заходил Майк Пемулис и спрашивал, как ты, встал уже.

– Ты еще не рассказал самое худшее, – сказал Койл.

– Даже не думай положить где-нибудь рядом с моей кроватью, Кайл, пожалуйста.

– Я сам слежу, не переживай.

Марио застегнул инструментом длинную изогнутую молнию на рюкзаке.

– Кайл сказал, у него снова была проблема с выделениями…

– Я слышал, – сказал я.

– „.и Кайл говорит, он проснулся, а Орто нигде нет, и кровати Орто тоже нет, и он включил свет…

Койл сделал широкий жест капой:

– И чу с большой, блин, буквы «Че».

– „да, и чу, – сказал Марио. – Кровать Орто под потолком их комнаты. Ночью рама как-то поднялась и прикрутилась к потолку так, что Кайл не слышал и не проснулся.

– Пока не начались выделения, получается, – сказал я.

– Хватит с меня, – сказал Койл. – Банки и обвинения, что я двигаю его вещи, – это одно. Пойду к Латеральной Алисе, как Трельч, чтобы меня перевели. Это последняя капля.

– И теперь его кровать на потолке, до сих пор, – сказал Марио, – и если она упадет, пробьет пол и упадет прямо к Грэму и Петрополису.

– Он сейчас там, мумифицированный туалетной бумагой по самое не могу, дуется, с кроватью над головой и запертой дверью, так что я даже не могу забрать средства для чистки капы, – сказал Койл.

Я ничего не слышал про то, что, оказывается, Трельч поменялся комнатами с Тревором Аксфордом. С крутой крыши над нашим окном соскользнул огромный шмат снега, пролетел мимо окна и шлепнулся на землю с громким «шлеп». Почему-то тот факт, что что-то такое серьезное, как обмен комнатами посреди семестра, могло произойти без моего ведома, наполнил меня ужасом. Снова появились проблески возможной панической атаки в зачатке.

На прикроватном столике Марио лежал тюбик мази для ожога таза, неровно выдавленный. Марио смотрел мне в лицо.

– Тебе грустно, что не поиграешь, если отменят квебекских игроков?

– А вишенка на торте ночи – он приклеился рожей к окну, – сказал с отвращением Койл.

– Примерз, – поправил его я.

– Вот только послушай теперь объяснение Стайса.

– Дай угадаю, – сказал я.

– Летающей кровати.

Марио посмотрел на Койла.

– Ты же сказал, прикрученной.

– Я сказал – предположительно прикручена, вот что я сказал. Я сказал, что единственное рациональное объяснение, которое тут возможно, – она прикручена.

– Дай угадаю, – сказал я.

– Дай ему угадать, – сказал Марио Койлу.

– Тьма думает на призраков, – Койл встал и двинулся на нас. Его глаза были на немного разной высоте. – Теория Стайса – которую я поклялся не рассказывать, но это было до кровати на потолке, – что его как-то выбрали, или избрали, чтобы он стал одержимым каким-то призраком-доброжелателем или – хранителем, который проживает в – и/ или проявляется через – обычные физические предметы, который хочет научить Тьму не недооценивать обычные предметы и поднять его игру до, типа, сверхъестественного уровня, помочь его игре, – один глаз был чуть ниже второго, и под другим углом.

– Или помешать чужой, – сказал я.

– Стайс посыпался психически, – сказал Койл, все еще надвигаясь. Я осторожно старался держаться вне пределов его дыхания. – Он пялится на все подряд так, что вены на виске вздуваются, подчиняет своей воле. Поспорил со мной на двадцатник бачей, что сможет встать на свой учебный стул и одновременно его поднять, а потом не разрешил отменить спор, когда мне стало за него стыдно через полчаса стояния на стуле со вздувшимися венами на висках.

Также я осторожно присматривал за оральным приспособлением.

– А вы слышали про заменители сосисок и свежий сок на завтрак?

Марио снова спросил, не грустно ли мне. Койл ответил:

– Я уже спускался. Стайсовская карта у всех отбила аппетит. А потом на него начал орать Делинт, – он странно на меня посмотрел. – Не пойму, что тут смешного, чувак.

Марио упал навзничь на кровать и с натренированной легкостью просунул руки в лямки рюкзака.

– Не знаю, к кому теперь идти, к Штитту, к Раск, к кому, – сказал Койл. – Или Латеральной Алисе. А если они его куда-нибудь сплавят в смирительной рубашке и я буду виноват?

– Но не поспоришь, что за осень уровень игры Темныша поднялся.

– Хэл, еще на автоответчике сообщения, – сказал Марио, когда я осторожно взял его за руки и поднял.

– А что, если он стал лучше играть благодаря тому, что психически посыпался? – спросил Койл. – Это все равно считается, что посыпался?

Косгров Уотт был одним из очень немногих профессиональных актеров, которых использовал Сам. Сам часто любил брать неумелых любителей; хотел, чтобы они просто читали реплики с деревянными застенчивостью и самоосознанием любителей: Марио или Дисней Лит держали карточки с текстом сбоку от персонажа, с которым разговаривали неопытные актеры. До самого последнего этапа карьеры Сам, похоже, думал, что неестественность и деревянность непрофессионалов развеивают тлетворную иллюзию реализма и напоминают зрителям, что на самом деле они смотрят, как играют актеры, а не живут люди. Как и парижско-французскому Брессону, которым он так восхищался, Самому было неинтересно дурачить зрителя иллюзорным реализмом, говорил он. Очевидная ирония, что для того, чтобы добиться деревянного искусственного ощущения «я-всего-лишь-играю», требовались неактеры, была одной из редких причин, почему критики-киноведы действительно интересовались ранними проектами Самого. Но на деле правда в том, что ранний Сам не хотел, чтобы мастерская или достоверная игра затмевала абстрактные идеи и технические инновации картриджей, и лично мне это всегда больше напоминало о Брехте, чем о Брессоне. Впрочем, концептуальная и техническая изобретательность слабо привлекали зрителей киноразвлечений, и одна из трактовок ухода Самого от антиконфлюэнциализма – что в своих нескольких последних проектах он так отчаянно искал, что может показаться обычному американскому зрителю развлекательным, занимательным и способствующим самозабвению 378, что просил и профессионалов, и любителей переигрывать до кривляния. Умение добиваться чувств что от актеров, что от зрителей никогда не казалось мне сильной стороной Самого, хотя я припоминаю споры, в которых Марио заявлял, что я многого не замечаю.

Косгров Уотт был профи, но не очень хорошим, и до того, как его нашел Сам, фильмография Уотта в основном состояла из региональной рекламы на эфирном телевидении. Наибольшую известность он снискал в роли Танцующей Железы в серии роликов для сети эндокринологических клиник Восточного побережья. На нем были лукообразный белый костюм, белый парик и либо цепь с ядром, либо белые чечеточные туфли, в зависимости от того, кого он изображал – Железу-До или ЖелезуПосле. Во время одной из таких реклам Сам прокричал в наш HD Sony «Эврика» и лично отправился до самого Глен-Риддла, Пеннсильвания, где Уотт жил с мамой и ее кошками, чтобы его нанять. На протяжении восемнадцати месяцев он снимал Косгрова Уотта почти во всех проектах. Какое-то время Уотт был у Самого, как Де Ниро у Скорсезе, Маклахлен у Линча, Аллен у Аллена. И пока из-за проблемы с височными долями социальное присутствие Уотта не стало невыносимым, Сам даже переселил Уотта, маму и кошек в ряд смежных комнат, которые позже стали комнатами проректоров у главного туннеля ЭТА, с неохотного согласия Маман, которая, однако, велела Орину, Марио и мне никогда не оставаться с Уоттом наедине.

«Сообщник!» был одним из поздних проектов Уотта. Это грустный и простой картридж, и такой короткий, что ТП отматывался на начало фильма почти в мгновение ока. Фильм Самого начинается с того, что к красиво-грустному молодому мужчине-проститутке с автобусной остановки, хрупкому, эпиценовому и такому светловолосому, что у него светлые даже брови и ресницы, в кофейне «Грейхаунда» подходит дряблый тип развратной наружности с серыми зубами, бровями домиком и очевидным поражением височных долей. Безнравственного старика играет Косгров Уотт, и он ведет мальчика к себе домой в пышные, но какие-то гнусные апартаменты – на самом деле те самые, которые Сам снимал для О. и СКОЗы и обставил в разной степени гнусности для интерьеров почти всех своих поздних проектов.

Грустный и красивый мальчик арийского вида соглашается на соблазн развратного престарелого типа, но только на том условии, что тот предохранится. Мальчик, хотя и косноязычный, эту оговорку обозначает предельно четко. Или безопасный секс, или до свидания, ставит он ультиматум, предъявляя узнаваемый квадратик из фольги. Отвратительный престарелый тип – уже в домашней куртке и аскотском галстуке из шелка абрикосового цвета, с сигаретой в длинном белом мундштуке в стиле ФДР, – оскорблен, думает, что молодой проститут принял его за настолько безнравственного и развратного престарелого типа, что у него вполне может быть и Он – вирус иммунодефицита человека, думает тип. Его мысли передаются посредством анимированных облачков, которые, как надеялся Сам во второй половине своей средней стадии, зрители найдут одновременно самоосознанно непритворными и чрезвычайно развлекательными. Престарелый тип Уотта серо щерится – как он думает, по-доброму, – и послушно берет квадратик из фольги, и срывает галстук – как он думает, с чувственной изысканностью. но внутри облачка у него бушуют височные судороги садистского гнева на грустного светловолосого мальчика, который принял его за угрозу здоровью. Считываемая угроза здоровью здесь называется – и устно, и в облачках – просто Он. Например: «Мелкий засранец решил, что раз я такого развратного вида, то долго этим занимаюсь и у меня наверняка есть Он, вот, значит, как», – думает престарелый тип в зазубренном от гнева облачке.

Так что теперь, всего лишь на шестой минуте картриджа, Дорожка 510, дряблый престарелый тип берет грустного красивого мальчика в стандартной гомосексуальной манере (на гиперболизированных четвереньках), под балдахином в пошлом будуаре: молодой проститут безропотно занимает гомопокорную позу на четвереньках, потому что развратный селадон показал, что надел презерватив. Молодой проститут, которого во время самого акта показывают (на четвереньках) только слева, благодаря хрупкости, тощим бедрам и заметным ребрам кажется по-своему прекрасным, тогда как у престарелого типа – обвисший зад и маленькие острые груди человека, которого довели до гротескного состояния годы разврата. Половая сцена выполнена в ярком освещении, без всякого мягкого фокуса или легкого джазового саундтрека, чтобы облегчить атмосферу клинической бесстрастности.

Но чего не знает грустный светловолосый покорный мальчик – так это что развратный престарелый тип, когда уходил в ванную с бургундской темной плиткой прополоскать рот коричной жидкостью и промокнуть «Феромонным мускусом» от «Кельвина Кляйна» дряблые точки пульсации, украдкой спрятал в ладони старомодное одностороннее бритвенное лезвие, и когда на животных четвереньках горбится над мальчиком и получает удовольствие, подносит рабочий конец лезвия к самому анусу грустного мальчика, так что острая сторона лезвия с каждым толчком режет и презерватив, и находящийся в состоянии эрекции фаллос, хотя отвратительный престарелый тип не думает о крови и какой-либо боли от порезанного фаллоса, по-прежнему горбится и двигает тазом, стягивая разрезанный презерватив, как шкурку с сосиски. Молодой проститут, покорно сгорбившись на четвереньках, чувствует шелушение презерватива, а потом кровь, и начинает сопротивляться, как обреченный, чтобы оттолкнуть оставшегося без презерватива истекающего кровью дряблого престарелого типа из и от себя. Но мальчик щуплый и субтильный, и старику нетрудно зажимать его под своим рыхлым обвисшим дряблыми телом до самого момента, пока он не корчит гримасу, пыхтит и доводит свое удовольствие до конца. Похоже, существует какое-то негласное правило демонстрации откровенных гомосексуальных половых сцен: тот, кто занимает покорную сгорбленную позу на четвереньках, отворачивается от камеры, пока фаллос доминирующего партнера внутри, – и Сам соблюдает это правило, хотя самоосознанная сноска-субтитр внизу экрана даже слишком назойливо подчеркивает, что правило соблюдается. Проститут поворачивается измученным лицом к камере, только когда безнравственный престарелый гомосексуалист вынимает окровавленный и сморщившийся после удовольствия фаллос, обращает лицо со светлыми бровями налево к зрителям в немом вопле, падает на субтильную грудь, раскинув руки на парчовых простынях и высоко задрав растленный зад, только теперь демонстрируя в складке между ягодицами и большой приводящей мышцей яркое фиолетовое пятно, ярче любого синяка и с восемью расходящимися паучьими лучами, которые являются, как сообщает перепуганное облачко старика, безошибочным осьминого-ярко-синячным признаком саркомы Капоши – самым универсальным симптомом Его, и мальчик рыдает, что безнравственный старый гомосексуалист сделал его – проститута – убийцей; задранный зад качается перед перепуганным лицом престарелого типа от сотрясающих тело рыданий, пока мальчик рыдает в шартрезную парчу и снова и снова визжит: «Убийца! Убийца!»; почти треть хронометража «Сообщника!» посвящена слезному повторению этого слова – намного, намного дольше, чем требуется, чтобы зрители поняли твист и всевозможные его толкования и значения. Как раз о таких вещах мы с Марио и спорили. На мой взгляд, даже невзирая на то, что оба персонажа в конце картриджа играют через край, основополагающая идея «Сообщника!» остается абстрактной и саморефлексивной; в итоге мы думаем и переживаем не о персонажах, а о самом картридже. К моменту, когда последний повторяющийся кадр затемняется до силуэтов и на их фоне ползут титры, и лицо старика больше не корчится в ужасе, а мальчик затыкается, главной мыслью по просмотру картриджа становится вопрос: есть какой-то смысл в 500 секундах повторяющегося крика «Убийца» – т. е. озадаченность, потом скука, а потом нетерпение, а потом мучения, а потом почти что ярость, которые вызывает у зрителей фильма статическая повторяющаяся финальная 13 фильма, вызывались ради каких-то теоретическо-эстетических целей, – или же Сам просто поразительно хреновый монтажер?

Только после смерти Самого критики и теоретики вернулись к этому вопросу как к потенциально важному. Одна женщина в Калифорнийском университете в Ирвайне получила должность на кафедре благодаря эссе на тему того, что дебаты о смысле и бессмысленности и о том, что было неразвлекательным в творчестве Самого, служили подступом к главным загадкам апрегардного кино рубежа веков, большая часть которых в телепьютерную эпоху исключительно домашнего развлечения затрагивала вопрос, почему эстетически амбициозный кинематограф такой унылый и почему по-дурацки упрощенное коммерческое развлечение такое прикольное. Эссе было помпезным до нечитаемости, не говоря уже о том, что в нем использовалась глагольная форма слова «аллюзия» и «постъязык» без твердого знака 379.

Со своей горизонтальной позиции на полу спальни благодаря пульту ТП я могу делать что угодно, кроме как доставать и вставлять картриджи в дисковод. Теперь окно комнаты стало лишь полупрозрачным сгустком снега и пара. Все Спонтанные распространения «ИнтерЛейса» для Новой Новой Англии были про погоду. По системе подписок ЭТА мы получали множество Спонтанных дорожек больших рынков. Все дорожки сообщали о погоде немного с разных точек зрения. У всех дорожек были немного разные фокусы внимания. Отдаленные репортажи с Северного и Южного побережий Бостона, из Провиденса, Нью-Хэвена и ХартфордСпрингфилда сходились в том, что выпало и продолжает выпадать, кружить и накапливаться невообразимое количество снега. Показывали наспех припаркованные под углами машины, и мы видели универсальные сугробы занесенных машин, каждый походил на белый «Фольксвагенжук». На улицах Нью-Хэвена показали рыскающие банды подростков в черных шлемах на снегоходах, которые явно не задумали ничего хорошего. Пешеходов показывали по горло в снегу и барахтающимися; показывали репортеров в отдаленных местах, барахтающихся по направлению к пешеходам, чтобы узнать их ощущения и мнения. Один барахтающийся репортер в Квинси на Южном побережье резко исчез из виду, не считая руки с микрофоном, доблестно торчащей из снежной ямы; затем показали согнутые спины съемочной бригады, которая барахталась от отдаленной камеры ему на помощь. Люди со снегоуборщиками стояли в оке собственных буранчиков. Одного пешехода сняли во время зрелищного падения. Показывали машины на улицах под разными углами, с крутящимися впустую колесами, дрожащие в стазисе. На одной дорожке постоянно повторяли отрывок с мужчиной, без конца пытавшимся расчистить щеткой лобовое стекло, которое после каждого мазка щеткой немедленно белело снова. Автобус уткнулся носом в чудовищного размера занос. Вентиляторы ATHSCME на стене к северу от Тикондероги, Нью-Нью-Йорк, показали с горизонтальными циклонами снега в воздухе перед ними. Хмурая нарумяненная женщина в студии «ИнтерЛейса» подтвердила, что это самая сильная метель в регионе с 1998 года до э. с. и вторая по силе с 1993 года до э. с. Показали человека в инвалидной коляске, который как истукан вперил взгляд в двухметровый сугроб на пандусе Капитолия. Спутниковые карты восточно-центральной ОНАН показывали белое образование – спиральное, косматое и как будто отрастившее когти. Это был не Северовосточник. Над Впадиной столкнулись горячий влажный гребень с Мексиканского залива и арктический холодный фронт. Спутниковую фотографию бури наложили на схему аномалии 98-го и показали, что они почти идентичны. Вернулся старый незваный знакомый, сказала прелестная женщина с черными кудрями и яркой помадой, хмуро улыбаясь. Другая дорожка вторила: это не Северовосточник. Лучше, наверное, сказать «безрадостно улыбаясь». Тусклые остекленевшие глаза мужчины, без толку вытирающего лобовое стекло, как будто являли собой важный визуальный образ; к его лицу обращались многие дорожки. Он отказывался замечать журналистов или просьбы о комментарии. У него было жуткое сосредоточенное лицо человека, который аккуратно собирает стекло на дороге после аварии, в которой его обезглавленную супругу проткнуло рулем. Ведущей на другой дорожке была красивая черная женщина с сиреневой помадой и каким-то как будто очень высоким ежиком. Репортажи о снеге приходили со всех концов. Через какое-то время я перестал считать, сколько раз повторили слово «снег». Быстро иссякли все синонимы «снежной бури». Экстремалы без шлемов крутили на снегоходах пятаки на площади Копли в центре. Бездомные нахохлились у подъездов, почти занесенные снегом, готовили дыхательные трубки из свернутых газет. Джим Трельч – ныне, оказывается, обитатель Б-204 – любил довольно смешно изображать оргазм ведущей «ИнтерЛейса». Один из снегоходов экстремалов вышел из-под контроля и ухнул в занос, и отдаленная камера снимала занос еще какое-то время, но обратно так никто и не показался. В Коннектикуте призвали на сборы запасников Национальной гвардии, но они так и не собрались, потому что дорог в Коннектикуте не осталось. Трое мужчин в форме и серых шлемах гнались за двумя мужчинами в белых шлемах, все на снегоходах, по причинам, которые репортер на месте событий назвал «неизвестными, но стремительно развивающимися». Репортеры в отдаленных местах употребляли такие слова, как «экстренный», «гражданский», «предположительный», «задействованный» и «стремительно развивающийся». Но каждый их безличный монолог предваряло имя ведущего в студии, как будто репортаж был дружеской беседой. Доставщика «ИнтерЛейса» показали за доставкой картриджей на снегоходе и назвали «отважным». Ламонт Чу говорил, что в четверг Отис П. Господ ложился на процедуру по окончательному удалению монитора Hitachi. Я ни разу не катался на снегоходе, лыжах или коньках: в ЭТА это не поощрялось. Делинт говорил, что зимние виды спорта – это практически как встать на колено и умолять о травме. Все снегоходы на экране жужжали, как бензопилы, которые компенсировали маленький размер экстравоинственностью. Показали издевательский кадр застрявшего снегоочистителя в Нортгемптоне. Полицейский штата в шлеме с ремешком официально не рекомендовал покидать дома «гражданским лицам даже по экстренным причинам во время положения чрезвычайного ЧП» (sic). Броктонец в парке от Lands' End брякнулся слишком бурлескно для непостановочности.

Я почти не помнил метель 98-го. Академии тогда исполнилось всего несколько месяцев. Помню, что края срезанной верхушки холма все еще были квадратными, крутыми и полосатыми из-за слоев осадочных пород, последний этап стройки откладывался из-за какого-то припадка особенно ожесточенной тяжбы с больницей Управления по делам ветеранов внизу. Буря налетела в марте, с юго-востока, с Канады. Дуайта Флешетта, Орина и остальных игроков пришлось водить в Легкое на веревке, одной партией, со Штиттом во главе с фальшфейером. В приемной Ч. Т. висит пара фотографий. Последний мальчик на веревке исчез без следа в сером завихрении. Новенький пузырь Легкого пришлось снимать и чинить, когда один его бок подмял вес снега. Метро прекратило движение. Помню, как некоторые игроки помоложе плакали и божились, что это все не они, они не виноваты. Много дней из графитового неба неуклонно валил снег. Сам сидел на стуле с реечной спинкой у того самого окна гостиной, которым теперь для упражнений в беспокойстве пользуется Ч. Т., нацелив на растущие сугробы несколько нецифровых камер. После нескольких лет, когда его всепоглощающей одержимостью было основание ЭТА, говорил Орин, киноодержимостью Сам заразился почти тут же, как академию ввели в строй. Орин говорил, Маман полагала, что одержимость кино – преходящая. Сам сперва, казалось, больше интересовался объективами и растрами 380, и впоследствии – их модификацией. Он просидел на этом стуле всю бурю, попивая бренди из небольшой рюмки, с торчавшими из-под пледа длинными ногами. Тогда его ноги казались мне почти бесконечно длинными. Всегда казалось, что он вот-вот с чем-нибудь сляжет. До того момента в его привычках было оставаться одержимым чем-нибудь, пока он не добьется в этой области успеха, а потом переносить одержимость на что-нибудь еще. Военная оптика – кольцевая оптика – предпринимательская оптика – преподавание тенниса – кино. Рядом со стулом во время метели стояло несколько типов камер и большой кожаный кофр. Внутри кофр пестрел с двух сторон множеством объективов. Сам разрешал нам с Марио брать разные объективы в глаз и щуриться, чтобы они не выпадали, изображая Штитта.

Можно предположить, что причина столь долгой одержимости кино в том, что здесь Сам так и не добился успеха или признания. Мы сошлись с Марио на том, что по этому поводу тоже расходимся во мнениях.

Переезд из Уэстона в ЭТА занял почти год. Маман многое связывало с Уэстоном, и она тянула время. Я тогда был довольно маленький. Я раскинулся на ковре в нашей комнате и пытался вспомнить детали нашего дома в Уэстоне, жулькая пульт ТП пальцами. У меня нет такой памяти на детали, как у Марио. Одна из дорожек распространения просто панорамировала по небу и горизонту метрополии Бостона с высоты Хэнкок-тауэр. На диапазоне FM WYYY, похоже, вело прогноз погоды через мимесис, передавая в эфир белый шум, пока, несомненно, студенты-сотрудники курили бонги в честь бури, а потом шли кататься с церебральной крыши Союза. Камера с Хэнкок нашла черепной свод Союза МТИ, борозды на крыше которого забило снегом прежде, чем покрыло все здание, – жуткий орнамент белого на фоне темно-серой крыши.

Единственным ковром в нашей комнате в общежитии было масштабированное перевирание ковровой страницы из Линдисфарнского евангелия, на котором, если очень пристально вглядеться, в византийском плетении вокруг креста можно найти маленькие порнографические сценки. Я приобрел ковер много лет назад в период острого интереса к византийской порнографии, вдохновленного пикантной, как мне тогда казалось, ссылкой в Оксфордском английском словаре. Я тоже серийно сменял одержимости, в детстве. Я изменил угол своего положения на ковре. Я пытался улечься вдоль какого-то узора мира, который почти не чувствовал, с тех самых пор, как мы с Пемулисом бросили. Не чувствовал узор, не мир. Я осознал, что не могу отличить собственные визуальные воспоминания об уэстонском доме от воспоминаний о том, как Марио подробно пересказывал свои воспоминания. Я помню трехэтажный поздневикторианский особняк на низкой тихой улочке с вязами, переудобренными газонами, высокими домами с овальными окнами и верандами с сетками. У одного дома торчал шпиль в виде ананаса. Низкой была только сама улица; дворы возвышались над ней, а дома были такими высокими, что широкая улица тем не менее казалась задушенной – какой-то филигранно обрамленной тесниной. Там как будто всегда стояли лето или весна. Я помнил, как разносился над головой высокий голос Маман от двери веранды, звал нас, когда опускались сумерки и в каком-то линейном порядке в кованых свинцовых фрамугах над дверями домов загорался свет. То ли нашу, то ли чужую подъездную дорожку окаймляли беленые камешки в форме бус или драже. Запутанный сад Маман на заднем дворе окружала изгородь из деревьев. Сам на веранде, помешивает джин-тоник пальцем. Пес Маман С. Джонсон, еще не кастрированный, охваченный психозом в просторном огороженном загоне впритык к гаражу, носился по нему кругами, когда гремел гром. Запах «Нокземы»: Сам за спиной Орина в ванной на втором этаже, возвышается над ним, учит Орина бриться против роста волос, вверх. Я помню, как, когда к загону подходил Марио, С. Джонсон подпрыгивал на задние лапы и перебирал по ограде: звон сетки-рабицы. Круг земли в загоне, вытоптанный орбитой С. Дж., когда гремел гром или пролетали самолеты. Сам на стульях разваливался и забрасывал одну ногу на другую, но все равно упирался ими обеими в пол. Когда он смотрел на тебя, то держал подбородок на ладони. Мои воспоминания об Уэстоне похожи на немые сцены. Скорее снимки, чем фильмы. Странное отдельное воспоминание о летних мошках, что мельтешили над косматой головой зверя в фигурной живой изгороди соседей. Наши круглые кусты, подстриженные Маман плоско, как столы. Снова горизонтали. Щебет машинок для подрезки, с ярко-оранжевыми проводами. Глотать слюну приходилось почти с каждым вдохом. Я помнил, как шаткой поступью карапуза взбирался по цементным ступенькам с улицы к поздневикторианскому особняку с двускатной мансардной крышей, который из-за узкой высоты со ступенек был похож на свисающую вязкую каплю: резные деревянные свесы, волнистая черепица обветренного красного цвета, цинковые стоки, которые чистили аспиранты Маман. Синяя звезда в переднем окне и слова «Мама квартала» [231], которые всегда как будто подразумевали либо что она родила квартал, либо какое-то таинственное действие в прошедшем времени. Внутри прохладно, темно и пахнет «Лемон Пледж». У меня не осталось визуальных воспоминаний о матери без белых волос; варьировалась разве что длина. Телефон с тональным набором, с уходящим в стену проводом, на горизонтальной поверхности в алькове у передней двери. Полы из пробкового дуба и настенные полки от застройщика из дерева с запахом дерева. Жуткий принт в рамочке, на котором Ланг режиссирует «Метрополис» в 1924 году 381. Громоздкий черный сундук с жиковинами из латуни. Несколько старых тяжелых теннисных наград Самого – книгодержателями на полках. Этажерка, заставленная старомодными кассетами с магнитными лентами в ярких броских коробках, группка фаянсовых фигурок на верхней полке этажерки, которая таяла фигурка за фигуркой, опрокинутых Марио, когда он спотыкался или его толкали. Сине-белые кресла с пластиковыми чехлами на сиденьях, от которых потели ноги. Диван, обтянутый какой-то джутообразной иранской шестью, окрашенной в цвет смеси песка с пеплом, – возможно, соседский. Несколько сигаретных ожогов в ткани подлокотников дивана. Книги, кассеты, кухонные банки – все расставлено по алфавиту. Все до рези в глазах чисто. Несколько капитанских стульев с реечными спинками, контрастирующих рыжеватых оттенков отделки «фруктовое дерево». Сюрреалистическое воспоминание о запотевшем зеркале в ванной с ножом, торчащим из стекла. Тяжелая стереотелевизионная консоль, серо-зеленого ока которой я боялся, когда телевизор был выключен. Некоторые воспоминания явно перепутанные или приснившиеся – Маман не потерпела бы дома диван с ожогами.

Венецианское окно на восток, в направлении Бостона, с бордовыми буквами и синим солнцем в свинцовой паутине. Летний закат засахаренного цвета за этим окном, когда я смотрел телевизор по утрам.

Высокий худой тихий мужчина, Сам, с раздражением от бритья, в погнувшихся очках и коротковатых чинос, с тощей шеей и сутулыми плечами, который прислонился в сладком свете из восточного окна копчиком к подоконнику, кротко помешивая пальцем в стакане с чем-то, пока Маман говорила ему, что давно оставила всякие разумные надежды, что он услышит, что она ему говорит, – эта молчаливая фигура, от которой в моей памяти остались в основном только бесконечные ноги и запах крема для бритья «Нокзема», кажется, до сих пор не вяжется у меня в голове с чувствительностью того же «Сообщника!». Невозможно представить, как Сам придумывает содомию и лезвия, даже теоретически. Я лежал и почти помнил, как Орин рассказывает мне о чем-то трогательном, что однажды сказал ему Сам. Что-то в связи с «Сообщником!». Воспоминание вертелось где-то у самой границы сознания, и его недоступность, как на кончике языка, слишком напоминала преамбулу очередной атаки. Я смирился: мне не вспомнить.

Ниже по уэстонской улице – церковь с доской объявлений на лужайке – белые пластиковые буквы на черной поверхности с горизонтальными выемками, – и по меньшей мере один раз мы с Марио стояли и смотрели, как похожий на козла мужчина менял буквы и, таким образом, объявление. Насколько я помню, один из первых случаев, когда я что-то прочитал, касается как раз объявления на этой доске объявлений:

ЖИЗНЬ КАК ТЕННИС КТО ЛУЧШЕ ПОДАЕТ ТОТ ОБЫЧНО ПОБЕЖДАЕТ

с вот так широко расставленными буквами. Большая церковь цвета свежего цемента, в которой не пожалели витражей, – конфессия забыта, но церковь построена в стиле, который считался, наверное, в 80-х до н. э., модерном: параболическая форма из наливного бетона, вздымающаяся и островерхая, как волна с гребнем. Словно подразумевала, что существует какой-то паранормальный ветер, который может гнуть и хлопать бетоном, как подвернутым парусом.

В нашей комнате в общежитии теперь стоят три старых уэстонских капитанских стула, от спинок которых на спине остаются отпечатки, если не примоститься аккуратно между двух вертикальных реек. У нас есть плетеная корзина для белья, на которую навалены вельветовые подушки для очевидения. На стене над моей кроватью поэтажные планы Айи Софии и монастыря Симеона Столпника в Калъат Симъане, над стульями – реально сальная часть «Консумации левирата», тоже от старого увлечения византиналией. Есть в скованности и разобщенности порно что-то в стиле maniera greca: люди разбиты на части и пытаются воссоединиться, и т. д. У изножья кровати Марио – армейский сундук с его собственным кинооборудованием и складным режиссерским креслом, куда он всегда убирает на ночь полицейский замок, свинцовый брусок и жилет. Оргалитовый стол для компактного ТП и экрана, и офисное кресло для печати на ТП. Итого пять стульев в комнате, где никто никогда не сидит на стульях. Как и во всех комнатах и коридорах общежития, в полуметре от потолка по стенам идет гильош. Новенькие эташники сами себя доводят, считая переплетающиеся круги гильоша в комнатах. В нашей – 811 и усеченные фрагменты -12-го и -13-го, две левые половинки, раскрытые как скобки в юго-западном углу. С одиннадцати до тринадцати лет у меня еще была гипсовая копия непристойного фриза Константина – императора с гиперемированным органом и похабным выражением, – висела на двух крючках на нижней границе гильоша. Теперь я даже под страхом смерти не вспомню, куда дел фриз или какой византийский сераль украшал оригинал. Было время, когда подобного рода информация всплывала мгновенно.

В уэстонской гостиной стоял ранний вариант отраженного освещения полного спектра Самого, а у одной стены – приподнятый бутовый камин с большим медным коробом, из которого вышел чудесный оглушительный барабан для деревянных ложек, с сопутствующими воспоминаниями о какой-то взрослой иностранке, которую я не узнавал, массировавшей виски и умолявшей Прекратить Немедля, Будьте Добры. Из другого угла по комнате расползались джунгли Зеленых деток Маман: горшки с растениями на стойках разной высоты, на бухтах бечевки, свисавшей с креплений, на человеческой высоте на выступающих шпалерах из окрашенного в белый железа, – все в потустороннем сиянии длинной белой лампы с ультрафиолетовым светом, подвешенной на тонких цепочках с потолка. Марио помнит подсвеченные фиолетовым перья папоротника и влажный мясистый глянец листьев каучуконоса.

И кофейный столик из черного мрамора с зелеными прожилками, неподъемный, об угол которого Марио выбил зуб после, как клялся Орин, случайного столкновения.

Варикозные икры миссис Кларк у плиты. Как высоко наверху поджимались ее губы, когда Маман что-то меняла на кухне. Как я съел плесень и как Маман расстроилась, что я ее съел, – это воспоминание о том, как эту историю рассказывает Орин; сам я не помню, чтобы ел в детстве плесень.

Мой верный стакан НАСА все еще покоился на груди, поднимаясь с грудной клеткой. Когда я опускал на себя взгляд, круглое отверстие стакана казалось узкой щелью. Это из-за оптической перспективы. Существовал какой-то емкий термин для оптической перспективы, который я опять же не мог сформулировать.

Восстановить гостиную старого дома в памяти было особенно тяжело потому, что так много вещей из нее теперь стояло в гостиной Дома ректора, – вещей тех же, но изменившихся, и не только из-за расстановки. На ониксовом кофейном столике, на который упал Марио (спекулярный, вот что относится к оптической перспективе; вспомнилось сразу, как только я перестал вспоминать), теперь были компакт-диски, журналы про теннис и ваза в форме виолончели с сушеным эвкалиптом, и подставка для елки из красной стали на зимний сезон. Столик был свадебным подарком от матери Самого, которая умерла от эмфиземы незадолго до неожиданного появления на свет Марио. Орин сообщал, что она была похожа на забальзамированного пуделя – сплошь шейные связки, жесткие белые кудряшки и глаза, которые сплошь зрачок. Родная мать Маман умерла в Квебеке от инфаркта, когда ей – Маман – было восемь, а ее отец – во время ее второго курса в Макгилле при неизвестных нам обстоятельствах. Коротышка миссис Тэвис все еще жила где-то в Альберте – изначальная картофельная ферма в Л'Иле оказалась в Великой Впадине и была утеряна навсегда.

Орин, Бэйн и прочие на Семейной викторине в ту ужасную метель первого года, Орин пародировал пронзительное, со срывающимся дыханием «Мой сын это съел! Господи, помоги!», и ему никак не надоедало.

Еще Орин любил воссоздавать для нас жутковатую кифотическую сутулость матери Самого и как она, в инвалидной коляске, манила его к себе клешней, какой она казалась скомкавшейся вокруг груди – будто ее пронзили копьем. Вокруг нее висела атмосфера сильного обезвоживания, говорил он, словно она осмозировала влагу любого, кто находился рядом. Последние годы она провела в особняке на Мальборо-стрит, где семья жила до нашего с Марио рождения, под уходом геронтологической медсестры, у которой, по словам Орина, всегда было выражение лица, как с любого фото «Их разыскивают» на почте. На случай если медсестры не было, на коляске пожилой женщины висел серебряный колокольчик, чтобы звонить, когда она не могла дышать. Веселый серебряный звон извещал наверху об асфиксии. Миссис Кларк до сих пор бледнела всякий раз, когда Марио спрашивал ее о миссис Инканденце.

С тех пор как Маман стала все реже и реже покидать стены Дома ректора, замечать климактерические изменения в ее теле стало проще. Все началось после похорон Самого, но поэтапно – постепенные уход в себя и нежелание покидать кампус, и признаки старения. Трудно замечать то, что у тебя каждый день перед глазами. Ни одно физическое изменение не было каким-то драматическим: ее подвижные ноги танцовщицы становились жесткими, жилистыми, бедра усыхали, талия утолщалась. Лицо на черепе опустилось чуть ниже, чем четыре года назад, с легким утолщением под подбородком и проявляющимся потенциалом какой-то чопорности у губ, в свое время, как мне казалось.

Словосочетание, которое лучше всего описывает феномен щелистости отверстия стакана, – наверное, «перспективное сокращение».

Инфантилист из КЦР наверняка поддержал бы старину специалиста по горю в вопросе, как себя чувствует человек, Маман которого стареет у него на глазах. Такие вопросы становятся практически коанами: приходится врать, потому что по правде ответ – «Никак», а в терапевтической модели это считается хрестоматийным враньем. Жестокие вопросы – те, что вынуждают тебя врать.

То ли наша, то ли соседская кухня была обита каштановыми панелями и завешана формами для паштета и букетами гарни. На этой кухне стоит неопознанная женщина – не Аврил и не миссис Кларк – в облегающих вишневых слаксах, лоферах на босу ногу, держит ложку-мешалку, над чем-то смеется, на ее щеке – длиннохвостая комета муки.

В голову вдруг почти ворвалась мысль, что мне не хочется играть сегодня днем, даже если для выставочной игры все-таки найдут помещение. Даже не нейтральное отношение, понял я. Я бы в целом предпочел не играть. Что бы об этом сказал Штитт – и что бы сказал Лайл. Я не смог удерживать мысль достаточно долго, чтобы представить реакцию Самого на мой отказ играть, если бы она вообще была.

Но этот человек снял «Сообщника!», это его чувствительность пропитывала гетеро-хардкорные «Ленты Мебиуса» и садоперидонтологический «Зубастый юмор», и несколько других проектов, всесторонне отвратительных и извращенных.

Затем в голову пришла мысль, что можно выйти и подстроить травму, или протиснуться в окно на черной лестнице ДР, пролететь несколько метров до высокого сугроба, приземлиться на больную лодыжку и хорошенько ее повредить, чтобы играть не пришлось. Что можно тщательно спланировать падение с наблюдательного насеста на кортах или зрительской галереи того клуба, куда Ч. Т. и Маман пошлют нас фандрайзить, и так тщательно плохо упасть, что разорву связки лодыжки и больше никогда не буду играть. Больше никогда не придется, никогда не понадобится. Я могу стать невинной жертвой несчастного случая и вылететь из игры, будучи на взлете. Стать предметом сочувственной, а не разочарованной жалости.

У меня не получилось развить эту фантастическую мысль, чтобы вычислить, ради кого я готов себя покалечить, чтобы избежать (или пережить) его/ее разочарования.

А потом ни с того ни с сего я вспомнил, что же такого трогательного сказал Орину Сам. Это касалось «взрослых» фильмов, которые, судя по тому, что я видел, слишком откровенно грустные, чтобы быть понастоящему пошлыми, или хотя бы действительно развлекательными, – впрочем, прилагательное «взрослые» здесь само по себе неудачно.

Орин рассказывал, что однажды ему, Смозергиллу, Флешету и, помоему, старшему брату Пенна в руки попала магнитная запись какогото старого хардкора – «Зеленой двери» или «Глубокой глотки», что-то из этих древних кладезей целлюлита и эякулита. Тут же зародились возбужденные планы засесть после Отбоя в КО3 и украдкой посмотреть кассету. В Комнатах отдыха тогда стояли эфирные телевизоры и магнитные видеопроигрыватели, образовательные магвиды от Гэллуэя и Брейдена, и т. д. Орину и Ко тогда было около пятнадцати, гормоны бушевали – парни чуть не подпрыгивали от перспективы посмотреть настоящую порнуху. Хотя в Уставе и есть правила о выборе видео для просмотра, Самого сложно было назвать блюстителем дисциплины, а Штитт еще не обзавелся Делинтом – первое поколение эташников, по сути, делало вне корта что хотело, главное – чтобы втайне.

Тем не менее слухи о «взрослом» фильме разошлись, и кто-то – наверняка сестра Мэри Эстер Тод, Руфь, тогда выпускница и настоящая заноза, – настучал о культурной программе мальчиков Штитту, который довел вопрос до сведения Самого. Орин сказал, что Сам вызвал только его в кабинет ректора, где в те времена была еще только одна дверь, которую Сам попросил Орина прикрыть. Орин помнил, что не заметил ни капли неловкости, обычно сопровождавшей попытки Самого насаждать строгую дисциплину. Напротив, Сам предложил Орину сесть, и налил ему лимонад, и встал к нему лицом, оперевшись копчиком на передний край своего стола. Сам снял очки и аккуратно помассировал закрытые глаза – почти драгоценно, свои старые глаза, – как когда впадал в раздумья и печаль, как знал Орин. Чтобы вывести всю задумку на чистую воду, хватило всего одного-двух мягких вопросов. Самому было невозможно врать; почему-то не хватало духу. Это при том, что Орин превратил вранье Маман почти в олимпийский спорт. Так или иначе, Орин быстро раскололся.

И его глубоко тронуло то, что сказал тогда Сам, говорил мне Орин. Сам сказал Орину, что не собирается запрещать смотреть, если им так хочется. Но просто, пожалуйста, втайне, только Бэйн, Смозергилл и круг ближайших друзей Орина, никого моложе и никого, чьи родители потом могут об этом прознать, – и ради бога, чтобы это не дошло до твоей мамы. Но что Орин уже взрослый, чтобы самостоятельно принимать решения насчет развлечений, и если он решил, что хочет посмотреть. И так далее.

Но Сам сказал, что если Орину интересно его личное, отцовское в противовес ректорскому, мнение, то ему, отцу Орина – хотя он и не запрещает – хотелось бы, чтобы Орин пока не смотрел хардкор-порно. Он сказал это с такой безапелляционной серьезностью, что Орин не мог не спросить, почему же. Сам погладил подбородок и несколько раз поправил очки, и пожал плечами, и наконец ответил, что, наверное, боялся, что из-за фильма у Орина сложится неправильное представление о сексе. Он лично предпочел бы, чтобы Орин подождал, пока не встретит человека, которого полюбит настолько, чтобы заняться сексом; и занялся с этим человеком сексом, чтобы он подождал, пока не испытает сам, каким глубоким и действительно трогательным может быть секс, прежде чем смотреть фильм, в котором секс представлен не более чем движением одних органов внутри других – безэмоциональным, чудовищно одиноким. Он сказал, что после какой-нибудь «Зеленой двери» у Орина могло сложится ущербное, одинокое представление о сексуальности и этого Сам, кажется, боялся.

И вот что бедный старый О., по его словам, нашел таким трогательным, – предположение Самого, что О. еще девственник. А из-за чего мне стало так жалко Орина – так это из-за того, насколько, очевидно, это не имело отношения к тому, что пытался объяснить Сам. Больше я не слышал, чтобы Сам был с кем-нибудь таким же открытым, как в тот раз, и мне почему-то казалось ужасно грустным, что он потратил этот момент на Орина. У меня с Самим ни разу не было даже близко такого открытого или сокровенного разговора. Мое самое сокровенное воспоминание о Самом – его колючий подбородок и запах шеи, когда я засыпал за ужином и он относил меня наверх. Шея у него была тощая, но с хорошим мясистым теплым запахом; теперь он у меня почему-то ассоциировался с ароматом трубки тренера Штитта.

Я недолго представлял, как Орто Стайс поднимает кровать и прикручивает ее к потолку, не разбудив Койла. Дверь в нашу комнату осталась нараспашку после того, как Марио ушел с Койлом искать кого-нибудь с мастер-ключом. Отрава и Вагенкнехт ненадолго засовывали головы и звали позырить на карту Тьмы, и удалялись, не дождавшись ответа. На втором этаже было довольно тихо; большинство все еще копалось в столовой, в ожидании какого-нибудь объявления про погоду и команды квебекцев. Снег бил по окнам с песчаным звуком. Из-за угла падения ветер как бы свистел в одном углу здания общежития, и свист то раздавался, то затихал.

Потом я услышал в коридоре походку Джона Уэйна, легкую, ровную и мягкую, походку человека с великолепно развитыми икрами. Услышал его тихий вздох. Затем, хотя я и не видел двери, миг или два я откудато точно знал, что Джон Уэйн заглянул в открытую дверь. Я чувствовал это ясно, почти болезненно. Он смотрел, как я лежу на линдисфарнском ковре. Не чувствовалось накапливающегося напряжения человека, который не уверен, заговорить или нет. Когда я сглатывал, чувствовал, как двигалась вся оснастка моего горла. Нам с Джоном Уэйном обычно было не о чем говорить. Между нами не было даже враждебности. Он так часто ужинал с нами в ДР потому, что был накоротке с Маман. Маман и не старалась скрывать привязанности к Уэйну. Сейчас его дыхание позади меня было легким и очень ровным. Без расточительства, полная утилизация каждого вдоха и выдоха 382.

Из нас троих больше всего времени с Самим проводил Марио, иногда путешествуя с ним на съемочные площадки. Я понятия не имел, о чем они разговаривали или насколько открыто. Никто из нас даже не спрашивал об этом Марио. Я осознал, что удивляюсь, почему так.

Я решил встать, но на деле не встал. Орин был убежден, что Сам был девственником, когда под сорок познакомился с Маман. Мне в это не верится. Орин также признает, что, без сомнений, Сам оставался верен Маман до конца, что его привязанность к невесте Орина была не сексуального характера. У меня вдруг перед глазами встало четкое видение, как Маман и Джон Уэйн заключают друг друга в какие-то сексуальные объятья. Джон Уэйн находился в сексуальной связи с Маман приблизительно со второго месяца своего появления. Они оба были экспатами. Я еще не смог определиться с чувствами к этой связи, как и к самому Уэйну, не считая уважения к его таланту и полной отдаче. Я не знал, известно ли о связи Марио, не говоря уже о бедном Ч. Т.

Я был не в состоянии представить Самого и Маман в откровенном сексуальном контакте. Уверен, с этой трудностью, когда речь заходит о родителях, сталкивается большинство детей. Секс Маман и Ч. Т. я представлял одновременно неистовым и усталым, с каким-то обреченным безвременным фолкнеровским ощущением. Я представлял, что пустые глаза Маман все время открыты и смотрят в потолок. Я представлял, что Ч. Т. не затыкается, все болтает и болтает о том, что происходит между ними. Мой копчик онемел из-за давления пола сквозь тонкий ковер. Бэйн, аспиранты, коллеги по грамматике, японские хореографы, Кен Н. Джонсон с волосатыми плечами, врач-мусульманин, которого Сам переносил с особенным трудом, – все эти контакты были представимыми, но какими-то будничными, в основном экзерсисом в атлетизме и гибкости, различных конфигурациях конечностей, с настроением скорее сотрудничества, нежели соучастия или страсти. Как правило, я представлял, что Маман от начала до конца без выражения смотрит в потолок. Страсть соучастия, наверное, приходила позже, с ее потребностью удостовериться, что контакт остался тайным. Если отбросить аллюзии к Питерсону, задумался я, нет ли какой-то слабой связи между этой страстью к тайне и тем фактом, что Сам снял столько фильмов под названием «Клетка», и что актеромлюбителем, к которому он привязался больше всего, была та девушка в вуали, любовь Орина. Я задумался, возможно ли лежать на спине и сблевать так, чтобы не вдохнуть и не захлебнуться рвотой. Китовый фонтан. Немая сцена с Джоном Уэйном и моей матерью в воображении получилась не особенно эротичной. Образ был цельным и предельно резким, но и каким-то неестественным, будто поставленным. Она откидывается на четыре подушки, что-то между сидя и лежа, глядя вверх, неподвижная и бледная. Уэйн, стройный, с бронзовыми конечностями, гладко мускулистый, также совершенно неподвижный, лежит на ней – незагорелый зад поднят, его пустое узкое лицо между ее грудей, его глаза не моргают, а тонкий язык выстреливает, как у одуревшей от жары ящерицы. И так и лежат.

Она была не дурочка – поняла, что, скорее всего, ее отпустили, чтобы посмотреть, куда она пойдет.

Она пошла домой. Она пошла в Хаус. Успела, наверное, на последний поезд перед закрытием метро. Дорога под снегом от Содружки до Военно-морского в сабо и юбке заняла целую вечность, и вуаль промокла насквозь и облегала черты лица. Хотя она и так уже была готова снять вуаль, чтобы избавиться от дамочки-федерала размером с внешнего полузащитника. Сейчас она была похожа на бледно-льняную вариацию самой себя. Но в снегу все равно никто не встретился. Она решила, что если поговорить с Пэт М., то можно будет убедить Пэт М. поместить ее в карантин к Кленетт и Йоланде, не подпускать к ней Закон. Она расскажет Пэт и про инвалидные коляски, попытается уговорить разобрать пандус. Видимость была такая плохая, что она смогла различить ее, только когда прошла Сарай, – машину шерифа округа Мидлсекс, с внушительными зимними шинами, синими проблесками, на холостом ходу на улочке перед пандусом, с дворниками на «Случайной», с полицейским за рулем, рассеянно поглаживающим лицо.

Он говорит:

– Я Майки, алкоголик, наркоман и вообще больной урод, врубаетесь?

И они смеются и кричат: «Врубаемся», – пока он стоит, чуть покачивая кафедру, слегка размытый из-за вуали, размазывая половину лица лапищей грузчика, думая, что сказать. Это очередной карусельный вечер, где каждый спикер выбирает следующего из прокуренной обеденной компании, чтобы тот подбежал к оргалитовой кафедре, думая на ходу, что сказать, и как, за отведенные каждому пять минут. У председателя за столом у кафедры – часы и гонг из магазина сувениров.

– Ну, – говорит он, – ну, я тут вчера видел, как возвращается старый Майки, врубаетесь? Перепугался нахуй. Как, значит, было: я думал пойти со своим шкетом в боулинг шары покатать. Со своим шкетом. Ему как раз давеча гипс сняли. Ну, я весь довольный и все дела – и выходной, и шкета повидаю. По трезвяку один на один со шкетом. И так далее и тому прочее. Ну, вот я довольный как удав и все такое, из-за шкета, врубаетесь? Ну, че, звоню я своей сестричке-суке. Он у них живет, у мамки с сестрой, так что звоню я сестре, можно забрать шкета в такое-то время и все дела. Потому что, ну знаете, по суду мне нужно от одной из них блядское согласие, чтобы даже повидать шкета. Врубаетесь? Это из-за запретительного приказа на старого Майки, с давних времен. Нужно их разрешение. И я, че, смирился, «ладно», говорю, ну и звоню весь такой смиренный и довольный как удав сестричке за согласием, и она от щедрот души говорит мне подождать, чтоб спросить у мамки. И вот дают они согласие, наконец-то. И ну я, че, смиряюсь, врубаетесь? И говорю, я думал подъехать в такое-то время и все дела, а сестричка мне, мол, я че, и спасибо не скажу? Да с наездом таким, врубаетесь? И я, мол, че за нах, тебе теперь что, пирожок с полки дать, что ты мне моего же шкета разрешаешь встретить? И сука бросает трубку. Ох. Ох блять. Вот с самого судьи с приказом они обе такие, с наездом, мамка с сестричкой. Ну, и как она бросила трубку, старый Майки тут же показал нос, и я поехал к ним, и да, ладно, расскажу как есть, паркуюсь прям на их сраном газоне, и иду, и звоню, и такой, мол, хуй соси, сука, и мамка у нее за спиной в коридоре, а я, мол, хули трубку бросаешь, охренела, по голове себе постучи, тебе самой лечиться надо, врубаетесь? И им обоим вместе эта вербальная ремарка как-то не в жилу, да? Сука чуть не ржет там и мне, мол, это я ей говорю лечиться?

Смех зрителей.

– То бишь я-то к ним не с самым долгим сроком трезвости пришел, да? И я смиряюсь. Но у суки цепочка на двери, и она, мол, ты кто, блять, такой, чтобы слать меня лечиться нахуй, после такого, блять, прикола, который ты со своей блядью учудил со шкетом, которому вообще только щас гипс сняли? О, а сраного шкета даже не видать нигде. Только она с мамкой за дверью-экраном, с наездом через край. И теперь говорят мне пиздовать с крыльца, «Нет», говорят, то бишь «Запрос отклоняется», согласие повидать шкета отзывается к хуям. А сама сука все еще в халате, это днем-то, а мамка у нее за спиной уже поплыла и по стеночке ходит. Врубаетесь? Мой душевный покой тут, мол: досвидос! И я, мол, катитесь обе две на все четыре стороны, я пришел за гребаным шкетом. А сестра мне грозится пойти звонить, и мамка тоже, мол, что за нахуй, нахуй, пиздуй нахуй, Майки. И плюс я уже говорил, нет, – ни следа шкета, а я даже дверь тронуть не смею, без согласия. И мне прям хочется взять и уебать, врубаетесь? А сестричка уже вытаскивает антенну у телефона, и я такой, мол, хоккейно, я уйду нахуй, но напоследок хватаюсь за яйца и, мол, отсосите обе две, врубаетесь? Потому что старый Майки вернулся, и я теперь тоже весь такой с наездом. Так хочется подпалить сестричку-суку, что в глазах темно, еле сел в грузовик и уехал с лужайки. Но и, короче, и ну, короче, еду домой, и так осатанел от злости, что я вдруг хуяк и молюсь. И пытаюсь молиться, на ходу и все дела, и вдруг меня осеняет, что независимостно от их ебанутого наезда, мне все равно надо вернуться и извиниться внезависимо, что за яйца хватался, потому что это же, блять, былое поведение. Я врубаюсь, что ради собственной трезвости надо вернуться и попросить прощения. От одной мысли с души воротит, вруб… но я возвращаюсь, и останавливаюсь перед домом на улице, и молюсь, и поднимаюсь на крыльцо, и извиняюсь, блять, и прошу сестру, мол, пожалуйста, можно хотя бы увидеть шкета без гипса, и сука мне, мол, нахуй иди, пиздуй, мы не принимаем твое извинение ебаное. И ни следа мамки, и сраного шкета тоже ни сраного следа, и ну я смиряюсь с ее словами и даже не знаю наверняка, сняли гипс или нет. Но почему мне надо было этим поделиться – по-моему, потому, что я напугался. Сам себя напугал, врубаетесь? Я потом был у консультанта и говорил, что я, что мне надо научиться как-то брать норов в узду, а то я опять окажусь перед ебаным судьей за то, что кого-то подпалил, врубаетесь? И боже упаси, чтобы это был кто-нибудь из семьи, потому что на этой дорожке я уже бывал не раз. И я, мол, я псих, доктор, или че? Мне че, как бы жить надоело, что ли? Врубаетесь? Только гипс сняли, а мне уже хочется подпалить ебаную суку, от которой зависит согласие на то, можно мне подойти ближе чем на сотню метров к шкету или нет? Я спецом себя толкаю к бухлу или откуда у меня такой заряженный норов, если я трезвый? Норов и судья – это же как раз почему я бросил пить. Ну и что это за нахуй? Вот такая хуйня. Я просто благодарен, что выпустил с вами пар. А то засело в башке, жить не дает, врубаетесь? Вижу-вижу, Винни уже, блять, к гонгу тянется. Я хочу послушать Томми И., который там у стеночки тихарится. Йо, Томми! Ты там че, змея душишь, что ли? Но я просто рад быть с вами. Просто хотелось выпустить всю эту херню.

Стрелка на брюках мужчины исчезала на коленях, а в пальто от Кардена как будто спали.

– Я искренне благодарен, что вы одобрили мой допуск.

Пэт М. попыталась положить другую ногу на ногу и пожала плечами.

– Вы говорили, что пришли не по профессиональным причинам.

– Я искренне благодарен, что вы мне поверили, – шляпа помощника прокурора 4-го окружного суда округа Саффолк с Северного побережья была хорошим выходным стетсоном с пером за лентой. Он держал его за поля на коленях и медленно вращал, перебирая пальцами по полям. Он два раза скрестил ноги.

– Мы встречались с вами и Марсом на Марблхедской регате для Макдональд-Хауса для детей – не этим летом, а либо прош…

– Я вас знаю, – сам муж Пэт знаменитостью не был, но знал многих местных знаменитостей по бостонскому сообществу любителей отреставрированных спортивных автомобилей.

– Что ж, искренне рад. Я пришел поговорить об одном вашем жильце.

– Но не по профессиональным причинам, – сказала Пэт. Это был не вопрос и не уточнение. Когда нужно было защищать жильцов и Хаус, она становилась как кремень. А у себя дома снова превращалась в размазанную тень развалины.

– Честно признаться, я и сам не знаю, зачем пришел. Вы просто в пяти минутах от больницы. Я уже три дня бываю наездами в Святой Елизавете. Возможно, мне нужно просто с кем-то поговорить. Ребята из 5-го округа – ГэЗэ – хорошо о вас отзывались. О вашем Хаусе. Возможно, мне просто нужно поделиться, чтобы набраться смелости. От моего наставника толку нет. Он просто сказал взять и решиться, если хочу хотя бы надеяться на улучшения.

Кто угодно, кроме комбинации вымуштрованного профессионала и старожила АА, по меньшей мере воздел бы бровь, услышав, как один из самых могущественных и безжалостных блюстителей порядка в трех округах говорит о «наставнике».

– Это Фоб-Комп-Анон, – сказал помпрокурора. – Прошлой зимой я был в «Выборах» 383 и с тех пор по одному дню за раз работаю по программе по реабилитации в Фоб-Комп-Анон.

– Понимаю.

– Это Тутти, – сказал помпрокурора. Он помолчал с закрытыми глазами, а потом улыбнулся, все еще с закрытыми глазами. – Вернее, это я и мои проблемы слияния с… состоянием Тутти.

Фоб-Комп-Анон был 12-шаговым ответвлением от Ал-Анона десяти лет от роду, для проблем созависимости людей, возлюбленные которых страдали от тяжелых фобий или компульсивных синдромов, или от всего сразу.

– Это долгая история и, уверен, не самая интересная, – сказал помпрокурора. – Достаточно сказать, что Тутти страдает от некоторых орально-стоматолого-гигиенических проблем, корнями уходящих, как мы обнаруживаем, в некоторые проблемы детства, по поводу дисфункциональности которых мы… вернее, она находилась в отрицании довольно долгое время. Неважно, из-за чего конкретно. Моя программа – только моя. Прятать ключи от машины, закрывать ее кредит у нескольких дантистов, проверять пять раз в час мусорные корзины в поисках новых упаковок от зубных щеток… моя неуправляемость – только моя, и я делаю что могу, день за днем, чтобы абстрагироваться с любовью.

– Думаю, я понимаю.

– Сейчас я на Девятке.

– На Девятом шаге, – сказала Пэт.

Помпрокурора дал обратный ход вращению шляпы, перебирая пальцами в противоположном направлении.

– Я пытаюсь загладить вину непосредственно перед теми, кому, как показала работа над Четвертым и Восьмым шагами, я причинил вред, кроме тех случаев, когда это может повредить им или кому-либо другому.

На миг в духовной броне Пэт появляется брешь в виде снисходительной улыбки.

– Я сама не понаслышке знакома с Девяткой.

Помпрокурора там будто и не было – глаза замерли, зрачки расширены. Безжалостно сошедшийся вниз угол бровей, который Пэт всегда видела на его фотографиях, совершенно перевернулся. Теперь брови образовали небольшой двускатный домик пафоса.

– Один из ваших жильцов, – сказал он. – Мистер Гейтли, направленный из 5-го окружного, Пибоди, если я не ошибаюсь. Или консультант из персонала, выпускник, с каким-то статусом.

Пэт состроила преувеличенное невинное выражение типа «что-то не припоминаю».

– Это не имеет значения, – продолжал помпрокурора. – Мне известно о ваших ограничениях. Мне ничего от вас на него не нужно. Это к нему я приезжал в Святую Елизавету.

Пэт, услышав такую новость, позволила себе слегка раздуть одну ноздрю.

Помпрокурора подался вперед, вращая шляпу между икрами, облокотившись на колени в странной позе дефекации, которой мужчины стараются сообщить откровенность.

– Мне сказали – я должен – мистеру Гейтли – загладить вину. Я должен загладить вину перед мистером Гейтли, – он поднял взгляд. – И вы – все должно остаться в этих стенах, в соответствии с анонимностью. Согласны?

– Да.

– Не имеет значения, за что. Я винил – я таил обиду, на этого Гейтли, касательно инцидента, который считал причиной вновь разгоревшейся фобии Тутти. Не имеет значения. Частности, или его виновность, или подвергание риску судебного преследования в вашем инциденте – я пришел к выводу, что все это не имеет значения. Я таил обиду. Фотография этого малого висела на моей доске Приоритетных задач с фотографиями объективно куда более важных угроз общественному благополучию. Я выжидал благоприятного случая, чтобы добраться до него. Этот последний инцидент – нет, ничего не говорите, вам необязательно что-то говорить – показался мне долгожданным шансом. Прошлая моя возможность перешла на федеральный уровень, где ее и замяли.

Пэт позволила себе слегка озадаченный лоб. Гость отмахнулся шляпой.

– Не имеет значения. Я ненавидел, ненавидел его. Вы знаете, что мы в энфилдском округе Саффолк. Инцидент с вооруженным нападением канадцев, предполагаемое огнестрельное оружие, свидетели, которые не могут давать показания, в свою очередь не подвергнувшись риску преследования… Мой наставник, вся моя Группа – они говорят, что если я буду руководствоваться обидой, то я обречен. Я не дождусь облегчения. Это не поможет Тутти. Губы Тутти так и останутся белой кашей от пероксида, ее эмаль – в лохмотьях от постоянной иррациональной чистки и чистки и чистки и… – он прижал холеную руку ко рту и издал пронзительный звук, от которого, если честно, Пэт пробила дрожь; его правое веко задергалось.

Он сделал несколько глубоких вдохов.

– Мне нужно позабыть об этом. К такому выводу я пришел. Не просто о судебном преследовании – это еще самое простое. Я уже выкинул досье, хотя какую гражданскую ответственность понесет у… мистер Гейтли – другой вопрос и не моя забота. Какая чертовская ирония. Он ускользнет от по меньшей мере нарушения условно-досрочного и преследования по всем своим старым тяжким обвинениям только потому, что мне нельзя давать делу ход во имя собственного излечения – мне, человеку, который мечтал только об одном: увидеть, как его запрут в камере с каким-нибудь соседом-психопатом на всю оставшуюся естественную жизнь, – человеку, который воздевал к небесам кулаки и клялся… – и снова звук, на этот раз заглушенный выходной шляпой и потому заглушенный не так успешно, и короткий стук туфель по ковру во гневе, из-за которого собаки Пэт подняли головы и недоуменно взглянули на него, а у эпилептической случился небольшой шумный припадок.

– Я понимаю, что это очень тяжело, но вы твердо решились.

– Хуже того, – сказал помпрокурора, промокнув чело развернутым платком. – Я должен именно загладить вину, сказал мой наставник. Если хочу добиться роста, который гарантирует истинное облегчение. Я должен непосредственно загладить вину, протянуть руку и сказать, что мне жаль, и просить его прощения за то, что я был не в силах его простить. Только так и не иначе я смогу его все-таки простить. И мне не абстрагироваться с любовью от фобического компульсивного расстройства Тутти, пока я не прощу убл…. человека, которого в глубине души винил во всем.

Пэт посмотрела ему в глаза.

– Конечно, я не могу сказать, что вовсе замял дело канадцев, на такие крайности идти не требуется, как мне говорят в Группе. Это подвергнет меня конфликту интересов – какая ирония – и может повредить Тутти, если моя должность окажется под угрозой. Мне говорили, я могу дать ему просто повариться в существующей ситуации, пока время идет и дело не движется, – он поднял глаза. – А значит, вам тоже никому нельзя об этом рассказывать. Отказ от преследования по личным духовным причинам – от обязанностей – другие это не поймут. Вот почему я надеюсь на полную конфиденциальность.

– Я поняла вашу просьбу и исполню ее.

– Но послушайте. Я не могу. Не могу. Я сидел у больничной палаты и раз за разом читал молитву о душевном покое, и просил о силе воли, и думал о собственных духовных интересах, и верил, что загладить вину – воля Высшей силы на благо моего собственного роста, и так и не смог войти. Я приезжаю и сижу у палаты парализованным несколько часов, и еду домой, отрывать Тутти от раковины. Так не может продолжаться. Я должен посмотреть этому поганому… нет, нет, он порочен, в глубине души я убежден, что этот сукин сын порочен и заслуживает быть изолированным от общества. Я должен войти, и протянуть руку, и сказать ему, как желал ему зла и винил во всем, и просить прощения – у него, – если бы вы знали, какую отвратительную, извращенную, садистски порочную и отвратительную шутку он сыграл с нами, с ней, – и просить его о прощении. Простит он или нет – не суть важно. Для меня главное расплатиться по собственным счетам.

– Кажется, вам очень, очень тяжело, – сказала Пэт.

Выходная шляпа превратилась практически в размазанное пятно между икрами гостя, штанины на которых подтянулись из-за дефекационного придвижения, демонстрируя носки, которые, похоже, были разной текстуры шерсти. Именно разные носки задели Пэт за живое.

– Я даже не знаю, зачем пришел к вам, – сказал он. – Я просто не мог снова уйти и вернуться домой. Вчера она чистила язык одним из старых приспособлений «Лингвоскребок НоуКоут» до крови. Я не могу вернуться и снова это лицезреть, не избавившись от мусора в душе.

– Я вас понимаю.

– А вы всего в пяти минутах.

– Понятно.

– Я не жду помощи или совета. Я уже пришел к выводу, что должен на это пойти. Я смирился с данным предписанием. Я пришел к выводу, что у меня нет выбора. Но не могу. Уже столько времени не могу.

– Может быть, не хотели.

– Столько времени не хотел. Пока. Должен подчеркнуть – пока.

20 ноября

Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Перед фандрайзинговой выставкой и торжеством Gaudeamus Igitur

Обычно немаловажная часть организации банкета там, где живешь, – это наблюдать, как на празднество приезжают разные люди: Варшаверы, Гартоны, Пелтасоны и Прайны, Чины, Мидлбруки и Гелбы, случайный Лоуэлл, Бакмены в бордовом «Вольво» с их молчаливым взрослым сыном за рулем, которого больше нигде не встретишь, если он не везет куда-нибудь Кирка и Бинни Бакменов. Доктор Хикл и его жуткая племянница. Чавафы и Хэвены. Рейхагены. Разбитая дрожательным параличом и мегабогатая миссис Варшавер с парой дизайнерских тросточек. Братья Донаган из «Ногтей Свелте». Но обычно нам не доводится увидеть, как они – друзья и меценаты ЭТА – приезжают на фандрайзинговый выставочный матч и банкет. Обычно, пока они приезжают и их приветствует Тэвис, мы все в раздевалках, одеваемся и разминаемся, готовимся к выставке. Нас бреет и бинтует Лоуч, и т. д.

Должно быть, для обычных гостей это тоже необычное мероприятие, потому что первые часы они только смотрят, как мы играем, – они зрители, – затем в какой-то момент, когда закругляется последняя пара матчей, в Админке появляются ребята в белых пиджаках с подносами, и начинается банкет, и уже гости становятся участниками и шоуменами.

Одеваемся и разминаемся, обматываем рукоятки «ГазТексом» или насыпаем в кисет фуллерову землю (Койл, Фрир, Стайс, Трауб) или опилки (Вагенкнехт, Чу), бинтуемся – у кого половое созревание, те бреются и бинтуются. Ритуал. Даже разговор как таковой обычно обретает вневременной церемониальный характер. Джон Уэйн, как всегда, сутулился на скамье у своего шкафчика, накинув на голову как капюшон полотенце, катал на костяшках пальцев монетку. Шоу щипал кожу между большим и указательным пальцами – акупрессура от головной боли. Все погрузились в свой как бы автопилотный ритуал. Носки кроссовок Потлергетса смотрели друг на друга под дверью кабинки. Кан пытался раскрутить на пальце теннисный мячик, как баскетбольный. У раковины Элиот Корнспан прочищал с горячей водой носовые пазухи; больше никто к раковине не приближался. Циркулировало, опровергалось, меняло антигены и возвращалось некоторое количество слухов о квебекской юниорской команде и экстремальности метеоусловий. Высокий регистр ветра было слышно даже здесь. Паренек Чиксентмихайи изображал какое-то пиаффе на месте, касаясь коленями груди, разминая сгибатели бедер. Трельч сидел перед своим шкафчиком рядом с Уэйном с невключенным микрофоном на голове и заранее комментировал свой матч. Слышались обвинения в пердеже и их опровержения. Рэйдер хлопнул полотенцем Вагенкнехта, который любил подолгу стоять, согнувшись в талии с головой у коленей. Арсланян неподвижно сидел в углу, в повязке то ли из аскотского, то ли какого-то другого очень утонченного галстука, наклонив голову, как слепой. Было непонятно, доведется ли командам Б вообще выйти на корт; никто не знал, сколько кортов в Союзе МТИ. Туда-сюда юркали слухи. Майкла Пемулиса никто не видел с самого утра, когда, по словам Антона Дусетта, он видел Пемулиса «ошивающимся» у помоек Западного корпуса с выражением «тревожной депрессии» на лице.

Затем раздался небольшой, но единогласный радостный возглас нескольких игроков, когда в дверях появился Отис П. Господ в сопровождении своего мертвенно-бледного отца, только что из послеоперационного отделения после удаления монитора и спавший с лица, но почти как огурец, с марлевой повязкой на шее всего лишь в бархотку толщиной и странным эллипсом красной сухой кожи вокруг рта и ноздрей. Он вошел, пожал кому-то руки, воспользовался кабинкой по соседству с Полтергейстом и ушел; он сегодня не играл.

Дж. Л. Сбит намазывал вяжущим средством область подбородка.

Истерический слух, что квебекских игроков заметили съезжающими по пандусу из чартерного автобуса на главной парковке и что они по всем признакам не квебекские юниоры команд КД и КУ, а какой-то взрослый квебекский параолимпийский контингент на колясках, – этот слух с шальной скоростью облетел раздевалку и заглох, когда парочка до-14, которые сжигали нервную энергию, носившись туда-сюда и проверяя слухи, унеслись вверх по лестнице проверять слух и не вернулись.

Из-за стены с женской половины мы легко различали, как Тод и Донни Стотт призывают Камиллу, богиню скорости и легкой поступи. У Тод после завтрака случился истерический припадок, потому что Путринкур не явилась на предматчевую планерку женских тренеров и, судя по всему, ушла в самоволку. Лоуч со товарищи снарядили Теда Шахта сложным коленным фиксатором с параллельными алюминиевыми штифтами по бокам и дырочкой размером с пятак на резине на коленной чашечке для дермальной вентиляции, и Шахт ковылял между кабинками и раздевалкой на пятках, вытянув перед собой руки, изображая Франкенштейна. Некоторые разговаривали сами с собой у своих шкафчиков. Барри Лоуч стоял на колене и брил левую лодыжку Хэла перед бинтованием спортивной лентой. Некоторые из нас заметили вслух, что Хэл не ел обычные полагающиеся «Сникерс» или «АминоПал». Во время бинтования Хэл опирался руками на плечи Лоуча. Матчевая повязка – это два горизонтальных слоя над самой шишкой malleolus, затем прямо вниз и четыре раза вокруг tarsus перед самым суставом, чтобы и оставалось место для сгибания, и была уплотняющая и поддерживающая повязка. Затем Лоуч натягивает поверх ленты эластичный и влагоотводящий носки, затем надевает маленькую надувную штуковину «Эйркаст» и накачивает до нужного давления, сверяясь по маленькому манометру, и застегивает на липучки достаточно туго, чтобы обеспечить и поддержку, и максимальное сгибание. В течение всего процесса Хэл сидел на скамье и опирался на плечи Лоуча. Всем рано или поздно приходилось опираться на плечи Лоуча. Бритье и бинтование Хэла заняли четыре минуты. Колено Шахта и подколенное сухожилие Фрэн Анвин занимали по десять минут. Четвертак Уэйна как будто плясал на костяшках. Из-за полотенца на голове было видно только очень тонкий овальный фрагмент лица – как миндаль, стоящий на кончике. В шкафчике у Уэйна, видимо, был дисковый плеер, и играла Джони Митчелл, но никто не возражал, потому что он включил очень тихо. Стайс выдувал пурпурный пузырь. Фрир пытался дотянуться до носков. Трауб и Кит, тоже со скамьи для бинтования, позже говорили, что Хэл странно себя вел. Например, говорили они, спрашивал Лоуча, не бывало ли у того странного ощущения от предматчевой раздевалки, замкнутого, электрического, как будто все в ней уже делалось и говорилось так часто, что теперь кажется записанным, и все они существуют, по сути, как преобразования Фурье поз и привычек, сохраненные и в конкретные моменты вызываемые для нового эфира. То, что Трауб расслышал как преобразования Фурье, Кит расслышал как преобразования Курьера. Но также, как следствие, удаляемые, говорил Хэл. Кем? Обычно Хэл перед матчем испуганно нервничал на манер инженю, как человек, который в жизни не бывал и в отдаленно похожей ситуации. Сегодня его лицо сменяло различные выражения от наигранной радости до скуксившихся гримас – выражения, как будто нисколько не связанные с происходящим вокруг. Ходили слухи, что Тэвис и Штитт заказали три автобуса, чтобы перевезти команды в помещение, организация которого Корбетту Т-Т-Торпу по велению миссис Инк стоила колоссальных одолжений в МТИ, – несколько в основном простаивающих кортов где-то в глубине мозговой ткани Студенческого союза МТИ, – и что весь банкет перенесут в Студенческий союз, и что с квебекской командой и большинством гостей связались по сотовой связи насчет отмены предыдущей отмены и нового помещения, и что те гости, которые не слышали об изменении, поедут в автобусах с игроками и тренерами, некоторые, наверное, в формальной и вечерней одежде – в смысле, гости. А еще Трауб сказал, что еще слышал, как Хэл употребил слово «увядающие», но Кит не смог это подтвердить. Шахт вошел в кабинку и с особым целеустремленным звуком задвинул защелку, из-за чего в раздевалке тут же воцарилась моментальная тишина типа «стрелок-входитв-салун». Никто поблизости не слышал, как ответил и ответил ли Барри Лоуч на странные мрачные замечания Хэла, пока готовил лодыжку к высокоуровневой игре. Вагенкнехт, оказывается, действительно перднул.

Эташники сходятся во мнении, что старший тренер Барри Лоуч напоминает муху без крыльев – маленький, семенящий и т. д. Одна из традиций ЭТА – пересказ Старшими товарищами новеньким или самым маленьким Младшим товарищам саги о Лоуче и о том, как он стал элитным старшим тренером несмотря на то, что у него нет официального тренерского диплома или как это называется от Бостонского колледжа, где он, собственно, обучался. Если коротко, сага гласит, что Лоуч рос младшим в огромной католической семье, родители в которой были ортодоксальными католиками из старой школы крайне ортодоксального католицизма, и что самым горячим желанием в жизни миссис Лоуч (т. е. мамы) было, чтобы один из ее несчетных детей принял римско-католический сан, но что старший парень Лоучей отслужил два года в ВМС и картанулся на раннем этапе совместной бразильской операции ОНАН/ООН в ГБПМ; и что в течение нескольких недель после поминок умер от сигуатоксичного пищевого отравления следующий по старшинству парень Лоучей, когда съел несвежего черноперого морского окуня; а следующая старшая Лоуч, Тереза, в результате подростковых злоключений стала в Атлантик-Сити, Нью-Джерси, одной из таких женщин в расшитом блестками трико и высоких каблуках, которые носят по рингу огромные таблички с номером раунда между раундами профессиональных боев, так что надежды на кармелитское будущее Терезы заметно померкли; и далее по очереди один Лоуч без памяти влюбился и женился сразу после школы, у другого душа лежала только к игре на цимбалах в филармонии мирового уровня (теперь долбит в свое удовольствие в Хьюстонском ФО). И т. д., пока не остался всего один младший Лоуч, а за ним Барри Лоуч, который был младшеньким, а также с головой под юбкой миссис Л., в эмоциональном смысле; и что юный Барри с огромным облегчением выдохнул, когда его старший брат – благочестивый, глубокомысленный и добросердечный мальчик, переливающийся через край абстрактной любовью и врожденной верой в неотъемлемую доброту всех человеческих душ, – начал проявлять признаки истинного духовного призвания на службе Римско-католической церкви и в конце концов поступил в иезуитскую семинарию, чем скинул груз с психики младшего брата, поскольку юный Барри – с тех самых пор, когда впервые прилепил пластырь на фигурку Икс-мена – чувствовал, что его истинное призвание – на поприще не духовенства, но линиментов и вяжущих средств профессионального спортивного воспитания. Разве, в конце концов, исповедимы пути истинного человеческого предназначения? Вот так, в общем, Барри поступил на тренерство или что там в БК, и по всем статьям удовлетворительно приближался к заветному диплому, когда его старший брат, будучи еще далеко от посвящения, рукоположения или чего там в лицензированные иезуиты, в двадцать пять лет испытал внезапный и удручающий духовный кризис, из-за которого его природная вера во врожденную неотъемлемую доброту человечества самовозгорелась и сгинула – причем без какой-либо заметной или драматической причины; казалось, брат просто внезапно заболел черным мизантропическим духовным мировоззрением, как иные двадцатипятилетние заболевают атаксией Сенджера-Брауна или рассеянным склерозом, – некой дегенеративной болезнью Лу Герига, только для духа, – и его интерес к служению человеку и Богу-вчеловеке и пестованию врожденного Христа в людях через иезуитские деяния, по понятным причинам, ушел в штопор, и он больше ничего не делал, только сидел в своей комнате в дормитории семинарии Святого Иоанна – между прочим, совсем рядом с Энфилдской теннисной академией, на Фостер-стрит в Брайтоне у Содружки, рядом со штаб-квартирой архиепархии или что там, – и запускал игральные карты в мусорку посреди комнаты, не ходил на пары или вечерни и не читал Часы, и откровенно рассуждал, как бы вовсе отказаться от этого призвания, отчего миссис Лоуч едва не слегла от расстройства, а на юного Барри вновь навалились ужас и тревоги, потому что если брат помашет ручкой духовенству, обязанность отказаться от истинного предназначения на поприще шин и сгибателей и самому поступить в семинарию неумолимо возляжет на Барри, последнего из Лоучей, чтобы его ортодоксальная и возлюбленная мама не зачахла от расстройства. И тогда началась серия личных бесед с духовно-некротичным братом: Барри пришлось занять пост по другую сторону мусорки с игральными картами, чтобы хотя бы привлечь внимание старшего брата, и пытаться уговорить его сойти с духовного края мизантропический пропасти. Духовнобольной брат довольно цинично отнесся к причинам, сподвигшим Барри Лоуча его отговаривать, т. к. оба понимали, что на кону оказались и карьерные мечты самого Барри; хотя брат сардонически усмехнулся и сказал, что в любом случае не ожидал от человечества чего-то лучше своекорыстного соблюдения интересов себя любимого, с тех пор, как его практика среди человеческой паствы некоторых неустроенных храмов в центре Бостона – невозможность изменить условия, неблагодарность бездомных наркозависимых и душевнобольных паств с обочины жизни, которым он служил, и полное отсутствие сострадания и простейшей помощи от общества во всех иеузитских начинаниях – задушила всякую искорку воодушевленной веры в высший потенциал и совершенствование человека; так что, заметил он, с чего ему ожидать, что его собственный младший брат чем-то отличается от бездушнейшего прохожего, минующего протянутые руки бездомных и нуждающихся на станции «Парк-стрит», и слишком-по-человечески озабочен чем-то кроме заботы о себе любимом. Потому что теперь отсутствие простейших сопереживания, сострадания и готовности рискнуть раскрыться другим казались ему неотменимой частью человеческого характера. Понятно, что Барри Лоучу не по плечу было тягаться на идеологической почве как бы Апологии и искупибельности человека – хотя он и сумел исправить небольшой изъян в броске брата, который напрягал его flexor carpi ulnaris, и тем самым значительно повысил процент попаданий, – но он не только отчаянно желал одновременно поддержать мечту матери и собственные косвенно-спортивные амбиции, он и сам по себе был духовно-позитивным пареньком, который отказывался просто поверить во внезапное отчаяние брата из-за дефицита сострадания и тепла в предположительно автомиметичном и божественном творении Господа, и ухитрился втянуть брата в разгоряченные и высокоуровневые дебаты на тему духовности и потенциала души, в духе бесед Алеши и Ивана в старых добрых «Братьях К.», хотя, наверное, и близко не такие эрудированные и начитанные, и со стороны брата не слышалось ничего похожего на канцерогенную горечь ивановской истории о Великом инквизиторе.

Вкратце, в конце концов все свелось вот к чему: отчаявшийся Барри Лоуч – в то время как миссис Л. уже перешла на 25 мг ежедневного Ативана 384 и едва ли не поселилась в озаренной свечами апсиде приходской церкви Лоучей, – Лоуч бросает брату вызов, что сможет как-нибудь доказать – рискуя собственным временем, а может, и в какой-то степени здоровьем, – что человеческий характер вовсе не такой несострадающий и некротичный, как подвигает думать брата его нынешнее состояние депрессии. После нескольких предложений и отводов пари, которые были чересчур даже для отчаяния Барри Лоуча, братья наконец сговорились на, типа, испытании-эксперименте. Павший духом брат, по сути, предложил Барри Лоучу какое-то время не мыться и не переодеваться, и выглядеть бездомным, затрапезным, завшивевшим и заметно нуждающимся в простейшем человеческом милосердии, и встать перед станцией метро «Парк-стрит» на краю парка Бостон-Коммон, в ряду с остальными люмпеновскими отбросами сообщества в центре города, которые обычно стоят у станции метро и чистят мелочь, и протянуть свою нечистую руку, но вместо того, чтобы чистить мелочь, просто просить пешеходопоток коснуться его. Только коснуться. Т. е. проявить какие-то простейшие человеческое тепло и желание контакта. И Барри встает. И стоит. Минуют дни. Его собственная духовно позитивная конституция начинает получать удары в солнечное сплетение. Непонятно, насколько тут виновата мерзопакостность его внешности; просто оказалось, что если стоять у входа на станцию с протянутой рукой и просить людей коснуться его, то можно быть уверенным, что последнее, чего захочет любой прохожий в здравом уме, – это его коснуться. Возможно, что респектабельное общество с рюкзаками, сотовыми и собачками в красных свитерочках думало, что тыкать рукой и кричать: «Коснитесь, просто коснитесь меня, пожалуйста», – какое-то новое арго чистильщиков для «Дайте мне мелочи», потому что Барри Лоуч обнаружил, что под конец дня приносит домой довольно впечатляющий ежедневный улов $ – значительно больше, чем зарабатывал на учебно-производственной практике, бинтуя лодыжки и стерилизуя зубные протезы игроков в лакросс из Бостонского колледжа. Граждане, оказывается, находили его просьбу достаточно трогательной, чтобы давать $; но брат Б. Лоуча – который часто стоял там же в мирской одежде без воротничка, прислонившись к пластмассовому косяку дверей станции метро, ухмыляясь и от нечего делать тасуя колоду карт, – не упускал возможности подчеркнуть нервную болезненность, с которой благодетели роняли в руку Барри Лоуча мелочь или $, этакие хлещущие или рваные одномоментные жесты, как будто они что-то выхватывали с конфорки, ни разу его не коснувшись, и что они, швыряя милостыню Б. Л., редко мешкали или хотя бы шли на зрительный контакт, не то что приближались своей рукой хотя бы близко к контакту с затрапезной рукой Б. Л. Брат не без оснований отбраковал случайный контакт с одним пешеходом, который споткнулся, бросая четвертак, и позволил Барри прервать его падение, не говоря уже о нищенке с биполярным расстройством, которая под конец третьей недели Испытания заломила голову Барри Лоуча и пыталась откусить ему ухо. Барри Л. отказывался уступать обстоятельствам и мизантропии, и Испытание тянулось неделя за неделей, и старший брат наконец заскучал, перестал приходить и вернулся к себе в комнату ждать, когда администрация семинарии Святого Иоанна официально попросит его на выход, а Барри Лоуч закончил семестр с хвостами по курсам тренерства и вылетел с учебно-производственной практики из-за неявки, и переживал личный духовный кризис неделю за неделей, а затем месяц за месяцем, пока прохожий за прохожим интерпретировали его взывание о контакте как просьбу денег и подменяли подлинный телесный контакт абстрактной лишней мелочью; и некоторых других сомнительных чистильщиков станции метро подход Барри заинтриговал – не говоря уже о выручке, – и они начали перенимать возглас «Коснитесь меня, пожалуйста, пожалуйста, кто-нибудь!», что, понятно, только больше подорвало шансы Барри Лоуча на то, что какой-нибудь гражданин интерпретирует его просьбу буквально и сострадательно и по-человечески наложит на него руки; и вот плесенью некротической гнили начала покрываться собственная душа Лоуча, а его позитивный взгляд на так называемую нормальную и достойную человеческую расу подвергался мрачной ревизии; и когда остальные грязные и отверженные чистильщики центрального округа стали относиться к нему как к сотоварищу и заговорили с ним на равных, и предложили согревающие напитки из бутылок в коричневых пакетах, он почувствовал, что слишком разочарован и холодно-одинок, чтобы отказаться, и так погрузился в абсолютный ил самого дна социоэкономического утиного пруда метрополии Бостона. И но что потом случилось с недужным духом старшим братом, и преуспел ли он, и что стало с его призванием, в эташной истории о Лоуче остается покрытой мраком тайной, потому что теперь фокус целиком смещается на Лоуча и как он стал забывать – после стольких месяцев отвращения со стороны граждан и хоть какого-то заботливого или сострадательного отношения только от бездомных и наркозависимых чистильщиков, – что вообще такое душ, или посудомойка, или массаж связок, не говоря уже о карьерных амбициях или каком-то позитивном взгляде на неотъемлемую человеческую доброту, и более того, как Барри Лоуч стал опасно близок к тому, чтобы навсегда раствориться среди отбросов и отребья улиц метрополии Бостона и провести остаток взрослой жизни бездомным, завшивевшим, чистящим у Бостон-Коммон и выпивающим из коричневых бумажных пакетов, когда к концу девятого месяца Испытания его мольбу – а также заодно мольбы еще дюжины или около того циничных чистильщиков по обе руки от Лоуча, вымаливающих всего одно прикосновение и протягивающих собственные руки, – когда все эти мольбы воспринял буквально и ответил на них теплым рукопожатием – от подателя которого не отшатнулись только самые нетрезвые чистильщики, а также Лоуч, – не кто иной как Марио Инканденца из ЭТА, которого послал из квартиры в Бэк-Бэй сбегать по делам его отец, снимавший что-то с актерами, разодетыми в Бога и Дьявола, за покером картами Таро на душу Косгрова Уотта с жетонами метро в качестве ставок, – потому Марио и послали сбегать за еще одним столбиком жетонов на ближайшую станцию, которой из-за пожара помоек у входа на станцию «Арлингтон-ст.» оказалась «Парк-стрит», и Марио – один, четырнадцатилетний и по большей части неосведомленный об античистящих стратегиях защиты у станций метро, – не имел поблизости ни одного умудренного или взрослого человека, который бы объяснил, почему просьбам людей с протянутыми руками о простом рукопожатии или «дать пять» не надо автоматически следовать и исполнять, и Марио протянул свою скрюченную ручонку и коснулся и даже сердечно пожал изгвазданную руку Лоуча, что после запутанных, но вполне душеспасительных и вероутверждающих обстоятельств привело к тому, что Б. Лоуч, хотя и без официальной степени бакалавра, получил должность помощника тренера в ЭТА – а потом его повысили спустя всего несколько месяцев, когда с тогдашним старшим тренером произошел ужасный несчастный случай, после которого со всех дверей саун ЭТА сняли замки, а максимальную температуру саун установили на 50 °C.

Стеклянный колпак был размером с клетку или маленькую тюремную камеру, но в нем все равно узнавался стакан, как в ванных комнатах, для полоскания или промывки рта после чистки зубов, только огромный и перевернутый, на полу, с ним внутри. Стакан был каким-то реквизитом или бутафорией; его явно делали на заказ. Стекло было зеленым, дно над головой – пупырчатым, а свет внутри – водянисто-танцующим, зеленым, как на предельных океанских глубинах.

Высоко в стекле виднелся какой-то решетчатый экран или вентиляция, но воздух через нее не выходил. Не заходил. Воздух внутри огромного стакана явно был ограничен, потому что на стенках уже виднелся пар CO_2. Стекло оказалось слишком толстым, чтобы разбить руками или ногами, и по ощущениям казалось, что в попытках он уже сломал ступню.

За паром на стенке стакана виднелись зеленые и искаженные лица. Лицо на уровне глаз принадлежало последнему Субъекту, опытной и обожающей швейцарской модели рук. Она смотрела на него, скрестив руки, с сигаретой, зелено выдыхая через нос, потом опустила взгляд посовещаться с другим лицом, которое как будто плавало на высоте талии и принадлежало застенчивому фанату-инвалиду, с таким же, как осознал О., швейцарским акцентом, как у Субъекта.

Субъект за стеклом спокойно отвечала на взгляд Орина, но не обращала внимания на него или его крики. Когда Орин ранее пытался пробить стекло, он понял, что Субъект смотрела на его глаза, а не в них, как раньше. На стекле остались размазанные отпечатки ног.

Каждые пару секунд Орин стирал с толстого стекла пар от своего дыхания, чтобы видеть, что делают лица.

Нога очень болела, а от остатков того, от чего он так крепко уснул, его мутило, и в целом эти события, очевидно, были не очередным кошмаром, но Орин, № 71, находился по этому поводу в глубоком отрицании. Словно как только он очнулся и оказался в огромном перевернутом стакане, сразу решил: сон. Неестественный усиленный голос, который периодически доносился из маленького экрана или вентиляции наверху и требовал ответить, «Где похоронен Мастер», был таким сюрреалистическим, причудливым и необъяснимым, что Орину было даже легче на душе: как раз такое сюрреалистическое, дезориентирующее, невразумительное, но категорическое требование часто слышишь в самых плохих кошмарах. Плюс непонятная тревога из-за того, что не получается заставить обожающего Субъекта обратить на него внимание. Когда экран громкоговорителя отъехал, Орин отвернулся от лиц за стеклом и посмотрел наверх, решив, что сейчас они сделают что-то еще более сюрреалистическое и категорическое, что окончательно подтвердит неопровержимый статус сна всего события.

М-ль Лурия П, которая гнушалась изысками технических собесе

дований и просила просто дать ей пару резиновых перчаток и две-три минуты наедине с тестикулами Субъекта (и которая на самом деле не была швейцаркой), точно предсказала реакцию Субъекта, когда экран громкоговорителя убрали и в стакан черно и блестяще хлынул поток канализационных тараканов, и как только Субъект кинулся к стеклу и размазался лицом о бок абсурдного стакана так, что лицо из зеленого стало ярко-белым, и, приглушенный, кричал им: «Сделайте это с ней! Не со

мной – с ней!» – Лурия П наклонила голову и закатила глаза перед

лидером AFR, которого давно считала каким-то дилетантом.

Люди приходили и уходили. Медсестра дотронулась до его лба и, ойкнув, отдернула руку. В коридоре кто-то лепетал и плакал. В какой-то момент рядом как будто был Чандлер Ф., недавно окончивший Хаус продавец антипригарной посуды, в классической конфитеорной позе жильцов с подбородком на руках на перилах койки. Свет в палате был светящимся серым. Приходила управдом Эннет-Хауса, щупала пальцем там, где когда-то была ее бровь, пытаясь объяснить, что Пэт М. не смогла к нему выбраться, потому что ей с мистером М. пришлось выгнать дочку Пэт из дома за то, что она опять употребляла какие-то синтетики, и из-за духовного потрясения вообще не выходила из дома. Физически Гейтли было жарче, чем когда-либо в жизни. Как будто в голове сияло солнце. Колыбельного вида перила сверху истончались и слегка дрожали, как огонь. Он представил себя на алюминиевом подносе Хауса с яблоком во рту, румяной и золотистой корочкой. С другими колыхающимися силуэтами в тумане появлялся врач, который выглядел на двенадцать, и сказал поднять до 30 каждые два часа и «Попробуем Дорис 385», иначе бедный сукин сын такими темпами сгорит дотла. Разговаривал он не с Гейтли. Врач обращался не к Дону Гейтли. Единственной сознательной заботой Гейтли было Просить о Помощи отказаться от Демерола. Он все пытался выговорить «наркоман». Он вспомнил, как в детстве на детской площадке просил Мору Даффи посмотреть себе на блузку и произнести по буквам слово «attic» [232]. Кто-то еще сказал «ледяная ванна». Гейтли чувствовал на лице что-то шершавое и холодное. Голос, похожий на его собственный внутренний голос с эхо, сказал никогда не тянуть к себе вес, который превосходит тебя. Гейтли думал, что умрет. Смерть была вовсе не спокойной и мирной, как говорят. Скорее как пытаться тянуть на себя что-то тяжелее себя. Он слышал, как покойный Джин Факельман просил что-то заценить. Он был объектом активных прикроватных трудов. Бодрый звон капельниц над головой. Хлюпанье мешков. Ни один из голосов над головой не обращался к нему. Его мнение не требовалось. Отчасти он надеялся, что ему без его ведома ставят капельницу с Демеролом. Он булькал и мычал, повторяя «наркоман». И это правда, что он наркоман, он точно это знал. Крокодил, который любил носить «Хейнс», Ленни, который за кафедрой любил говорить: «Истина сделает вас свободными, но только когда с вами разберется». Кто-то в коридоре рыдал так, что вот-вот сердце надорвется. Он представил, как помпрокурора, сняв шляпу, горячо молится, чтобы Гейтли выжил, и помпрокурора смог отправить его в ИУМ-Уолпол. Резкий треск, который он услышал в упор, был от ленты на небритом рту, которую сорвали так быстро, что он почти ничего не почувствовал. Он старался не думать о том, как почувствует себя плечо, если ему постучат по груди, как стучат мертвым. Интерком спокойно позвякивал. Он слышал, как в коридоре мимо двери шли беседующие люди, останавливались на секунду, чтобы заглянуть, но не прерывали беседы. Ему пришло в голову, что если он умрет, то все остальные останутся, и пойдут домой, и поужинают, и поиксят жен, и лягут спать. Беседующий голос у дверей засмеялся и сказал кому-то, что в наши дни все трудней отличить гомосексуалистов от тех, кто избивает гомосексуалистов. Он не мог представить мир без себя. Он вспомнил, как два товарища по команде из школы Беверли избивали так называемого пацана-гомосексуалиста, пока Гейтли отходил, не желая занимать ничью сторону. В отвращении от обеих сторон конфликта. Он представил, как станет гомосексуалистом в Уолполе. Он представил, как будет ходить на одно собрание в неделю, и жить с пастушьим посохом и попугаем, и играть в криббидж на сигареты, и лежать на боку на койке в камере лицом к стене, дрочить на воспоминания о сиськах. Он увидел помпрокурора со склоненной головой и шляпой у груди.

Кто-то над головой спросил кого-то еще, готовы ли они, и кто-то прокомментировал размер головы Гейтли и схватил Гейтли за голову, а потом он почувствовал глубоко внутри движение вверх, такое личное и ужасное, что проснулся. Открылся только один глаз, потому что из-за падения на пол второй налился и заплыл, как сосиска. Весь его перед был холодным от часов, проведенных на мокром полу. Факельман где-то позади бормотал какую-то ерунду, состоявшую целиком из «г».

Его открытый глаз видел окно люксовых апартаментов. Снаружи стоял рассвет, светящийся серый, и птичкам на голых деревьях было о чем поговорить; и за большим окном были лицо и мелькающие руки. Гейтли попытался восстановить кадровую развертку зрения. За окном была Памела Хоффман-Джип. Их апартаменты находились на втором этаже люксового комплекса. Она была на дереве за окном, стояла на ветке, заглядывала внутрь, то ли дико жестикулируя, то ли пытаясь удержать равновесие. На Гейтли накатило беспокойство, что она может упасть с ветки, и он уже готовился попросить пол, пожалуйста, может, на секундочку ослабить хватку и отпустить, когда лицо П. Х.-Д. вдруг упало и скрылось за подоконником, и на его месте возникло лицо Бобби («Си») Си. Бобби Си медленно поднял к виску два пальца в равнодушно-шутливом приветствии, окидывая взглядом признаки серьезного улета в комнате, изза окна. С особым пристрастием задержал глаза на г. Дилаудид, кивая кому-то под деревом. Он подполз по ветке, пока не оказался впритирку к стеклу, и одной рукой надавил на раму, чтобы открыть запертое окно. Встающее солнце за его спиной отбрасывало на мокрый пол тень его головы. Гейтли окликнул Факельмана и попытался перевернуться и сесть. Его кости будто начинили битым стеклом. Бобби Си поднял пачку из шести банок «Хефенриффера» и призывно покачал, будто просил его пустить. Гейтли сумел сесть только частично, когда кулак Си в перчатке без пальцев пробил окно, разбрызгивая двойной стеклопакет. Гейтли видел, что упавший экран ТП так и показывал кадры огоньков. Рука Си протиснулась, нащупала шпингалет и подняла окно. Факельман блеял как овца, но не двигался; шприц, который он так и оставил в вене, болтался на внутренней стороне предплечья. Гейтли увидел, что у Бобби Си стекло в фиолетовых волосах и винтажный девятимиллиметровый «Таурус-ПТ» за ремнем с шипами. Гейтли тупо сидел, пока Си вскарабкался внутрь и как бы на цыпочках прошел между различными лужицами, и поднял голову Факельмана, чтоб проверить зрачки. Си пощелкал языком и отпустил голову Факельмана обратно к стене, пока Факс по-прежнему тихо блеял. Он ловко развернулся на каблуке и двинулся к дверям апартаментов, а Гейтли так и сидел и смотрел. Проходя мимо сидящего на полу Гейтли, подвернувшего перед собой ноги скобками, как какой-то огромный превербальный спиногрыз, Си остановился, словно вспомнил, что что-то хотел сказать, глядя на Гейтли с широкой и теплой улыбкой, и Гейтли только успел заметить, что у Си черный передний зуб, прежде чем тот хватил ему по виску «Таурусом-ПТ» и отправил назад на пол. Пол встретил затылок Гейтли хуже, чем рукоятка пистолета. В ушах зазвенело. Увидел он вовсе не звезды. Затем Бобби Си пнул Гейтли по яйцам – стандарт для нейтрализации мужика, – и Гейтли задрал колени, отвернул голову и сблевал на пол. Он услышал, как открывается дверь в апартаменты и как по лестнице ко входным дверям в комплекс вальяжно гремят берцы Си. Между судорогами Гейтли звал Факельмана валить к окну как можно бырей. Факельман привалился к стене; он смотрел на ноги и говорил, что не чувствует ног, что он парализован от пят до затылка и выше.

Скоро вернулся Си, причем во главе целой группы людей вроде свиты, вид которой Гейтли совсем не понравился. Там были Демон и Пуанграве – канадские мелкие сошки с Гарвардской площади, которых Гейтли немного знал, фрилансеры, слишком по-канадски тупые для всего, кроме брутальнейшей работы. Гейтли был не рад их видеть. На них были комбинезоны и разные фланелевые рубашки. За ними шел бедный экзематичный помощник фармацевта, с черной докторской сумкой. Гейтли лежал на спине, крутил ногами в воздухе, что, как знает любой, кто играл в официальный футбол, надо делать от нежданчика по паху. Помощник фармацевта встал за Си и так и стоял, уставившись на свои «Уиджуны». Вошли три крупных незнакомых девушки в красных кожаных куртках и чулках в сплошных затяжках. Затем бедную старую Памелу Хоффман-Джип, с разорванным и заляпанным платьем из тафты и серым от шока лицом, внесли два панка-азиата в блестящих косухах. Они сложили руки под ее задницей и несли, как на троне, с выставленной вперед ногой и торчащей из голени белой палкой кости, на которую смотреть было страшно. Гейтли видел все это вверх тормашками, пока крутил ногами, чтобы подняться. Одна из крупных девушек принесла старомодный бонг «Графикс» и мешок для кухонной мусорки «Мешок с завязкой «Радость». То ли Пуанграве, то ли Демон – Гейтли никак не мог запомнить, кто из них кто, – принесли ящик марочного виски. Си спросил, ни к кому не обращаясь, не пора ли зажигать. В комнате становилось светлее – поднималось солнце. Комната наполнялась людьми. Еще одна девушка отрицательно отзывалась о моче на полу. Факельман в углу начал твердить, что все это сказки. Си притворился, что отвечает себе фальцетом: «Да-да-да, светит солнышко с утра, зажигать давно пора». Теперь вошел совершенно безликий ухоженный парень делового вида в галстуке «Уэмбли» с коробкой «ТаТун Корп.» и поставил ее там, где все еще стоял помощник фармацевта, а также вернул телеплеер на стену и извлек картридж с огоньками, бросив на мокрый пол. Два азиатских молодчика отнесли Памелу Хоффман-Джип в дальний угол гостиной, и она вскрикнула, когда ее скинули на коробку маленьких поддельных отрывных печатей Содружества Массачусетс. Они были низенькие, эти азиаты, и смотрели на Гейтли сверху вниз, но кожа у обоих была нормальная. Последней вошла маленькая угрюмая тетка с тугим седым узлом на голове и в мягких туфлях и захлопнула за собой дверь в апартаменты. Гейтли медленно перекатился на колени и приподнялся, все еще сгибаясь в талии, не двигаясь, с одним заплывшим глазом. Он слышал, как пытается подняться Факельман. П. Х.-Д. перестала вопить и отрубилась, и обмякла, – подбородок упал на грудь, ползадницы торчало из коробки. В комнате пахло Дилаудидом и мочой, рвотой Гейтли и испражнениями Факельмана, и хорошими кожаными куртками красных кожаных девушек. Си подошел и приобнял Гейтли за плечи, и постоял с ним так, пока две крепкие девушки раздавали всем бутылки бурбона из ящика. Лучше всего Гейтли фокусировался, когда прищуривался. В окне висело утреннее солнце, за и над деревом, желтея. Бутылки были угловатыми и с черными этикетками, что означало «Джек Дэниэлс». Церковный колокол на площади ударил семь или восемь раз. У Гейтли не заладилось с «Джеком Дэниэлсом» с четырнадцати лет. Безликий ухоженный бизнесмен вставил в ТП другой картридж и теперь доставал портативный CDплеер из коробки «ТаТун», пока за его действиями наблюдал помощник фармацевта. Факельман сказал, что что бы это ни было – это сказки. Пуанграве или ДемОн взял бутылку, которую Си взял у здоровых девушек, и передал Гейтли. Солнечный свет на полу из окна паучился тенями веток. По западной стене ползали тени всех присутствующих. Си тоже держал бутылку. Скоро почти у всех была собственная бутылка «Джека». Гейтли услышал, как Факельман просит кого-то открыть за него, он парализован от пят до потолка и выше, и не чувствует рук. К Факельману подошла маленькая угрюмая тетка библиотекарского вида, снимая сумочку с плеча. Гейтли придумывал, что скажет в защиту Факстера, когда прибудет Бледный Соркин. До тех пор, решил он, вечеринкой командует Си, и Си выбешивать просто незачем. Казалось, что мысленные идеи формулировались очень долго. Голень Памелы Хоффман-Джип была похожа на куриный фарш. Си поднял квадратную бутылку и просил у собравшихся разрешения сказать тост. Губы П. Х.-Д. посинели от шока. Гейтли было стыдно, что он так мало романтически переживал из-за того, что она упала с дерева. Он не тратил время на мысли, она ли это их сдала, она ли привела Бобби Си или наоборотно. Как минимум у одной девушки в красной кожаной куртке был чертовски большой для девушки кадык. Си резко развернул Гейтли за плечи к Факельману в углу и поднял тост за старых друзей, и новых друзей, и, по всему видать, охрененный улов Джина-

Джина-Факс-Машины, судя по размеру кучи Дилаудида и признакам нехерового зажигалова, что Си видит, и чует. Все отпили из бутылок. Маленькой тетке с угрюмым лицом пришлось помочь Факельману найти горлышком бутылки рот. Все три больших девушки, запрокинув головы, чтобы хлебнуть, продемонстрировали кадыки. От капли «Джека» Гейтли чуть не вырвало. В бедро Гейтли упиралась Штука Си за ремнем, как и некоторые шипы на ремне. У Демона и Пуанграве в заплечных кобурах были Штуки С & В. Азиатские панки не светили оружием, но выглядели так, будто даже моются вооруженными; уж наверняка у них с собой хотя бы такие смешные мелкие острые китаезские штуковины, которыми бросаются в людей, решил Гейтли. Некоторые из группы Си выхлебали всю бутылку. Одна из больших девушек швырнула бутылку в западную стену, но она не разбилась. Почему, когда прилетает нежданчик по яйцам, чувствуешь в животе, а не яйцах per se? Гейтли поворачивался и смотрел туда, куда его поворачивала рука Си. Перекошенное лицо с картриджа бизнесмена на вернувшемся на стену экране принадлежало Бледному Соркину – его портрет с кластерной головной болью, который Соркин разрешил написать какому-то невралгическому художнику в Национальном фонде черепно-лицевой боли в городе, для серии рекламных роликов аспирина. Картридж вроде был просто кадром с картиной, так что казалось, Соркин на стене как бы с молчанием и болью председательствует над собранием. Маленькая библиотекарская тетка продевала нитку в швейную иголку, поджав губки до упора. Помощник фармацевта осыпал черную сумку чешуйками экземной кожи, согнувшись над сумкой, доставая из сумки несколько шприцов, наполняя их из 2500-МЕ ампулы и передавая, чтобы досталось всем. На картине Н Ф ЧЛ Б красный кулак вытаскивал из темечка черепа Соркина пригоршню мозга, пока лицо Соркина смотрело с экрана с классическим мигреневым выражением супернапряженного размышления, скорее медитативным, чем страдающим. Один из азиатских ребят по-китаезски присел на корты в углу, попивая «Джек», а второй сметал ламинат с пола обрывком коробки «ТаТун» вместо совка. Китаезы подметают что надо, размышлял Гейтли. Еще одна девушка швырнула бутылку в стену. Си даже не поворачивал к ним Гейтли, когда того озарило, что девушки в куртках и неряшливых чулках были пидорами, одетыми под девушек, – как их, эти, трансвесталки. Бобби Си лучился улыбкой. Первый укол страха за личную жопу Гейтли почувствовал тогда, когда осознал, что эти люди, похоже, в основном из личной компании Бобби Си, что это не те люди, которых отрядил бы Соркин, если бы присылал своих и собирался прийти сам, лично, что картина Соркина на стене символизировала то, что Соркин не придет, что Соркин дал Бобби Си по этому неприятному делу полное карт-бланманже. Помощник фармацевта достал из сумки два преднаполненных шприца, срывая хрустящий пластик. Си тихо сказал Гейтли, что Бледный просил передать: он знал, что Донни не помогал Факельману наебать Соркина и Билла-Восьмидесятника. Что ему не надо ни о чем волноваться, только откинуться и наслаждаться вечеринкой, и пусть Факельман получит свое, и не влипнуть из-за каких-нибудь, типа, принципов XIX века по защите слабых и угнетенных. Си сказал, что извиняется за избиение, просто он не хотел, чтобы Гейтли вытащил Факельмана в окно, пока Си открывал дверь внизу. Что он надеялся, Гейтли не в обиде, потому что ему он не желал никакого вреда и не хотел проблем, потом. Все это говорилось очень тихо и серьезно, пока два пидора в париках, которые пытались разбить бутылки, сидели на коробке, забивая огромную чашу травкой из мешка «Радости», набитого травкой. Демон сидел в режиссерском кресле. Все остальные пили из квадратных бутылок, стоя в залитой солнцем комнате в неловких позах людей, которых куда больше, чем мест, где можно присесть. Руки у всех были бледные и безволосые. Два азиатских молодчика затягивали друг другу предплечья. От сквозняка в дыру в окне Гейтли поежился. Другой пидор делал как бы замечания про физические данные Гейтли. Гейтли тихо спросил Си, может, они с Факельманом реал быстренько придут в себя и пойдут все вместе к Соркину, и Бледный и Джин перетрут и пойдут на мировую. Факельман обрел голос и громко спросил, кто хочет угоститься из г. Дилаудид и, ебать, наебашиться. Гейтли поморщился. Бобби Си улыбнулся Факельману и сказал, что, кажется, с Факса уже хватит. Но в то же время к Факельману подошел псориазный помощник и проверил его зрачки с фонариком, и затем вмазал преднаполненным шприцом, в артерию на шее. Затылок Факельмана несколько раз стукнулся о стену, лицо дико побагровело в стандартной клинической реакции на Наркан 386. Затем фармацевт направился к Си и Гейтли. Пока Си держал Гейтли, а помфармацевта затянул на его руке резиновый медицинский жгут, из переносного CDплеера запела бедная старая Линда Маккартни. Гейтли стоял, слегка наклонившись. Факельман издавал звуки вынырнувшего после долгого времени под водой человека. Си сказал Гейтли пристегнуть ремни. Из-за мочи лак на люксовом паркете местами стал мягким и белым, как обмылки. Играл сраный диск, который играл у Си в машине всякий раз, когда Гейтли садился к нему в машину: кто-то взял старый диск «Маккартни и Зе Вингс» – т. е. Маккартни из «Битлс», – взял и пропустил через курцвейловский [233] ремиксер, и убрал все дорожки из песен, кроме дорожек бедной старой миссис Линды Маккартни на подпевке с тамбурином. Когда пидоры называли травку «Бобом», это сбивало, потому что Си они тоже называли «Бобом». Бедная старая миссис Линда Маккартни просто ни хера не умела петь, и ее дрожащий, не попадающий в ноты голосок, вырвавшийся из-под оболочки гладкого многодорожечного коммерческого звука и усиленный до соло, вгонял Гейтли в неизъяснимую депрессию – ее голосок казался таким потерянным, так и пытался забиться и зарыться за профессиональными голосами подпевки; Гейтли представлял, как миссис Линда Маккартни – какая-то такая угловатая блондинка на фотографии на стене его комнаты сотрудника, – представлял, как она такая стоит, потерявшись в океане профессионального голоса мужа, мучаясь от низкой самооценки и шепча не в ноты, и даже не знает, когда трясти тамбурином: депрессивный CD Си был не просто жестоким, а каким-то даже садистским – как сверлить дырку для подглядывания в стене туалета для инвалидов. Две трансвесталки в протертом центре комнаты танцевали свим под отвратительную мелодию; третья держала Факельмана за руку, а вторую схватил безликий парень в галстуке «Уэмбли» и несильно хлестал Факельмана по щекам, пока Дилаудид боролся с Нарканом. Они усадили Факельмана в его углу на личном демероловом кресле Гейтли. Яйца Гейтли поднывали в такт пульсу. Лицо помощника фармацевта было прямо перед лицом Гейтли. На его подбородке и щеках теснились серебристые чешуйчатые хлопья, и, когда он натянуто улыбнулся Гейтли, маслянистый пот на лбу поймал блик света из окна.

– Я и так уже пришел в себя, Си, чувак, после удара по шарам, – сказал Гейтли, – если вдруг жалко переводить Наркан.

– О, а это и не Наркан, – сказал ласково Си, поддерживая Гейтли за

руку.

– Какой там, – сказал помощник, снимая колпачок со шприца. Си добавил:

– Держи шляпу обеими руками, – он ткнул помощника в плечо. – Скажи ему.

– Это Солнышко 387 фармацевтической чистоты, – сказал помощник, выстукивая подходящую вену.

– Держи сердце обеими руками, – сказал Си, глядя, как входит игла. Фармацевт ввел мастерски, горизонтально и прямо под кожу. Гейтли ни разу не пробовал Солнышко. Вне канадской больницы оно почти недобываемо. Он смотрел, как его кровь охрит сыворотку, когда фармацевт вытягивал большой палец, чтобы отвести поршень для контроля. Помощник фармацевта вмазывал что надо. Си смотрел с высунутым кончиком языка. Бизнесмен крепко держал Факельмана за руки, а трансвесталка, которая зашла за кресло, подняла его голову за подбородок и волосы, пока седая тетка присела перед ним с иголкой и ниткой. Гейтли не мог не смотреть, как в него впрыскивается дурь. Боли не было. На секунду он засомневался в том, что это золотая доза: вроде слишком много телодвижений, только чтобы замочить его. На большом пальце фармацевта был вросший ноготь. На руке Гейтли, где тот наклонялся, осталась пара чешуек от экземы. Через какое-то время вид собственной крови даже нравится. Фармацевт еще не успел его заправить, когда Факельман начал кричать. Высота крика становилась все выше, крик все тянулся. Когда Гейтли смог оторваться от шприца, увидел, что тетка-библиотекарша пришивала веки Факельмана к коже над бровями. То есть сшивала глаза бедного старого Графа Факсулы. Один пацан во дворе подворачивал перед девчонками веки, как сейчас делали с бедным старым Факстером. Гейтли рефлексивно дернулся к нему, и Си крепко обнял его одной рукой.

– Па-лех-че, – очень ласково сказал Си.

Вкус гидрохлорида в Солнышке был знакомым, лакомым, – вкус запаха всех врачебных кабинетов в мире. Он никогда не пробовал ТалвинPX. Рецепты просто не достать, на PX, канадского производства; в Талвин США 388 добавляли 5 мг налоксона, чтобы обломать кайф, вот почему Гейтли ширялся NX только вдогон к Бам-бамам. Он понимал, что Факельману вкололи антинаркотик, чтобы он чувствовал иголку, пока пришивают глаза. «Жестоко» пишется через «е», помнил он. Два азиата по указанию Си вышли из комнаты. Линда М. словно была на грани нервного срыва. Маленькая седая тетка работала споро. Глаз, который уже пришили, неприлично вылупился. Все в комнате, кроме бизнесмена и угрюмой тетки, начали ширяться. Два пидора зажмурились и задрали лица к потолку, будто не могли видеть, что творят с собственной рукой. Фармацевт перетягивал отключившуюся Памелу Хоффман-Джип – явный переборщ. Вокруг имели место разные стили и уровни мастерства инъекций. Лицо Факельмана все еще было лицом кричащего человека. Мужик корпоративного вида капал в расшитый глаз Факельмана жидкость из пипетки, пока тетка продевала новую нитку. Гейтли казалось, что он уже видел тему с жидкостью в глаз в каком-то картридже или фильме, который любил военный полицейский, – еще когда был Бимом и играл в футбол на ситце в море, – и тут Солнышко перешло барьер и торкнуло.

И понятно, почему в США Талвин бодяжат. Воздух в комнате стал чересчур чистым, с глицериновым блеском, цвета стали ужасно яркими. Как будто сами цвета загорелись. О Талвине-PX из Списка II говорили, что он мощный, но кратковременный, и цена кусается. Никто не говорил о последствиях реакции с огромными остаточными количествами внутривенного Дилаудида. Гейтли пытался соображать, пока мог. Если ему хотят стереть передозом карту, то обошлись бы чем подешевле. А если библиотекарша и ему пришьет веки к бровям, то. Гейтли пытался думать. Его бы не. Не. Не вмазывали.

Сам воздух в комнате распух. Раздулся. Крики Факельмана о сказках опускались и взлетали, неразличимые за артериальным ревом Солнца. Линда М. пыталась подавить кашель. Гейтли не чувствовал ног. Чувствовал, как рука Си на плечах все больше и больше принимает его вес. Мышцы рук Си росли и твердели: он это чувствовал. Его ноги такие как бы: ну нафиг. Нападения полов и тротуаров. Кайт любил петь частушку под названием «32 применения „Стерно", дружок». Си начал мягко опускать Гейтли. Сильный низкий жесткий пацан. Большинство героинщиков можно опрокинуть одним «бу». Си – в Си была какая-то нежность, для пацана с глазами ящерицы. Он опускал его реально мягко. Си защитит Бимми Дона от нападения гадкого пола. Гейтли крутнулся в томной поддержке, Си двигался вокруг него, как танцор, чтобы замедлить падение. Гейтли оглядел по кругу всю комнату с почти невыдерживаемой резкостью. Пуанграве густо рвало. Два пидора сползали спиной по стенке. Их красные куртки пылали. Проплывающее окно взорвалось светом. Или это Демона рвало, а Пуанграве снимал экран ТП со стены и вытягивал его волокнистый кабель к Факельману у стены. Один глаз Факса был распахнут, как его рот, обнажая глазное яблоко куда сильнее, чем хочется видеть у человека. Он больше не сопротивлялся. Он по-пиратски таращился перед собой. Библиотекарша приступила ко второму глазу. У безликого на лацкане была роза, и он надел очки с металлической оправой, и поплыл от кайфа, и половину раз промахивался пипеткой мимо глаза Факса, объясняя что-то Пуанграве. Трансвесталка задрала рваный подол П. Х.-Д., и ее паукоподная рука распласталась на бедре цвета плоти. Лицо П. Х.-Д. – серое и синее. Медленно приблизился пол. Коренастое лицо Бобби Си было почти красивым, трагичным, наполовину озаренным светом из окна, под вращающейся мышкой Гейтли. Гейтли чувствовал себя не столько упоротым, сколько бесплотным. Было неприлично хорошо. Голова покинула плечи. Кричали Джин и Линда. Картридж с открытыми глазами и пипеткой был про ультранасилие и садизм. Кайтовский любимый. Гейтли думает, что «садизм» пишется «сэддизм» [234]. Последним вращающимся зрелищем перед глазами было возвращение китаез с большими блестящими квадратными кусками комнаты в руках. Когда пол наплыл, а хватка Си окончательно ослабла, последнее, что видел Гейтли, – надвигающийся азиат с квадратом в руках, и когда Гейтли заглянул в квадрат и ясно увидел отражение собственной большой квадратной бледной головы с закрывающимися глазами, пол наконец кинулся на него. А когда он пришел в себя, то лежал на спине на холодном песке пляжа, и с низкого неба лил дождь, и отлив был далеко-далеко.

Примечания и описки

1. Гидрохлорид метамфетамина, он же кристаллический мет.

2. Орин, кстати говоря, не переступал порог ни одного профессионального терапевта, так что его анализ снов всегда довольно поверхностный.

3. ЭТА выглядит как кардиоида: четыре главных обращенных внутрь корп., выпукло закругленных с заднего фасада и по бокам, чтобы поддерживать кардиоидный изгиб, теннисные корты и павильоны в центре и парковки преподавателей и студентов позади, формирующие небольшую вмятину, которая с высоты птичьего полета придает всему заведению вид валентинки, который все же не казался бы по-настоящему кардиодным, если бы у самих зданий не было выпуклостей по дугам одного и того же r – поразительное архитектурное достижение, учитывая неровную поверхность земли и усложняющиеся условия для прокладки электрической проводки и водопроводной системы, необходимых для общежитий, административных кабинетов и полирезинового Легкого, – достижение, поплечабельное, наверное, только одному человеку на всем Восточном побережье: первоначальному архитектору ЭТА, давнему и очень близкому другу Аврил, уберменшу замкнутого отображения от мира топологии А. И. («Векторное поле») Рикки из Университета Брандейса, ныне покойному, который в Вестоне ошарашивал Хэла и Марио, снимая жилет так, что оставался при этом в пиджаке, что М. Пемулис много позже разоблачил как дешевую трюковую эксплуатацию некоторых основных особенностей непрерывных функций, из-за чего Хэл пережил глубокое разочарование в духе «Деда-Мороза-нет», а Марио попросту проигнорировал, предпочитая объяснять фокус с жилетом обыкновенным волшебством.

4. Молодых сотрудников, числящихся одновременно и в преподавательском, и в тренерском составе, по договоренности североамериканских теннисных академий принято называть «проректорами».

5. Общеизвестные как дрины – т. е. легкие спиды: Сайлерт, Тенуата, Фастин, Прелюдин, иногда даже Риталин. Стоит nota bene, что в отличие от Джима Трельча или фанатки Прелюдина Бриджет Бун Майкл Пемулис (возможно, из-за некоего извращенного уличного пролетарского чувства собственного достоинства) редко принимает дрины перед матчами, оставляя их для досуга, – некоторые природой устроены так, что находят дриновую стимуляцию, со стучащим сердцем и выпученными глазами, досужей.

а. Тенуат – торговое наименование гидрохлорида диэтилпропиона, Marion Merrell Dow Pharmaceuticals, технически – рецептурное средство против ожирения, излюбленное некоторыми атлетами за легкие эйфорические и освежающие качества без отходняка с зубовным скрежетом после прилива крови, как от более суровых дринов вроде Фастина или Сайлерта, хотя и с огорчающей тенденцией вызывать глазные нистагмы. Но, несмотря на все нистагмы, Тенуат – особый любимчик Майкла Пемулиса, который сгребает для личного употребления всякую 75-миллиграммовую белую капсулу Тенуата, которая плохо лежит, и никогда не продает их и не обменивает, разве что за редким исключением соседу по комнате Джиму Трельчу, который постоянно клянчит Тенуат у Пемулиса, а еще лазает в его особую фуражку-пакгауз и сам стреляет без спроса, по парочке за раз, считая, что они способствуют цветастой говорливости в стиле спортивного комментатора, о каковых налетах Пемулис отлично знает и лишь выжидает, чтобы отмстить, не извольте волноваться.

6. Легкие транквилизаторы: Валиум-III и Валрелиз, старый добрый верный Ксанакс, Далман, Буспар, Серакс, даже Хальцион (все еще разрешенный в Канаде, невероятно); подростки, предпочитающие расслабиться ощутимей, – с секоналом, Мепроспаном, трансдермальными «Веселыми пластырями», Милтауном, Стелазином, странным Дарвоном, который для применения при травмах, – не могли продержаться больше пары сезонов по очевидной причине: из-за серьезных транков даже дыхание может показаться не стоящим усилий, и эту причину мясистого процента смертей из-за транквилизаторов персонал скорой помощи обычно зовет ЛЛ, или «Легочной ленью».

7. Топовые юниоры по большей части обходят алкоголь стороной, в основном потому, что из-за физических последствий злоупотребления – вроде тошноты, дегидратации и затрудненной координации движений – невозможна качественная игра. А в целом очень немногие стандартные вещества имеют подрывающие силы краткие похмелья, хотя даже после вечера синтетического кокаина в утренних тренировках на другой день, разумеется, будет уже мало приятного, и потому так мало хардкорных эташников принимает кокаин – впрочем, тут еще вопрос цены: хотя многие эташники из обеспеченных семей, сами они редко купаются в $ из дома, т. к. удовлетворение практически каждой физической потребности либо обеспечено, либо запрещено ЭТА. Пожалуй, стоит также заметить, что те же, кто получает удовольствие от рекреационных дринов, также тяготеют к кокаину, метедрину и прочим ускорителям движка, тогда как другой обширный класс – более естественно возбудимых людей – скорее, склоняется к сглаживающим углы веществам: транкам, каннабису, барбитуратам и – да – алкоголю.

8. Т. е.: псилоцибин; «Веселые пластыри»а; МДМА/экстази (хотя Х – та еще штука); различные примитивные манипуляции с бензольным кольцом в психоделиках метоксигруппы, обычно домоваренные; синтетические эксперименты вроде ММДА, ДМА, ДМММ, 2CB, производных ДОТ I–VI и т. д. – хотя надо отметить, что этот класс не должен и не включает такие встряски для ЦНС, как СТП, ДОМ, одиозные «Тяжкие телесные повреждения» с Западного побережья США (гамма-гидроксимасляная кислота), ЛСД-25 или -32 или ДМЗ/МП. Увлечение этой темой, похоже, не зависит от неврологического типа.

а. Самодельные трансдермалы, обычно мусцимольные или МДМА, с ДДМС или безрецептурным ДМСО в качестве трансдермального переносчика.

9. Она же ЛСД-25, часто с щепоткой дринов для разгона, названная «Черная звезда» потому, что в Бостоне эта кислота обычно продается на квадратиках тонкого картона с трафаретной черной звездой, от некоего таинственного поставщика в Нью-Бедфорде. Вся кислота и «Тяжкие телесные», вроде кокаина и героина, попадают в Бостон в основном из Нью-Бедфорда, Массачусетс, где, в свою очередь, запасы по большей части пополняют в Бриджпорте, Коннектикут, а уже там – истинный нижний отдел кишечника Северной Америки, в Бриджпорте, имейте в виду, если сами в тех краях никогда не бывали.

10. Как и большинство спортивных академий, ЭТА поддерживает милую иллюзию, что 100 % ее студентов поступили по собственной воле, а вовсе не, к примеру, по воле родителей – а некоторые из них (из родителей теннисистов, которые почти как матери голливудских легенд) та еще радость.

11. Сложная игра арабских женщин, включающая маленькие шашки и игровое поле в клетку, – на взгляд мужей, дипломатов и врачей, почти маджонг без правил.

12. Гидрохлорид мепередина и гидрохлорид пентазоцина, наркотические анальгетики Списка II и IV^1 соответственно, оба от добрых людей из Sanofi Wintrop Farm-Labs, Inc.

а. После континентального Закона о психотропных веществах от ГМПТ иерархия анальгетиков/антипиретиков/анксиолитиков ОНАНУБН предусматривает классы веществ от Списка-II до Списка-VI, где Список-II (например Дилаудид, Демерол) относительно вызывания зависимости и потенциального вреда считается самым тяжелым, а Список-VI – не сильнее маминого поцелуя в лобик.

13. Хотя на судебной фотоулике он был в маске, и Дон Гейтли так и не выдал его имени, можно с уверенностью предположить, что это был Трент («Quo Vadis»)

Кайт, старый и когда-то технически одаренный друг детства Гейтли из Беверли, штат Массачусетс.

14. Конкретно эта характерная черточка помпрокурора заключалась в том, что он носил анахроничный, но качественный деловой стетсон с декоративным перышком за лентой и в напряженных ситуациях часто ее касался или теребил поля шляпы.

15. Бюро Алкоголя / Табака / Огнестрельного оружия, тогда временно под эгидой Департамента неопределенных служб Соединенных Штатов.

16. Впоследствии крайне неприятные события, связанные с квебекскими инсургентами и картриджами, показали, что это (опять) был Трент («Quo Vadis») Кайт.

17. Но без кодеина – почти первые физические данные, что Гейтли засек в слепящей вспышке шока, когда зажегся свет в занятой спальне, – чтобы можно было представить силу зацикленности оральных наркоманов.

18. Поверх более достойного содержимого сейфа из-за марины, в свою очередь, лежащего на отключенном и с запаркованными головками абсолютно первоклассном шедевральном ансамбле телепьютера/экрана «ИнтерЛейс» в деревянной многоярусной передвижной, такой, типа, консоли для развлекательной системы с портом для картриджей и плеером с двойной лазерной головкой в отделении за дверцами с маленькими медными, типа, ручками в виде кленовых листьев и несколькими полками, плотно заставленными дорогими, артхаусными на вид картриджами фильмов, из-за которых сообщник Дона Гейтли залил слюной весь паркет, предвкушая потенциально выдающееся предложение барыги, если они редкие, нераспечатанные или недоступные в Сетке распространения «ИнтерЛейса».

19. Предположительно, «Une Personne de l'Importance Terrible».

20. В Квебеке запрещено флуоресцентное освещение, как и автоматические телефонные обзвоны, рекламные флаеры, которые выпадают из журналов, чтобы на них пришлось волей-неволей посмотреть перед тем, как собрать и отправить в мусор, и упоминания о любых религиозных праздниках для продажи любого рода продуктов или услуг, – и это только некоторые из причин, почему его добровольное согласие переехать сюда на ПМЖ можно назвать самоотверженным.

21. См. сноску 211.

22. Торговое наименование Терфенадина, Marion Merrell Dow Pharmaceuticals, тактического ядерного оружия от не навевающих сонливость антигистаминных и сосудосуживающих.

23. Управление морских исследований МО США (Office of Naval Research).

24.

ФИЛЬМОГРАФИЯ ДЖЕЙМСА О. ИНКАНДЕНЦЫ [235]

Следующий перечень лент полный, насколько это возможно. Поскольку двенадцать лет режиссерской деятельности Инканденцы совпали по времени со значительными переменами в механизмах показа кино – от публичных арт-кинотеатров к VCR-совместимым магнитным лентам, и далее к лазерному распространению и доступным для пересмотра дисковым накопителям – лазерным картриджам «ИнтерЛейс ТелИнтертейнмент», – и поскольку само творчество Инканденцы составляют индустриальные, документальные, концептуальные, рекламные, технические, пародийные, драматические некоммерческие, недраматические («анти-конфлюэнциальные») некоммерческие, недраматические коммерческие и драматические коммерческие работы, карьера этого режиссера представляет собой вызов для архивиста. Это подкрепляется тем, что, во-первых, по концептуальным причинам Инканденца воздерживался от регистраций аккредитивов и формальной датировки до самого наступления эры спонсирования, во-вторых, до последних лет жизни его творчество постепенно наращивало объемы – зачастую у Инканденцы в производстве находилось сразу несколько картин, в-третьих, его продюсерская компания находилась в частной собственности и претерпела по меньшей мере четыре смены корпоративного имени, и, наконец, некоторые его высококонцептуальные проекты по авторскому замыслу получили название и подверглись критике, но не были сняты, посему их статус как кино является предметом противоречий.

В связи с этим, хотя перечисленные работы расположены, по мнению архивистов, в наиболее вероятном порядке их завершения, мы хотим предупредить, что и порядок, и законченность перечня в данный момент все еще находится под вопросом.

Название каждого фильма сопровождают: либо год завершения, либо «до э. с.», обозначая недатированное завершение до наступления эры спонсирования; продюсерская компания; основные актеры, если указаны в титрах; кинематографический формат информационного носителя (фильма); хронометраж до минуты; цветность – черно-белый, цветной или и то, и другое; наличие звука – звуковой, немой или и то, и другое; краткий синопсис или критическая рецензия (если есть); и носитель – целлулоидная пленка, магнитная лента, спонтанное распространение «ИнтерЛейс», ТП-совместимый картридж «ИнтерЛейс» или частная дистрибуция компанией(-ниями) Инканденцы. Помета НЕ ИЗДАН стоит у тех работ, которые так и не были выпущены в дистрибуцию и теперь недоступны для публики или утеряны.

«Клетка» [236]. Дата производства – «до эры спонсирования». «Мениск Филмс, Лтд». Актеры в титрах не указаны; 16 мм; 5 мин.; ч/б; звуковой. Монолог-пародия на телевизионную рекламу шампуня с использованием четырех выпуклых зеркал, двух плоских зеркал и одной актрисы. НЕ ИЗДАН

«Виды света». До э. с. «Мениск Филмс, Лтд». Без актеров; 16 мм; цветной; немой. 4,444 отдельных кадра, каждый из которых изображает свет различных источников, длины и силы, отраженный от одного и того же неполированного жестяного подноса; на обычной скорости проекции фильма дезориентирует из-за гиперретинальной скорости кадров. ЦЕЛЛУЛОИДНАЯ ПЛЕНКА, ОГРАНИЧЕННЫЙ РЕЛИЗ В БОСТОНЕ, ТРЕБУЕТСЯ ПРОЕКТОР С ОБЫЧНЫМ СКАЧКОВЫМ МЕХАНИЗМОМ, ПОКАЗЫВАТЬ НА 25 КАДРОВ/СЕК.

«Темная логика». До э. с. «Мениск Филмс, Лтд». Исполнители в титрах не указаны; 35 мм; 21 мин.; цветной; немой с оглушающим саундтреком Вагнера/ Сузы. Трибьют Гриффиту, пародия на Иимуру. Детские, но разбитые параличом ручки переворачивают страницы инкунабул по математике, алхимии, религии и с фиктивной политической автобиографией, на каждой странице содержится какое-либо выражение нетерпимости и ненависти или их апология. Фильм посвящается Д. У. Гриффиту и Така Иимуре. НЕ ИЗДАН

«В теннис, народ?» До э. с. «Гелиотроп Филмс, Лтд» / USTA Films. Документальный фильм, текст читает Джудит Фукуока-Хирн; 35 мм; 26 мин.; цветной; звуковой. Рекламная/пиар-продукция для Ассоциации тенниса Соединенных Штатов в сотрудничестве со «Спортивными Товарами Уилсон, Инк.». МАГНИТНАЯ ЛЕНТА

«Здесь проигравших нет». До э. с. «Гелиотроп Филмс, Лтд» / USTA Films. Документальный, текст читает П. Э. Хэвен; 35 мм; цветной; звуковой. Документальное кино о чемпионатах Национальной теннисной Лиги юниоров ТАСШ 1997 года до э. с. в Каламазу, штат Мичиган, и Майами, штат Флорида, в сотрудничестве с Ассоциацией тенниса Соединенных Штатов и «Спортивными Товарами Уилсон, Инк.». МАГНИТНАЯ ЛЕНТА

«Поток на поле». До э. с. «Гелиотроп Филмс, Лтд» / «Уилсон, Инк.». Документальный, текст читает Джудит Фукуока-Хирн; 35 мм; 52 мин.; ч/б / цветной; звуковой. Документальная история тенниса в закрытых помещениях, на платформе, корте и лаун-тенниса от корта Дофина 17-го века до наших дней. МАГНИТНАЯ ЛЕНТА

«Бесконечная шутка (I)». До э. с. «Мениск Филмс, Лтд». Джудит ФукуокаХирн; 16/35 мм; 90 (?) мин.; ч/б; немой. Незавершенная и непоказанная первая проба сил Инканденцы в коммерческом игровом кино. НЕ ИЗДАН

«Кольцевой синтез наш друг». До э. с. «Гелиотроп Филмс, Лтд» / «Санстрэнд Энергия & Свет Ко». Документальный, текст читает К. Н. Райли; с субтитрами для глухих; 78 мм; 45 мин.; цветной; звуковой. Рекламная/пиар-продукция для новоанглийского предприятия «Санстрэнд Энергия & Свет», нетехническое объяснение процессов кольцевого синтеза литиизированного дейтерий-тритиевого цикла и его применений в отечественной энергетике. ЦЕЛЛУЛОИДНАЯ ПЛЕНКА, МАГНИТНАЯ ЛЕНТА

«Кольцевой усиленный свет: Отражение на обществе». До э. с. «Гелиотроп Филмс» / «Санстрэнд Энергия & Свет Ко». Документальный, текст читает К. Н. Райли; с субтитрами для глухих; 78 мм; 45 мин.; цветной; звуковой. Второй рекламно-информационный ролик для «Санстрэнд Ко», нетехническое объяснение способов применения лазеров охлажденных фотонов в кольцевом синтезе литиизированного дейтерий-тритиевого цикла. ЦЕЛЛУЛОИДНАЯ ПЛЕНКА, МАГНИТНАЯ ЛЕНТА

«Союз медсестер Беркли». До э. с. «Мениск Филмс, Лтд». Документальный; 35 мм; 26 мин.; цветной; немой. Документальные и просубтитрованные интервью с плохо слышащими дипломированными и лицензированными медсестрами во время беспорядков из-за реформы здравоохранения в области Залива в 1996 году. МАГНИТНАЯ ЛЕНТА, ЧАСТНЫЙ РЕЛИЗ «МЕНИСК ФИЛМС, ЛТД» «Союз филологов-теоретиков Кембриджа». До э. с. «Мениск Филмс, Лтд». Документальный; 35 мм; 26 мин.; цветной; немой, с частым применением мозаики на крупных планах лиц. Документальные и просубтитрованные интервью с участниками общественных дебатов Стивена Пинкера – Аврил М. Инканденцы о политическом эффекте прескриптивной грамматики во время печально известного съезда Боевых филологов Массачусетса, ответственных за пособничество в разжигании языковых бунтов в Массачусетском технологическом институте в 1997 году до э. с. НЕ ИЗДАН ПО СУДЕБНОМУ ЗАПРЕТУ

«Вдовец». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Косгров Уотт, Росс Рит; 35 мм; 34 мин.; ч/б; звуковой. Поставленная в Тусоне, штат Аризона, пародия на бытовые комедии эфирного телевидения. Отец – кокаиновый наркоман (Уотт) показывает сыну (Рит) семейный участок в пустыне, сжигая ядовитых пауков. ЦЕЛЛУЛОИДНАЯ ПЛЕНКА; ПЕРЕИЗДАНИЕ НА КАРТРИДЖЕ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357–75–00 (ГЧКП)

«Клетка II». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Косгров Уотт, Дисней Лит; 35 мм; 120 мин.; ч/б; звуковой. Садистское руководство пенитенциарного учреждения помещает слепого заключенного (Уотт) и глухонемого заключенного (Лит) в «одиночку», и два героя пытаются найти общий язык. ОГРАНИЧЕННЫЙ ЦЕЛЛУЛОИДНЫЙ ПРОКАТ; ПЕРЕИЗДАНИЕ НА МАГНИТНОЙ ЛЕНТЕ

«Смерть в Скарсдейле». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Косгров Уотт, Марлон Р. Бэйн; 78 мм; 39 мин.; цветной; немой с субтитрами. Пародия на Манна/Аллена. Дерматолог-эндокринолог с мировым именем (Уотт), платонически одержимый мальчиком (Бэйн), которого лечит от повышенного потовыделения, сам начинает страдать от повышенного потовыделения. НЕ ИЗДАН «Зубастый юмор». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Герберт Г. Бирч, Билли Толан, Пэм Хит; 35 мм; 73 мин.; ч/б; немое, со звуковой дорожкой с нечеловеческими криками и воплями. Пародия на Косинского/Апдайка/Пекинпу. Стоматолог (Бирч) выполняет шестнадцать процедур над корневыми каналами без анестетика над академиком (Толан), которого подозревает в связи со своей женой (Хит). МАГНИТНАЯ ЛЕНТА, ЧАСТНЫЙ РЕЛИЗ LATRODECTUS MACTANS PROD.

«Бесконечная шутка (II)». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Пэм Хит; 35/78 мм; 90 (?) мин.; ч/б; немой. Незаконченная, непоказанная попытка ремейка «Бесконечной шутки (I)». НЕ ИЗДАН

«Остранение собственности». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Косгров Уотт, Джудит Фукуока-Хирн, Пэм Хит, Памела-Сью Вурхис, Герберт Г. Бирч; 35 мм; 88 мин.; ч/б с микрофотографией; звуковой. Три нейрона памяти (Фукуока-Хирн, Хит, Вурхис (в полиуретановых костюмах) в нижней лобной извилине человеческого (Уотт) мозга героически сражаются, чтобы не допустить свою замену новыми нейронами памяти, пока человек проходит интенсивный психоанализ. ЦЕЛЛУЛОИДНАЯ ЛЕНТА; ПЕРЕИЗДАНИЕ НА КАРТРИДЖЕ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 340-03-70 (ГЧКП)

«Лики боли». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Анонимный каст; 35/78 мм; 6 мин.; цветной; немой. 2222 кадра с крупными планами белых мужчин средних лет, страдающих от почти всех постижимых типов боли – от вросшего ногтя до черепно-лицевой невралгии и неоперабельного колоректального неопластиса. ЦЕЛЛУЛОИДНАЯ ЛЕНТА, ОГРАНИЧЕННЫЙ РЕЛИЗ В МЕТРОПОЛИИ БОСТОНА, ТРЕБУЕТСЯ ПРОЕКТОР С ОБЫЧНЫМ СКАЧКОВЫМ МЕХАНИЗМОМ, ПОКАЗЫВАТЬ НА 25 КАДРОВ/СЕК.

«Различные огоньки». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Косгров Уотт, Пэм Хит, Кен Н. Джонсон; 16 мм; 25 мин. с рекурсивной петлей для автоматического повтора; цветной; немой со звуками человеческого коитуса, взятого с благодарностью в титрах из видео для взрослых студии «Кабальеро Контрол Корп.». Пародия на неоконцептуальные структуралистские фильмы Годбу и Вудрияра. Разноформатные изображения множества небольших бытовых огней – от зажигалок и свечек на торте до газовых венчиков на плите и обрезков травы, подожженных солнечным светом через увеличительное стекло, – перемежаемые антинарративными эпизодами с человеком (Уотт), сидящим в темной спальне и пьющим бурбон, пока его жена (Хит) и представитель «Амвей» (Джонсон) участвуют в акробатическом коитусе в коридоре с подсвеченным задним планом. НЕ ИЗДАН ПО СУДЕБНОМУ РЕШЕНИЮ ПО ИСКУ РЕЖИССЕРА-КОНЦЕПТУАЛИСТА, ПОСТАНОВЩИКА «РАЗЛИЧНЫХ ОГОНЬКОВ» 1960-Х ЭДА РУШЕЯ – ПЕРЕИЗДАНИЕ НА КАРТРИДЖЕ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 330–54–94 (ГШБД)

«Клетка III – Бесплатный цирк». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс» / «Инфернатрон Анимейшен Концептс», Канада. Косгров Уотт, П. Э. Хэвен, Эверард Мейнелл, Пэм Хит; с анимацией; 35 мм; 65 мин.; ч/б; звуковой. Смерть (Хит) зазывает людей к главному входу в шапито странствующего цирка, посетители которого наблюдают, как исполнители претерпевают невыразимые унижения, настолько гротескно завораживающие, что глаза посетителей становятся все шире и шире, пока сами посетители не превращаются в гигантские глаза на стульях, тогда как с другой стороны шатра Жизнь (Хэвен) с мегафоном приглашает праздношатающихся на выставку, где, если праздношатающиеся согласятся претерпеть невыразимые унижения, им покажут, как обычные люди постепенно превращаются в гигантские глаза. КАРТРИДЖ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357–65–65

«Медуза против Одалиски». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Актеры в титрах не указаны; лазерная голограмма по методу зонной пластинки Френеля за авторством Джеймса О. Инканденцы и Уркарта Огилви-мл.; голографическая хореография боев – Кендзиру Хирота из «Sony Entertainment – Азия»; 78 мм; 29 мин.; ч/б; немой с шумами зрительской аудитории, взятыми с сетевого эфирного телевидения. Подвижные голограммы двух визуально смертельных мифологических женских персонажей ведут на сцене дуэль при помощи отражающих поверхностей, пока живые зрители в театре превращаются в камень. ОГРАНИЧЕННЫЙ ЦЕЛЛУЛОИДНЫЙ ПРОКАТ; ЧАСТНОЕ ПЕРЕИЗДАНИЕ НА МАГНИТНОЙ ЛЕНТЕ КОМПАНИЕЙ LATRODECTUS MACTANS PROD.

«Машина в призраке: Кольцевая голография для развлечения и пророчеств». До э. с. «Гелиотроп Филмс, Лтд» / Национальный Совет по кинематографии Канады. Текст читает П. Э. Хэвен; 78 мм; 35 мин.; цветной; звуковой. Нетехнические начала теории кольцевого усовершенствования, метода зонной пластинки и их применений в лазерной голографии высокого разрешения. НЕ ИЗДАН ВВИДУ ДИПЛОМАТИЧЕСКИХ ТРЕНИЙ МЕЖДУ США И КАНАДОЙ

«Homo duplex». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Текст читает П. Э. Хэвен; «8 Супер»; 70 мин.; ч/б; звуковой. Пародия на «постструктуралистские антидокументальные фильмы» Войчича и Шульгина. Интервью с четырнадцатью американцами по имени Джон Уэйн, не являющимися легендарным киноактером 20-го века Джоном Уэйном. МАГНИТНАЯ ЛЕНТА (ОГРАНИЧЕННЫЙ РЕЛИЗ)

«Чайная церемония при нулевой гравитации». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Кен Н. Джонсон, Джудит Фукуока-Хирн, Отто Брандт, И. Дж. Кенкль; 35 мм; 82 мин.; ч/б / цветной; немой. Сложная Оча Кай в 2,5 м над землей в камере-симуляторе нулевой гравитации в Космическом центре Джонсона. ЦЕЛЛУЛОИДНАЯ ПЛЕНКА; ПЕРЕИЗДАНИЕ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357-40-01 (ГЧКП)

«Брачное соглашение между Раем и Адом». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс» / «Инфернатрон Анимейшен Концептс», Канада. Анимация, актеры озвучки в титрах не указаны; 35 мм; 59 мин.; цветной; звуковой. Бог и Сатана играют в покер картами Таро на душу алкоголика – продавца упаковок для бутербродов, одержимого «Экстазом святой Терезы» Бернини. ЧАСТНЫЙ РЕЛИЗ НА ЦЕЛЛУЛОИДНОЙ ПЛЕНКЕ И МАГНИТНОЙ ЛЕНТЕ КОМПАНИИ LATRODECTUS MACTANS PROD.

«Прикол». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Аудитория как рефлексирующие актеры; 35 мм х 2 камеры; варьируемый хронометраж; ч/б; немой. Пародия на «зрительские события» Холлис Фрэмптон. Две видеокамеры Ikegami EC-35 в кинотеатре записывают зрителей «фильма» и проектируют результирующий растр на экран – зрители в кинотеатре, смотрящие на себя, смотрящих на себя, понимают очевидный «прикол» и все ярче ощущают застенчивость, дискомфорт и враждебность, что, предположительно, и составляет зацикленный поток «антинарратива» фильма. Первый действительно скандальный проект Инканденцы, Film & Kartridge Kultcher's Sperber* описал его как «непредумышленно громкий похоронный звон по пост-постструктуралистскому кино в плане чистого раздражения». ЧИСТАЯ МАГНИТНАЯ ЛЕНТА, ДЕМОНСТРАЦИЯ ВОЗМОЖНА ТОЛЬКО В КИНОТЕАТРАХ, СЕЙЧАС НЕДОСТУПЕН

«Фигурки американских руководителей среднего звена из лакримозы». Не закончен. НЕ ИЗДАН

«Каждый дюйм Диснея Лита». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс» / «Медицинские изображения Альберты, Лтд». Дисней Лит; увеличенная на компьютере пленка 35 мм / х 2 м; 253 мин.; цветной; немой. Уменьшенные эндоскопические и микроинвазивные камеры исследуют экстерьер и интерьер одного из членов съемочной группы Инканденцы, пока тот сидит на сложенном серапе в парке Бостон-Коммон на открытом форуме о переходе Северной Америки на метрическую систему. ЧАСТНЫЙ РЕЛИЗ НА МАГНИТНОЙ ЛЕНТЕ КОМПАНИИ LATRODECTUS MACTANS PROD.; ПЕРЕИЗДАНИЕ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357-56-34 (ГЧКП)

«Бесконечная шутка (III)». До э. с. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Актеры не указаны; 16/35 мм; цветной; звуковой. Незаконченный, непоказанный ремейк «Бесконечной шутки (I, II)». НЕ ИЗДАН Найденная Драма I.

Найденная Драма II.

Найденная Драма III. концептуальное кино, по концепту неснимаемое. НЕ ИЗДАН

«Человек, который начал подозревать, что он сделан из стекла». Год Воппера. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Косгров Уотт, Герхардт Штитт; 35 мм; 21 мин.; ч/б; звуковой. Человек в ходе интенсивной психотерапии обнаруживает, что он кажется другим людям хрупким, полым и прозрачным и в результате становится или трансцендентально просвещенным, или шизофреником. КИНОКАРТРИДЖ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357-59-00 Найденная Драма V.

Найденная Драма VI. концептуальное кино, по концепту неснимаемое. НЕ ИЗДАН

«Американский век через кирпич». Год Воппера. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Документальный, текст читает П. Э. Хэвен; 35 мм; 52 мин.; цветной с красным светофильтром и осциллофотографией; немой с закадровым текстом. После снятия брусчатки на исторических улицах района Бэк-Бэй города Бостон, США, и укладки полимеризированного цемента прослеживается путь одного из извлеченных кирпичей – от временной инсталляции «найденного искусства» и перемещения с помощью катапульты ЭВД в карьер отходов в южном Квебеке до применения в ходе разожженных FLQ антионанских мятежей января/Воппера, с врезками размытых кадров изменений формы большого пальца, взаимодействующего со струной щипкового инструмента. ЧАСТНЫЙ РЕЛИЗ НА МАГНИТНОЙ ЛЕНТЕ КОМПАНИИ LATRODECTUS MACTANS PROD.

«Онантиада». Год Воппера. «Latrodectus Mactans Продакшенс» / Пластилиновая анимация © «Инфернатрон Анимейшен Концептс», Канада. Косгров Уотт, П. Э. Хэвен, Пэм Хит, Кен Н. Джонсон, Ибн-Саид Чаваф, Сквайр Фрайделл, Марла-Дин Чамм, Герберт Г. Бирч, Эверард Мейнелл; 35 мм; 76 мин.; ч/б / цветной; звуковой/немой. На фоне зарождения Взаимозависимости Северной Америки и Континентальной Реконфигурации, разыгранного живыми актерами, разворачивается иносказательная и не очень смешная история обсессивного любовного треугольника, выполненная в пластилиновой анимации. ЧАСТНЫЙ РЕЛИЗ НА МАГНИТНОЙ ЛЕНТЕ КОМПАНИИ LATRODECTUS MACTANS PROD.

«Гнев Вселенной». Год Воппера. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Документальный, текст читает Герберт Г. Бирч; 16 мм; 28 мин.; цветной; немой с закадровым текстом. Документальный фильм об эвакуации Аткинсона, штат Нью-Гемпшир / Новый Квебек, во время зарождения Континентальной Реконфигурации. МАГНИТНАЯ ЛЕНТА (ОГРАНИЧЕННЫЙ РЕЛИЗ)

«Индейки улетают на юг». Год Воппера. «Latrodectus Mactans Productions». Документальный, текст читает П. Э. Хэвен; 16 мм; 56 мин.; цветной; немой с закадровым текстом. Документальный фильм об изменнической попытке птицеферм Северных Сиракуз, штат Нью-Нью-Йорк, предотвратить эпидемию птицы на День благодарения, захватив длинные блестящие грузовики ОНАН для переселения более 200 000 индеек с бронхитом на юг, в Итаку. МАГНИТНАЯ ЛЕНТА (ОГРАНИЧЕННЫЙ РЕЛИЗ)

Найденная Драма IX.

Найденная Драма X

Найденная Драма XI…концептуальное кино, по концепту неснимаемое. НЕ ИЗДАН

«Ленты Мебиуса». Год Воппера. «Lactrodectus Mactans Продакшенс». «Джерри Бец», Пэм Хит, «Банни Дэй», «Таффи Яблонски»; 35 мм; 109 мин.; ч/б; звуковой. Порнографическая пародия, возможный оммаж «В джазе только девушки» Боба Фосса. Физик-теоретик («Бец»), который может достичь творческих математических решений только во время совокупления, представляет Смерть в виде убийственно прекрасной женщины (Хит). КИНОКАРТРИДЖ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357–65–32 (ГВ)

«Помаши бюрократу на прощание». Год Воппера. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Эверард Мейнелл, Филлип Т. Смозергилл, Пол Энтони Хэвен, Памела-Сью Вурхис; 16 мм; 19 мин.; ч/б; звуковой. Возможная пародия/оммаж рекламно-информационному циклу роликов Церкви Иисуса Христа Святых последних дней [237] до э. с. Ребенок принимает за Христа нервного клерка, когда тот сбивает его с ног по дороге на работу.

«Кровавая сестра: Крутая монашка». Год Геморройных Салфеток «Такс». «Latrodectus Mactans Продакшенс». Тельма Херли, Пэм Хит, Марла-Дин Чамм, Диана Сэлтун, Сома Ричардсон-Леви, Косгров Уотт; 35 мм; 90 мин.; цветной; звуковой. Пародия на боевики о возмездии/рецидивизме. Неудачная попытка монашки с криминальным прошлым (Херли) наставить на путь истинный несовершеннолетнюю девушку с преступным настоящим приводит к волне рецидивистского возмездия. ПУЛЬС-РАСПРОСТРАНЕНИЕ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» 21 ИЮЛЯ ГГСТ, КАРТРИДЖ № 357–87–04

«Бесконечная шутка (IV)». Год Геморройных Салфеток «Такс». «Latrodectus Mactans Продакшенс». Пэм Хит (?), «Мадам Психоз» (?); 78 мм; 90 мин. (?); цветной; звуковой. Незаконченная, непоказанная попытка завершения «Бесконечной шутки (III)». НЕ ИЗДАН

«Да не будет вес». Год Геморройных Салфеток «Такс». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Документальный, текст читает Кен Н. Джонсон; 16 мм; 50 мин. (?); ч/б; немой с закадровым текстом. Незаконченный документальный фильм о зарождении производства бурбона с заниженным содержанием калорий. НЕ ИЗДАН

Неназванный. Незаконченный. НЕ ИЗДАН

«Нет Трои». Год Воппера. «Latrodectus Mactans Продакшенс». Без актеров; голография на жидкой поверхности за авторством Уркарта Огилви-мл.; 35 мм; 7 мин.; улучшенный цветной; немой. Масштабная модель – голографическое воссоздание бомбардировки города Трои, штат Нью-Йорк, механизмами по перемещению отходов из-за ошибки в настройках цели и его последующего удаления картографами ОНАН. МАГНИТНАЯ ЛЕНТА (ЧАСТНЫЙ РЕЛИЗ В НЬЮ-БРАНСУИКЕ, АЛЬБЕРТЕ, КВЕБЕКЕ). Примечание: Архивисты Канады и Западного побережья США не заносят в фильмографию «Нет Трои», но заносят «Фиолетовый город» и «Фиолетовый экс-город» соответственно, из-за чего исследователи приходят к выводу, что один фильм выпускался под разными названиями.

Неназванный. Незаконченный. НЕ ИЗДАН

«Пропал ценный купон». Год Геморройных Салфеток «Такс». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Косгров Уотт, Филлип Т. Смозергилл, Диана Сэлтун; 16 мм; 52 мин.; цветной; немой. Возможно, пародия на скандинавские психодрамы. Мальчик помогает бредящему отцу-алкоголику и отрешенной матери разобрать их постель в поиске грызунов, а позднее интуитивно постигает осуществимость в будущем кольцевого синтеза литиизированного дейтерий-тритиевого цикла. ЦЕЛЛУЛОИДНАЯ ПЛЕНКА (НЕ ИЗДАН)

«Детские фотографии знаменитых диктаторов». Год Геморройных Салфеток «Такс». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Документальный (или же актеры не указаны), текст читает П. Э. Хэвен; 16 мм; 45 мин.; ч/б; звуковой. На фоне реального или голографического (?) взрыва и падения в результате саботажа башен атмосферного перемещения ATHSCME 1900 во время Химической тревоги в Новой Новой Англии в ГВ разворачивается игра детей и подростков с теннисными принадлежностями в почти непостижимую ядерную стратегию. ЦЕЛЛУЛОИДНАЯ ПЛЕНКА (НЕ ИЗДАН)

«Встать за людьми за решеткой». Год Геморройных Салфеток «Такс». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Документальный, текст читает Сома Ричардсон-Леви; «8 Супер»; 52 мин.; ч/б / цветной; звуковой. Снятый к северу от Лоуэлла, Массачусетс, документальный фильм рассказывает об экспедиции департамента шерифов округа Эссекс и департамента социальных служб Массачусетса по поиску, подтверждению существования и поимке или умиротворению дикого младенца-акселерата, по одной из версий раздавившего, зажевавшего или бросившего на землю до дюжины жителей Лоуэлла в январе ГГСТ. КАРТРИДЖ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357-12-56

«Быль». Год Геморройных Салфеток «Такс». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Косгров Уотт, Марлон Бэйн; 16/78 мм; 181 мин.; ч/б / цветной; звуковой. Инструктор по теннису средних лет, собираясь обучать своего сына теннису, напивается в семейном гараже и обрушивает на сына бредовый монолог о прошлом, во время которого сын плачет и потеет. КАРТРИДЖ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357-16-09

«Умный маленький засранец». Незаконченный, непоказанный. НЕ ИЗДАН «Его Холодное Величество Бесчувствие». Незаконченный, непоказанный. НЕ ИЗДАН

«Приятные люди в небольших удобных комнатах, где каждый сантиметр доступного пространства используется с поразительной эффективностью». Не закончен ввиду госпитализации. НЕ ИЗДАН

«Юриспруденция низких температур». Год Геморройных Салфеток «Такс». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Косгров Уотт, Герберт Г. Бирч, Кен Н. Джонсон, Сома Ричардсон-Леви, Эверард Мейнелл, «Мадам Психоз», Филлип Т. Смозергилл, Пол Энтони Хэвен; 35 мм, 80 мин.; ч/б; звуковой. Пародия на Уайлера. Четыре сына (Бирч, Джонсон, Мейнелл, Смозергилл) плетут интриги ради контроля над конгломератом по производству упаковок для бутербродов, пока их отец-гендир (Уотт) переживает экстатическую встречу со Смертью («Психоз») и становится неизлечимым кататоником. НАЦИОНАЛЬНОЕ РАСПРОСТРАНЕНИЕ В ЦИКЛЕ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» «КАВАЛЬКАДА ЗЛА» – ЯНВАРЬ ГОДА ШОКОЛАДНОГО БАТОНЧИКА «ДАВ» – И КАРТРИДЖ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357-89-05

«(Минимум) три похвалы Причине и Следствию». Год Геморройных Салфеток «Такс». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Косгров Уотт, Пэм Хит, «Джерри Бец»; 78 мм; 26 мин.; ч/б; звуковой. Ректор только что возведенной на большой высоте спортивной академии (Уотт) становится невротически одержим судебной тяжбой из-за допущенного при строительстве ущерба расположенному ниже госпиталю Управления по делам ветеранов, чтобы не думать о плохо скрываемом романе его жены (Хит) с прославленным в академических кругах математиком-топологом, который выступает архитектором проекта («Бец»). ЦЕЛЛУЛОИДНАЯ ПЛЕНКА (НЕ ИЗДАН)

«Страсть (К) Страсти». Год Геморройных Салфеток «Такс». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Роберт Лингли, «Мадам Психоз», Марла-Дин Чамм; 35 мм; 99 мин. (?); ч/б; немой. Патологоанатом (Лингли) влюбляется в прекрасное бездыханное тело девушки («Психоз») и ее парализованную сестру (Чамм), во время спасения которой от атаки дикого ребенка-акселерата девушка и погибла. Некоторыми архивистами причисляется к незаконченным. НЕ ИЗДАН

«Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». Год Геморройных Салфеток «Такс»(?). «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед» / Рентгеновская и инфракрасная фотосъемка «Систем для измерения давления Шуко-Мист», Энфилд, Массачусетс. Кен Н. Джонсон, «Мадам Психоз», П. Э. Хэвен. Пародия на Кьеркегора/Линча (?). Инструктор по водным лыжам – клаустрофоб (Джонсон) – переживая терзания романтической совести после того, как лицо его невесты («Психоз») гротескно уродует пропеллер лодочного мотора, застревает в забитом лифте больницы с монахом-траппистом-расстригой, двумя прилизанными миссионерами Церкви Иисуса Христа Святых последних дней, загадочным фитнес-гуру, комиссаром пляжей и безопасности на воде штата Массачусетс и семью оптиками в состоянии тяжелого подпития в дурацких шляпах и со взрывающимися сигарами. Некоторыми архивистами причисляется к завершенным на следующий год, ГГСТ. НЕ ИЗДАН

«Очень низкий удар». Год Геморройных Салфеток «Такс»(?). «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Марла-Дин Чамм, Пэм Хит, Сома Ричардсон-Леви-О'Бирн; 35 мм; 30 мин.; цветной; звуковой. Инструктор по аэробике – нарколептик (Чамм) – пытается скрыть свое состояние от студентов и работодателей. ПОСМЕРТНОЕ ИЗДАНИЕ В ГГСТ; КАРТРИДЖ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357-97-29

«Ночь носит сомбреро». Год Геморройных Салфеток «Такс»(?). Кен Н. Джонсон, Филлип Т. Смозергилл, Диана Сэлтун, «Мадам Психоз»; 78 мм; 105 мин.; цветной; немой/звуковой. Пародия/оммаж «Пресловутому ранчо» Ланга. Близорукий подмастерье ковбоя-клеймителя (Смозергилл), поклявшись отомстить бандиту (Джонсон) за изнасилование той, кого он (подмастерье) ошибочно принимает за мадам – владелицу борделя (Сэлтун), – в которую он (подмастерье) втайне влюблен, теряет след бандита, неправильно прочтя дорожный знак, и попадает на зловещее мексиканское ранчо, где бандитов, страдающих от эдиповой озлобленности, ритуально ослепляет таинственная монашка под вуалью («Психоз»). Некоторыми архивистами причисляется к завершенным в предыдущий год, ГВ. КАРТРИДЖ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357-56-51

«Сообщник!» Год Геморройных Салфеток «Такс». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Косгров Уотт, Стокли «Темная звезда» Макнейр; 16 мм;

26 мин.; цветной; звуковой. Стареющий педераст калечит себя из любви к уличному мужчине-проститутке со странными татуировками. КАРТРИДЖ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357-10-10, снят с распространения, когда рецензенты Cartridge Scene назвали «Сообщника!» «…тупейшим, пошлейшим, примитивнейшим и отвратно поставленным выкидышем претенциозной и до убогого неровной творческой карьеры». ТЕПЕРЬ НЕДОСТУПЕН Неназванный. Незаконченный. НЕ ИЗДАН Неназванный. Незаконченный. НЕ ИЗДАН Неназванный. Незаконченный. НЕ ИЗДАН

«Набирайте „С" для Сладострастия». Год Шоколадного Батончика «Дав». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Сома Ричардсон-Леви-О'Бирн, Марла-Дин Чамм, Ибн-Саид Чаваф, Ив Франкор; 35 мм; 122 мин.; ч/б; немой с субтитрами. Пародийный нуар-трибьют «Les Anges du Peche» Брессона. Оператор сотовых телефонов (Ричардсон-Леви-О'Бирн), принятая по ошибке квебекским террористом (Франкор) за другую оператора сотовых телефонов (Чамм), которую FLQ по ошибке приказало устранить, принимает по ошибке его ошибочные попытки извиниться за попытку покушения на нее (РичардсонЛеви-О'Бирн) и сбегает в причудливое исламское религиозное поселение, члены которого общаются друг с другом посредством семафорных флажков, где влюбляется в безрукого ближневосточного атташе по медицине (Чаваф). ИЗДАН В ПОДБОРКЕ АНДЕРГРАУНДНОГО КИНО «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» «ВОЙ ИЗ-ЗА ГРАНИ» – МАРТ ГГСТ – И НА КАРТРИДЖЕ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357-75-43

«Бесплотная страна». Год Шоколадного Батончика «Дав». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Косгров Уотт; 16 мм; 30 мин.; ч/б; немой/звуковой. Непопулярный кинорежиссер апрегарда (Уотт) либо переживает удар в височной доле и становится немым, либо становится жертвой всеобщей галлюцинации, что после удара в височной доле он (Уотт) остался немым. ЧАСТНЫЙ РЕЛИЗ НА КАРТРИДЖАХ КОМПАНИИ «БЕДНЫЙ ЙОРИК ИНТЕРТЕЙНМЕНТ АНЛИМИТЕД»

«Как диковинно, что он был в отце, так его и не узнав». Год Шоколадного Батончика «Дав». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». Косгров Уотт, Филлип Т. Смозергилл; 16 мм; 5 мин.; ч/б; немой/звуковой. Отец (Уотт), ставший жертвой галлюцинации, что его этимологически развитый не по годам сын (Смозергилл) притворяется немым, притворяется «профессиональным собеседником», чтобы разговорить мальчика. ИЗДАН В ПОДБОРКЕ АНДЕРГРАУНДНОГО КИНО «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» «ВОЙ ИЗ-ЗА ГРАНИ» – МАРТ ГГСТ – И НА КАРТРИДЖЕ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЭНТ» № 357-75-50 «Клетка IV – Паутина». Незаконченный. НЕ ИЗДАН «Клетка V – Бесконечный Джим». Незаконченный. НЕ ИЗДАН «Смерть и одинокая девушка». Незаконченный. НЕ ИЗДАН «Киноадаптация пьесы Питера Вайса «Преследование и убийство ЖанПоля Марата, представленное актерской труппой госпиталя в Шарантоне под руководством господина де Сада». Год Шоколадного Батончика «Дав». «Бедный

Йорик Интертейнмент Анлимитед». Джеймс О. Инканденца, Дисней Лит, Уркарт Огилви-мл., Джейн Энн Прикетт, Герберт Г. Бирч, «Мадам Психоз», МарлаДин Чамм, Марлон Бэйн, Пэм Хит, Сома Ричардсон-Леви-О'Бирн-Чаваф, Кен Н. Джонсон, Диана Сэлтун; «8 Супер»; 88 мин.; ч/б; немой/звуковой. Ненастоящий «интерактивный документальный фильм» о бостонской театральной постановке пьесы внутри пьесы ХХ века Вайса, в котором режиссер документального фильма под воздействием алкоголя (Инканденца) постоянно прерывает дуракаваляние пациентов и диалоги Марата и де Сада, чтобы невнятно ораторствовать о методе актерской игры Брандо и Театре жестокости Арто по отношению к североамериканской телеи кинокультуре, раздражая актера в роли Марата (Лит) до такой степени, что у того случается кровоизлияние в мозг и он падает в сценический лифт перед гибелью Марата по сценарию, вследствие чего близорукий режиссер пьесы (Огилви), по ошибке приняв актера, играющего де Сада (Джонсон) за Инканденцу, толкает де Сада в медицинскую ванну Марата и душит насмерть, вследствие чего сверхдраматическая фигура Смерти («Психоз») снисходит, как бог с машины, чтобы унести Марата (Лит) и де Сада (Джонсон), пока Инканденцу тошнит на зрителей первого ряда театрального зала. 8-МИЛЛИМЕТРОВАЯ ЦЕЛЛУЛОИДНАЯ ПЛЕНКА С СИНК-ПРОЕКЦИЕЙ. НЕ ИЗДАН ВВИДУ СУДЕБНОГО ЗАПРЕТА, ГОСПИТАЛИЗАЦИИ

«Слишком весело». Незаконченный. НЕ ИЗДАН

«Несчастный случай меня». Незаконченный. НЕ ИЗДАН

«Как же чертовски жаль». Незаконченный. НЕ ИЗДАН

«Бесконечная шутка (V?)». Год Шоколадного Батончика «Дав». «Бедный Йорик Интертейнмент Анлимитед». «Мадам Психоз»; больше определенной информации нет. Камень преткновения архивистов. Последний фильм Инканденцы – смерть Инканденцы наступила во время постпродакшена. Большинство архивных экспертов причисляют фильм к незаконченным, непоказанным. Другие причисляют его в фильмографию как завершение «Бесконечной шутки (IV)», в котором Инканденца также снимал «Психоз», таким образом причисляя фильм к творческому результату за ГГСТ. Хотя не существует исследовательского синопсиса или свидетельств о показах; два коротких отзыва в разных номерах «Ежеквартальных рецензий на картриджи Востока» ссылаются на фильм как на «экстраординарный» [238] и «самое завораживающее и развлекательное произведение (Джеймса О. Инканденцы)» [239]. Архивисты Западного побережья определяют формат фильма как «16… 78… n мм», основываясь на аллюзиях критиков [240] к «радикальным экспериментам над оптической перспективой и контекстом» как характерной черте «БШ(1?)». Хотя канадский архивист Тете-Беше причисляет кино к завершенным и распространенным в частном порядке компанией БЙЭА по посмертному указанию в завещании режиссера; все существующие достойные доверия фильмографии причисляют фильм либо к незаконченным, либо к НЕИЗДАННЫМ, а мастер-картридж фильма, предположительно, либо уничтожен, либо хранится sui testator [241].

25. Хотя скорее с июля по октябрь.

26. Синтетически усовершенствованный энкефалин, опиатоподобный пентапептид, или так называемый эндорфин, который выделяется в человеческом спинном мозге, – один из составов, сыгравший центральную роль в знаменитом скандале «мертвецгейт», который в Год Чудесной Курочки «Пердю» оборвал немало карьер директоров похоронных бюро.

27. Бостонское субдиалектическое арго, происхождение неизвестно, обозначает коноплю, травку, дюбуа, дурь, ганжу, бонг, марихуану, гаш, м. джейн, киф и т. д.; также Бинг Кросби обозначает кокаин и органическую метокси-группу (дрины), а Дорис весьма загадочно, символизирует синтетические мет, психоделики и фенилы.

28. Ингибиторы моноаминоксидазы – почтенный класс антидепрессантов/ транквилизаторов, и Парнат – название продукта Smithkline Beecham для сульфата транилципромина – его гордый представитель. Золофт – гидрохлорид сертралина, ингибитор обратного захвата серотонина (ИОЗС), не сильно отличающийся от Прозака, продукта Pfizer-Roerig.

29. Электросудорожная терапия.

30. Капли для глаз на основе нейтральной борной кислоты, что-то вроде турбоВизина, доступные без рецепта от Wyeth Labs, с прилагающимся наглазником из аптечно-голубой пластмассы, который просто великолепен, если смотреть на просвет против солнца.

31. Термин Штитта для мистера Делинта, что технически значит «спутник» или «супруг», хотя в отношении мистера Делинта, можем всецело заверить, термин применялся без сексуальных подтекстов.

32. Грубый перевод: «Они убьют тебя, но вот законность того, что еще и сожрут, уже спорна».

33. Т. е. «до эры спонсирования», или введения спонсируемого онанского лунного календаря по поручению президента; также см. ниже.

34. Она же ЭЛД, еще зеленый побег на строгой ветке математики, который имеет дело с системами и феноменами, чья хаотичность находится за пределами даже странных уравнений мандельбротовской математики и случайных аттрактантов, разграничивающая реакция на теорию хаоса влюбленных во фракталы метеорологов и системных аналитиков, ЭЛД, чьи постгеделевские теоремы и доказательства невозможности существования в некоторых случаях граничат с чрезвычайно очевидными и элегантными признаниями поражения, капитуляцией с полным дедуктивным обоснованием. Инканденца, чей ненасыщенный интерес к грандиозным провалам не ослабевал в течение четырех разных карьер, доживи он, набросился бы на экстралинейную динамику как мышь на сыр.

35. Т. е. по-видимому, «Георга Кантора», Кантор здесь – основополагающий теоретик 1900-х (тоже немец) и более-менее основатель трансфинитной математики, человек, доказавший, что некоторые бесконечности больше иных бесконечностей, и чей диагональный метод 1905-го продемонстрировал, что между двумя любыми точками может быть еще бесконечность точек вне зависимости от того, насколько близко эти точки расположены, каковой диагональный метод как раз и лежал в основе понимания доктором Дж. Инканденцы трансстатистической эстетики серьезного тенниса.

36. Предположительно, на нижне-баварском – «странствовать в одиночестве по разоренной дезориентирующей территории вне всех картографических пределов и маркеров-ориентиров».

37. Инвалидная коляска.

38. Феномен призрачного света и чудовищной тени, присущий некоторым горам; напр., см. Часть I «Фауста» Гёте, шестипалый танцефон на Гарц-Брокене в Walpurgisnacht, где и описан классический «Brockengespenstphanom» (Gespenst значит «призрак» или «привидение»).

39. Начальник Марата в AFR^1, лидер ячейки Убийц-колясочников в США и былой друг детства покойных старших братьев Реми Марата, сбитых и погибших под колесами поездов^11.

a. Les Assassins des Fauteuils Rollents, они же Убийцы-колясочники, практически самая страшная и неуправляемая антионанская террористическая ячейка.

b. См. ниже примечание 304.

40. Другими словами, мсье Фортье и AFR (насколько знал Марат) верили, будто Марат работал «тройным агентом», или же двуличным «двойным агентом»: по указанию Фортье Марат притворился, что перебегает к BSS, чтобы обменять информацию по антионанской деятельности AFR на защиту и медицинский уход за его (Марата) чудовищно больной женой, – но только лишь (насколько может знать Марат) Марату и совсем немногим оперативникам BSS было известно, что Марат теперь только лишь притворяется, что притворяется предателем, что мсье Стипли полностью известно, что Марат отвечает на вызовы BSS при полном – как думает Фортье – ведоме Фортье, что мсье Фортье не (насколько Марат и Стипли могут предполагать) известно, что Стипли и BSS известно, что Фортье известно о встречах Марата со Стипли, и что жестокая насильственная смерть Марата будет наименьшей из его (Марата) проблем, буде соотечественники из Мон-Тремблана заподозрят, что его итоговое количество верностей четно.

41. Внутрионанский сленг для «работать двойным агентом»; аналогично «тройник» и т. д.

42. «Нечто важное» о Марате заключается в том, что руководство AFR уверено, что он только притворяется, что предает их, чтобы заполучить продвинутую американскую кардиопротезирующую технологию для жены; но на самом деле он правда предает их (начальство, страну) – возможно, действительно ради этой медицинской технологии – и, т. о., только притворяется, что притворяется.

43. Хроническое воспаление терминального отдела подвздошной кишки и прилегающих тканей, названное в сомнительную честь доктора Крона в 1932 до э. с.

44. Профессиональный эвфемизм для принудительного допроса, с приложением силы или без.

45. См. прим. 304.

46. Отпускаемое без рецепта средство для кортикализации кожи, настой бензоина способствует развитию мозолей, под которыми не образуются кровавые волдыри. Бензоин куда более распространен среди серьезных спортсменов, чем полироль «Леман Пледж». У некоторых игроков младшей лиги запах н. б. вызывает тошноту, и, чтобы сбить его, они наносят поверх н. б. слой кукурузного крахмала или детской присыпки, благодаря чему н. б. потом легче смыть, но также он становится довольно марким, и спортсмен оставляет странные белые отпечатки пальцев на всем, чего коснется.

47. Le Front de la liberation de la Quebec – более молодая и скандальная и менее неумолимо деловая ячейка, чем AFR, символически перенявшая некоторые обычаи, музыку и мотивы, которые ассоциируются с Гавайями, – предположительно, иронический намек на то, что Квебек сегодня – территория, аннексированная США, которая лишь на бумаге числится одной из провинций Канады и отделена от страны-захватчика непреодолимой пропастью расстояния и культурных различий.

48. Прогрессирующее асимметричное сужение одного или нескольких сердечных сосудов; может быть атеросклеротическим или неопластическим; редкость до континентальной Взаимозависимости; теперь же третья причина смертности среди взрослого населения Квебека и Нью-Брансуика и седьмая среди взрослого населения северо-востока США; связывается с хроническим внешним низкоуровневым воздействием 2,3,7,8-тетрахлородибензо-п-дии – триоксинов.

49. Многословное sic.

50. Упомянутые хрычи также известны в круге АА старика-основателя – энфилдской Группе «Белый флаг» – как «крокодилы».

51. Синтаксис sic, что сподвигло миссис Аврил Инканденцу – оказывается, на ее рекомендационные письма и формальные жалобы закрывали глаза на всех политических уровнях – сподвигнуть коллег основать «Боевых филологов Массачусетса», впредь вечный репей в боку рекламщиков, корпораций и прочих грамотеев, наплевательски относящихся к чистоте публичного дискурса, – см. ниже.

52. Сканирование GC/MS (газовая хроматография / масс-спектрометрия) включает бомбардировку частицами и считывание позитивных ионов спектрометром. Это золотая середина для корпораций и спортивных тел: и куда дешевле хромосоматического анализа образцов волос, и – если оборудование поддерживают в строгом экологическом порядке – куда точней и надежней, чем старые тесты мочи EMIT и AbuScreen/RIA.

53. Эсхатон – адаптированная к теннису ИРЛ-версия симулятора ядерного апокалипсиса на ROM «EndStath».

54. Т. е. прескриптивная грамматика (10-й класс), описательная грамматика (11-й), грамматика и значение (12-й).

55. Хэл, который лично думает, что подходящий здесь термин – «склонили к преступлению», а не «заманили в ловушку», – если только позвонивший сам не полицейский офицер, – держит язык за зубами и просто подыгрывает, чтобы все оставались в выигрыше.

56. …или ПМА, «Тяжкое телесное», миристицин из мускатного ореха, или эргин из семян гавайской розы, или ибогаин из африканской ибоги, гармалин из лозы духов… или пресловутый мусцимол гриба мухомора, на который извлекаемый из фитвиави ДМЗ химически похож не больше, чем F-18 – на кукурузник…

57. Свидетельства потребителей о темпоральных последствиях ДМЗ в литературе, по мнению Пемулиса, расплывчатые, неэлегантные и скорее где-то мистические в духе тибетской Книги мертвых, нежели чем скрупулезные или внятные относительно источников; одно свидетельство, которое Пемулис не понимает до конца, но хотя бы улавливает его нейровозбудительную суть, – это брошенная походя цитатка в одной монографии из итальянского литографа, который однажды употребил ДМЗ и выполнил литографию, в которой сравнил себя под ДМЗ с как бы футуристской скульптурой, мчащейся на высокой узловой скорости сквозь само время, кинетической даже в статике, темпорально мчащейся вперед, и время разлетается перед ней в стороны бурунами и брызгами, как вода.

58. Сертифицированный (Содружеством Массачуссетс) консультант-нарколог.

59. Гидрохлорид оксикодона с ацетаминофеном, Список II, Du Pont Pharmaceuticals.

60. На месте бывшего неогеоргианского студенческого центра Дж. Э. Страттон, который был сразу у Масс. – ав. и напичкан С4 во время так называемых Языковых бунтов МТИ двадцать лет назад.

61. Цифровое движение апрегарда, он же «цифровой параллелизм» и «синема хаотического стазиса», характеризуется упрямым и, вероятно, намеренно раздражающим отказом сливать различные нарративные линии в одно какое-либо осмысленное русло (конфлюэнциальность), – школа, заимствующая в чем-то одновременно из нарративной брадикинетизии Антониони и дисассоциативного формализма Стэна Брекхейджа и Холлиса Фрэмптона, состоящая из периодов творчества покойной Бет Б., братьев Сноу, Вигдиса Симпсона и покойного Д. О. Инканденцы (средний период).

62. На зените движения групп самопомощи в середине 90-х до э. с. в США насчитывалось около 600 совершенно отличных содружеств – все основывались, еретически или косвенно, на 12 шагах Анонимных алкоголиков. К ГВБВД число упало до трети.

63. (аналогия студента-инженера).

64. Тут не на 100 % понятно, но суть в том, что Т-и-К – два базовых курса обучения, исторически отсылающих к эквиваленту XVIII века дипломов об окончании средней школы и бакалавриата или магистратуры соответственно в гнездах махровой классики типа Оксфордского и Кембриджского во времена Сэмуэля Джонсона – более-менее первого граммато-лексического-и-педагогического твердолоба, – и что в тривиуме изучаешь грамматику, логику и риторику, а потом, если еще живой, получаешь на-гора квадривиум из математики, геометрии, астрономии и музыки, и ни один из предметов – включая потенциально легковесные астрономию и музыку – легковесным отнюдь не был, и это, видимо, одна из возможных причин, почему на портретах классические и неоклассические бакалавры и д-ра фил. наук из Оксфорда и Кембриджа такие бледные, дохлые, замученные и злые. Не говоря уже о том, что единственный выходной от учебы в ЭТА – воскресенье, чтобы как-то компенсировать то, как часто студенты отлучаются от учебы на спортивные поездки; и в ЭТА внеурочное воскресенье – трехразовый день на кортах, что любому вне учебных заведений покажется почти фанатично брутальным. Чтобы почерпнуть больше знаний о педагогике, см. в чем-то уже старомодное и допотопное «Возрождение гуманитарных наук в американском образовании» П. Бизли или лучше переиздание от доктора А. М. Инканденцы, с осовремененной стилистикой, вычищенными опечатками и куда более вескими аргументами, доступное в формате CD-ROM на

InterLace@cornup3.COM или в мягкой обложке от издательства «Пресса Университета Корнелл», 3-е издание © Год Геморройных Салфеток «Такс».

65. Прозвище для дома ректора в ЭТА.

66. Некоторые мтишники обожают записывать передачи, а потом переслушивать треки, чтобы потом найти их в магазинах и архивах вузов, как в свое время их родители убивали целые вечера, чтобы расслышать тексты на кассетах R.E.M., Pearl Jam и т. д.

67. Пара сотрудников охраны Энфилдского военно-морского госпиталя знает Хэла Инканденцу из ЭТА по встречам с его братом Марио, когда Джеймс О. Инканденца нанимал охранников как статистов-копов без реплик на задний план для «Набирайте „С" для Сладострастия» и «(Минимум) три похвалы Причине и Следствию». Охранники ЭВМ иногда бывают в таверне «Неисследованная жизнь» в вечера «слепого вышибалы», когда приходит Хэл с, например, Аксфордом, – Хэл бывает в «Жизни» не так часто, как Аксфорд, Сбит и Трельч, которые редко пропускают в «Неисследованной жизни» тематические вечера «брайлевских паспортов» и способны функционировать на утренних тренировках даже после нескольких «Оползней» под зонтиком или фирменного «Синего пламени» – коктейля на коньяке, который надо сперва задуть, прежде чем отпить из огромного снифтера с голубыми краями. Оба копа из ЭВМ – славные молодые простецкие синие (буквально) воротнички не семи пядей во лбу из Бостона, школьная футбольная закалка которых теперь теряет эластичность, а щеки горят от раздражения после бритья и багровеют от джина, и иногда они услаждают слух эташников байками о самых ярких образчиках из ЭВМ, за охрану которого им платят. Особенно чудится что-то малость компульсивное в ярко выраженном интересе копов к хроническим кататоникам из № 5. Копы из ЭВМ зовут блок № 5 «Сараем», объясняют они, потому что его пациентов туда буквально кладут. Копы ЭВМ говорят не «кладут», а «ложут». Самих хронических кататоников они зовут «обже-дарты», почему – Дон Г. из № 6 тоже так и не догнал. За «Оползнями» они частенько делятся анекдотцами о различных обже-дартах из Сарая, а одна из причин, почему они услаждают слух эташников только в присутствии Хэла, – потому что Хэл кажется единственным эташником, которому это по-настоящему интересно, а такие вещи любой копветеран не при исполнении чует за версту. Например, один из их любимых обже-дартов – женщина, которая сидит неподвижно с закрытыми глазами. Копы объясняют, что женщина не кататоник в строгом смысле слова «кататоник», а скорее Пэ Фэ, то есть на сленге психического учреждения – поражена парализующей фобией. Оказывается, ее проблема в том, что она почти психотически боится, что ослепнет или будет парализована, или и то и другое. Т. о. она сидит зажмурившись 24/7/365, рассуждая так: чем дольше она сидит зажмурившись, тем дольше может тешить себя надеждой, что, когда откроет глаза, сможет видеть, объясняют они; но если она действительно откроет глаза и действительно не сможет видеть, рассуждает она, то она утратит ту драгоценную где-то кроху надежды, что она, может быть, не ослепла. Затем они пробегают по ее аналогичному рассуждению касательно абсолютно неподвижного сидения из боязни оказаться парализованной. После каждой такой как бы байки (у них как бы целая программа с номерами, у этих копов из ЭВМ) сотрудник охраны ЭВМ пониже всегда передвигает языком маленький зеленый зонтик из одного уголка рта в другой, крепко сжимая в руках снифтер и аккординируя щеками, кивает и заявляет, что самое ужасное – это что объединяющий симптом большинства обже-дартов Сарая – ужас такой ужасный, что сам предмет ужаса каким-то образом воплощается в жизнь, – при этом наблюдении оба мужика не семи пядей всегда передергиваются идентичным и чуть ли не вкусным на вид передергом, сдвигая фуражки на затылок и покачивая головами над бокалами, пока Хэл, загадав желание, сдувает огонек со второго «Синего пламени», которое они ему заказали.

68. Прозвище «Викинг» Фрир придумал сам, и никто им не пользуется, обращаясь к нему просто «Фрир» и считая его попытки убедить всех звать его «Викингом» типичным жалким выпендрежем в стиле Фрира.

69. АН = Анонимные Наркоманы; АК = Анонимные Кокаинщики. В некоторых городах также существуют Анонимные Психодельщики, Анонимные Никотинщики (тоже называются АН, чем вызывают путаницу), Анонимные Потребители Дизайнерских Наркотиков, Анонимные Стероидщики, даже (особенно в Манхэттене и окрестностях) нечто под названием Анонимные Прозаковцы. Ни в одном из этих Анонимных обществ никак не избежать разговоров о Боге.

70. Не говоря уже, согласно самым жестким направлениям школы мысли 12 шагов, о йоге, чтении, политике, жвачке, кроссвордах, солитере, романтических интригах, благотворительности, политической активности, членстве в Национальной оружейной ассоциации (НОА), музыке, рисовании, уборке, пластической хирургии, неустанной помощи окружающим, просмотре картриджей даже на нормальных расстояниях, собачьей преданности, религиозном пыле, неустанной помощи окружающим, неустанной моральной «разборки» окружающих, развитии жестких направлений школы мысли 12 шагов и ad почти что infinitum, включая сами общества 12 шагов, так что по бостонскому АА-сообществу иногда ходят слухи о некоторых невероятно продвинутых и реабилитирующихся с помощью жестких направлений людях, которые отметали один потенциальный эскапизм за другим, пока наконец, как гласят слухи, не оказывались на стуле, голышом, в необставленной комнате, не двигаясь, но и не засыпая, не медитируя, не воображая, – слишком продвинутые, чтобы переварить мысль об очередном занятии – потенциально эмоциональном эскапизме, так что им оставалось только совершенно неподвижно и неэскапично сидеть, пока через некоторое время все, что от них оставалось на пустом стуле, – славная, как на подбор, беловато-пепельная пыль, которую можно разом стереть одним влажным бумажным полотенцем.

71. Слоган бостонских АА отн. этого феномена – «Фарш невозможно провернуть назад».

72. О каковом пакистанце-менеджере, его предках, крысиных усиках и официозном стиле управления Макдэйду есть что сказать цветастого, блин.

73. Одна из небольших задач выпускников-проректоров, предположительно, – обходить этажи общежития и проверять такие мелочи, как туго ли забраны постели в комнатах, подкидывая неприятные штрафчики в расписания не убирающих постель и не закручивающих тюбик лодырей, хотя редкому проректору хватает комбинации дотошности и драйва, чтобы действительно обходить комнаты с планшетом, за исключением Обри Делинта, Мэри Эстер Тод и топоророжего Кеньяна Тони Нванги, который держит номер Пемулиса/Трельча/Шахта на особом учете.

74. Кубок Дэвиса – мужской, Уайтмен – женский.

75. Личный страх Хэла – что Тэвис бросит именно его карту и достоинство на растерзание Джону («Н. Р.») Уэйну, который ни разу за несколько матчей не проигрывал Хэлу больше трех геймов в сете, чтобы пощекотать нервы выпускникам и патронам на ноябрьской показательной фандрайзинговой «выставке» перед банкетом, хотя это и весьма маловероятно прямо перед «Вотабургером», когда Хэлу и так наверняка придется встретиться с Уэйном в полуфинале, а Штитту не захочется, чтобы перед важной игрой в памяти Хэла было свежо такое надругательство.

76. Некоторое время в младенческом возрасте Хэла Инканденцу считали жертвой какого-то синдрома дефицита внимания – отчасти потому, что он быстро читал и тратил мало времени на каждый уровень различных доCD-ROMных видеоигр, отчасти потому, что в принципе любой ребенок среднего класса и выше, даже слегка по правый или левый борт пика акме, считался жертвой СДВ, – так что довольно долго пришлось кататься по специалистам, а многие из тех специалистов уже были ветеранами встреч с Марио и были заранее склонны видеть в Хэле инвалида, но благодаря диагностическому мастерству Детского центра развития Брандейса негативные оценки не только были отозваны, но и сменили направление в континууме Неполноценный-Одаренный на 180 градусов, и большую безволосую часть детства Хэла классифицировали где-то между «На грани одаренного» и «Одаренным» – хотя отчасти высокий церебральный рейтинг был обязан тому, что диагностические тесты ДЦРБ еще не научились точно разделять чисто невральные дары от мономаньячно-одержимых интересов или усилий самого юного Хэла: Хэл как будто во всем и всегда старался так, словно вся его жизнь зависела от того, чтобы кто-то порадовался его успехам, хотя никто ни разу даже не намекал, будто на его жизнь как-то влияет поддержание облика одаренного или не по годам развитого, или хотя бы исключительно радующего, – и когда он отчеканил в памяти целые словари, базы софта для проверки правописания и руководства по синтаксису и затем ему выпадал шанс процитировать хотя бы малую часть того, что он вбил себе в оперативку, для гордо-безразличной матери или даже к этому времени весьма далекого от мира, как казалось Хэлу, отца, – а особенно публично – в массачусетских уэстонских школах в начале 1990-х до э. с. устраивались межшкольные устные соревнования по чтению и на знание орфографии под названием «Книжная битва», которые для Хэла были по большей части публичной пареной репой да бенефисом, – так вот, когда он извлекал требуемое из памяти и безупречно произносил перед определенными людьми, то ощущал почти ту же нежно-палевую ауру, как при послевкусии ЛСД, некий молочный ореол, почти гало одобрения, тем молочней от безупречного безразличия Маман, которая так ясно давала понять, что его ценность нисколько не обусловлена первым или даже вторым местом, ни в коем случае.

77. В честь чего Пемулис за лето (летом он живет в ЭТА, но с ГЧЦП не проходил квалификацию в европейский тур) создал и распространил (по себестоимости) несколько копий довольно прикольной нетребовательной игры на ТП, в которой были представлены изображение Делинта и пародия на адскую часть триптиха И. Босха «Сад земных наслаждений», каковая ТП-игра и по сей день не теряет определенную ночную популярность среди до-16.

78. (при условии ратификации надзорной комиссией Департамента мер и весов ОНАН окончательного контракта между GFR Co., Зейнсвилль, штат Огайо, и Бюро одобрения сделок Департамента неопределенных служб Соединенных Штатов, Вена, штат Вирджиния, 15 декабря ГВБВД).

79. И, понятно, без видеозаписи предсмертного обращения или теплого прощания – после краткого видеофонического бума к Году Шоколадного Батончика «Дав» эти цифровые приветы с того света снимало только безвкусное трейлерное быдло, а самые быдлаки еще и говорили последние слова через Заставки с мертвыми знаменитостями уровня Элвиса/Карсона.

80. Орин Инканденца знал, что Джоэль ван Дайн и доктор Джеймс О. Инканденца не были любовниками; миссис Аврил Инканденца не знала, что они не были любовниками, хотя ко времени ее знакомства с Джимом он уже был не в состоянии быть любовником в принципе, с неврологической точки зрения, хотя Джоэль неясно, знала ли Аврил даже хотя бы это, т. к. Джим и Аврил не были близки, а именно супружески, довольно долгое время, хотя Джиму и не была известна причина, отчего конкретно Аврил так жизнерадостно относится к тому, что они не близки, до случая с «Вольво», в котором Аврил, как оказалось, была с кем-то другим (Орин не скажет, с кем, и даже знает ли он, с кем) и рассеянно – и с катастрофическими последствиями, несмотря на неумышленность, – и, предположительно, после совокупления рассеянно написала на запотевшем стекле разогревшейся машины имя этого человека, которое исчезло, но возникло вновь, когда окно снова запотело, а именно когда Джеймс ехал в этот самый особняк снимать Джоэль и странную зыбкую сцену с материнским монологом «Мне-так-ужасно-жаль» из его последнего, как оказалось, фильма, который он ей так и не показал, а даже завещал захоронить картридж вместе с ним в медном гробу в той же последней воле, где оставил Джоэль абсурдный (и потворствующий зависимости) аннуитет, оспаривать который Аврил бы никогда не опустилась, но и который вряд ли не укрепил ее в подозрениях, что они все же были любовниками – Джоэль и Джим.

81. «Теория и практика применения красного цвета в фильмах Пекинпа», «Классические исследования картриджей», т. IX, № 1 и 2, ГПУАМКМКИТПО/!Д,О,МВЮ2007^).

82. Может, из подсознательного чувства противоречия компульсивной тяге к уборке Маман, и Орин, когда учился в ЭТА, и теперь Хэл – ужасные лодыри. В случае Хэла ситуация упрощается благодаря тому, что проректор третьего этажа общежития В – невероятно расхлябанный и отрешенный от жизни Корбетт Торп, который еще может спустя рукава позаикаться во время мотивационных экспериментов с зеленой молодежью, но точно никогда не дойдет до того, чтобы лично заявиться в спальни в белых перчатках и с планшетом. Марио заправляет постель безукоризненно, но держите в уме, что чем ему еще заняться-то. Наматрасник и простынь Хэла – фланель Bean-James River зеленого цвета и плед тартана «Черный дозор», а вместо одеяла – зеленый зимний спальный мешок с волокнистым наполнителем неизвестного происхождения и стоимости, потому что его подарили на Рождество без ярлычков и ценников.

83. Бостонский полицейский департамент.

84. Доступна на ROM через InterLace@deltad3.COM или в мягкой обложке от Delta/Delacorte (остатки тиража на складе), импринта Bantam-Doubleday-DellLittle, – Brown, отдела Bell Atlantic/TCI.

85. = не аффилирован с какой-либо академией.

86. Правила юниорского тура ОНАНТА позволяют держать возле корта кислород после несчастного случая с эмболией в Райли, Сев. Каролина, ГБПМ.

87. См. выше: примечание 24.

88. Со времен заявления о таинственной краже со взломом и последующего случая в ГПУАМКМКИТПСI/IД,О,МВЮ2007(s), когда представитель «Данлопа» проезжал от ЭТА из Бостона через Оллстон и увидел не одного, а целых трех подростков в разных подворотнях, барыживших новенькими блестящими «Данлопами», что приравнивалось, по словам представителей «Данлопа», едва ли не к сговору с целью мошенничества.

89. То, что не ясно как день, что значит «это» и «переживать», а также как можно одновременно страстно переживать и не переживать вовсе, и что в попытках как-то это переварить сжигаются огромные объемы внутренней психической энергии, особенно с 16 до где-то 18 лет, – на взгляд Шахта, не случайность и не слабина педагогики ЭТА, хотя порядочная доля контингента ЭТА, напротив, считает, что Штитт псих и по большей части свадебный генерал, и потому предпочитает полагаться на планшет и скучную статистику старшего проректора Делинта, которые хотя бы показывают, на каком ты уровне, сравнительно, в любой момент.

90.

Например:

Избранный отрывок из индивидуальных неформальных собеседований с Д. У. Гейтли, сотрудником с проживанием, реабилитационный пансионат для алкоголиков и наркоманов «Эннет-Хаус» пансионатного типа, Энфилд, штат Массачусетс, сразу после собрания АА «Бруклайнская молодежь» и до ок. 2329, среда, 11 ноября ГВБВД

– Боюсь, я просто вынужден отрицать инсинуации, что это неверность или неблагодарность – оказаться в затруднении с пониманием некоторых довольно сильно бросающихся в глаза противоречий в этой так называемой Программе, которую, как ты, кажется, ожидаешь, мы должны просто взять и слепо заглотить целиком, а потом ходить с остекленевшим взглядом и вытянутыми руками, попугайничать и цитировать.

– Джофф… Джоффри, друг, по-моему, нет никаких инсинуаций, брат. Я тебя точно ни в чем не обвиняю.

– Нет, ты просто сидишь, скрестив руки, киваешь с этим своим всевечным терпением, которое транслирует снисхождение и осуждение без необходимости брать на себя ответственность произносить инсинуации вслух.

– Может, когда я киваю с терпением, на самом деле я терпелив к себе, из-за того, что не закончил школу и так далее, и теперь мне трудно за тобой успевать.

– Ох уж эта тактика АА маскировать снисхождение скромностью…

– Наверное, мне просто жалко, что тебя сегодня так расстроила Программа. Помню, меня она тоже часто расстраивала. Так что не знаю, что тебе сказать ободряющего, кроме того, что говорили мне: просто держись.

– По одному дню за раз.

– Брат, мне больше нечего тебе сказать, но лично мне это помогло. Я знаю, что мне теперь неважно, если я ее вообще возненавижу. Все равно – надо. И ни мне, никому другому лучше не станет, если я начну негативить новичков и решать свои проблемы, срываться на них с очередными загадками про Бога.

– Мистер Гейтли, сэр, сегодня я обнаружил, что сижу на очередном собрании Анонимных Алкоголиков, главное Послание коего – важность посещения новых собраний Анонимных Алкоголиков. Как же раздражает этот аспект морковки перед ослом в необходимости плестись на собрания, только чтобы услышать, как надо плестись на новые собрания.

– Понимаю.

– Я имею в виду, словно бы то, что сообщат на этих будущих собраниях, куда меня увещевают приплестись, никак нельзя сообщить немедля, на этом же собрании, вместо остекленевшего перечисления увещеваний посетить какието смутные будущие собрания с откровениями?

– Я изо всех сил стараюсь не отстать от твоей мысли, Дэй, друг.

– И сегодня я сажусь на очередной колченогий стул, пестуя это остекленевшее пассивное зрительское состояние разума, к которому, очевидно, они приучают новых адептов, сажусь рядом со зловонным Эмилем М. и стараюсь раскрыть свой несчастный, запутанный, отравленный Отрицанием разум во всю доступную мне мощь, выслушивая, как этот побитый жизнью йелец в желтых слаксах подробно излагает свои случаи горячки, отвратительность которых препятствует всякой Идентификации…

– Помню, слышал, как Пэт тебе говорила, что когда кажется, будто люди, которые идут перед тобой, за тобой следят, – это совсем паршивая «белочка», брат.

– А я ее просветил, что в мире хорошо известна тактика слежки под названием «рамочная слежка», при которой несколько членов группы наружного наблюдения располагаются впереди объекта.

– Только вот я не помню, объяснял ты или нет, зачем четыре человека из какой-то таинственной организации, про которую ты тоже не объяснял, будут применять такую сложную тему для слежки за учителем социологии, который бредет из своего четвертого бара в пятый.

– Только вот я перебил, как ты делился, знаю, прости.

– Твоя порядочность – главная причина, почему я прихожу со своими сомнениями к тебе, Дон. Ты это знаешь.

– Приятно слышать, Дэй, друг.

– В смысле – а с кем еще тут разговаривать? С девушкой, которая вытаскивает свой глаз и играет с ним? С беднягой Юэллом с его обсессивными графиками татуировок? С Ленцем?

– Приятно слышать, что ты считаешь меня порядочным человеком, с которым можно поговорить. Для того я здесь и сижу. Лично мне в начале точно нужно было с кем-то говорить. Ты не забыл, к чему вел перед тем, как я вле… прервал?

– К тому, что изрек тот калека из Лиги плюща, одной его сентенции в духе АА. Он сказал, что только одному новичку на миллион тех, кто приплетается на закрытые собрания Анонимных Алкоголиков, там на самом деле не место.

– В смысле, он не страдает от Болезни, такой смысл?

– Да. И что он сказал, что – цитирую – если Вы – как будто глядя прямо на твоего покорного слугу с тем же самым устало-веселым терпеливым выражением, которое вы все не иначе как репетируете перед зеркалом, – он сказал, что только одному новичку на миллион там не место, и если – цитирую – Вы думаете, что это Вы тот самый один-на-миллион, то Ваше место точно здесь. И все вдруг как взвоют от восторга, затопочут ногами, прыснут кофе из носу, примутся тереть глаза тыльной стороной ладони и подначивать друг друга локтями. Взвыли от восторга.

– А ты такой, типа, сидел неулыбчивый.

– А главное, то, на что все навешивают ярлыки Отрицания или неблагодарности, на самом деле ужас, Дон. Ужас, когда признаешь, что у тебя есть некая проблемка с легкими седативами и хорошим кьянти, и искренне желаешь рискнуть и попробовать лечебную модальность, которая, как божатся миллионы, помогла им с их проблемами.

– Это ты про АА.

– желаешь во всю мочь поверить в нее и попробовать, а потом, к своему ужасу, обнаруживаешь, что Программа проникнута очевидными и идиотскими софизмами и reductia ad absurdum, которые…

– Я вынужден попросить тебя попробовать сказать все это еще раз другими словами, чтобы я за тобой успевал, Джоффри, если ты хочешь, чтобы я следил за мыслью. И прости, если это звучит снисходительно.

– Дон, я абсолютно искренен, когда говорю, что мне страшно, когда я вижу, что в этой якобы чудотворной доктрине Программы так много параграфов, которые не сходятся. Которые попросту нечленораздельны. Которые никоим образом не напоминают ничего похожего на здравый смысл.

– Вот теперь я за тобой успеваю, брат.

– Скажем, сегодняшний пример с одним на миллион. Дон, позволь задать вопрос, Дон. Со всей откровенностью. Почему в АА не должны быть все люди мира?

– Все, Джоффри, я опять отстал.

– Дон, почему для АА не подходит всякое бесперое двуногое на земле? Почему, по аргументации АА, не все на свете алкоголики?

– Ну, Джоффри, признать Болезнь – полностью личное решение, ведь никто не может сказать другому, что он…

– Нет, выслушай меня секундочку. По собственной излагаемой логике АА выходит так, что в АА должны быть все. Если у тебя какая-то проблема с Веществами – значит, ты должен быть в АА. Но если ты говоришь, что у тебя нет проблемы с Веществами, – другими словами, отрицаешь, что у тебя проблема с Веществами, – то поздравляем, ты по определению в Отрицании, а потому, оказывается, нуждаешься в противостоящем Отрицанию содружестве АА даже больше, чем те, кто может признать свою проблему.

– Не смотри на меня так. Найди же изъян в моей аргументации. Заклинаю. Продемонстрируй, почему в АА не должны вступить все и всяк, учитывая отношение АА к тем, кто не верит, что им тут место.

– А теперь ты не знаешь, что сказать. На этот случай утешающих клише не изобрели.

– Есть слоган, который вроде подходит: парализ-анализ.

– О, очаровательно. О как замечательно. Ни в коем случае не задумывайтесь о разумности того, от чего, по их словам, зависит ваша жизнь. О, только не задавайте вопросов. Не спрашивайте, не безумие ли это. Просто откройте ротик, скажите «А-а», вот вам еще ложечка.

– Для меня этот слоган значит, что незачем спорить с Программой с какимто интеллектуальным подходом. «Сдайся, чтобы победить», «Отдай, чтобы удержать». «Бог, как ты его понимаешь». Это все не что-нибудь там интеллектуальное. Уж поверь, я был на твоем месте, друг. Можно доанализироваться до того, что будешь лбом столы колоть, и наконец найти причину уйти, Туда, где поджидает Болезнь. А можно остаться, держаться и стараться изо всех сил.

– Следовательно, ответ АА на вопрос об их аксиомах – сослаться на аксиому о нецелесообразности подобных вопросов.

– Я не АА, Дэй, друг. Ни один, типа, отдельный человек не может отвечать за АА.

– Я что, перехожу границы дозволенного, когда вижу во всем этом что-то тоталитарное? Что-то, не побоюсь этого слова, неамериканское? Воспрещать фундаментальный вопрос о доктрине, сославшись на доктрину против вопрошания? Разве это не тот самый ужас, которому ужасались мэдисонцы в 1791-м? Поправки I и IX? Моя жалоба не удовлетворена, потому что петиция на ее удовлетворение априори воспрещена нецелесообразностью любых петиций?

– Бля, я уже на пару кругов отстаю, настолько за тобой не успеваю. Ты серьезно сам не вдупляешь, какую дурь несешь об Отрицании?

– Мне кажется, твоя неспособность ответить на мой вопрос означает, что либо я прав – и вся парадигма АА «Неоспоримая принадлежность против Отрицания» стоит на логических глиняных ногах, следовательно – ужас, либо что твой разум притуплен снисходительной жалостью ко мне по какой-то причине, которую я не понимаю, – уж вне всяких сомнений, из-за Отрицания! – в каковом случае твое выражение лица прямо сейчас – именно то усталое терпение, от которого на каждом собрании хочется попросту выть.

– Ну так вой. Тебя никто не выгонит.

– Какое утешение.

– Вот это я точно знаю. Отсюда тебя никто не выгонит.

90. «Трубочист» – термин Северного побережья, с которым Гейтли рос, и до сих пор из терминов для обозначения мужчин-гомосексуалистов ему известны только этот и «пидор».

91. Диана Принс, Перт Амбой, Нью-Джерси.

92. Парад-алле переживаний, суть которого отлично отражена на постерах в виде знамен, которые Д. Пал по указке Делинта развешивал каждую осень на шкафчиках выпускников в обеих раздевалках, с надписью «Настоящие победители никогда не сдаются», пока какой-то другой проректор не нажаловался Штитту и тот не заставил Делинта их снять.

93. Выше уже точно упоминалось, что проректоры ведут один маргинальный предмет в семестр и работают ассистентами на корте Обри Делинта – Lebensgefahrtin Штитта, и что их положение в ЭТА маргинальное, непрестижное, а духовное состояние – в континууме между ожесточением и смирением, и многим более неврастеничным студентам ЭТА проректоры кажутся отталкивающими, как кажутся отталкивающими дряхлые старики, потому что своим видом не дают студентам забыть, какой непрестижный удел существования в Чистилище ожидает низового юниора с незавидным рейтингом; и хотя парочку проректоров боятся, не уважают ни одного, и избегают, отчего им приходится сбиваться в кучку и держаться вместе, и потому они являют собой грустное зрелище, с аспирантским привкусом вечного студенчества и эскапизма.

94. Pink – первая DOS Microsoft Inc. после Windows, быстро апгрейднутая до Pink2, когда «ИнтерЛейс» сделал все на свете на 100 % интерактивным и цифровым; к ГВБВД уже почти динозавр, но все еще единственная ось, на которой дерево Mathpak/EndStat работает без постоянных пауз и рекомпилирований.

95. По-проректорски унылая должность в Администрации любительского спорта в крошечном Троппингеширском провинциальном колледже в Фредериктоне, Небраска, – альма-матер Ч. Т.

96. Одновременно странно, но и понятно, что получать какую-то стипендию вуза (она же райд), хотя мало кто из эташников (и уж точно не Орин Инканденца) испытывает финансовые затруднения, тем не менее чрезвычайно важно с точки зрения самооценки, раз выбор университетского тенниса – сам по себе признание поражения и отказ от дорогой сердцу мечты о профессиональном Шоу.

97. И отдаленно, но со странной одержимостью присматривать за Марио, от чьего лордотического присутствия в комнате Тэвис бежал так же быстро, как Аврил – от искушения перелоббировать Орина по поводу БУ, так что какое-то время, если в комнату одновременно входили Орин и Марио, в коридоре раздавался грохот столкновения при пересечении векторов бегства Ч. Т. и Аврил.

98. Массачусетский департамент налогов и сборов.

99. Как это формулируют, например, белофлаговцы, 99,9 % того, что происходит в отдельно взятой жизни, на самом деле от человека не зависит, а тот 0,1 %, что под контролем, по большей части состоит из выбора принять или отрицать неизбежное бессилие над остальными 99,9 %, и от попыток разобраться во всем этом у Дона Гейтли лоб багровеет.

100. На некоторых первых свиданиях они смотрели высокобюджетные коммерческие фильмы, и Орин однажды ненароком вслух обратил внимание, как странно смотреть коммерческие фильмы с девушкой, которая красивее любой актрисы в фильмах, и она сильно треснула ему по плечу, так, что он чуть с катушек не слетел от восторга.

101. Международное братство работников пирса, верфи и дока.

102. Цитата: «Случай множественных «выстрелов» [нейронов], проявляющихся в моторной, сенсорной и/или [психической] дисфункции, с потерей сознания и/или конвульсиями или без», плюс закатившиеся глаза и проглоченный язык.

103. Чтобы академии ОНАНТА считались настоящими школами, а не просто затянувшимися спортивными лагерями, все инструкторы и проректоры, кроме старшего, обязаны числиться скорее педагогами, проректорствующими как бы на стороне.

104. Дворкинская [242] организация любительниц кожаных прикидов, состав которой на Восточном побережье США достигал пятизначного числа, пока безобразные бунты в спортивном центре «Пиццитола» в Провиденсе, Род-Айленд, в ГБПММ не дискредитировали ФППЖО и не привели к расколу.

105. На каждом этаже общежития есть Комната отдыха, да и комнатный ТП с телефонными консолями и (по индивидуальным просьбам детей) модемами – тоже обычное дело, но только у юниоров и спортсменов старшего возраста ЭТА в личных комнатах есть приводы для картриджей – административная уступка двухлетней давности, во многом заслуга Трельча, который так достал по этому поводу Чарльза Тэвиса, что он наконец сдался, лишь бы пацан прекратил шастать в его кабинет и разговаривать с кулаком, прикидываясь, что ведет репортаж о «скандале из-за нарушения прав личности, который разворачивается на наших глазах прямо здесь, в тихом и мирном Энфилде», – но ни к одному из приводов (как и в Комнатах отдыха) нельзя подключить материнские карты для Спонтанного распространения «ИнтерЛейс» или серьезных игр, потому как запойный просмотр и видеоигры приводят к пассивному ступору, который философия ЭТА считает подрывающим все причины, по которым дети вообще сюда поступают.

106. Например, в конце этого месяца якобы будут снимать для маргинального рынка просмотра-по-заказу Пригласительные игры «Вотабургер».

107. Иногда, особенно в начале осени и конце весны, случаются перерывы в несколько недель; РЭТА не вещает, когда большинство учеников на каких-нибудь соревнованиях, а субботние занятия часто отменяют – это, между прочим, одна из причин, почему столько курсов проректоров назначаются миссис

А. М. И. на субботу.

108. Оказывается, Parti Q. – провинциальная, внутриквебекская партия; Bloc – ее федеральный двойник, с членами в парламенте, и так далее и тому подобное.

109. Например, позже в тот же день, 7.11, когда Хэл Инканденца сидит на краю своей незастеленной кровати раздетый, с подвернутой под себя здоровой ногой и больной лодыжкой в бадье уборщика с разведенной солью Эпсома, просматривая одну из старых обувных коробок из-под Hush Puppy Марио с письмами и снимками. По субботам бывают уроки, тренировки и дневные матчи, но ни кондиционных пробежек, ни занятий в качалке. Необычные неравные матчи днем прошли на протертых тренерами до блеска Центральных кортах под ровным металлическим небом без солнца. Воздух еще влажный после обеденного дождя. Матч самого Хэла оборвался, когда вэшка Хью Пембертон получил у сетки мячом в глаз и заковылял по квадрату подачи неровными кругами. Хэл пропустил поход в насосную и пораньше ушел в душ в главной раздевалке, где был почти один. Завтрашний общий ужин на День Взаимозависимости в ЭТА – важная тема, на него каждый приходит в специально подобранной шляпе, плюс подают реальный десерт и после еды показывают фильм производства Марио, а иногда бывает хоровое пение. Хэл и Пемулис, Сбит и Аксфорд, Трельч, Шахт и иногда Стайс устраивают свой собственный частный банкет-в-«Неисследованной-жизни»-перед-ритуальным-ужином-Дня-В., потому как воскресенье – обязательный выходной. Хэлу слышно, что необорванные матчи еще идут. Солнце не успело посветить, как уже заходит. Трубы Админки начинают завывать и распевать от толпы детей в душе. Острые бледные тени сеток вытягиваются поперек боковых линий на северных сторонах кортов. Марио – более-менее архивист семьи Инканденца ex officio. Марио весь день сидел взаперти с Диснеем Литом, корпел над подготовкой к воскресному кинофестивалю и банкету. Телефон молча лежит поверх автоответчика на зарядном блоке консоли. Его антенна вытянута и просто торчит, излучая скрытую угрозу молчащих телефонов. Звонок телефона скорее чирикает, чем звонит. Зарядная консоль аудиосвязи прикручена на кронштейне сбоку к ТП Хэла и Марио, и ее красный огонек мигает в тягучем ритме радиовышки. Телефон и автоответчик остались от дней учебы Орина в ЭТА – старые модели из прозрачной пластмассы, чтобы было видно спагетти проводов, чипы и жестяные диски технических цветов. Единственное сообщение, когда Хэл вошел, было от Орина в 14:12. Орин сказал, что позвонил просто спросить, не задумывался ли Хэл часом, что все у Эмили Дикинсон – т. е. «Красы Амхерста» Эмили Дикинсон, канонической агорафобной поэтессы, – что все до единого канонические стихи мисс Дикинсон можно пропеть без потерь и слоговых искажений на мелодию «Желтой розы (Техаса)». «Ее бы я не стала ждать, Но Смерть – меня ждала,[243] – иллюстративно пропел Орин на записи. – Надеюсь, Боженька меня К себе наверх возьмет». Вернее, как бы пропел. На заднем фоне раздавались шумы профессиональной спортивной раздевалки – стук дверец шкафчиков, отражение басов от кафеля и стали, личные радио, шипение антиперспирантов и лака для волос. Странное герметичное эхо любых раздевалок – хоть юниорских, хоть про. «Мой старый маленький вулкан совсем зарос травой» [244] и т. д. Мясистый шлеп профессионального хлыста из полотенца по взрослой коже. Смех черного фальцетом. Голос Орина на записи сказал, что просто перехватил пару свободных секунд поинтересоваться, что думалка Хэла выдаст на сей счет.

Хэл сплевывает табак «Кадьяк» в старенький стакан с ракетной эмблемой НАСА на прикроватном столике, отсутствующе и бесцельно шурша письмами-треугольничками, набитыми в коробку, – этакий Ролодекс различных записок и корреспонденции, которые Марио спасал из корзин для бумаг, мусорок и помоек и тихо прятал в обувных коробках. Марио не возражает, когда Хэл копается в его вещах в шкафу. Вместо ручки у шкафа Марио полоска ткани. В идеале бы еще иметь ведро с очень холодной водой, чтобы переносить больную лодыжку из одного ведра в другое и обратно. С Западных кортов девчонок доносится свисток. Кто-то маленький в коридоре за закрытой дверью кричит «Не угадал!» кому-то дальше по коридору. Ни одно письмо из слоупочты в коробке не адресовано Марио и не написано им. Кровать Марио застелена неаккуратно, небезукоризненно. Кровать Хэла не застелена. Диплом матери Хэла и Марио в Макгилле был посвящен употреблению Э. Дикинсон дефисов, тире и запятых. От воды с солью Эпсома его мозоли белеют. Вокруг навалено нестираное постельное белье. Телефон чирикает. «Пышно стлать постель» или «Пышно стлать постель». Телефон опять чирикает.

Трогательный образец физической почты, которую миссис Аврил Инканденца посылала своему старшему сыну Орину со времен сведения счетов с жизнью д-ра Дж. О. Инканденцы, обычное письмо на каждодневные темы с юмором, которое – и вот трогательный момент – предполагает контекст регулярной межличностной переписки, по-прежнему

20 июня Г. Б. П. «М.»

Дражайший Филберт!

Неделька на нашей Тмутараканской горе^11 в городе Энфилде выдалась тихой – жара сегодня царит африканская, безветрие, тишь да гладь, словом – лепота. Всякий представитель флоры на территории навострил пестик и трепещет лепестками на решительно бесстыдный манер в ожидании пчелы-трудяги. Весь холм дремотно жужжит. Вчерашним днем твой дядюшка Чарльз повстречал на северной тропинке шмеля такого размера, что, по его заверениям, гуд от него стоял, что от тубы, и потому он без промедления снабдил мистера Пала и его сотрудников пневматическими винтовками для стрельбы по тарелочкам и отрядил «…извести засранца размером с «Сикорского». Избавлю тебя от подробностей последующих злоключений команды, трое участников которой уже находятся в удовлетворительном состоянии в лазарете.

Малочисленность децибел в округе объясняется вчерашним отъездом всех шести команд «А» в Милан с Герхардтом, Обри, Каролиной, а также Уркартом у педагогического руля. Кажется, не так много воды утекло с той поры, как мы видели тебя, Марлона, Росса и прочих на увеселительной поездке на европейские игры на грунте. Как сейчас помню, как прижималась к окну терминала, стараясь разобрать моего Филберта в невозможно маленьких иллюминаторах самолета. Всякий раз я рыдала как дурочка, смущая всех вокруг, за исключением Марио, который тоже давал волю слезам.

Что до меня, то я все утро мытарилась и канителилась, сидела на видеофоне твоего дядюшки Чарльза и умасливала редакторов разнообразных цеховых изданий для супермаркетов опубликовать последнюю петицию БФМc исправить «От 10 товаров и меньше» на этих!*#!*# экспресс-кассах. Один старикашкаредактор заявил, что с превеликим удовольствием пришел бы на помощь, но руки его связаны ввиду того, что это издание посвящено исключительно вопросам рекламы в магазинах. Когда же я предположила, что комедийная отдушина в виде бюллетеня под заголовком «От одной ошибки и больше» была бы не лишней, он хохотнул. Хохот – это хорошо. Мы и сами не прочь похохотать. Однако я сумела-таки выкрутить руки (а это труднее сделать по телефону, чем можно себе представить) журналам «Еженедельник» сети магазинов «Продьюс», «Ежеквартальник» «Стар Маркет» и «Полки и тележки» «Прайсчопперс», так что шестерни грамматического правосудия, хотя и со скрипом, но продолжают вращение.

Последняя новость из академии – твой дядюшка Чарльз под конец прошлой недели измерил уровень холестерина в крови. Хотя поставленный вердикт на поверку оказался не страшнее невразумительного «От нормального до умеренно-высокого» (sic), последняя категория послужила причиной, как с легкостью можешь себе вообразить, долгих метаний по комнатам и многодецибельного нытия, а также обетов пожизненного сухоядения. Твой дядюшка Чарльз уже на протяжении нескольких месяцев сделал своим обычаем проглатывать три чайные ложки рыбьего жиру, прежде чем отправиться на заслуженную боковую. У твоих братьев вошло в привычку забегать в скучную ночь лицезреть, как Чарльз черпает ложкою и глотает жир, из чистейшей любви к гримасам, сопровождающим процесс. На день, когда ожидались результаты, я наобум Лазаря заказала бедолаге онлайн поваренную книгу рецептов низколипидной, полезной для артерии пищи, и твой дядюшка Чарльз уже залпом проглотил ее и состряпал парочку лакомств. Сегодня нам предстоит канителиться с пирожками с капустой – что ж, рисковать нам не привыкать. Бьюсь об заклад, прежде чем уляжется спазм ангста, бедолага успеет изобрести способ добавить рисовые отруби^13 в зубную пасту. Простосердечный человек – пожелаем же его сердцу и здоровья!

Ах, будь моя воля, я бы так и продолжала растекаться мыслью по древу да разливаться соловьем. Но рожок зовет, пора вернуться к измывательствам над бакалейщиками. Один из абитуриентов этой осени*5, оказывается, сын баснословно богатого Телебакалейщика^3 с севера Среднего запада, так что не исключено, что и в тех краях солецизм на экспресс-кассах прикажет долго жить.

Само собой разумеется, желаю тебе не забывать в приличествующие моменты надевать капу и нимб и есть как минимум один зеленый листовой овощ ежедневно.

О – и какою радостью обернулась весть об арбитраже и контракте! Мистер Делинт прочел детальный отчет и пересказал нам все до буковки. Горжусь тобою как никогда.

Скучаю по Вам, и целую, и люблю,

И проч.

И образчик одинаковых ответов, приходящих в ответ на эти письма

миссис Инканденца

Дорогая ____,

В виду большого количества почты, которое к счастью «Новоорлеанские святые»® получают со всех краев 2-й Сетки интерлейса^9, с сожалением сообщаем, что О_И__ИН__НД_НЦА_£_1 не может ответить

на Ваше письмо лично, однако, несмотря на это, от лица «Новоорлеанских святых»® ОРИН просил меня поблагодарить Вас за Вашу любовь и

поддержку и передать наилучшие пожелания.

Также прилагаю особое фото с игры с личным автографом 20 х 25 см, где

изображен О1^И1Н___1__Н,___Ц:А__^__, в знак того, каким важным

событием Ваше письмо имело место быть для нас.

С увожением,

Джетро Бодин

Сотрудник отдела корреспонденции

И проч.

– М-мяулло.

– Представляю тебе скоростную стратегию соблазнения номер 7.

– Орин. С кануном Дня Взаимности. E Unibus Pluram и все такое прочее. Все так и прячешься от инвалидов?

– И априори, Хэлли: номер 7 никогда не дает осечек.

– И вовсе не каждый дикинсоновский стих распевабелен под «Желтую розу», О. Прости, что разочаровываю. К примеру, «Пышно стлать постель – Стлать и трепетать» – это даже не ямб, куда уж там тетраметр/триметр.

– Просто теория. Просто предлагаю думалке на рассмотрение.

– Не могу не одобрить эту практику. Но эта конкретная теория, увы, пшик. Плюс не уверен, что ты хотел сказать именно «априори».

– Но номер 7 все равно вариант без осечек. Представь. Добываешь кольцо. Как обручальное. Так что ты предстаешь перед Субъектом заметно женатым.

– Ты же знаешь, как я ненавижу твои звонки про стратегии.

– Также, конечно, сработает, если ты в самом деле женат. В этом случае кольцо у тебя и так есть.

– Я тут отмачиваю лодыжку, О.

– Цель – предстать перед Субъектом женатым, причем счастливо, и завести с ней разговор, в котором только и говоришь, как с головой влюблен в свою жену, какая она чудесная жена, какой синий и яркий запал страсти в центральной обогревательной системе твоей любви к ней, твоей жене, даже после нескольких лет совместного проживания.

– Я тут сижу и копаюсь в старой коробке с письмами, чтобы убить всего пару минут до того, как наша куча поедет на тягаче на ежегодную раскраску города Пемулисом в канун Дня В.

– Но пока все это говоришь Субъекту, твое поведение тем не менее указывает, что тебя к ней влечет.

– Почему-то горько каждый раз слышать, как ты говоришь слово «Субъект», хотя имеешь в виду полностью противоположное.

– Но без флирта и похоти, поведение. Скорее она просто сильно и невольно влечет. Почти как если бы она тебя загипнотизировала. О твоем влечении может говорить то, как ты во время разговора следишь за движениями Субъекта, или тот отсутствующий напряженный вид, с которым голодный смотрит, как другие едят. Следуя взглядом за вилкой как заворожденный. С, конечно же, время от времени вспышкой боли и конфликта в глазах из-за того, что вот ты невольно заворожден человеком, который не является твоей поднебесной женой, в чем и…

– Все, время. Йо. Думаю, ты хотел сказать, скорее «неземная». А еще, думаю, ты хотел сказать «завороженный». И скорее «к ней влечет», а не «она влечет».

– Знаешь, в чем твоя проблема, Хэлли?

– Только одна?

– Но ты погоди и увидишь, что 7-я стоит того, чтобы не отвлекать меня на лирические отступления. Потому что суть в том, чтобы донести, как невероятна победа ошеломляющего женского очарования Субъекта, что ты ее хотя бы даже замечаешь – Субъекта, ведь ты так влюблен в свою жену, что даже едва замечаешь большинство женщин как даже женщин, куда уж там невольно увлечься Субъектом, и куда уж там, чтобы в твоем влюбленном разуме проскочила, хотя бы даже невольно, мысль об адюртере. И тебе даже не надо все это прямо излагать. Субъект сама примет выводы. В этом и суть вспышек сомнений в заворожденных глазах или совершенно невольного измученного стона, быстрого укуса фаланги указательного пальца.

– Ладонью по лбу, всякое такое.

– Просто покажи, какой-то ты измученный, и Субъект сама начнет принимать выводы об этом – о невольном влечении, которое так болезненно для тебя и так лестно и триумфально для нее.

– Так, погоди. Это же беседа – ну, когда надо имитировать вспышки и стоны? В смысле, беседа как на коктейльной вечеринке? Или просто набрасываешься с фальшивым колечком на любую девчонку на автобусной остановке и заводишь волынку об измученной любви к неземной жене?

– Где угодно. Место не имеет значения. 7-я – мобильная и не дает осечек. Суть в том, чтобы лавировать тему боли из-за верности и влечения до момента, когда чуть ли почти не ломаешься и спрашиваешь Субъекта со всей измученной искренностью, правда ли, что из-за твоего невольного мнения о ней как о заметной женщине, и при этом влекущей, ты стал плохим мужем. Изобрази уязвимость и попроси оценить, эту, как ее, чистоту твоей души. Кажись отчаянным. Ведь потрясена до основания вся твоя брачная самооценка. Практически умоляй Субъекта успокоить тебя, что у тебя незапятнанная душа. Заклинай Субъекта, чтобы она призналась, что же в ее очаровании даже моментально вытеснило твою поднебесную жену из сердца. Представь влечение, которое испытываешь к Субъекту, как страшный кризис личности и души, с которым помочь может только она, Субъект, лицом к лицу.

– Как трогательно.

– Если так вышло, что ты по правде женат, дополнительное преимущество посылки 7-й стратегии в том, что вы с Субъектом оба, хоть и ненадолго, можете поверить. В посылку. Посылку про невольную страсть обреченного там рыцаря.

– И конечно, О., Субъект как раз сама замужем, часто с маленькими детьми, и подставляется прямиком под твой прицел.

– Вопрос этих, как их, личных предпочтений и вкусов никак не касается того, что 7-я бьет без осечек метко. Сила в обреченном измученном невольном человекопаденческом аспекте, перед которым, похоже, не может устоять ни один Субъект.

– Ну, ainsi [245].

– Ну что ж, О, это какое-то извращение. Даже извращенней 4-й. Это же была 4-я? Которую ты придумал благодаря Лоучу – когда ты якобы только что из иезуитской семинарии после энного количества лет дисциплинированного целибата против плотских влечений, которые ты даже ни разу не испытывал, будучи духовным человеком по природе, до того самого мига, пока не встретился глазами с Субъектом? С требником и воротничком напрокат?

– Это 4-я, да. 4-я – тоже вполне себе рог женского изобилия, но демографически-психологическая выборка потенциальных Субъектов Уже. Заметь, я никогда не говорил, что 4-я не дает осечек.

– Ну, можешь гордиться собой. Ты достиг нового уровня извращений. Фальшивое кольцо и выдуманная супруга. Ты как бы выдумываешь женщину, которую любишь, только чтобы соблазнить кого-то другого и предать ее. С чем сравнить. Это как подначивать кого-нибудь вместе осквернить могилу, в которой, хотя они и не знают, на самом деле пусто.

– И это все, что я заслужил за бесценные плоды тяжкого опыта, от человека, который до сих пор считает бритье чем-то невероятным.

– Мне пора. Надо заняться одним прыщом.

– Ты не спросил, почему я перезвонил. Почему звоню в часы с самым дорогим тарифом.

– Плюс у меня что-то зуб разболелся, и это выходной, и хочется переговорить с Шахтом о зубе до завтрашнего сдобного дня миссис Кларк. Плюс я голый.

– Я удивлен, что ты вообще там. Лично. Уж ожидал, что мне ответит Бесплотный Голос. Уж думал: позвоню кому-нибудь еще в академии, а он тебе про меня передаст. Сколько у вас там, 16:00? Почему ты не на улице, не играешь? Только не говори, что Штитт теперь из-за кануна Дня В. отменяет дневные игры.

– Я попал одному парню, Пембертону, у сетки в глаз. Нечаянно. Прошло всего четыре гейма. Он запустил мне такого здорового неторопливого пушистого гуся, ну я и думал его обезоружить. Только обезоружить. А он даже палку не поднял. Прямо в левую глазницу. Со звуком, как пробка из шампанского. Проректор по имени Корбетт Торп сказал, что, ему кажется, у Пембертона отслоилась сетчатка. Ну что-то там точно отслоилось. Он ходил сужающимися кругами, будто его кувалдой треснули.

– Так и слышу, как ты прям раскаиваешься.

– Волки и лес, О. Мне и самому куда только не прилетало. А откуда вдруг безумные метрические теории об Эмили Дикинсон, кстати говоря? И как там твои рыскающие злодеи на колясках?

– Ты же в этом году вдруг юниор из топ-10, Хэлли, с чего бы это вообще Штитту бросать на тебя такую моль чуланную, как Хью Пембертон?

– Ты его помнишь?

– Как забыть пацана, который подает как будто в книксене? С белым козырьком и янтарными очочками? Он висел на волоске с нижней ступеньки рейтинга с девяти.

– У нас всю неделю мясорубка. Штитт ставит команды В против А. Донни говорит, для закалки В. А еще сегодня нам громко сообщили с вышки, что кому-то из тренеров показалось, будто ашки в Порт-Ваше выглядели неуверенно.

– А у нас презирают неуверенность.

– Я бы сказал, с нас сбивают спесь перед фандрайзингом и потом «Вотабургером», где Уэйну наконец выпадет шанс спустить с небес на землю этого Вича.

– Но не будем забывать о тебе, Эйч. Могу заехать как минимум на полуфинал «Вотабургера», если нужен стимул.

– В смысле – лично, О?

– Говорят, на тебя стоит взглянуть.

– Говорят?

– Я как индеец, держу ухо у земли, Хэлли.

– Как минимум для очень низких Субъектов, как я понимаю.

– В эту пятницу мы играем на выезде с «Патриотами», какого там, 27-го, 28-го, – но это суббота днем. Днем воскресенья я уже буду у вас, если ты еще не вылетишь из игры.

– Тебе, наверное, придется надеть какой-либо опознавательный знак на шею, чтобы я тебя увидел.

– Значит, по странному совпадению ты будешь там как раз тогда, когда я приеду играть.

– Само собой разумеется, ты меня заранее предупредишь, если с вами полетит кто-нибудь, кого мне не хочется видеть.

– В против А – скорее какой-то тихий ужас, а не накачка уверенности. Парни выпускают пар самыми извращенными способами. Сбит победил Глокнера за сорок минут, а потом всем продемонстрировал, что под носками на нем были трехкилограммовые вериги. Ван Слак после Уэйна буквально разрыдался на глазах у всех.

– Говорят, у Уэйна только один режим.

– Потом в четверг Койл привязал левое запястье к правой лодыжке и все равно уделал новенького Стокхаузена, пока Штитт не послал Текса Уотсона прекратить хулиганство.

– Но и, в общем, чего я звоню.

– И ты уходишь от ответа про страх перед инвалидами. Этими преследователями на колесах.

– Ни единого колеса за всю неделю. Мне кажется, может, это был очень застенчивый фан-клуб людей без ног, которые смотрят на меня снизу вверх…

– Ужасный каламбур, О.

– …потому что я играю в спорте, где нужны ноги. Они идут на разные ухищрения, чтобы следить за мной, но никогда не подойдут близко и ничего не скажут, потому что очень застенчивые, потому что у них нет ног. Короче, в общем, мне уже спокойнее.

– Теперь, если еще уйдут и страхи перед тараканами и пауками, ты воспрянешь по-настоящему.

– Так чего я звоню.

– Я уже сказал, что дам знать, когда и если. Ни единого признака журналистов. Особенно твоей из «Момента».

– Я очень рад, что застал тебя лично. Уж думал звонить кому-нибудь еще в академии, а он тебе передаст.

– Насколько мне известно, у нас передастов нет, О.

– От тебя такого не ожидал. И я слышу, как ты все еще жуешь эту свою хрень. От этой хрени у тебя нижняя челюсть отвалится. Я такое видел, уж поверь. А ты еще удивляешься, откуда это вдруг проблемы с зубами.

– Снафф стимулирует слюноотделение. Вообще-то он на пользу оральной гигиене, если держать в уме, как часто из-за этого приходится чистить зубы. А кариес – наследство Самого. Ты же знаешь. Сам, корневые каналы которого отправили детей доктора Зегарелли в Андовер.

– Вообще я звоню не проведать, Эйч, а потому, что мне нужно твое мнение по некоторым вопросам из полудюжины или около того сложных, всеохватных и глубоких разговоров с определенным Субъектом.

– Очевидно, не с той, что из трейлера.

– Субъект из совершенно другого царства природы. Теория о Дикинсон, признаюсь, тоже возникла из этих разговоров.

– Какая глубокомысленная дама.

– Там целые уровни и измерения. У нас была целая серия очень интенсивных вербальных взаимодействий. Трансценденталистская поэзия – только одна из глубоких тем. С этим Субъектом приходится держать мозг востро.

– Дикинсон не больше трансценденталист, чем По. Пока что твой Субъект попала 0 раз из 2.

– Но все это не касается цели звонка. Я пообещал этому Субъекту, что со всех сторон обдумаю некоторые темы прежде, чем ответить.

– То есть обдумаешь, что именно она хочет услышать и как именно это выдать, чтобы она сама умоляла тебя с ней переспать.

– Следовательно, мне нужны обдуманные ответы на два главных вопроса.

– Откуда эта извращенная страсть делать меня соучастником твоих стратегий, хотя ты сам прекрасно знаешь, что мне они кажутся жуткими и извращенными? Это как просить кого-нибудь культивировать сибирскую язву.

– Только два вопроса, и всё.

– А я начинаю почти чувствовать пульс в зубах, инфекция как будто прямо так быстро набирает силу.

– Первое: что значит следующее слово, которое я не могу найти в словарях: s-a-m-i-z-d-a-t.

– Samizdat. Русское сложное существительное. Советская идиома двадцатого века. Sam – корень: «сам»; izdat – глагол в неопределенной форме: «издать». Кажется, буквальное значение формально архаичное: тайное распространение политических материалов, запрещенных, когда Кремль времен Эсхатона запрещал все подряд. По коннотации общее значение теперь – любого рода политически андерграундная или вне рамок приличия пресса или что-либо опубликованное. В США не существует, собственно, samizdat'a, Первая же поправка, так что вряд ли. Предположу, ультрарадикальные квебекские и альбертские темы можно назвать онанским samizdat'ом.

– Ага.

– Не просто памфлеты от Separatistem^, нет. Что-то более разжигающее. Материалы, призывающие к насилию, разрушению собственности, повреждению Сеток, антионанскому терроризму и так далее. Вряд ли в ОНАН есть формальные запреты, это вряд ли, но Путринкур говорила, что

КККП уполномочены конфисковать литературу и даже железо для настольного издательства или ИнтерЛинка и проч. без всяких ордеров.

– КККП.

– Маунти, О.

– Такие Нельсоны Эдди в дурацких шляпах и яшмовых мундирах.

– Что-то вроде. Следующий вопрос.

– Значит, ты не представляешь, как в связи со словом «samizdat» могло всплыть имя Чокнутого Аиста.

– Это второй вопрос?

– Считай его 1(а).

– В строгом смысле слова – нет. Наверное, я еще могу представить, как какие-нибудь sёparatisteur'ы трактуют «Онантиаду» или «Кирпич» как антиреконфигурационные фильмы. Ну, может, что-то вроде «Индейки улетают на юг». Многое от Самого тоже распространялось из рук в руки. И «Остранение собственности», предположительно, можно истолковать как аллегорию о Впадине, хотя при этом забывают, что фильм вышел еще до того, как Джентл стал президентом. Но можешь сказать своему Субъекту, что творчество Самого было до мозга костей американским. Его интерес к политике был продиктован исключительно формой. Весь. И ни один фильм не запрещен. Что еще есть на задворках «ИнтерЛейса» – найдется в любой Сетке: «Онантиаду» можно заказать что в Манитобе, что в Веракрусе, что где хочешь.

– Кстати говоря, о квебекском сепаратизме.

– И откуда у меня мрачное предчувствие, что сейчас будет 1(а) – точка-один или что-нибудь еще. Может, я перезвоню тебе завтра, потрепемся в свое удовольствие. До самого Эсхатона в 14:00 я буду сидеть и готовиться к госам. И плата за телефон в праздники ниже.

– Мне денег не жалко.

– А может, ты просто сразу позвонишь человеку, который действительно тот самый человек, с которым можно поболтать обо всем канадском, О.

– Умора.

– Тогда перейдем к вопросу номер 2 – мой соляной раствор стынет.

– Он серьезный: что бы ты ответил, если бы некий головастый и обаятельный Субъект спросил тебя, что бы ты ответил на то, что каждый канашка – сепаратист, от Bloc Q^becois и Fils de Montcalm до самых радикальных пучеглазых маргинальных сект и террористических ячеек…

– Не могу не протестовать против слова «канашка», О.

– Прошу прощения. Вопрос в том, почему вся квебекско-сепаратистская флора и фауна выкинула изначальную цель – суверенность Квебека – на помойку и как будто в одночасье переключилась со всей самоотдачей на агитацию против ОНАН и Реконфигурации и требование вернуть Впадину на нашу карту.

– О., это онанская политика. Я бы посмотрел своему Субъекту прямо в прекрасные голубые глаза и сказал начистоту, что вся область наномикроскопии еще не настолько развилась, чтобы измерить мой интерес к устройству онанской политики. Мне хватает за глаза уроков Путринкур. Все это неприятно, сухо, занудно и по большей части уныло. Хотя у Теве в учебнике попадаются довольно романто-исторические завороты, про…

– Я серьезно. У тебя есть хоть какая-то подготовка. Наш единственный проректор-канашка преподавал керамику.

– Но это же ты у нас с Плеядой, пятеркой по госу по расширенному французскому и умением грассировать.

– Это все парижское французское. И я теперь даже спорт не смотрю, какая там политика. Просто задумайся на секунду. Субъект поднял вопросы, которые мне не по глубине.

– Это даже не правильное выражение, О. Но ты что же, честно просишь, чтобы я углубил твою глубину? Или просто ищешь живой сборник кратких содержаний, чтобы внедрить впечатление глубины в какую-то очередную кампанию по уламыванию? Заявишь, что изучал онанскую политику у иезуитов?

– Возникла непростая ситуация. Пришлось сказать Субъекту, что мне придется подумать и все взвесить, что я всегда сперва глубоко обдумываю, а не выдаю первое попавшееся мнение.

– И только не говори мне: это твоя журналистка из «Момента»? Твой Босуэлл с пятым размером? Вот почему она едет ко мне? А вся история про семейно-исторический профиль на прошлой неделе – уловка? Я что, правда должен теперь обрисовать ей тебя как политически активного бывшего семинариста, который женат на женщине, предать которую может искусить только богиня героических пропорций? Потому что я тебе сразу скажу, что Штитт никого из нас не подпустит ни к кому из желтых таблоидов вроде «Момента» без него или Делинта над душой. Знаешь ли, давно уже канули в Лету дни Самого, который в упор не видел, как шастают по территории журналисты типа «кто-здесьновая-славная-Венус-Уильямс». Теперь Штитт решает, кому и с кем говорить. У Делинта целое язвительное приложение к руководству приемной комиссии о развитии юниоров и губительном вреде славы.

– Елена пробьется.

– Штитт не даст мне славить твою политическую проницательность, псевдожену или чего там еще. Он приучил Ч. Т., что здесь у нас профилактика против внимания СМИ. Он считает, что внимание СМИ уродует юниоров. Теперь руководство сравнивает академию с чревом, а славу – с талидомидом. Штитт натравит на нее Ч. Т., а Ч. Т. будет парить ей мозги, пока она не бросится в окошко, как прошлой осенью журналистка из Conde Nast.

– Забудь про профилирование. Хочешь – говори с ней, хочешь – нет. Это личное.

– То есть ты обнаружил, что у нее есть маленькие дети и, возможно, брак, который ты можешь изуродовать.

– Сделаю вид, что ничего не слышал. Елена – особенный Субъект. Я обнаружил в Елене такие уровни и измерения, что профилирование тут вообще ни при чем.

– То есть она крепкий орешек. То есть ты взял ее на прицел, а она не поддалась. И при этом ей известно, что ты не женат и не измученный иезуит. Она устойчивая к стратегиям, потому что слишком много знает, чтобы попасться на фальшивую личность.

– Повзвешивай со мной секундочку, если закончил. Останови в любой момент. Поправь в любой момент. И для ультралевых, и для ультраправых розовой мечтой всегда было суверенное отделение Квебека, исторически-то, нет? Я прав? Fronte ЬШёгайоп и так далее? Fils de Montcalm. Или там du? Это они в спандексе и размалеванные под капкейки? Сбросили на Оттаву гигантские торты после третьего Мичского соглашения?

– Паризо со товарищи и так далее. Можешь остановить или поправить в любой момент. Весь замес был в том, чтобы отделить Квебек от Канады, так? Мич и Шарлоттаунские бунты. Убийство Кретьена. «Notre Rai Pays». Террористы в клетчатой фланели. Французская Канада для франкофонов. Акадийский сионизм. «La Q^becois Toujours» [246]. «On ne parle d'Anglais ici» [247].

– И особенно весь терроризм был нацелен на Оттаву, давление на Оттаву и Канаду. «Permettez Nous Partir, Permettez Nous Ltre» [248]. А то взорвем Фронтенак. Или облучим Виннипег. Или воткнем ж/д костыль Кретьену в глаз. Это все не особенно глубокие материи, О.

– Да, и но потом вдруг все меняется, когда Оттава – неважно почему – отдается в типа хирургически-стерильные руки ОНАН, с приходом ОНАН, Джентла, так называемого экспериализма.

– Что-то непохоже, что тебе нужны какие-то мои подсказки, О.

– Но, в общем, но потом в одномоментном унисоне все самые разные сепаратистские группировки выбрасывают отделение и суверенность на помойку и вместе направляют свою инсургентскую ненависть на ОНАН и США, и теперь их хлебом не корми, дай инсургировать против ОНАН от имени той самой Канады, которую десятилетиями считали врагом. Разве это не кажется немножечко странным?

– Разве это не кажется немножечко странным, Хэлли?

– Я реально не тот кровный родственник, кто расскажет тебе об устройстве радикального канадского разума, О. Если ты не забыл, у нас есть один кровный родственник с двойным гражданством. Который, я уверен, будет более чем рад взвесить идеологический поток сознания сепаратистов, сколько тебе захочется, а потом еще немного. Уверен. Как только ей вправят челюсть от восторга, что ты действительно позвонил.

– Я сейчас шлепаю не по одной, а сразу по обеим коленкам от умо…

– А ты знал, что она ни разу не спрашивала меня или Бубу, общаемся ли мы с тобой? Ни разу. Одновременно и потрясение, и гордость. Ей стыдно даже страдать из-за тебя, некая…

– Но давай все шуточки в сторону, я сейчас серьезно. Вот эта странность. Ты знаешь, как я уважаю твои лобные доли, Хэлли. Я прошу о глубине, а не о какой-то компетенции.

– Ты только что проигнорировал всю суть того, что я говорил. С тобой как со стариком. Стариком с очень избирательным слухом.

– Так, я сейчас пропущу мимо ушей всю эту чья-бы-корова-мычальную тему про избирательный слух. В знак того, что это серьезный звонок. Почему они вдруг как будто единодушно переключили цели.

– И ведут себя от лица всей Канады, квебекцы, вдруг, это надо тебе объяснить. Или тебе только подтвердить, что это странно?

– Субъект цитировала результаты опросов со времен, когда там еще кто-то занимался опросами, и по ним свыше четырех пятых всех канадцев хотели вон из ОНАН и очень надеялись, что с президентом Джентлом случится ну очень несчастный случай в солярии, и тому подобное.

– Значит, второй и последний вопрос касается этого перехода от антиканадского квебекского национализма к антионанскому канадскому национализму.

– Я тут подумал – может, в действии хрестоматийный случай джонниджентловского-поиска-врага-для-разделенной-нации-для-единства-в-ненависти? Вот почему Квебек как бы смыкает строй с Альбертой и всеми прочими провинциями перед лицом общего врага?

– Хэл?

– Тут ты всегда можешь указать журналистке, что в стратегии Джентла явно прослеживается милая иронийка: он объединил за наш счет Канаду, хотя должен был объединить нас за счет Канады.

– Но ты вроде говоришь так, будто где-то кроется более глубоко взвешенный ответ.

– Все, что я знаю, – очень грубая школьная история с уроков Путринкур. Плюс преимущество регулярных контактов с Маман.

– Валяй.

– История довольно четко демонстрирует, что единственный национализм в квебекской душе – это квебекский национализм. Всегда было «Nous против La Plupart Toujours» [249], и чем дальше в инсургентский лес, тем больше у них врагов. Не представляю, чтобы separatisteur'bi считали Квебек частью Канады больше, чем Лесото представляет себя в составе ЮЖАФРа. Путринкур не устает подчеркивать, что наш довоенный Юг в сравнение не идет с Квебеком. Почему, по-твоему, провалился третий Мичь? Потому что в глубине души они всегда считали себя не более чем заложниками Оттавы и англофонных провинций. Даже умеренные Separatisteur'bi вроде Паризо говорили о капитуляции в битве на полях Авраама как о вынужденной передаче недвижимости, и что во всей изначальной войне^1 франко-канадцы были не столько проигравшими, сколько трофеями. Добычей.

– Все это сходится с мнением Субъекта.

– У меня такое впечатление, что ненависть квебекцев к англофонной Канаде превосходит все, что они способны выдавить против ОНАН, это вряд ли. Стоит сказать «1759», как Маман поджимает губы так, что они чуть не исчезают. Пемулис и Аксфорд частенько приходят на «Г и З» J пораньше и рисуют на доске огромную готическую 1759, только чтобы посмотреть, как чуть не исчезнут губы Маман, когда она зайдет и прочитает.

– На мой взгляд, Субъект сходится с тобой в оценке ненависти. Они просто хотят быть сами по себе, и хотели всегда. А здравоохранение и НАФТА – к чертям собачьим. Вот почему они саботировали все три Мичских соглашения, говорит она. Кажется, ей кажется, что антионанский настрой – какая-то аномальная уловка, что ли.

– Не могу теперь не признаться в некотором любопытстве к твоей журналистке, которую ты только на прошлой неделе собирался отпугнуть байками про Самого. Не говоря уже о том, как сравнивал ее с лайнменами защиты. Ты никогда не интересовался рубенсовским типом.

– Плюс перед другими Субъектами ты ни разу не заботился о впечатлении глубины. Что, приходится потрудиться побольше, чем над среднестатистическим Субъектом?

– Это не первая странность за тобой. Ты никогда, прямо скажем, особенно не стеснялся обсуждать со мной Субъектов.

– Все сложно. Она растет в моих глазах.

– А уж как она записывает твои рассказы о легендарных угловых пантах.

– Все запутано. Я многое не говорю. У нее столько уровней. Я обнаруживаю в ней такие уровни и измерения, о которых даже не подозревал.

– О, О., прошу, скажи, что ты обнаружил не то, что она жената и с детишками. Это же, часом, не оно, нет? Прошу, пусть что угодно, только не детишки.

– Что угодно, только не новые орды Субъектов, садистски-доскональные отчеты о стратегиях соблазнения которых я так долго терпеливо выслушивал. Орин «Разрушитель семей» Инканденца, так тебя зовут в команде, как бы в шутку? Ты болен.

– Это я болен? Это я-то тут болен?

– …хочет ее винить – не признается, не может без нее жить – не признается, не разобравшись, вешает на нее всю историю с Самим – не общается с ней, и даже хуже – не признает ее существование, презирает даже, как она прощает тебе все, даже как вы с Марлоном Бэйном распотрошили ее собаку…

– …водитель, который переехал, вернулся и еще раз переехал, я сто раз го…

– …притворяется, что у него самый умственно отсталый пиарщик, который только способен держать в руках фломастер, чтобы слать до извращенного солицистические псевдобезличные ответы на ее несчастные письма. Джетро Бодин, О.? Джетро Бодин [250]?!

– Свой прикол. До нее так и не дошло.

– Отрекается от нее – хуже, извращенней: говорит себе, что убедил себя, что ее даже не существует, то есть никогда не существовало, – но по какому-то странному совпадению обзавелся ненасытным фетишем на молодых замужних мамочек, которых стратегически совращает предать супругов, а то и поломать жизнь детям, а вдобавок этой, похоже, еще более ненасытной потребностью звонить кровному родственнику, которого даже не видел в глаза четыре года, и рассказывать о каждом Субъекте и стратегии, досконально, по межгороду, в наномикроскопических подробностях. Давай прервемся и взвесим вот это, а,

О., что скажешь?

– Так и быть, мне это в одно ухо влетело, в другое вылетело, все. Я же вижу, это говоришь не ты, а зуб. Я помню, какие в академии стрессы. Все, что я могу сказать, – поверь мне: Субъект из «Момента» сразительно отличается от всего, в чем ты меня обвиняешь. Уровни и обстоятельства и близко не те, что ты сгоряча назвал ненасытными. Вот все, что я могу сказать на данном этапе.

– И почему я подозреваю, что ты просто пытался сделать с ней большой Х, а она выразила протест и тем просто задела твое самолюбие? Во время моего беспромашно-ногтевого периода ты говорил, как огромные внутренние лайнмены высказали замечания, что ее зад такой большой и мягкий, что его можно хлестать автомобильной антенной, а она и не почувствует.

– Хэлли, я в жизни такой херни не говорил. Ты это из пальца высосал. И это я тут болен?

– Ты говорил, что у нее ожирение.

– Я сказал, что она девушка с половиной во всех направлениях. И внезапно возникло даже что-то кросскультурное: меня вдруг озарило, почему другие культуры могут считать большой размер эротическим. Еще больше человека, чтобы любить. Не говоря уже о странных и непонятных напоре, живости и энергии.

– И еще она отклонила обычные авансы и показала снимки своих шарообразных отпрысков, тут-то и пропадай головушка.

– Еще и с душещипательно обаятельным личиком, Хэл, таким ладным и статным, как у всех красивых пышечек.

– Придется мне не подпускать к ней нашего парня Орто Стайса, а то вот он – настоящий рубенсофил. После дневных, когда мы сидим в раздевалке, он не затыкается о гигантских грудях, пузах-арбузах и сотрясающихся бедрах, пока мы не начинаем корчиться и хвататься за переносицы. И что бы ты не имел в виду – это явно не «статное».

– Запасной квотер – который сбоку от меня на этих проклятых предыгровых костюмированных располетах – хорошо сказал. Елена прошла мимо него в раздевалке, и он… интересно?

– Она была в раздевалке?

– Таков закон. Профи не в пиар-гулаге. Он сказал, что у нее личико, которое разобьет тебе сердце, а потом разобьет сердце и тому, кто как бы бросится тебе на помощь, когда ты повалишься, хватаясь за грудь.

– Ну это неплохо сказано, О.

– Но пока, похоже, мы все сходимся насчет странности. Если радикалы все еще хотят освободить Квебек от Канады, и это всегда было предметом их вожделений, так, типа, зачем распыляться и нести разрушения нам почти с того же самого мига, как объявили Взаимозависимость? ‘ce pas? [251]

– Лучше я просто соглашусь, что тайна сия велика есть, и пойду вытирать лодыжку, искать чистую рубашку, хватать Шахта и стребовать с него Анбезол, пока мы не покатили.

– Так? А как они ладят, эти разные группировки, между собой, эти разные сепаратистские фланги?

– Согласно Путринкур, никак.

– Так откуда тогда переключение в едином порыве от «Отпустите Квебек с богом, а то всадим ножи канадским ВИПам в ясны очи и разбросаем огромную сдобу по Рю Шербрук в день святого Жана Крестителя» ко внезапно «Отпустите Канаду с богом, а то взорвем все башни ATHSCME, расставим зеркала поперек шоссе США, развесим флаги с флер-де-лисами на американских памятниках, нарушим сигналы «ИнтерЛейса», распишем небо над Буффало канадырскими матюками, перенаправим мусорные катапульты, чтоб они забросали лосиным дерьмом Нью-Хэвен, расстреляем онанских ВИПов на американской земле и едва-едва чуть-чуть не успеем ввести анаэробные токсины в банки с орешками «Плантерс»?

– Но над Коричневым дождем в Нью-Хэвене, надо признать, можно славно хохотнуть.

– Хохот – это хорошо. Мы любим похохотать. Но какой политический мотив у разворота на 180 процентов? Объясни мне. Главное – чтобы звучало трезво и обдуманно.

– Орин, я все пытаюсь примирить твое, несомненно, искренне серьезное отношение к вопросу с тем, что ты ошибся в выборе соавтора по взвешиванию.

– Глав…

– Я привилегированный белый семнадцатилетний американский подросток. Я студент в теннисной академии, которая считает себя профилактической. Я ем, сплю, испражняюсь, подчеркиваю строчки желтыми маркерами и бью по мячам. Я поднимаю, размахиваю и бегаю по улицам широкими кругами. Я настолько аполитичен, насколько возможно. Мне интересно только одно, это от меня и требуется. Я сижу голый с ногой в ведре. Что именно ты надеешься от меня услышать? Я теряюсь, то ли ты хочешь глубокую болтологию, чтобы обеспечить Х со своим объемным Субъектом, то ли ты сам действительно поверил, что это интересно – зачем-то взвешивать мутные мыслительные процессы маргинальных канадцев. Маргинальных кого угодно. А не меняются ли цели у бразильских «Нуэво Контрас»? Noie Storkraft? «Сендеро Луминосо»? Бельгийских ССС? Антиабортных боевых отрядов? «Изз ад-Дин аль-Кассам»? А цели поджигателей ферм пушных зверей из ПЕТА? Иисуса, Джентла и несчастной ЧПк?

– Несчастная ЧП?

– Почему бы трезво не пожать плечами, не припечатать всех словом «психи» и не закончить на этом с чистой совестью? Почему не сказать ей, что ты радикально простой и в чем-то больной молодой человек, который зарабатывает тем, что со всей силы пинает мячи?

– Главное…

– Почему просто не сказать – какая разница? Ведь мы с тобой все равно тут ни при чем. При чем тут человек, которого ты стер со всей ОЗУ. Так почему хоть раз в жизни не сказать гребаную правду?

– Мне сказать правду? Я вру?

– Что, эта аскапартичная журналистка из туалетной подтирки тебе вступительный экзамен устроит про франкофонному экстремизму? Что, гино-вступительный экзамен? Нужно набрать определенный балл, чтобы она согласилась на Х на полу детской подле колыбели? Да кого ты обманываешь? В ком, по-твоему, все дело? Неужели у тебя так все запущено, что не можешь даже по сраному телефону признаться?

– Или что?

– Прости, О. Прошу прощения.

– Ничего. Я знаю, что ты не серьезно.

– Ненавижу выходить из себя.

– Что-то у тебя с голосом, Хэлли. Будто тебе нехорошо.

Хэл ковыряет уголок глаза пальцем.

– От этих зубных приступов чувствую себя героем той литографии Мунка.

– Этот табак тебе всю эмаль проест. Это гадостная гадость. От всей души советую бросить. Сам спроси этого своего Шахта.

Майкл Пемулис медленно приоткрывает дверь Хэла и медленно засовывает голову и одно плечо, молча. Он из душа, но еще весь красный, и правый глаз дергается так, как когда отходишь после двух-трех тенуатинок. На нем фуражка, фальшивые флотские эполеты из позолоченной канители, а в ухе пиратская золотая сережка, которая блестит в одном ритме с пульсом. Засунув голову в едва приоткрытую дверь, он заносит над головой руку так, будто это чужая рука, скорчив пальцы, как когти, и делает вид, будто когти хватают его за волосы на затылке и выволакивают в коридор. С выпученными в притворном ужасе глазами.

Хэл, скрюченный, изучает на пальце вещество из глаза.

– Мы так увлеклись, О., что забыли самый очевидный вариант. Это твой ответ на экзамене, а потом я пойду вытирать лодыжку, – он слышит через приоткрытую дверь, как Пемулис что-то спрашивает у Петрополиса Кана и Стефана Вагенкнехта.

– По-моему, очевидный ответ я с ней уже попробовал, но валяй.

– Пемулис только что сделал первый ход и оставил дверь открытой. Я сижу голый на сквозняке из открытой двери, забыв, возможно, обманчиво очевидный факт, что, сколько там, три четверти заразной северной границы Впадины раскинулись вдоль Квебека.

– Стопудняк.

– Так что ну и что, что формально Оттава не причисляла Впадину к какойлибо конкретной провинции. Какое великое одолжение, да уж. Ведь карта говорит сама за себя. Не считая западных огрызков Нью-Брансуика и ошметка Онтарио, Впадина – сам факт ее существования и ядовитые осадки – проблема Квебека. Целых 750 километров границы вдоль Впадины, со всеми буквально вытекающими, эксклюзивно для Notre Rai Pays.

– Да, плюс основной удар фронта воздушных отходов от высотных ATHSCME, плюс статус провинции, куда шлепает мусор, когда у катапульт ЭВД случаются перелеты над Впадиной. Это я и сам сразу же пытался ей подкинуть.

– Ну и в чем вопрос. Представь себя в квебекской шкуре. Снова им достается липкий конец канадского говнометра. Теперь в основном именно у западных квебекцев детишки размером с «фольксвагены» шлепают по округе без черепушек. Это у квебекцев хлоракне, треморы, обонятельные галлюцинации и новорожденные с единственным глазом посреди лба. Это в восточном Квебеке зеленые закаты, реки цвета индиго, чудовищно асимметричные снежинки и лужайки перед домом, через которые каждое утро приходится прорубаться с мачете, чтобы ехать на работу. Это им достались набеги диких хомяков, бесчинства Детей и коррозивный туман.

– Хотя народ не очень-то выстраивается в очереди и в Нью-Брансуик или на озеро Онтарио. А прибрежные ATHSCME сдувают прибрежные фенолы на Фанди, и, по слухам, лобстеры там – как монстры из старых японских ужастиков, и, по слухам, Новая Шотландия по ночам светится на снимках со спутников.

– И все же, О., скажи ей, что, пропорционально говоря, это Квебек принял на себя удар, который предназначался всей Канаде. Удар, опять же, с их точки зрения, не забывай. Неудивительно, что маргиналы так жестоко настроены против ОНАН. Наверное, для них это последняя капля.

Дверь раскрывается нараспашку и бьется о стену. Майкл Пемулис сделал вид, что вышиб ее. «Па-амилуй нас Хоспади милосерный, да он жеж голый», – восклицает он, войдя и затворив дверь за собой, чтобы заглянуть за нее. Хэл поднимает руку, чтобы тот подождал секунду.

– Вот только вот что, – говорит Орин. Пемулис ожидающе застывает на незахламленном пятачке половины Хэла и выразительно смотрит на запястье, как будто там часы. Хэл кивает ему и поднимает один палец.

– Вот только вот что, – говорит Орин. – Вопрос, который она подняла, – есть ли у Квебека хоть какая-то реалистичная надежда заставить Джентла заставить ОНАН обратить Реконфигурацию вспять. Забрать Впадину, вырубить вентиляторы, признать все отходы исключительно американскими.

– Ну, наверное, конечно нет, – Хэл смотрит на Пемулиса, сам изображает из пальцев когти и хищно когтит рядом с трубкой. Пемулис расхаживает и маниакально застегивает и расстегивает в комнате все, у чего есть молния, – эту его привычку Хэл ненавидит. – Но теперь она опять требует от маргиналов реалистичной логики и постоянства.

– Но, Хэлли, погоди. Канада в целом не могла противостоять ОНАН. Не стала бы. Оттава теперь настолько по уши в говне, что не стала бы поливать нас говном, даже если им еще на макушку плеснуть. Говна, в смысле.

Пемулис с пылом тыкает в западное окно на парковку, где припаркован тягач, и выразительно, по генрихо-УШ-ски, изображает, как рвет и жует. Его глаза под убывающим воздействием стимуляторов не становятся ни мирными, ни остекленевшими. Только маленькими, темными и даже еще ближе посаженными на узком лице – будто вторые ноздри. Дрожь правого глаза не совпадает с пульсацией сережки.

Слышно, как Орин меняет телефонную руку.

– Ну тогда я спрошу то, что, кажется, риторически спрашивает она: неужели жалкие антионанские кампании и жесты сепаратистов и маргинальных ячеек, по сути, просто безнадежные и жалкие?

– А рыбьи какашки медленно опускаются на дно, О.? Какими она их себе еще представляет, кроме как, – если она действительно такая сообразительная? – Хэл достает выбритую белую ногу из ведра уборщика и вытирает взбученной простыней. Показывает на трусы у топ-сайдера Пемулиса. Пемулис берет брифы с пола двумя пальцами и бросает Хэлу, притворно передернувшись.

– Значит, в основном в лучшем случае просто символические, да?

Хэл откидывается, стараясь надеть трусы одной рукой.

– Скажи ей – после того как с умным видом погладишь подбородок, – просто да, О. О., Пемулис стоит тут уже в фуражке и делает вид, что стучит в гонг к ужину. У него с нижней губы течет блестящий водопад слюны, – на самом деле Пемулис увлечен сложной системой жестов, обозначающих одновременно процедуру сворачивания дюбуа и поздний час. В последние два года у Хэла, Пемулиса, Сбита, Трельча и иногда Б. Бун появилась небольшая традиция перед экспедицией и ужином в канун Дня В. ныкаться на небольшой укромной лужайке за помойками на парковке за Западным корпусом и пускать по кругу неприлично сигарообразный дюбуа, пока Шахт и иногда Орто Стайс сидят в тягаче с зелеными в свете приборной доски лицами и греют движок. Хэл садится и машет рукой Пемулису в знак того, чтобы он уже шел.

– Но ведь это у тебя… мистер Хоуп, – театрально шепчет Пемулис.

– Одну секундочку, – Хэл зажимает трубку ладонью, накрывает трубку и руку двумя подушками и одеялом и театрально шепчет в ответ: – А куда это вдруг пропала твоя доля мистера Бэ? Почему это мы сворачиваем цеппелин из моей доли Хоупа, которую я купил у тебя не дале как три дня назад?

От нистагма глаза закатываются впечатляющей.

– Все сусеки выскребаны. Давай все это обсудим потом. Никто не собирается тебя это, эксплуатировать.

А потом руку и телефон фиг выпутаешь.

– О., мне пора выписываться уже прямо через секунду.

– А как насчет вот чего. Взвесь это для меня заранее и оставайся в адеквате, пока не перезвонишь. Вот критическое предположение Субъекта. Позвонишь за мой счет, если хочешь.

– Отвечать я не обязан, – уточняет Хэл.

– Правильно.

– Просто слушаю, а потом кладу трубку.

– И позвонишь сегодня ночью или завтра до обеда, за мой счет, если в День

В. не будет скидок.

– Просто очень недолго слушаю, а потом прощаемся, и мы можем идти, – все это Хэл адресует больше Пемулису, который мечется по комнате с бюстом Константина в руках, изучая его на очень близком расстоянии и качая головой.

– Все готово? Итак. Готов?

– Давай уже.

– Вот ее задачка. Если главная цель сепаратистов всегда была суверенно отделиться, и если у них почти мизерный шанс по-настоящему заставить ОНАН дереконфигурироваться, и если практически все канадцы ненавидят Джентла, передачу Впадины и вообще весь этот экспериалистский винегрет из merde, но особенно Впадину – картографический факт Впадины на нашей карте и новой Выпуклости на их, то есть что карты говорят, что это земля Канады, эта, как ее, токсифицированная область, – если все это очевидно правда; тогда почему сепаратисты в Квебеке не используют факт одиозности Впадины, чтобы нацепить парламентские парики, пойти в Оттаву в парламент и заявить всей Канаде во всеуслышание типа: «Слушайте, дайте нам спокойно отделиться, и когда мы отделимся, заберем с собой Впадину в придачу, и это будет наша проблема, а не ваша, будет на картах считаться квебекской, а не канадской, будет нашей головной болью и яблоком ссоры с ОНАН, а канадская честь не будет поругана, и жалкая позиция Канады в ОНАН и как бы мировой общественности позиций реабилитируется благодаря гениальному решению парламента Оттавы переджерримандерить карту ОНАН, не наехав при этом на США прямо»? Почему? Почему они не пойдут в Оттаву, не скажут всем Cuibono [252] и не скажут: «Вот так все будут в выигрыше? Нам достается наша Notre Rai Pays, а вам с лица карты стирается Впадина». Субъект поставила вопрос, почему канашки не поймут, что одиозность Впадины, возможно, лучшее, что случалось с ними в плане убеждабельности Канады отпустить Квебек. Она меня озадачила: почему самые мозговитые боевые канашки не используют Впадину как размен на суверенность, почему требуют у ОНАН забрать то единственное, что у них есть для размена?

– С кем ты разговариваешь, кто не может перезвонить? – громко вопрошает Пемулис, вышагивая взад и вперед с армейскими разворотами у стен, с дико сверкающей сережкой.

Хэл опускает трубку, но не прикрывает.

– Это Орин, хочет знать, почему Квебек, FLQ и все остальные не торгуются с канадским правительством и не предлагают картографическое присвоение Впадины Квебеком в обмен на отделение, – Хэл слегка наклоняет голову. – Я только сейчас понял, что это может быть истинным посылом путринкуровского «Отделения и возвращения».

– Орин – в смысле, твой брат, с ногой?

– Его чрезвычайно парит внутрионанская политика.

Пемулис складывает руки в мегафон.

– Скажи ему, что всем сочно и с дымком насрать! Скажи ему, пусть в книжке почитает! Скажи ему зайти в любую базу данных в Сети! Скажи ему, что ты чертовски уверен, что он может себе это позволить! – руки у Пемулиса стройные, с красными костяшками, а пальцы длинные и какие-то серповидные. – Скажи ему, что уже слышишь, как в одну из очень редких абсолютно свободных ночей, что нам выпадают, нетерпеливо взревывает грузовик с друзьями, которые уже готовы тебя бросить. Напомни, как нам приходится тут жрать по расписанию, а то подохнем. Скажи ему, что мы читаем книжки, неустанно заходим в базы данных, бегаем целыми днями до изнеможения, и потому нам нужно жрать, а не просто стоим на месте, тупо поднимая и опуская одну ногу за семизначные с чем-то суммы!

– Скажи Хренулису, чтобы посидел на чем-нибудь точеном, – отвечает Орин.

– О., он прав, я уже чувствую, как мое тело начинает пожирать само себя. Ты сказал, мне можно подумать и перезвонить. Если хочешь, я кину звонок на твой пейджер.

Пемулис расчистил одной ногой путь через белье, дискеты, книги и экипировку к западному окну, где теперь участвует в сложном разговоре при помощи размашистых жестов с кем-то во дворе, кого Хэл не видит из-за широкого подоконника. Трусы Хэла диагонально натянуты на его тазе. Орин в трубке говорит:

– Представь следующее и подумай, что думаешь. Вообрази. FLQ и прочие разные сепаратистские ячейки внезапно перенаправляют свои террористические усилия от Канады и внезапно начинают инсургентскую кампанию по раздражению США и Мексики. Но дело в том, что раздувают они свое террористическое инсургентство против США и Мексики как будто от лица всей Канады.

Даже придумывают, как вовлечь альбертских ультраправых, плюс крайних из других провинций, так что ОНАН кажется, что, похоже, инсургирует вся Канада.

– Незачем представлять. Так оно и есть. ПКФК^1 набегает на Монтану как по часам. Жуткий взлом сигналов «ИнтерЛейса» и замену детских передач на порнофильмы в Дулуте в июне проследили до того психоквинтета с юго-запада Онтарио. Межштатные шоссе к северу от Саратоги до сих пор после заката считаются непроезжаемыми.

– Вот именно.

– Короче, пора бы уже тому, что мне надо взвесить, возникнуть уже поскорее, Орин.

– Суть в том, что Субъект риторически предложила нарисовать себе картину, что это все шоу канашек. Панканадская тема – уловка. Сепаратисты какимто образом сплотились и инсценируют антионанизм. Риторический вопрос – представить это и спросить: зачем им это надо?

– Мы сейчас пластинку до дыр закатаем, О. Потому что Впадина в основном затронула только Квебек.

– Нет, я имею в виду, что она имела в виду, зачем им раздувать, что они инсургируют от лица всей Канады, и идти даже на инсценирование панканадства и антионанизма.

– А потом, судя по прецедентам, Субъект дала на собственный вопрос и гипотетический ответ. Ты вообще хоть слово успевал вставить в этой серии интервью, О.?

– Что, если канашки-сепаратисты прекрасно понимают, что если онанское правительство увидит в Канаде черпак дегтя в бочке меда, то Джентл и его парни в белом из Неопределенных служб объединятся с вишизированным марионеточным государством Мексики и реально весьма усложнят жизнь Оттаве. Сделают из Канады белую ворону отпущения для всего ОНАН. Мало что можно представить хуже, чем оказаться страной в трехстороннем континентальном аншлюсе, против которой объединяются две другие страны и весьма усложняют жизнь.

– Вишизированный? Аншлюс? Что-то не похоже на Орина, которого я знаю. Это дико политические словечки. Что там за сногсшибательную рубенсовскую пышку из «Момента» ты так решительно собрался?..

– Ведь картину усложнения жизни вообразить очень легко. Векторы ЭВД можно легко перекалибровать чуть дальше на север – одно слово Джентла. Наши отходы обширны. Как минимум, по одному его слову можно Впадинизировать добрые куски Канады.

– Мне пора. Пемулис прислонился к стенке, сложив руки на животе, и сползает по стенке, весь такой бледный и полудохлый.

– Взвесь картину, как парламент сгрызает ногти до самой розовенькой кожи, пока канашки инсценируют терроризм так, что он все больше и больше выглядит как «Канада против ОНАН».

Хэл в слаксах, одном уличном носке и одном спортивном, и подбирает с пола рубашки, вынюхивая чистую.

– Но это же…

– Ки-йя-а-а-а! – Пемулис бросается на кровать Хэла и пытается вцепиться когтями в антенну прозрачного телефона, делая вид, что хочет ее переломить. Хэл защищает телефон плечом, хлещет Пемулиса толстовкой.

– Вот что я прошу тебя взвесить, – говорит Орин, – может ли оказаться так, что Квебек, учинив здесь различные ады и выставив все так, будто это делалось от лица всей Канады, нацепит парики на парламентариев или кого-нибудь уважаемого, пошлет в Оттаву и сделает предложение: парламент убедит премьера и правительство убедить остальные провинции дать Квебеку уйти, отделиться, aller, partir [253] – а взамен Квебек продолжит инсургировать и раздражать ОНАН, но бросит притворяться, что в этом участвуют остальные провинции и что это вся Канада инсургирует, и всенародно объявит, что это Квебек и только Квебек – истинная Немезида ОНАН. Они скажут Оттаве, что выставят причиной конфликта загрязненность Впадины, и обрушат на ОНАН и Джентла абсолютно все, на что способны в плане терроризма, каждый раз принимая полную ответственность на себя. Предложат себя в качестве злодеев, а деРеконфигурацию – в качестве цели.

– То есть твоя многоуровневая журналистка предполагает некое метавымогательство, – Хэл слышит, как Пемулис, сложив губы в трубочку, дышит над ухом. – Отделение по-прежнему главная цель квебекских инсургентов, но их антионанская направленность – не то, чем кажется, – Хэл в темноте под столом, на одном углу которого установлены раскладной ТП, приводы, телефонная консоль и модем, в окружении гнезд проводов, пытается найти второй ботинок. – Предположительно, это все только ухищрение, чтобы науськать ОНАН на Канаду, и тогда квебекцы используют США и Мексику как рычаги против Оттавы.

– И пытаются спроектировать все так, что Канада будет только рада от них отречься, – говорит Орин. – И я хочу сказать, у меня нет ни подготовки, ни лобных долей, чтобы вообще понять, вдруг она меня разыгрывает, измеряет мою глубину.

– У тебя всегда имелся особенный страх перед измерением глубины.

– А как насчет просто отдашь мне Боб, и мы с Аксанутым уже пойдем, все подготовим и подождем тебя на месте, – театрально шепчет Пемулис заду Хэла в слаксах, потому что из-под стола только он и виден. Из-под стола появляется рука Хэла, поднимает один палец и вдобавок для выразительности им качает. Пемулис стоит рядом с маленьким экраном ТП – похожим на большую фотографию в рамке на такой подставке, которая выдвигается сзади, – и приводом ТП для дисков и картриджей, который занимает меньше четверти стола и к которому со стороны привода на кронштейнах прикручены телефонная консоль и блок питания.

Голос Хэла – приглушенный и с натянутым тембром человека, который копается в гнездах заросших пылью проводов, чтобы что-то найти.

– Только, Орин, я не вижу, чтобы тут требовалось что-то взвешивать. Все антиамериканское движение инсургентов пока что было слишком беспомощным и мелкотравчатым, чтобы ее теория имела смысл. Редкие бомбежки тортами и гуано, установка зеркал на одиноких дорогах, да даже раскардаш чиновников и ботулизирование парочки банок с орехами. Это все никого на колени не поставит. Это все не выставляет какой-то серьезной угрозой ни Канаду, ни Квебек.

Майкл Пемулис, с лихо заломленной на затылок фуражкой и губами, вытянутыми как для свиста, хотя он не свистит, очень рассеянно водит рукой по приводу и блоку питания консоли, словно убивая время и рассеянно смахивая пыль. Второй рукой он звенит мелочью в кармане. Слышится стук макушки Хэла обо что-то под столом. Его зад костлявый, ремень надет мимо двух петель. Тумблер блока питания находится рядом с красным самоцветом диода, который, когда тумблер на «Вкл.», мигает с той же скоростью, что и дымовая сигнализация.

Хэл дважды чихает. Пемулис барабанит пальцами в анапестовом галопе по крышке блока питания. Теперь Орин говорит, будто сел прямо:

– Хэлли, малой, вот теперь ты меня понимаешь, теперь твои взвешивающие доли работают, потому что точно так же ответил и я, что инсургенты не добились ничего, кроме раздражающего комариного раздражения, и вот тут-то она ушла глубже моей глубины, обратившись к 1(а), если помнишь, когда упомянула то слово-samizdat в свя…

a. Даже не спрашивайте.

b. См. выше.

c. Т. е. Боевые филологи Массачусетса – группа за чистоту синтаксиса, которую Аврил создала с двумя-тремя очень близкими друзьями и коллегами из метрополии Бостона.

d. Предмет бума на чудотворное антисклеротическое питание Года Бесшумной Посудомойки «Мэйтэг».

e. Некогда доходяга Элиот Корнспан – пока Лоуч с Фриром до него не добрались.

f. Одновременно и футуристические, и отчего-то атавистические услуги Телебакалеи позволяют делать заказы прямо с ТП, чтобы затем их приносили прямо к порогу курьеры студенческого типа, часто даже вовремя, избавляя от стресса и флуоресцентной суеты шопинга. На ГВБД где-то это все еще распространено, а где-то – нет. Телебакалейные услуги в метрополии Бостона не запускали до самого ГПУАМКМКИТПС1/1Д,О,МВЮ2007^), и в Бостоне они до сих пор в основном считаются характерными для бедных голубых воротничков, как ни странно.

g. «ИнтерЛейс» обслуживает практически всю населенную территорию ОНАН; каждая страна составляет (грубо говоря) «Сетку» распространения интертейнмента.

h. После первого Мичского соглашения, первых и вторых Шарлоттаунских бунтов и второго Мичского это была пятая и последняя попытка Оттавы усмирить Квебек поправкой в конституцию, формализуя право галльской провинции «сохраняться и развиваться» как «отдельное общество и культура».

i. Франко-индейская война, известная в Квебеке как La Guerre des Britanniques et des Sauvages, 1754-60 гг. до э. с., при финальных битвах которой – на полях Авраама 59-го и при Монреале в 60-м – англичане и американцы раздолбали квебекцев так, что те не забыли и по сей день, а их злопамятность стала притчей по языцех. Не обошлось в Тикондероге и Монреале и без лукавого Амхерста с его верными оспяными одеялами.

j. «Грамматика и значение».

k. Чистая партия Соединенных Штатов Америки Джонни Джентла, Славного Крунера.

l. Проканадская фаланга Калгари.

110. Это словечко Хэла – а вернее, семьи Инканденц, и в этом контексте несет вовсе даже не унизительный смысл, поскольку большинство словечек Инканденц ввела в оборот Аврил, квебекский экспат, и «нытие» – какая-то восточноканадская идиома для отчаянных пронзительных жалоб, почти как «нытье», но с семантическим оттенком обоснованности жалобы.

111. А скоро ставшая притчей во языцех внушающая ужас Assassins des Fauteuils Rollents из конечной остановки для мусора ЭВД региона Папино в юго-западном Квебеке.

112. Это сухожильное вещество акушер-гинеколог записал в карты как «неврально-серое».

113. © MCMLXII до э.с., The Glad Flaccid Receptacle Corporation, Зейнсвилль, штат Огайо, спонсор последнего года эры спонсирования ОНАН (напр. сноска 145). Все права сохранены.

114. Контрактура Фолькмана – некая змеевидная деформация рук после перелома, который плохо сросся, или был со смещением, отломком, или в период лечения рука находилась в изогнутом положении; брэдиаукзезис – когда некоторые части тела не успевают расти за другими частями; Сам и Маман заучили эти и многие другие термины врожденных патологий благодаря Марио, особенно с медицинским корнем «брэди-», от греческого bradys – «медленный», как-то: брэдилексия (это с чтением), брэдифрения (практическое мышление решения проблем), ночная брэдипнея (порою угрожающе замедленное дыхание во время сна – вот почему Марио спит на четырех подушках минимум), брэдипедестрианизм (передвижение), а особенно брэдикинезис – почти геронтологическое лентиссимо почти всех движений Марио, преувеличенная медленность, которая одновременно и напоминает, и позволяет уделять крайне пристальное, неторопливое внимание тому, чем занимаешься.

115. Практически БМВ от 16-мм камер с цифровыми картриджами, ограниченная серия Paillard Ci^matique в Шербруке, Квебек, Канада, выпущенная всего за несколько недель до того, как ее промышленные предприятия сгинули в кольцевых зарослях и компания обанкротилась.

116. …из-за спешки пропущено, что голова Марио – на извращенном контрасте с болезнью рук – страдает от гиперэкзиса, и в два-три раза больше средневзвешенных голов и лиц людей роста между-эльфом-и-жокеем.

117. Можно было бы подумать, что Марио среди синих воротничков из уборщиков, кухни и матчасти/территории – как рыба в воде, но странно – ему с ними не о чем говорить, и вообще за редким исключением ни у кого в ЭТА, включая Марио, нет ничего межличностного с поденными реабилитирующимися работниками из «дома на полпути», которые в основном стригут, моют, выбрасывают мусор и загружают тарелки в пароварку в столовой и которые смотрят с каким-то таким прищуром, который больше кажется мрачным и неблагодарным, чем скромным.

118. …еще как-то пропущено, что Марио гомодонт: все его зубы – идентичные премоляры, и передние, и задние, как у морской свиньи; это источник бесконечных терзаний для Теда Шахта, который избегает Марио, если тот рядом, потому что борется с желанием попросить сказать «А» и подвергнуть рот изучению, что, как хорошо представляет Шахт, наверняка ранит чувства Марио: кому же хочется ни с того ни с сего почувствовать себя клинической диковинкой.

119. Феномен, который уже способные к абстрактному мышлению постгегельянские взрослые зовут «историческим сознанием».

120. Преди постпроцедуры Эсхатона такие запутанные, что до игры дело доходит только где-то раз в месяц, не чаще, и почти всегда по воскресеньям, но и тогда не у всех двенадцати детей есть время на игру, вот почему количество участников указывается с таким запасом.

121. Онанская картографическая серия для школ, W–520–500–268–6W– 9W–9W–14W4 ©1994 до э. с., «Рэнд Макнэлли и Ко».

122. Это Пемулис, диктую Инку, который пусть и дальше сидит, многозначительно складывает пальцы домиком, прижимает к губам и ничего не записывает, а потом, типа, накатает все это в любое время на следующей неделе дословесно (sic), засранец наглый. Итак, теорема конечных приращений для дележа общего мегатоннажа среди Комбатантов, чьи соотношения ВНП / Военный бюджет // ВБ / Расходы на ядерку варьируются от Эсхатона к Эсхатону, спасет вас от высчитывания соотношений каждый раз для каждого Комбатанта, потом прокатить результат через множественную регрессию, чтобы Комбатанты вознаграждались за то, что не скупились на термояд в прошлый раз (вербальные украшательства авторства Хэла. – ХДИ). Эту теорему также можно доказать с помощью теоремы Вейерштрасса, у которой самой доказательство – самая здоровая мозговыносящая хреновина с морковиной во всем дифференцировании, но вот уже вижу, как Хэла перекосило, так что давайте по-быстрому, хотя, короче, все это реально интересно, если вам интересно, и все такое.

Вот, скажем, дано: Комбатант и его прошлые соотношения ВНП/ВБ // ВБ/ РЯ. Найти: точное среднее число всех прошлых мегатоннажей, которые были у Комбатанта в прошлом. Точное среднее число и называется «конечное приращение», над чем можно пока похихикать, раз у нас тут контекст конца света и все такое.

И ну пока суть (sic) да дело, короче, пусть А – конечное приращение постоянно флуктуирующего соотношения Комбатанта и такого же постоянно флуктуирующего изначального мегатоннажа. Надо найти А и выдать Комбатанту на руки ровно А мегатонн. Делается это чертовски элегантно, и все, что вам для этого понадобится, – два параметра: самое большое его соотношение за историю игры и самое маленькое. Эти две цифири называются экстремальными значениями функции cn-n, у которой-то А и есть, кстати говоря, конечное приращение.

И ну так вот, но тогда пусть / будет непрерывной неотрицательной функцией (то бишь соотношением) на интервале [a, b] (то бишь разница между самым меньшим соотношением и самым большим и все такое). Что, мои лирические отступления раздражают? Инк на меня тут так смотрит, что кровь в жилах стынет. Ну, трудно понять, что разжевывать, а что и так все знают. Я пытаюсь рассказать все самым максимально (sic) понятным способом. А теперь он смотрит так, будто я отвлекаюсь. Инкулятор, ты просто возьми из моих объяснений только нужных вещей (sic), а остальное не записывай. Но так, да, у нас есть / и у нас есть [a, b]. И пусть г и R будут минимальным и максимальным значением функции /(x) на интервале [a, b]. И ну теперь заценим прямоугольники высоты г и R на интервале [a, b] на графике под названием – а ну давайте назовем его ПЕМСТЕР:

Конечное приращение, которое мы ищем, А, теперь можно выразить интегрально как площадь какого-то среднего прямоугольника, высота которого вышее (sic), чем г, но корочее (sic), чем R. Остается самая легкотня. Нужна константа. Без константы по жизни никуда. Теперь Инк саркастично кивает, будто я завернул афоризм. Пусть d будет константой – и по причинам легкости расчетов чем ближе к 1, тем лучше, так что положим d размером с Блок Хэла.

Примечание Хэла Инканденцы: В метрах.

Возвращение Майкла Пемулиса: Оборжаться. И ну короче, просто глядя на охренительно просветительный (sic) график ПЕМСТЕР выше, сразу понятно, что площадь, которую мы ищем:

а

)м меньше пло-

будет больше площа/

щади прямоугольника с высотой R. Вследствие (sic), чистый здравый разум (sic) говорит нам, что где-то между r и R есть такая высота f (x), что (надо, кстати, заметить, что в каждом доказательстве теоремы есть «пусть», «положим» и «такая, что» – по-моему, в основном потому, что это пафосно звучит), такая, что прямоугольник с этой высотой f (x) на всем интервале [a, b] имеет именно ту площадь, что мы ищем, – конечное приращение всех историчных (sic) соотношений расходов; нашими деньгами, в абстрактной форме

f (x)dx = f (x')(b – a)

b

a

x'

ХРЕНХЭЛА

Работает, епта. И не надо каждый раз высчитывать соотношения для каждого Комбатанта, чтобы раздать арсенал. Просто берешь высшие и низшие соотношения из записей Эсхатонов, которые Шапка ведет каждую игру, и все. Лепота. Элегантно, епта. Отметьте, что («отметьте, что» – еще один, типа, своеобыч-

где (b – a) – размер интервала. И ну и теперь обратимся к срывающему покровы графику под названием ХРЕНХЭЛА:

ный (sic) термин), отметьте, что мегатоннаж Комбатантов будет меняться, слегка, от Эсхатона к Эсхатону, точно так же, как средний показатель подающего немного меняется от выхода на биту к выходу на биту, в интегральной зависимости от того, что он выдал в последний выход на базу и все такое. Также отметьте, что волшебную формулу конечных приращений можно применять ко всему, что варьируется в (определяемых) рамках и все такое – типа, любая линия, или границы теннисного корта, или, типа, например, скажем, диапазон уровня чистоты мочи для любого наркотика между «Все чисто» и «Песец». В качестве типа упражнения, если интересно, поиграйте три часа в топовый юниорский теннис высокого уровня (sic), а потом рассчитайте конечное приращение соотношений первых подач к выходу к сетке и выходов к сетке к отыгранным очкам; для сеточника это лучший способ понять, как сильно зависит его игра от подачи. Делинт щелкает такие задачки каждое утро, не слезая с толчка. А теперь даже интересно, как Инк – который мнит, что слишком хорош, чтобы расписать Эсхатон от третьего склонения (sic), как какой-нибудь высухопарный (sic) эсхатолог с кожаными заплатками на локтях (sic), – как вот Инк транспонирует (sic?) всю мою математику без помощи своей мамуси. Покеда.

123. И EndStat, и MathPak – зарегистрированные торговые названия Aapps Inc., ныне входящей в состав «ИнтерЛейс ТелИнтертейнмент».

124. Сетчатые пластмассовые корзины для белья приходится держать двумя руками, и из-за этого нельзя свободной рукой чеканить мяч на ракетке; ненужные ведра уборщиков – размером со среднюю мусорку, но зато у них ведерные стальные ручки, а твердополимерный сплав прослужит еще годы. Именно в такое ведро Пемулиса и тошнило сразу перед подозрительной ПТП в ПортВашингтоне.

(Различные компании спортинвентаря продают специально разработанные тары для мячей под названиями типа «Болл-хоппер» или «Болл-банк» – общий консенсус академии, что они для дилетантов и ламеров)

125. Решительно невозможно, чтобы настоящее не влияло на даже игривые и ребяческие исторические сознания, так что канадцы часто исполняли в Эсхатонных Стартситах ерундовые, но злодейские роли.

126. Все эти приколы и украшательства – это Инк развлекается, а не Стартсит Отиса, который на 100 % деловая колбаса.

PS. Пауки-волки рулят.

127. Самый Ценный Снайпер.

128. М. Пемулис, по доброй традиции Оллстона, Массачусетс, может быть как лучшим другом, так и заклятым врагом, и даже те эташники, что его не любят, стараются не сказать и не сделать ничего, из-за чего позже может понадобиться сводить счеты, потому что Пемулис – отъявленный гурман холодной мести и не считает ниже своего достоинства отравить чью-нибудь бутылку воды, наэлектризировать дверную ручку, закодировать что-нибудь ужасное в медкарте ЭТА или поиграть с зеркалом над бюро в нише твоей комнаты в общежитии, так что, когда посмотришься с утра, чтобы причесаться, выдавить прыщ или еще что, увидишь там такое, что век не забудешь, что и случилось спустя два года после поступления Пемулиса с М. Х. Пенном, который так и не объяснил, что же там увидел, но навсегда бросил бриться и, по общему мнению, с тех пор был сам не свой.

129. Пемулис на самом деле не говорит буквально «квинтэссенция».

130. Перед спикерскими собраниями бостонских Групп часто проходят закрытые получасовые собрания для начинающих, где новички в теплой дружелюбной атмосфере делятся своими потерянностью, слабостью и отчаянием.

131. Слово «Группа» в АА всегда пишется с большой буквы, потому что бостонские АА жирно подчеркивают важность вступления в Группу, идентификацию себя как части чего-то большего – Группы. Аналогично с большими буквами употребляются Долг, Отдавать и т. д.

132. Каждый достаточно сухой для скотча дюйм стен спаленки Гейтли в сыром подвале Эннет-Хауса залеплен вырезанными снимками разномастных пестрых и малоизвестных знаменитостей прошлого и настоящего, выборка которых зависит от журналов, которые жильцы выбрасывают в мусорку ЭВМГ, и которым место на стене достается потому, что знаменитости почему-то очень гротескные; эта необоримая привычка сохранилась с довольно неблагополучного детства Гейтли на Северном побережье, когда его было не оторвать от скотча и ножниц.

133. А если ты совсем зеленый, буквально в первые три дня, а значит, на обязательном некарательном Домашнем аресте – как вот Джоэль ван Дайн в вуали, которая поступила в Хаус буквально сегодня, 8.11, в День Взаимозависимости, после того как врач скорой помощи Женской городской больницы Бригэма, который прошлой ночью накачал ее Индералома и нитроглицерином, взглянул на ее незавуалированное лицо, поразился до глубины души и проявил особый интерес, и потому, когда Джоэль пришла в сознание и обрела дар речи, сделал звонок Пэт Монтесян – чей парализующий алкоголический инфаркт тот самый врач лечил в этом самом отделении семь лет назад, и в случае которой также проявил особый интерес – такой, что на данный момент он близкий друг трезвой Пэт М. и занимает почетное место в совете директоров Эннет-Хауса, – так вот, его звонок домой Пэт в субботу вечером тут же помог Джоэль поступить в Хаус (тут же – т. е. после утренней выписки в День Взаимозависимости), перескочив буквально дюжины людей из листа ожидания и поместив Джоэль в интенсивную программу стационарного лечения Эннет-Хауса, причем она буквально даже понять ничего не успела – что, оглядываясь назад, можно считать удачным аспектом, – так вот, если ты такой же зеленый, тебе буквально нельзя покидать поле зрения персонала ни на секунду, хотя на практике это правило соблюдается не так строго, когда надо в женский туалет, а сотрудник Эннет-Хауса – мужчина или наоборот.

а. Пропранолол гидрохлорид, Wyeth-Ayerst, противогипертонический бетаблокатор.

134. Знакомое всем, кто некоторое время Держится в АА, убеждение, резюмированное в слогане «Больше думай – и вот где окажешься».

135. Торговое название – Фастин, ®SmithKline Beecham Inc., примитивный дрин, напоминающий Тенуат, но с большим зубовным скрежетом.

136. Все это не в терминах Дона Гейтли.

137. Например, в Бостоне: вступай в Группу, проявляй Активность, добывай телефонные номера, найди наставника, звони наставнику ежедневно, заходи на собрания ежедневно, молись до посинения, чтобы Болезнь отпустила, не обманывай себя, что по-прежнему можешь без последствий захаживать в ликеро-водочный полюбоваться или встречаться с племянницей дилера, и даже не думай, что по-прежнему можешь зависать в барах, чтобы просто играть там в дартс и пить Millennial Fizzie или ванильные Yoo-Hoo, и т. д.

138. Консультант-доброволец Эухенио М. неравнодушен к энтомологическим тропам и аналогиям, которые особенно эффективны с зелеными жильцами, в памяти которых еще свежи воображаемые сафари по царству насекомых.

139. Северобережный разговорный вариант Дона Гейтли для заезженного/банального: левый.

140. Аналогично его личный термин для черных – «ниггеры», и, к сожалению, других он не знает до сих пор.

141. На самом деле спикер не употребляет обороты «всенепременно», «зримое» или «действующая лимбическая система», хотя чуть ранее действительно сказала «тип хордовых».

142. Sic.

143. Например, см. «Смотреть, как растет трава, пока по голове непрерывно бьют тупым предметом: фрагментация и стазис во „Вдовце", „Зубастом юморе",Чайной церемонии при нулевой гравитации" и „Брачном соглашении между Раем и Адом" Джеймса О. Инканденцы», Урсула Эмрих-Левин (Университет Калифорнии-Ирвайна), «Ежеквартальный альманах арт-картриджей», т. III, № 1–3, Год Чудесной Курочки «Пердю».

145.

Фрагмент расшифровки серии интервью мнимого мягкого профилирования для журнала «Момент» с профессиональным пантером «Кардиналов Феникса» О. Дж. Инканденцой

мнимой журналисткой-профайлером журнала «Момент» Еленой Стипли,

3 ноября ГВБВД

Вопрос.

Ну, бывают разные утешения, когда кто-то прогрессирующе сходит с ума у тебя на глазах, как, например, иногда Чокнутого Аиста вдруг начинало натурально нести на какую-нибудь тему, смешно. Мы всегда думали, что большую часть времени он просто смешной.

Надо держать в уме, что он пришел в индустрию развлечений скорее из-за интереса к объективам и свету. Большинство режиссеров артхауса, кажется, со временем все больше уходят в абстракцию. А с ним все наоборот. Но самое прикольное у него – очень абстрактное. Эти сережки из настоящей меди? Ты можешь носить настоящую медь?

Вопрос.

Надо держать в уме, что его школой были старые артхаусные режиссеры, которые ко времени его съемок уже были «ne pas a la mode» [254], и не просто Ланг, Брессон да Дерен, но и антинововолновые абстракционисты вроде Фрэмптон, чудил-канашек вроде Годбо, антиконфлюэнциальных режиссеров вроде Дика и братьев Сноу, по которым не просто плакала тихая комната с мягкими стенами, но и которые нарочно отставали от времени, снимая неповоротливые артхаусные фильмы про фильмы, и сознание, и бытие, и преломление, и стазис, и тому подобное. Самые красивые женщины, что я встречал, жаловались мне, что если носят настоящую медь, то у них на мочках остается зеленый зудящий налет. В общем, академики на пожизненном контракте и критики, которые подняли на знамена как реальный новый авангард этот новый ортохроматический Неореализм рубежа веков, отрабатывали свой контракт, разнося в пух и прах и Дика, и Годбо, и невероятных братьев Сноу, и Аиста в придачу за то, что они стараются быть авангардом, хотя они скорее нарочно старались быть апрегардом. Я так до конца и не понял, что значит «ортохроматический», но это была очень модная штука. Но Чокнутый Аист постоянно рассуждал про интенциональный атавизм, ретроградизм и стазис. Плюс академики, которые ненавидели его, также ненавидели искусственные мизансцены и игры со светотенью, а у Аиста был настоящий фетиш на странные объективы и светотень.

После того как вышла «Медуза и Одалиска», и «Прикол», и гомотеоретики киноистеблишмента зажимали носы и хмыкали, что Инканденца все еще замаран неразвлекательным формализмом с самоотсылками и нереалистичной абстракцией из прошлого века, через какое-то время Сам, Аист, в своем прогрессирующем сумасшествии, решил отмстить. Спланировал он все в больнице Маклина, которая в Белмонте, где у Самого чуть ли не своя зарезервированная палата была, к тому времени. Он придумал жанр, который считал предельным Неореализмом, и упросил пару киножурналов опубликовать его какие-то манифестовые провозгласительные штуки про это дело, и подговорил Дюкетта из МТИ и пару других академиков помоложе, которые были в теме, начать ссылаться и писать заметки в журналы и альманахи, и рассказывать на артвыставках, и в авангардных кинотеатрах, и на кинопремьерах, запускать сарафанное радио – в общем, поднять на знамена некое новое движение, которое они назвали Найденная Драма – предположительно, предел Неореализма, который они объявили, типа, будущим драмы и кинематографа, и т. п.

Потому что, я думаю, если тебе нравятся штучки из меди и ацтекские солнышки, в Темпе есть одно местечко, где я знаком с владельцем, и у него есть невероятная медная ювелирка, которую можно попросить посмотреть. Моя теория – нужна невероятная естественная кожа, чтобы носить металлы понедрагоценнее, хотя, может, дело просто в какой-то аллергии – какие-то женщины реагируют, какие-то нет.

Вопрос.

– Что такое Найденная Драма – и надо держать в уме, что Дюкетт и критик из Брандейса, Познер, что ли, которые участвовали в этом отмщении, – каждый получил гигантский грант, а Чокнутый Аист где-то отхватил два маленьких гранта, чтобы ездить по стране по аспирантурам киноведения и давать напыщенные смертельно серьезные лекции по этой самой Найденной Драме, а потом Асит и пара критиков возвращались домой в Бостон, и валялись, пьяные, и выдумывали новые теоретические лекции по Найденной Драме, и хохотали, и смеялись, пока не становилось заметно, что Самому опять пора в клинику.

Вопрос.

Что-то вроде семейного прозвища. Мы с Хэлом звали его Сам или Грустный Аист. Маман первая придумала звать его «Сам», кажется, это что-то канадское. Хэл в основном говорил «Сам». Бог знает, как его звал Марио. Кто знает. Я говорю – «Чокнутый», «Чокнутый Аист».

Вопрос.

Нет, понимаешь, вообще не было никаких картриджей или образцов Найденной Драмы. Это все прикол. Все, что было, – ты и пара подпевал, вроде Лита и Дюкетта, брали телефонную книгу метрополии Бостона, вырывали из «Белых страниц» случайную страницу, пришпиливали к стенке, а потом Аист бросал в нее дротик. В страницу. И в какое имя попадал, тот и становился субъектом Найденной Драмы. И что происходит за следующие час-полтора с протагонистом с именем, в которое ты попал дротиком, – и есть Драма. А когда полтора часа проходят, ты идешь квасить с критиками, которые с хохотом поздравляют тебя с достижением пределов в Неореализме.

Вопрос.

Ты во время Драмы делаешь что хочешь. Тебя там нет. Никто не знает, что делает имя из телефонной книги.

Вопрос.

Теория прикола в том, что зрителей, режиссера, сцены и мизансцены нет потому, что, как заявляли Чокнутый Аист и его подпевалы, в Реальности этого тоже ничего нет. И протагонист не знает, что он протагонист в Найденной Драме, потому что и в Реальности никто не думает, что участвует в какой-то Драме.

Вопрос.

Почти никто. Это ты очень хорошо подметила. Почти никто. Я хочу рискнуть и признаться, что мне немного не по себе.

Вопрос.

Боюсь, это прозвучит по-сексистски или обидно. Я часто общался с очень, очень красивыми женщинами, но не привык, чтобы они были действительно проницательными, и остроумными, и политически подкованными, и глубокими, и со множеством уровней, и пугающе интеллигентными. Прости, если это по-сексистски. Просто говорю по опыту. Я просто говорю правду и рискую, что ты примешь меня за какого-то стереотипного неандертальского спортсмена или сексистского клоуна.

Вопрос.

Абсолютно нет, нет, ничего не записывали и не снимали. Ведь Реальность существует без камер, в этом и прикол, я опять подчеркну. Никто даже не знал, что делает мужик из телефонной книги, никто не знал, в чем там заключается Драма. Хотя им и нравилось пофантазировать, когда все по окончании шли пить и делать вид, что рецензируют ход Драмы. Сам обычно представлял, что мужик просто сидит и смотрит картриджи, или считает какие-нибудь узоры на обоях, или смотрит в окно. Вполне возможно даже, что имя, в которое попали дротиком, принадлежит кому-то умершему в последний год, и телефонную книгу еще не успели обновить, и вот тебе мужик, который помер и просто случайное имя из телефонной книги, и при этом субъект того, что люди в течение нескольких месяцев – пока Самому не стало слишком сложно сдерживать смех или наскучило отмщение критикам, потому что они послушно поднимали на знамена – не просто критики в теме прикола, но и настоящие академики на постоянном контракте, которые отрабатывали контракт тем, что оценивали, осуждали или поднимали на знамена, – они поднимали это на знамена как предел авангардного Неореализма и говорили, может, Аист заслуживает переоценки, за Драму без зрителей, но с ничего не подозревающими актерами, которые вполне могли уже переехать или умереть. Некий Чокнутый Аист отхватил два гранта, а потом нажил кучу врагов, потому что отказался их возвращать после того, как розыгрыш как бы разоблачили. Все это какое-то сумасшествие, если подумать. Он раздал грантовые деньги за Найденную Драму парочке местных импровизационных трупп. Он их не то чтобы прикарманил. Не то чтобы они ему были нужны. По-моему, особенно ему нравилась мысль, что звезда шоу вполне могла уже переехать или недавно умереть, а проверить это никак нельзя.

146. См., например, первую нарративную коллаборацию Инканденцы с «Инфернатроном» из Канады – анимированное «Брачное соглашение между Раем и Адом», созданное на пике его антиконфлюэнциального периода, – частный релиз до э. с., студия LMP.

147. Праздничность здесь главным образом связана с тем, что он и Герхард Штитт слишком поздно вернулись с организации небольших презентаций ЭТА в различных теннисных клубах, чтобы им успели доложить о расползшейся куче-мале на Эсхатоне и серьезных травмах Господа, Ингерсолла и Пенна, о чем и тренер Барри Лоуч, и проректор Рик Дункель доложили Аврил, а Штитту доложат либо Нванги, либо Делинт – смотря кто первым наберется духу, – а честь сообщить Тэвису по обычаю досталась Аврил, которая – поскольку Тэвис и так уже лишился внушительного количества сна, эмоционально и риторически настраиваясь на грядущее прибытие мнимой журналистки «Момента» «Елены» Стипли, которую его убедил пустить на территорию аргумент Аврил, что редакция «Момента» обещает, что субъектом профилирования и неизбежной шумихи станут только выпускники ЭТА (Аврил умолчала, что практически уверена, что речь идет об одном Орине), и что мягкий пиар в разумных количествах для ЭТА как учебного заведения точно не повредит в отношении сбора средств и энтузиазма абитуриентов, – которая почти наверняка подождет и расскажет Тэвису (у которого слишком праздничное настроение, чтобы заметить зловещее отсутствие на банкете трех-четырех учеников) утром, если бедняге вообще повезет сомкнуть хоть глаз (а еще это даст время Аврил продумать, как именно покатятся головы старшеклассников, ведь иначе, учитывая хаос и препятствующие игре до конца сезона травмы прямо на глазах ответственных Старших товарищей, нельзя, и как исключить из числа голов голову Хэла, которого – в отличие от, слава богу, Джона – опознали на месте происшествия с этим самым Пемулисом). Хэл по одному только эмоциональному гештальту столовой чувствует, что ни Штитт, ни Тэвис об эсхатоновом побоище не знают, но Маман считать практически невозможно, и Хэл не узнает, что ей известно о потасовке, пока не возьмет языка – то есть не оторвет Марио от Антона («Соплежуя») Дусетта и не получит брифинг по Маман напрямую от него, уже после фильма.

148. Трельч – в бейсбольной кепке с надписью «ИнтерЛейс Спорт», а Кит Фрир – в рогатом оперном шлеме викинга в ансамбле с кожаным жилетом, а Фрэн Анвин – в феске, а маленький лютый Джош Гопник – в белой шапочке с грязным следом колеса тележки поперек после дневной потасовки. Текс Уотсон – в коричневом стетсоне с очень высокой тульей, а крошечная Тина Эхт – в диковинном огромном клетчатом берете, который скрывает пол ее головы, близняшки Воут – в жутковатом котелке без изломов с двумя тульями и совмещенными полями, Стефан Вагенкнехт – в пластмассовом саллете, – это просто кто первый на глаза попался; головные уборы перечислять можно долго, тут целая топология шляп: и шапочка маляра с названием покрасочной компании Кэрол Сподек, и папаха Бернадетт Лонгли, перекрывающая вид на людей позади нее. Дункан ван Слак – в треуголке с пряжкой. Стоит, пожалуй, отметить и микрофильтрационную маску от «Фукоама» Аврил; все равно так рано она не ужинает. Орто Стайс – в скуфейке, а Крейсер Миллисента Кент – в нуарной федоре набекрень, а Шпала Пол Шоу, далеко позади, – в шлеме конкистадора и с эскудо в руках, а Мэри Эстер Тод – в простом обрывке картона с надписью «Шляпа». Впечатляющий медвежий кивер Идриса Арсланяна не опрокидывается только благодаря подбородному ремешку.

149. (Т. е. вокалисты в шелковых костюмах по-прежнему щелкали пальцами и говорили своей аудитории в казино, какая она прекрасная публика, и но когда дело доходило до собственно песни, губы вокалистов двигались, а ничего бархатоголосого не доносилось, звука не было – в знак забастовки, – зрелище тем более ужасное, чем профессиональней Фрэнки и Тони двигали губами под полную тишину, – и прекрасная публика казино, задетая за живое, – неясно почему, но болезненно, – отреагировала с близкими к психотическим чувствами лишения и заброшенности, сплотилась в банды, едва не разбирала рестораны по кирпичику, переворачивала круглые столики, швыряла в стены бесплатные коктейли, в основном состоявшие изо льда, – короче говоря, денежная публика вела себя, как неблагополучные или пропорционально избалованные дети.)

150. Рубеж тысячелетий выдался для США особенно тяжелым из-за отходов, в плане озона, свалок и небрежных сливов диоксинов, и еще на это время выпала та стадия дейтерий-тритиевого цикла кольцевого синтеза, когда в разы преобладает производство-высокорентгеновых-отходов, чем использованиеотходов-для-ядерного-процесса, – отходы-которого-являются-топливом-дляпервой-фазы-цикла-реакций.

151. Употребленный на самом деле термин: «депрессовый».

152. Непроглядная качалка в поздний час – место скорее не для фамилий, а для потупленных глаз.

153. Иногда надо рубить сплеча, как, например, велеть кому-нибудь дать жениху по зубам, что и так наверняка тянет сделать еще с тех пор, как он однажды в шутку предложил заклеить пластырем комариные укусы на груди.

154. = антиконфлюэнциальная «Клетка III – Бесплатный цирк», см. примечание 24 выше.

155. На Медузе какая-то такая кольчужная ночнушка с открытой спиной и эллинские сандалии, на Одалиске – корсет.

156. Спекулятивный кукольный цирк Марио, наверное, слишком безыскусно топит за мнение, что бывший наставник группы поддержки для страдающих от ОКС, позже – руководитель кампании Чистой партии, а ныне – директор ДНС Родни П. Тан – истинная темная сила, стоящая за Реконфигурацией, раскардашем Новой Англии и передачей Великой Впадины, и что Джонни Джентл, Славный Крунер, был и остается слегка ненормальной, но в целом добродушной и одураченной марионеткой, годной в основном только на вращение

микрофона и приношение своего эпидермиса в жертву службе, если в офисе чисто, а еду дегустируют, и что на самом деле именно Тан стоял за геополитической обсессивностью ЧП и экспериализмом, и что это Тан дергал за ниточки Джентла на протяжении всего «кабинета Впадины» и последующей Реконфигурации и массового переселения. Но это, фактически, только одна из теорий и направлений для обвиняющих перстов, и обычно ее подкашивает необъяснимый вопрос, что же, собственно, мотивировало Тана все это предпринять, раз его собственный ОКС, по свидетельствам, скорее мыслительного свойства, нежели гигиенического, не говоря уже о том, что он был безнадежно влюблен в квебечку Лурию П. «Онантиада» самого Дж. О. Инканденцы, будучи взрос

лым фильмом, значительно сдержанней и двусмысленней в отношении теории «Тан – серый кардинал».

157. Незаметный трибьютец Марио Маман «для своих» – каждый год при звуках этой реплики Аврил за ректорским столом снимает шляпу ведьмы, берет за поля и воодушевленно взмахивает над головой три раза.

158. Арбитры на юниорских турнирах, как правило, школьные директора на пенсии, единственная плата которым – шанс снова поупиваться властью над молодежью.

159. Клиппертон в итоге доводит до совершенства маневр подбрасывать-тойже-рукой-что-и-подаешь, впервые изобретенный специалистом по парному разряду из Южной Африки Колином ван дер Хинглем после того, как в ужасном несчастном случае с пропеллером чартерного турбовинтового самолета он потерял правую руку, ухо и бакенбард всего на втором году карьеры в Шоу, в Дурбане.

160. До сих пор сохранилась еще одна, страшная съемка самоубийства Клиппертона, обозначенная по кодицилю – вместе где-то еще с полудюжиной других эмоциональноили профессионально-неприемлемых мастер-копий картриджей – «Не для просмотра» и, насколько известно Хэлу и Орину, спрятанная в каком-то хранилище, к которому имеют доступ только адвокаты Самого и, может быть, Аврил. Насколько можно понять, только адвокаты, Аврил, Дисней Лит и, возможно, Марио знают, что эти картриджи, как и кофр с особыми объективами, захоронены вместе с телом Дж. О. Инканденцыа,– и, конечно, бр-р, но место в бронзовом гробу нашлось лишь потому, что высокий рост Инканденцы требовал таких габаритов гроба, глубину и ширину которых его худощавая конституция заполнить не могла.

а. (на семейном участке Мондрагонов на Le Cimetiere du St. Adalbert в ныне плодородном картофельном краю у провинциального автошоссе 204 в провинции Л'Иль, Квебек, сразу у границы ныне восточного края Впадины, так что похороны пришлось сперва отсрочить, а потом сократить, чтобы уложиться между циклами кольцевания)

161. Вторая была пророчеством о кататоническом герое, тоже для двухсеместрового курса Огилви.

162. Каждый без исключения респондент агентства «Нильсен» реагировал на тот или иной портрет с особенным нервным отвращением. Был портрет женщины, у которой из лица торчат все известные плотницкие инструменты. Мужчины с копьем алого света, входившим в правый висок и выходившим с другой стороны. Женщины с головой в обрамлении клыков какой-то акулы, такой большой, что она выходит за рамки картины. Старушки – божьего одуванчика с розочками, человеческими руками, карандашом и прочей буйной флорой, в спирали вылетающей из раскрытого родничка на голове. Картины головы, вытекающей вязкой каплей из выжатого тюбика; исследователя Талмуда с иглами вместо бороды; бэконовского Папы с горящей тиарой. Три-четыре стоматологических образчика, от которых люди мчались в ванную чистить зубы до крови. Картина, особенно поразившая девятилетнего Хэла и из-за которой он компульсивно глотал «Нунхаген», пока в ушах не начинало звенеть, и потом еще неделю на всякий случай, изображала смутно знакомого мужчину из высшего общества с искусственным загаром, из левого уха которого неведомо чья рука вырывает пригоршню мозгов, а розовощекое лицо мужчины, как и большинство лиц в роликах, отличалось странным выражением интенсивного концентрированного несчастья, скорее напоминающего о камне на душе, чем о традиционных способах изображения боли.

163. NoCoat Inc. заняла 346-ю строчку, которую освободило CBS Хехста, отметил практически без иронии – как ни странно – Хэл.

164. Разумеется, все это в подростковом разборе Хэла вульгарно утрировано: Лейс-Форше и Вилс как будто гении, одновременно опередившие время и поймавшие нужный момент, а их слова об американской идеологии, подчиненной видимости свободы, почти неанализируемо завораживают.

165. Конечно, как настаивают критики, отчасти ее снизили в упреждение исков ИСКРы из-за того, что «ИнтерЛейс», по сути, вовсю скачет в шпильках на законе Шермана 1980 года до э. с.

166. «Компьютеры с сокращенным набором команд» – потомки Power PC IBM/ Apple, со временем отклика калибра мейнфреймов, 0.25 терабайтами DRAM и многочисленными слотами расширения для различных революционных программ.

167. Пару самых внятных ранних документалок Инкандецы «ИнтерЛейс» приобрел на основе политики «крайнего случая», но, кроме плоской пибиэсовской по духу картины об азах дейтерий-тритиевого кольцевания, они не принесли Meniscus/Latrodectus и сотой доли той прибыли, что стрижка купонов с состояния Самого, сделанного на зеркалах заднего вида. В итоге при жизни Самого «ИнтерЛейс» купил права только на пару его фильмов позаумнее для малопопулярной серии «Вой из-за грани»; по сути, корпус его работ попал в меню ИЛТ только после его безвременной кончины.

168. Кампании Джея Джентла, С.К., которая особенно напирала на общение с низами, в ультралиберальном Энфилде сослужило плохую службу то, что одним из самых ранних и голосистых его поклонников был не кто иной, как Герхард Штитт из ЭТА, который в политических убеждениях кренился вправо так, что даже люди без часов поглядывали на часы и уклончиво говорили, что только что вспомнили о какой-то важной встрече, всякий раз, стоило глазам Штитта приобрести определенный особенный ярко-голубой оттенок, и он пересыпал речь такими словами, как «Америка», «упадок», «Государство» или «Закон»; и Марио И., по сути, оказался единственным, кто был в курсе, что увлечение Штитта Джентлом было связано скорее с подходом Штитта к теннису, а не с чем-то там еще: у тренера захватывало дух от спортивно-вагнеровских трактовок джентловских предложений об отходах: вся эта тема про то, чтобы послать от себя как можно дальше и сильнее то, что, как ты надеешься, никогда не вернется.

169. Триаминотетралин – синтетический галлюциноген, благодаря высокой трансдермальной биодоступности популярный ингредиент «Веселых пластырей», превалирующих на американском Западе и Юго-Западе эры спонсирования, – «Фармохимический альманах» 7, 18 (весна, Год Шоколадного Батончика «Дав»).

170. Квебекский французский: «собираться с духом».

171. «Домашний. Готовый к подаче».

172. «Стремление к счастью».

173. См. ниже примечание 304.

174. Предположительно, «абсолютное бесстресканье».

175. Логистику этого действа при двух занятых руках представить непросто, но обиженные ребята из Бригады больше переживали не из-за реализма.

176. Еще этот отрывок Марио более всего вторичный по отношению к Самому, чья «Онантиада» была озабочена скорее обреченным кукольным романом в Белом доме, чем политическими комментариями, хотя любовную линию у Инканденцы-отца представляли не Тан и квебекская фаталь, а вымышленная обреченная и не дошедшая до логического завершения интрижка президента Дж. Джентла и равно гигиеническии микробоодержимой жены «министра окружающей среды и разработки ресурсов» Канады; интрижка, обреченная и не дошедшая до логического завершения потому, что министр нанимает молодого канадского специалиста по Candida albicans, чтобы заразить жену жестокой и более-менее неизлечимой молочницей, чем доводит и жену, и Джентла до срывов из-за конфликта распаленного-желания-против-гигиеническогоневроза, во время которых жена бросается на пути перед квебекским скоростным поездом, а Джентл решает нести возмездие в макрокартографических масштабах. «Онантиаду» даже с натяжкой не назвать сильной вещью Самого, и практически все в ЭТА сходятся во мнении, что пародия на разъяснение Реконфигурации у Марио и смешнее, и проще, чем у Самого, хотя и резче на поворотах.

177. Официальный пиар-термин принуждения Канады принять землю США и позволить выкидывать туда практически все, что нам захочется, – Территориальная Реконфигурация. Великая впадина и Grand Convexite – скорее уличное арго США/Канады, которое взяли на вооружение и популяризировали СМИ.

178. Более абстрактная, но правдивая эпиграмма, которую иногда применяют белофлаговцы с большой продолжительностью сухой жизни, звучит как-то так: «Не торопись соприкоснуться с чувствами – они тебя еще сами потрогают».

179. Предположительно, собрания АА Северного побережья, но Гейтли не помнит, чтобы кто-то упоминал слово АА; из тех времен он помнит просто «Собрания» и Диагноз, который истолковал в рыцарских категориях.

180. Но Аврил попросила бывшего N 1 в одиночном разряде среди мужчин из МТИ Корбетта Торпа отвезти Марио в церебральную фиговину студенческого союза В. П. Рикки, где Торп с помощью старого студенческого пропуска (закрыв пальцем год) провел их мимо охранницы в Верхнюю прямую мышцу и вниз до ледяного розового подвала студии YYY, где единственный человек, который не разговаривал, как злая мультяшка, чрезвычайно прыщавый парень за пультом инженера, в ответ только показал на трехсекционную ширму из желтой папиросной бумаги, видимо, имея в виду, что хиатус не может быть долгим, если отсутствующая сторона не забрала с собой свой верный экран. Марио и понятия не имел, что МП во время эфира пользуется экраном. Тогда-то он и взбудоражился.

181. Прозвище Корбетта Торпа среди не самых мягкосердечных детей – «Т-т-т-т».

182. Также иногда известных как тошниловка.

183. Тускло-металлическое, как у Кенкля и Брандта, не белое пластмассовое ведро для промышленных растворов, которые ассоциируются с Эсхатоном и вчерашним побоищем.

184. Быстро двигаться в одном направлении, увидеть, что мяч летит куда-то тебе за спину, и тут же остановиться и повернуть – называется «удар в противоход», и он приводит к немалому количеству травм коленей и лодыжек юниоров; иронично, что как раз Хэл после расцвета стал известен как истинный мастер ЭТА в области пласировки, разводки противника и старого доброго противохода. Еще краткое отступление: Деннис ван дер Меер, отец «боковушек», был профессионалом низкого уровня, иммигрировавшим из Голландии, и стал важным тренером профессионалов и гуру теории обучения теннису, уровня приблизительно Гарри Хопмана или Вика Брейдена.

185. Легендарно неблагополучные родители Стайса живут в Канзасе, но у него есть две, предположительно, лесбийские тетушки или пратетушки по материнской линии в Челси, которые привозят ему лакомства, которые все равно запрещает тренерский состав.

186. Серьезные юниоры никогда не поднимают теннисные мячи руками. Юноши обычно нагибаются и чеканят мячи лицом своей палки; для этого есть различные подстилки. Девушки и мальчики не любят наклоняться, а зажимают мяч между кроссовкой и ракеткой и быстро как бы дергают ногой вверх, поднимая мяч на ракетке. Мальчики прижимают мяч к внутренней стороне стопы, тогда как девушки прижимают к внешней, что выглядит более женственно. Обратный снобизм, свойственный ЭТА, ни разу не достигал того уровня, чтобы люди нагибались до земли и собирали мячи мануально – это, как и козырек на корте, считается верным признаком новичка или дурачка.

187. NB: Европейцы и австралийцы называют удары над головой «оверхэндами», тогда как южноафриканцы иногда также зовут их «пойнтерами».

188. На ужин в выходные бюджета не хватает, и в меню на неделю под СБ и ВС приписано «собирательство», что для определенного процента жильцов этой осени оказывается буквальным.

189. Дополняя, где уместно, примечание 12: Демерол – гидрохлорид мепередина, синтетический наркотик из Списка II от Sanofi Winthrop Laboratories в виде сиропа с банановым вкусом; в 25, 50, 75 и 100-миллиграммовых ампулах; и в (наиболее популярных у Д. У. Г.) 50 и 100-миллиграммовых таблетках, известных на Побережье соответственно как «галька» и «бам-бам». (Под административками за нетрезвяк, конечно, имеются в виду административные наказания за нарушение порядка поведения в общественных местах в нетрезвом виде, а ГэЗэ и УДОт, кстати говоря, – соответственно государственный защитник и офицер по условно-досрочному освобождению, он же начальник по УДО.)

190. Если во время совершения тяжкого преступления кто-то умирает, даже от неисправного кардиостимулятора или удара молнии, преступнику предъявляют убийство второй степени и несторгуемый срок – по крайней мере, в Массачусетсе, – жуткое законодательное положение, как склонно считать большинство наркоманов, ведь хотя они и не ориентированы на насилие, эффективность и заботу о безопасности тоже не назвать отличительными чертами преступлений, мотивированных наркозависимостью, – они, как правило, в лучшем случае импульсивные и непродуманные.

191. Также известно как «отправить дело в синюю папку», то есть в некий юридический лимб на определенный период, где его могут переоткрыть («отправить в красную папку») в любой момент, когда УДОт и комиссии решат, что подзащитный не достигает «удовлетворительного прогресса».

192. Она не сказала буквально «трындец».

193. Гейтли узнал все это не от Пэт Монтесян; в основном это как бы мифология Эннет-Хауса, с парой твердых фактов от Эухенио М. и Кельвина Болта, которые едва ли не молятся на Пэт.

194. Совсем не похоже на контрактуру Фолькманна (см. выше примечание 115).

195. Из-за чего ему пришлось нести Финансовое Покаяние, но, к счастью, благодаря полуКрокодилу Свену Р., который был маляром и добровольно залил трещину какой-то странной пастой под дерево, Гейтли пришлось оплатить только тюбик пасты, а не целиком новый стол для кафетерия.

196. Например: «Малой, трезвость – как стояк: как только появляется, сразу хочется наебаться»; они такими штуками так и сыпали; знали просто миллион на любой случай.

197. (Никогда не сверяясь с какими-либо инструкциями на боку пачки пасты.)

198. Проект «МК Ультра», 03.04.1953 до э. с.: «Главной целью программы «МК Ультра» были проведение и финансирование экспериментов по промыванию мозгов с помощью тяжелых наркотиков и других техник (sic) на недобровольцах силами сотрудников, агентов и подрядчиков Отдела технических служб ЦРУ», – гражданский иск N80-3163, Орликов и др. против Соединенных Штатов Америки, 1980 до э. с.

199. Альпразолам, пять копеек Upjohn Inc. в бензодиазепиновое кольцо, всего лишь Списка IV, но вызывающий дикую зависимость плюс неприятные болезненные последствия при резкой абстиненции.

200. Это анализ почти-выпускника Эннет-Хауса Чандлера Фосса, который он, как пить дать, озвучивал в отсутствие Гейтли.

201. Еще один пережиток: Гейтли до сих пор автоматически подмечает решетки и сетки, фольгу и магнитные контактики сигнализации, плунжеры на петлях и т. д.

202. Местное арго для Сторроу-драйв, которая идет вдоль Чарльз от Бэк-Бэй до Эйлвайфа, со множеством полос, эшеровских знаков и съездов-выездов через каждый автокорпус, и без скоростного лимита, и с внезапными вилками, и в целом настолько потной атмосферой для вождения, что в контракте профсоюза полицейских прописано, что они и на пушечный выстрел к ней не подойдут.

203. То ли английская опечатка, то ли квебекский солецизм – однако sic.

204. Наручные шокеры «Искры из рук»®, подушки (с подписями знаменитостей) «Вупи-плюхи»®, сигары «Буммо»®, пластмассовые кубики льда с мухой внутри «Ох-фициант!»®, рентгеновские очки «Отсюда видно Лондон!»®, и т. д., которые обычно привозят вместе с ванильными поздравлениями и открытками «Сапрогенных открыток» Saprogenic® из уолтемских складов Acme Inc., оно же «Семейство Acme Шуток ‘N Приколов, Упакованных Эмоций, Масок, Безделушек и Прочих Игрушек», по значительной и политической скидке, т. к. компания принадлежит симпатизирующему Квебеку таинственному альбертанскому могулу, который некогда был движущей силой в антителевещательной ИСКРе и который больше десяти лет назад воспользовался тяжелым положением с пиаром и прибылями тогда еще принадлежащей США тогда еще Acme сразу после серии трагедий с сигарами «Буммо», чтобы ворваться на рынок и поглотить фирму где-то за 30 % ее реальной стоимости.

205. Незадачливым Антитуа неизвестно, что это необязательно влечет за собой чистоту. Доступные для копирования картриджи, они же Мастеры, требуют для запуска приводы или ТП с 585 об./мин., а на обычных 450-приводах отказываются демонстрировать нечто большее, нежели мороз, отчего и производят впечатление пустых и чистых. Напр., сноска НАХОДИТСЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ниже.

206. Будучи в социолингвистическом танке, Л. А. неоткуда знать, что «Услышать скрип» – самый мрачный из современных канадских эвфемизмов для внезапного и жестокого раскарташа.

207. Интуиция подсказывает Л. А., что одинокое коммуникабельное «va chier, putain» в данном контексте – неудачная мысль.

208. Из главы 16 «Пробуждение моего интереса к кольцевым системам» из «Холодок вдохновения: спонтанные реминисценции семнадцати первопроходцев дейтерий-тритиевого цикла литиезированного кольцевого синтеза», ред. проф. д-р Гюнтер Спербер, Institut fur Neutronenphysik und Reaktortechnik, Kernforschungszentrum Karlsruhe [255], СРГ, на английском в наличии только в дико дорогом хардкавере, ©ГГСТ, издательство Springer-Verlag, Вена, Нью-Нью-Йорк.

209. Например: Тед Шахт поправляет напульсники и пояс. Кэрол Сподек вытягивается в ударе с лета у сетки, все ее тело – как струнка, лицо мрачное и рельефное от связок. Старая с Марлоном Бейном после размашистого форхенда, вокруг переливается хало пота, бОльшая рука легла поперек горла. Орто Стайс стоит на руках. Отрава в низком бэкхенде. Уэйн, с этого лета, скользит по качественному римскому грунту, все ниже коленей скрывается в красном облаке. Пемулис и Стайс стоят, скрестив руки, на фоне пустыни и забора. Шоу без своих дурацких тонких псевдоньюкомбовских усиков. Снимки как будто выцвели от того, как часто их разглядывали. Хэл во время подачи, и теперь ему не нравится, как подогнуты его колени. Уэйн с серебряной наградной табличкой. Парни с европейской поездки три лета назад выстроились у квадратного фургончика с рулем не с той стороны, кто-то держит два-три пальца над головой Аксфорда. Штитт обращается к студентам, которые стоят спиной к фотографу. Тодд Потлергетс пожимает через сетку руку маленькому черному мальчику. Трельч делает вид, что берет интервью у Фелисити Цвейг. Близняшки Воут за одной метровой сосиской на Открытых юниорских первенствах Бронкса. Тодд Потлергетс у сетки с мальчиком из ПВТА. В передней ноге Эми Винго вздыблены все мускулы, когда ее заносит вперед на бэкхенде. И так далее и тому подобное. Фотографии висят не в одной линии; скорее хаотически разбросаны. Хит Пирсон – некогда пайщик студенческого тягача, теперь в Пеппердайне, – бежит, отвернувшись от камеры, под светом Легкого. Корты Палмерской академии словно плавятся под жаром. Многие снимки – кадры из Марио. Питер Бик в неудачном падении после удара с лета в прыжке, обе ноги зависли над искусственной травой от, кажется, Longwood. Снимки – в окружении беспорядочных облаков и неба. Фрир на трибунах в Брисбейне в стрингах и майке, показывает камере «пис». Легкое в процессе сборки, Пирсон, Пенн, Вандервурт, Макки и прочие выпускники того года в сетчатых креслах в павильоне, задрав ноги в холоде, по традиции стебут Хэла, Шахта и прочих детей с запчастями в руках. Одна из команды поваров миссис Кларк в сетке для волос что-то толчет аршинным пестиком в миске, которую ей приходится наклонять. Нет ни Марио, ни Орина. Батальон детей в теплых спортивных костюмах на пробежках по холму по глубокому снегу, двое-трое далеко позади и зловеще согнулись. Несколько прямоугольников синего оттенка посветлее на месте снимков, которые сняли и еще не заменили. Голый по пояс Фрир за микротеннисом с Лори Клоу. Крупный план очкастой Гретхен Холт в шоке от решения судьи. Уэйн и манитобец в футболках с листьями, с руками на сердце, лицом на север. Кент Блотт с искаженным в ужасе ртом в форме бумеранга, нос торчит из-под спортивной ракушки, натянутой на уши, и Трауб и Господ валятся с ног то ли от хохота, то ли от ужаса. Хэл и Уэйн у сетки в парной игре, оба так сильно кренятся налево, будто корт сползает из-под ног.

210. Хэлу и Марио давно пришлось смиритьсяа с фактом, что Аврил, в 50 +, все еще эндокринологически завораживает мужчин.

а. «Смириться», понятно, не означает «быть в восторге».

211. Как и о неврожелудочных проблемах, только Теду Шахту и Хэлу известно, что глубочайший страх Пемулиса – академическое или дисциплинарное исключение и изгнание, перспектива пришлепать назад по Содружке в синеворотничковый Оллстон без диплома и перспектив, а в последний год в ЭТА этот страх многократно усилился и среди прочего послужил причиной, почему Пемулис предпринимает такие предосторожности в любой внеклассной деятельности – вынуждает клиентов по Веществу недвусмысленно склонять его к преступлению и т. д., – и почему Хэл и Шахт на последний день рождения вручили ему постер на комнатную консоль с одоленным думами королем в большой короне, который сидит на троне, поглаживая подбородок, и размышляет, с подписью: «Да, я параною – но достаточно ли я параною?»

212. Хотя никто не говорит вслух, все в приемной, кроме Энн Киттенплан, в полной мере осознают, что Господ и Полтергейст – под ответственностью Пемулиса, Пенн и Ингерсолл – Аксанутого; плюс что ни Сбита, ни Трельча на потенциальный ковер не вызвали.

213. Т. к. теннисные корты расположены бок о бок и предназначены для профессиональных, но неидеальных игроков, никто не застрахован от случайных рикошетов от ободьев палок, столбов для сеток и даже заборов и закатываний мячей на чужую территорию. Обычно на серьезных турнирах, начиная примерно с четвертьфинала, мячи приносят болбои. Однако в первых раундах и тренировках существует тонкий этикет, по которому, если к тебе прикатился чужой мяч, приостанавливаешь игру и посылаешь мяч на корт его происхождения. Чтобы попросить о такой помощи, обычно кричат «Простите!» или «Не подкинете на Третий?», что-нибудь в этом роде. Но и Хэл, и Аксфорд как будто по природе своей на это не способны – просить помощь в случае рикошетов. Им обоим проще бросить все, сбегать на нужный корт, останавливаясь на каждом промежуточном в ожидании завершения гейма, и самим найти мяч. Такое вот любопытное неумение просить о помощи, которое не может исправить никакое сколь угодно сильное неодобрение со стороны Текса Уотсона или Обри Делинта.

214. Когда они без ударов над головой, в виде чистых пиршеств боли «бегина-заднюю-после-агрессивной-свечи-затем-обратно-осаль-сетку-палкой-какраз-когда-Нванги-или-Тод-шлют-еще-одну-агрессивную-свечу-у-тебя-надголовой-и-опять-бегом-назад-или-они-накинут-еще-мячей-к-обычной-норме».

215. Легенда клиппертоновского разлива про давно ушедшего маленького эташника, который в ГБПМ позвонил в Департамент социальных служб Массачусетса и охарактеризовал дисциплинарную тошниловку как жестокое обращение с детьми, что привело к появлению у опускной решетки двух дам из ДСС с поджатыми губами и без чувства юмора, которые весь день рыскали по округе и даже потребовали у Штитта запереть Обри Делинта в комнате, так тот побагровел от ярости на маленького стукача.

216. Тут без понятия.

217. Хэл тогда скучал по мягкой траве, грунту и «Хар-Тру» юниорских Шлемов, потому что отдельный недостаток обучения в североамериканской академии – ОНАНТА не допускает на Шлемы больше одного участника на академию в каждой возрастной категории, и тогда добро дали Джону Уэйну.

218. Разработка компанией «Мениск Оптикал Продактс Лтд» покойного Дж. О. Инканденцы таких странных широкоугольных зеркал заднего вида на боках автомобиля, которые настолько уменьшают машины сзади, что по федеральному закону прямо на стекле обязательно печатать «Объекты в зеркале ближе, чем кажутся», что привело Инканденцу в такое замешательство, что его даже шокировало, когда американские автопроизводители и импортеры купили права на зеркала, – уже давно, в первую из серии прочих обескураживающих предпринимательских сделок, – так вот, эташники любят выдвигать гипотезу, что эти зеркала были основаны на извечно перспективно сокращенном Чарльзе Тэвисе.

219. Крайне раздражающий ведущий детской передачи по спонтанному распространению «ИнтерЛейса».

220. ®«Кардиомед Фитнес Продактс», стейрмастероподобный тренажер четвертого поколения, напоминающий эскалатор, идущий вниз, и настроенный на садистски высокое число об./мин., так что пользователю приходится как бы нестись и взбираться наверх изо всех сил, чтобы не швырнуло через весь кабинет спиной об стену, что, кстати говоря, объясняет большой квадратный мат из качалки, приставленный к расчищенному участку стены напротив тренажера, на который Тэвис сменил свой старенький «стейрмастер» после пугающего анализа на холестерин и с которым ему поначалу пришлось непросто – однажды даже не обошлось без спинного корсета.

221. Профи из сателлита, у которого Хэл выиграл сет, латвиец с грудью колесом, который, похоже, думал, что Хэла зовут Олл.

222. Снова NB, что родной язык Марата – не старый добрый современный идиоматический парижско-европейский французский, но совр. ид. квебекский французский, который по сложности идет наравне с баскским – полный странных идиом и перенятых и самобытных грамматических нюансов, кровосмесительный и шумный диалект, по которому Стипли на самом деле еле-еле получил «уд.» на курсе технических собеседований ДНС в Вене / Фоллс-Черч, Вирджиния и для которого непросто найти эквивалентные выражения на английском.

223. А именно – аллюзию на предполагаемое антиконфлюэнциальное, метаразвлекательное и голограммное произведение samizdateur'a «Медуза против Одалиски», где боевую сцену из пьесы-внутри-фильма можно разбить на серию так называемых быстрых преобразований Фурье – впрочем, что такое ALGOL – хрен его знает, если только это, допустим, не акроним, а какое-то настоящее квебекское слово, «l'algol», которого, если это и так, нет ни в одном словаре или лексическом онлайн-источнике во всех 2-й или 3-й сетках Иллинойса/Индианы.

224. См. у Уильяма Джеймса: «…что внезапное осознание факта, что непоправимая ошибка уже совершена, часто предваряет долгий латентный процесс бессознательной подготовки», строчка, после которой Ленца осенило, что ему нужно, из увесистого тома с крупным шрифтом, который он нашел за шкафом у северной стены в гостиной Эннета, под названием «Принципы психологии и гиффордские лекции о естественной религии» за авторством Уильяма Джеймса (очевидно), доступный в издании с шрифтом для слабовидящих от Microsoft/ NAL-Random HouseTicknor, Fields, Little, Brown and Co, ©ГАСТ, – томик, который стал для Ленца верным спутником в жизни.

225. ®Отдел пластмасс Подразделения потребительских товаров компании The Mobil Chemical Co., Питтсфорд, Нью-Нью-Йорк.

226. ®Там же.

227. Он же галоперидол, McNeil Pharmaceutical, в сиреттах 5 мг/мл: представьте несколько чашек мягкого чая с корицей Celestial Seasoning в сопровождении свинчатки по затылку.

228. Агентство национальной безопасности совмещено с АТО и УБН, ЦРУ, УМИ и Секретной службой в рамках одного Департамента неопределенных служб.

229. АААД – самый элитный и наименее определенный отдел Неопределенных служб, который и оплачивает работу Хью Стипли на последнем полевом задании – хотя его чеки и списание на алименты идут через некий «Фонд свободы континента», который, остается только надеяться, однодневка/ширма.

230. Чарльзтаунское/саусское уличное название метров.

231. Витамин В12 в порошке, достоверно горький и тальковой консистенции, который Ленц всегда предпочитал Манитолу, потому что от Манитола у него такая аллергическая тема, когда на кончиках пальцев лезут крошечные красные прыщики со странным бледным оттенком.

232. Гидролиз – метаболический процесс, в ходе которого натуральный кокаин распадается на бензоилэкгонин, метанол, экгонин и бензойную кислоту, и одна из причин, почему не всем по вкусу Кросбиляция, – этот процесс крайне токсичен и может вызывать в некоторых системах нейросоматические побочные эффекты: например, в нейросистеме Дона Гейтли – звездчатые гемангиомы и тенденцию ковырять кожу на оборотной стороне ладоней, ввиду чего он всегда презирал и ненавидел кокс и большинство кокаинщиков; в системе Брюса Грина – бинокулярный нистагм и черную депрессию даже во время кайфа, что объясняет тенденцию к рыданиям, уткнувшись нистагмическим лицом в обратную сторону локтя; у Кена Эрдеди – неудержимую риноррагию, из-за которой оба раза, когда он пробовал кокаин, он отправлялся в больницу; у Кейт Гомперт – блефарофимоз и теперь еще мгновенное кровоизлияние в мозг, потому что она на Парнате – антидепрессанте-ИМАО; у Эмиля Минти – такой бесконтрольный гемибаллизм, что он нюхал Бинг только раз в жизни. Гемиспазмы губ – общий эффект кокаинового гидролиза, достаточно слабый, так что люди и с ним получают от Бинга большое удовольствие; спазмы ранжируются от эффекта слабого покусывания/корч у Ленца, Трейл, Кортилью и Фосса до сменяющейся галереи кривых гримас в духе Эдварда Мунка – Джимми Картера – Пальячи – Мика Джаггера, настолько сильных, что всем в одной комнате с употребившим, кроме него самого, стыдно. У бывшего кокаиниста Кельвина Болта гидролиз служил причиной приапизма, что и привело к раннему выбору профессии. У Рэнди Ленца тоже бывает нистагм, но только правого глаза, а также сужение сосудов, экстремальная полиурия, фосфенизм, навязчивый скрип зубами, мегаломания, фобофобия, эйфорические воспоминания, припадки галлюцинаций преследования и/или убийственной зависти, социоз, постназальный синдром, приапизм в легкой форме, из-за которого полиурия становится предприятием рискованным и гимнастическим, изредка – розовые угри и/или ринофима, и – особенно при условии синергизма с почти целой пачкой «Уинстона» без фильтра и четырех чашек крепкого до твердых сосков и щелочного кофе с собраний Бруклайнской молодежи – конфабуляция вкупе с маниакальной словоохотливостью едва ли не до лингвального тендинита, пульмональных кровоистечений и полной неспособности выпустить из пределов досягаемости любого, кто кажется хоть сколько-нибудь заинтересованным в его рассказах.

233. Он же лигнокаин, зилокаин-L, вещество диэтиламино-ксилидид, применяемое как стоматологическое и челюстно-лицевое обезболивающее, лучший способ разбавить Бинг, потому что от него, прямо как от Бингстера, немеет горло и чувствуется горечь, а еще даже временно усиливается кайф при внутривенном употреблении – впрочем, если курить, то на окисленный кокс вообще не похоже, а еще лидокаин дороже, чем Манитол или В12, и достать его труднее, потому что он рецептурный, т. е. ортодонт был еще как популярен в среде дилеров.

234.

Отрывки расшифровки серии интервью для мнимого мягкого профиля журнала «Момент» профессионального пантера «Кардиналов» О. Дж. Инканденцы с мнимым автором мягких профилей журнала «Момент» Еленой Стипли – ноябрь, ГВБВД

– Больше не хочу говорить, почему я не разговариваю с Маман.

– Вопрос.

– И о приключениях Чокнутого Аиста в краю психического здоровья.

– Вопрос.

– Это неудачное начало для беседы, мэм, как бы славно на вас ни сидел этот замечательный брючный костюм.

– Вопрос.

– Потому что вопрос бессмысленный, вот почему. «Сумасшедший» – это просто красивое словцо, оно ничего не объясняет, не может быть ничему причиной. Аист последние три года жизни был запойным алкоголиком с бредом, и он сунул голову в микроволновку, и, по-моему, просто уже с одной только точки зрения дискомфорта нужно быть сумасшедшим, чтобы убить себя таким болезненным способом. И ну был ли он сумасшедшим. За последние пять лет жизни он организовал теннисную академию и собрал тренерский состав национального калибра, аккредитацию ТАСШ, санкции и мультисеточное спонсирование, и заложил основы славы ЭТА, а еще придумал такое новое оконное стекло, на котором не остается конденсата и следов, если его трогать, дышать или рисовать пальцем рожицы, потом продал его Mitsubishi, и еще управлял прибылями со всех предыдущих патентов, плюс, понятно, пил как лошадь на ежедневной основе, а потом минимум два часа сидел голый под колючим пледом и трясся, и еще изображал разнообразных медицинских работников в периоды, когда ему чудилось, что он медицинский работник, со времен, когда у него начался бред про профессии из-за белой горячки, а в свободное время снимал серьезные документалки и дюжину арт-фильмов, по которым до сих пишут докторские. Так был ли он сумасшедшим? Действительно, тот парень из «Нью-Йоркера», – киножурналист, который заменил парня, который заменил Рафферти, как там его звали, – действительно, он все повторял, что эти фильмы – будто самая психованная психика на планете копается в своем дерьме прямо на экране и еще просит за это заплатить. Но и не забывайте, что этот парень остался с ожогами третей степени после подставы с Найденной Драмой. Он был из тех критиков высокого полета, которые в печати заявили, что Инканденца одним визионерским шагом опередил существующую драму на три-четыре шага, а когда Аист уже больше не мог хранить невозмутимый вид и признался во всеуслышание на радио NPR во время дискуссии по драматургии «Свежий воздух», тот парень из «Нью-Йоркера» скрылся с критической сцены где-то типа на год, а когда вернулся, имел на Самого здоровенный бивень, и оно понятно.

– Вопрос.

– Я как раз начал говорить, что, если твои, в кавычках, источники, имена, которые ты не можешь разглашать, утверждают, что я не общаюсь с Маман потому, что заявляю, что она сумасшедшая, – ну, что значит «сумасшедшая». Доверяю я ей – нет, не доверяю. Хочу, чтобы меня с ней как-то ассоциировали, – ни в коем разе. Считаю ли я, что она неизлечимая психопатка? Одна из ее лучших подруг – психолог ЭТА, Раск, доктор и по гендеру, и по отклонениям. Вот она считает Маман психопаткой?

– Вопрос.

– Критерий, по которому я проводил аналогию с Аистом, – нормально ли функционирует Маман. И Маман функционирует за троих. На наш день карьеры Маман на турбоускорении и на пятой передаче. Вот вам разнообразное завучство в ЭТА. Вот полноценное преподавание там же. Вот вам отчеты по аккредитации и разработка и квадривиума, и тривиума на три года вперед в начале каждого года. Вот вам учебники по нормативной лингвистике, которые выходят точно каждые тридцать шесть месяцев, хоть часы сверяй. Вот вам грамматические конференции и конвенты, ради которых она больше не покидает кампус, но всегда присутствует видеофонно, хоть в зной, хоть в град. Вот вам Боевые

Грамматики Массачусетса, которые она основала с парочкой так называемых заветных друзей-академиков, тоже психов, БГМ которых, например, ходит по массачусетским супермаркетам и донимает управляющего, почему на табличке у экспресс-касс написано «От 10 товаров и меньше», а «10 товаров и меньш», и прочее. За год до смерти Чокнутого Аиста в «Орандж Краше» сделали рекламу на билборды и листовки в журналах, где было написано: «Краш»: Сок из отборных апельсин», и, клянусь, армия БГМ как взбесилась; Маман пять недель моталась туда-сюда в Нью-Нью-Йорк, организовала два пикета на Мэдисон-авеню, которые кончились очень безобразно, сама себя защищала в суде, куда ее затащил «Краш», не спала, глаз не смыкала, жила на сигаретах и салате, огромных салатных листьях обязательно по ночам, – у Маман пунктик – есть только в поздний час.

– Вопрос.

– Видимо, из-за шума, говорит, она не выносит городского шума, вот почему, говорит Хэлли, она ни разу не ступила хрустальной туфелькой за пределы кампуса – сами спросите у Хэлли. С «вольво» сняли колеса, еще когда я учился в колледже. Но я знаю, что она выезжала на похороны Аиста, которые проходили вне кампуса. Теперь у нее tri-модем и видеофония с иголочки, хотя Заставками она ни разу не пользовалась, это я знаю.

– Вопрос.

– Ну, еще с Уэстона было довольно очевидно, что у Маман ОКР. Обсессивно-компульсивное расстройство. Единственная причина, почему ей ни разу не ставили диагноз и не лечили, – оно не мешает ей функционировать. Похоже, все сводится к функционированию. «Траверсия – это характер», если верить Штитту. У одного парня, с которым я близко дружил много лет в ЭТА, развилось такое патологическое ОКР, когда лечение нужно, – Бэйн тратил огромное количество времени на бесчисленные ритуалы умывания, уборки, всяких проверок, прогулок, не мог выйти на корт без рейсшины, чтобы убедиться, что все струны на палке пересекаются под углом 90°, в дверь мог войти, только если сперва руками ощупает косяки, проверял проем бог знает на что, а потом не мог довериться своим чувствам и всегда перепроверял только что проверенную дверь. Из раздевалки Бэйна приходилось выносить физически, перед турнирами. Вообще, мы были близкими друзьями всю жизнь невзирая на то, что Марлон Бэйн единственный из всех потных людей в мире, к кому не стремно подойти ближе чем на километр. По-моему, ОКР началось как раз в результате компульсивного потоотделения, которое само началось после того, как его родители погибли в жуткой абсурдной аварии, родители Бэйна то есть. Если только пот – не дефекция из-за самих постоянных ритуалов и хлопот. Аист снимал Марлона в «Смерти в Скарсдейле», если вдруг захочется увидеть про пот больше, чем хочется. Хотя тренеры ЭТА поощряли дверную патологию Бэйна, потому что менторша, которая учила самого Штитта в его немецкой академии, была патологически привязана к мысли, что ты то, что проходишь между. Как же приятно использовать не к месту феминитив, когда удобно, и ни на что не

оглядываться. Господи, опять я думаю о грамматике. Вот почему я избегаю темы Маман. От всей этой темы начинает клинить. «Траверсия – характер», если верить Штитту. По-моему, брючный костюм так хорошо смотрится только на особенной женщине. Я всегда…

– Вопрос.

– По-моему, суть в том, что с настоящим клиническим обсессивно-компульсивным расстройством мне пришлось смотреть, как заходит в тупик жизнь моего бывшего напарника по корту, потому что ему приходилось мыться в душе три часа, а потом еще два – выходить из душа. Он впадал в такой паралич навязчивых движений, которые не служили никакой функции. Маман же, с другой стороны, может функционировать с навязчивыми состояниями, потому что она также навязчиво эффективна и практична по отношению к навязчивым состояниям. Считать ли ее из-за этого более сумасшедшей, чем Марлон Бэйн, или менее сумасшедшей, чем Марлон Бейн, – как бы, кто знает. Как пример, Маман решила большую часть своих проблем с переходами между помещениями, не построив на первом этаже ДР ни одной двери или дверного проема, так что все комнаты разделяются углами, перегородками и растениями. Маман придерживалась просто-таки немецкого расписания посещения ванной комнаты, чтобы не застревать, часами намывая руки, пока кожа не начнет слезать, как у Бэйна – ему перед самым выпуском из ЭТА пришлось носить все лето хлопковые перчатки. Маман на какое-то время установила видеокамеры, чтобы навязчиво проверять, выключила ли миссис Кларк плиту, или проверять расстановку растений, или ровно ли висит бахрома на всех полотенцах в ванной, без физического присутствия; в ее студии в ДР была небольшая стена мониторов; Аист камеры терпел, но Тэвису, у меня такое ощущение, не понравится, чтобы его записывали в ванной или где-нибудь еще, так что, может, ей пришлось искать альтернативуС Можешь сама проверить, как приедешь. А сказать я хочу, что она навязчиво эффективна даже в плане обсессий и навязчивых состояний. Конечно, наверху двери есть, с замками, но это уже в счет других навязчивых состояний. Состояний Маман. Лучше сама ее спроси. Она такая обсессивная, что может сами обсессии расположить так эффективно, что все успевает и еще остается куча времени на детей. Вот это уже постоянная нагрузка на ее батарейку. Ей приходится держать Хэла под юбкой, но при этом так ненавязчиво, что Хэлли и не понимает, что происходит, чтобы он не отцеплялся от юбки. Малой до сих пор навязчиво ищет ее одобрения. Живет ради аплодисментов ровно двух рук. До сих пор для нее выступает, в плане синтаксиса и лексикона, в семнадцать лет, ровно как в десять. Малой такой закрытый, что с ним разговаривать – как бросать камень в болото. Малой не представляет, что даже знает, что у него проблемы. Плюс у Маман навязчивое состояние из-за Марио, разных физических трудностей, невзгод и жалкостей Марио, и она боготворит Марио, и считает, что Марио – какой-то мирской мученик бардака, в который она превратила свою жизнь, и при этом вынуждена поддерживать политику невмешательства, притворяться, что дает Марио жить своей жизнью и принимать свои решения.

– Вопрос.

– Об этом не будем.

– Вопрос.

– Нет, и не принижай мои умственные способности, я не собираюсь говорить, почему не хочу об этом говорить. Если все это попадет в статью «Момента», Хэлли ее прочтет, а значит, прочтет вслух Бубу, и я не буду говорить про смерть Аиста или стабильность Маман для статьи, в которой они прочтут про мой взгляд, а вдобавок какое-то авторитетное мнение о моем взгляде, вместо того чтобы самим принять выводы. То есть сделать. Сделать, принять. Нет, сделать выводы.

– Им обоим лучше подождать, пока они оба не уберутся оттуда подальше, прежде чем смогут хотя бы осознать, что происходит, что Маман – бесповоротная психопатка, блин. Все эти термины, уже ставшие клише, – отрицание, шизогенная, патогенная семейная, как ее, система, и так далее и тому подобное. Один бывший знакомый говорил, что Чокнутый Аист говаривал, что клише заработали свой статус клише потому, что такие очевидно правильные.

– Я ни разу не видел, чтобы они ссорились, ни разу за все восемнадцать лет дома и в академии, – это все, что я скажу.

– Вопрос.

– На мой взгляд, покойный Аист стал жертвой самого чудовищного розыгрыша в истории, – это все, что я скажу.

– Ладно, приведу еще один антидот^11 из жизни, который скажет об эмоциональном климате Маман больше, чем любое прилагательное. Господи, ну видишь, я уже начал употреблять в речи части речи, стоило мне только вспомнить об этом всем. Вот что главное в людях, которые по-настоящему и опасно безумны: они поистине гениально заставляют людей вокруг считать, что это они сами безумны. В военном деле это зовется психологическая война, к твоему сведению.

– Вопрос.

– Прошу прощения? Ну да, еще одна иллюстративная штука. Что бы выбрать. Раздолье позоров. Выберу наугад. Кажется, мне было, наверное, двенадцать. Точно знаю, что был в 12-летних, в туре того лета. Хотя я играл в 12-летних, уже когда мне было десять. С десяти до тринадцати меня считали одаренным, с большим будущим в теннисе. Угасать я начал где-то во время пубертатного периода. Считай, мне было, скажем, двенадцать. Тогда у всех на уме была НАФТА, какие-то так называемые «платные магистрали информации», и все еще было эфирное телевещание, хотя у нас стояла спутниковая тарелка. Академии и в мыслях ни у кого не было. Аист периодически пропадал, когда появлялись деньги. Думаю, он все возвращался к Лайлу в Онтарио. Считай, мне было десять. Мы еще жили в Уэстоне, также известном как Вольволенд. Маман

тогда почти не вылезала из огорода. Еще одно занятие, которым она не могла не заниматься. Пунктик. На домашние растения еще не перешла. Называла посадки своими «Зелеными детками». Не разрешала нам есть цукини. Никогда не срывала, они вырастали до чудовищных размеров, высыхали, отваливались и гнили. Веселуха. Но главным ее увлечением было каждый раз готовить огород к лету. Еще в январе начинала заполнять списки, прицениваться к удобрениям, рисовать схемы грядок. А я говорил, что ее отец сажал картофель, когда-то был миллионером – картофельным магнатом, в Квебеке?

Но, в общем, начало марта. Эти сережки электрические или это само по себе? Как это я раньше их не замечал? Мне казалось, женщины, которые переносят медь, не носят больше ничего, кроме меди. Видела бы ты сама себя в этом освещении. Флуоресцентный свет обычно женщин не красит. Нужно быть исключительной…

– Вопрос.

– На семейном участке Маман. Квебек, St.-Quelquechose 1, что-то в этом духе. В жизни там не был. В его завещании только было сказано – подальше от могилы его папы. Прямо у Мэна. В сердце Впадины. Родной город Маман целиком стерли с карты. Жуткие экоциклы, без мачете шагу не ступить. Надо будет попробовать вспомнить название города. Но, в общем, но да, в общем, Маман в огороде, на холоде. Стоит март и очень брр-холодно. Помню как сейчас. Приводил этот инцидент нескольким профессионалам семейного профиля, и ни одна бровь не оставалась неподвижной. От таких антидотов у всех профи по патогенным системам брови взметаются ввысь, выше лба, и исчезают только где-то под затылком.

– В общем, ну мне, скажем там, тринадцать, а значит, Хэлли – четыре. Маман – в огороде на заднем дворе, возделывает славную каменистостью новоанглийскую почву прокатным мотоблоком. Тут неясно, то ли Маман управляет мотоблоком, то ли наоборот. Машина старая, полный бак бензина, который я заливал через воронку, – Маман втайне верит, что от нефтепродуктов бывает лейкемия, и ее выход – делать вид, что она не понимает, что случилось, если штуковина не работает, и стоять, заламывая руки, и позволить тринадцатилетнему мамину помощнику сделать грудь колесом и угодливо диагностировать проблему, а потом я заливаю бензин. Мотоблок громкий и неуправляемый. Ревет, пыхтит, лягается, и мать за ним ходит с видом человека, который выгуливает недрессированного сенбернара, оставляет пьяные спотыкающиеся следы в вывороченных грядках, за штуковиной. Что-то есть такое в очень-очень высокой женщине, которая управляет «Рототиллером». Маман невероятно высокая, выше всех, кроме Аиста, который нависал даже над Маман. Естественно, она пришла бы в ужас, если бы сама задумалась, что вытворяет – подстраивает так, чтобы с бензином, который, по ее мнению, раковый, обращался маленький ребенок; она даже сама не знает, что у нее фобия на бензин. На ней две пары

рабочих перчаток и целлофановые бахилы больничного вида на эспадрильях – огородом она занималась только в эспадрильях. И маска для микрофильтрации «Фукоама» от загрязнения, ты должна их помнить с тех времен. В грязных бахилах ее пальцы кажутся голубыми. Я в паре метров впереди, обеспечиваю предварительную камнеи комьеуборку. Это ее выражение. Предварительная камнеи комьеуборка.

Теперь подключай воображение, представь картину со мной. Посреди вспашки выходит мой младший брат Хэлли, наверное, года четыре на тот момент, в какой-то пушистой красной пижаме и пуховичке, и в тапочках, на носках которых нарисованы такие мерзкие желтые смайлики, с пожеланием Доброго Дня. Мы в огороде, наверное, часа полтора и почти закончили пахать, как к нам с веранды из красного дерева глубокой пропитки выходит Хэл, и идет, такой подтянутый и серьезный, к границе огорода, которую Маман разметила палочками и бечевкой. Он протягивает руку, в ней что-то маленькое и темное, и он идет к огороду, пока позади пыхтит и дребезжит «Рототиллер», волоча за собой Маман. Чем ближе он подходит, тем очевиднее, что у него в руках нечто крайне неприятное. Мы с Хэлом переглядываемся. У него очень серьезное выражение лица, несмотря на то что у нижней губы какой-то эпилептический припадок – это значит, готов расхныкаться. Пишется через «с». Помню, воздух был серым от пыли, Маман пришлось одеть очки. Надеть. Он протягивает руку Маман. Я щурюсь. Штука, которая занимает всю его ладонь и свисает по краям, – ромбоидический кусок плесени. Здоровый старый пышный кусок домашней плесени. Подчеркни «здоровый» и «старый». Должно быть, плесень из какого-то угла за горячей печью в подвале, угла, до которого она не добралась с огнеметом после наводнения, – нас заливало каждую январскую оттепель. Я взвешиваю в руке ком или камень, весь внимание, каждая волосинка встает дыбом. Напряжение в воздухе было такое, как если пойти на Санстренд-плазу, когда запускают трансформаторы, – каждый фолликул встает дыбом. Она была какого-то сопливо-зеленого цвета с черными пятнышками, пушистая, как персик. Еще оранжевые пятнышки. Кусок плесени, не предвещающей ничего хорошего. Хэл смотрит на меня в тарахтении, нижняя губа так и пляшет. Смотрит на Маман, Маман объезжает «Рототиллер», виляет. Главная piece 1 в том, что плесень, типа, странным образом неполная. Как будто, тут осеняет меня, пожеванная, Елена. И да, я щурюсь и вижу, что мерзкая волосатая хреновина до сих пор, типа, наложена на передние зубы малого и волосато размазана по губам.

Окажись там со мной, Елен. Почувствуй, как сбираются вагнеровские тучи. Хэлли всегда говорил, что в детстве с Маман нельзя было избавиться от ощущения, что весь космос – на волосок от низвержения в кипучие тучи элементарных газов, и сдерживается он только героическими волей и гениальностью Маман.

Теперь все замедля-я-яется. Она поворачивает в конце грядки и видит, что Хэлли на холоде в своих веселых тапочках, что само по себе для нее уже почти удар космосу под дых, обычно. Вот мы видим, как глохнет мотоблок, когда она наклоняется до самой заглушки, которую я ей показал. Машина еще немного дизелирует и пердит синим дымком. Всасывает в себя кончик веревочного стартера. Я чувствую напряжение, как будто сам там сейчас стою. После рокота опускается звенящая тишина. Робкий чирик птички. Маман идет к Хэлу, который так и стоит в красном пуховичке. Заправляет выбившуюся прядь под резинку особой огородной полиэтиленовой шапочки. Тогда ее волосы еще были темно-каштановые, она обращается к нему, у нее невероятно унизительное прозвище для малого, которое я из милосердия даже никому не скажу.

Но вот она подходит. Хэл стоит столбом. Протягивает кошмарный кусок плесени. Маман сперва видит только, что у ее дитяти что-то в руках, и, как все мамы с сильным инстинктом материнства, сама протягивает руку, чтобы это взять. Единственный случай, когда она не присмотрится прежде, чем чтонибудь взять.

– Вопрос.

– Теперь Маман останавливается прямо у границы огорода и щурится, на ее очках пыль, она только начинает видеть и обрабатывать, что ей протягивает малой. Ее рука тянется над садовой бечевкой и замирает.

Хэлли делает шаг вперед, поднимает руку в каком-то почти нацистском салюте. Он говорит: «Я это съел».

Маман говорит, что просит прощения.

Елена, принимай выводы сама. Но учти хрупкость контроля над обсессо-компульсивностью. Жуткие фобии держат за горло. Ее четыре всадника: закрытые пространства, коммуникационная неточность и нечистота, а что может быть нечище, чем подвальная плесень.

– Вопрос.

– Четвертый всадник появится в самый последний момент, конечно же, как во всех качественных эсхатологиях, – не вскрытая карта, рубашкой вверх, пока не начнется настоящая игра.

«Я это съел», – говорит Хэл, все еще протягивая гадость, без слез – с какойто клинической угрюмостью, будто плесень – аудит, который ему нужно представить на рассмотрение. И – тебе интересно, взяла она это в руки или нет?

– Вопрос.

– Я вдруг подумал, что если тебе нужен материал по Маман и Чокнутому Аисту, то можно связаться с Бэйном. В Уэстоне он с нами практически жил. Как вторичный источник, что ли. Уверен, он будет обсуждать с тобой причуды Маман сколько влезет. Он до сих пор едва ли не на колени падает при любом ее упоминании. Его маленькую компанию по выпуску визиток только что выкупил огромный концерн розыгрышей, так что, уверен, он сейчас развалился где-нибудь в мраморной зале, под пальмовыми опахалами и с тряпочкой для лба, довольный жизнью и готовый разглагольствовать. Наверное, лучше не спрашивай его о моих причудах, но на тему Маман и ОКР он может сутками чесать языком. Он не выходит из дома, а дом его – одна большая комната,

переделанная детская читальня в бывшей Общественной библиотеке Уолтема, которая занимает весь третий этаж. Он у Маман научился, как минимизировать количество дверных проемов. Боюсь, он не подинтернечен и страдает от ОКР-фобии по поводу имейлов. Адрес его слоупочты – «Марлон К. Бэйн, Saprogenic Greetings Inc., Уолтем-билдинг ОБУ, 1214 Тоттен-понд-роуд, Уолтем, Массачусетс, 021549872/4». Еще не помешает, если не будешь в разговоре с ним упоминать «по-большому». У него проблемы с туалетом по-большому. Не знаю, похожа ли его боязнь не выходить из дома на боязнь не выходить из дома Маман. И без того уже много зим не погружался в воспоминания о Маман, если честно. Умеешь ты из меня вытягивать. Ты как будто ничего не делаешь, всего лишь сидишь со своей сигаретой, но я вижу только тебя и хочу радовать только тебя. Как будто ничего поделать не могу. Как думаешь, дело только в правильном журналистском подходе, Елена?

– Или есть нечто большее, какая-то странная связь между нами, которая стирает все мои обычные границы личной жизни, и я полностью открываюсь тебе? Наверное, остается только надеяться, что ты этим не воспользуешься. Это не звучит как типичный подкат? Может, будь это подкат, звучало бы не так тупо. Наверное, я бы даже хотел, чтобы получилось погалантнее. Я не знаю, что еще делать, кроме как просто рассказать, что творится у меня в душе, даже если это прозвучит тупо. Ведь я вообще не представляю, о чем ты думаешь.

– «Помогите! Мой сын это съел!» – кричала она одно и то же снова и снова, подняв ромб плесени в вытянутой руке как факел, бегая ровно вдоль границы бечевки, пока мы с Хэлли отшатнулись – буквально как бы отшатнулись, наблюдая с отпавшей челюстью за первым в нашей жизни признаком апокалипсиса, за тем, как уголок Вселенной вдруг отошел и обнажил кипящие бездны просто за пределами чистоты. По ту сторону порядка.

– «Помогите! Мой сын съел этого! Мой сын съел это! Помогите!» – все кричала она, описывая идеальный прямоугольник вдоль бечевы, и я вижу лицо Чокнутого Аиста за стеклянной дверью на веранде, который выставил руки и сложил из пальцев кадр, и Марио, моего второго брата, как обычно, у его коленки, лицо Марио размазано о стекло, на которое он опирался, по стеклу расползается их дыхание, Хэл уже внутри бечевки и пытается угнаться за ней, в слезах, и вполне возможно, что и я в слезах, чуть-чуть, просто из-за заразительного стресса, а эти двое просто смотрят из-за стекла задней двери – и гребаный Бубу тоже пытается сложить пальцы в кадр, так что в итоге это мистеру Рейхагену, ее так называемому другу, пришлось прийти и в итоге подключить шланг.

a. Это может быть и ложью – больше никто во всей ЭТА не слышал про

камеры в кухне, ванной ДР и т. д.

b. sic.

235. Она сама расставила фото на столике, из сумочки; ему не пришлось просить; это только укрепило ощущение гармоничного милосердия, космического тепла, уравновесившее дохлую птицу в джакузи и фригидную агрессивную репортершу.

236. Сокращение ЭТА: Вектор/Угол/Вращение/Сила.

237. Сев. – зап./сев. – вост. угол в бывшем Монпелье, Вермонт, не совсем 90°, но близко. Кстати, треугольник Сиракузы-Тикондерога-Салем – один из тех расплывшихся треугольников 25-130-25, которые гадко выглядят в проекции на искажающие сферы в тривиумной кубической тригонометрии Корбетта Торпа.

238. Тут см. Гл. 7, «Все началось с колоректальной неопластики, неоспоримых проявлений божественной благодати и подозрительного типа, который на глазах у толпы поднял стул, на котором стоял, – явного примера подобных проявлений» в «Холодке вдохновения: спонтанные реминисценции семнадцати первопроходцев дейтерий-тритиевого цикла литиезированного кольцевого синтеза», ред. проф. д-р Гюнтер Спербер, Institut fur Neutronenphysik und Reaktortechnik, Kernforschungszentrum Karlsruhe, на английском в наличии только в дико дорогой твердой обложке, ©ГГСТ, издательство Springer-Verlag, Вена, ННЙ. (NB: что хотя кольцевое лечение метаболезней показало себя крайне эффективным на метастатическом раке, на вирусах ВИЧ-спектра оно оказалось сплошным разочарованием, т. к. СПИД сам по себе метаболезнь.)

239. Из-за клятвы хранить тайну Грин не рассказывает Ленцу, что Шарлотта Трит поделилась с Грином, что ее приемный отец некогда был председателем Северо-Восточной региональной комиссии стоматологов-анестезиологов и потому, по личным и крайне неаппетитным причинам весьма вольно обращался с N_2O и тиопенталом натрия в домохозяйстве Тритов в Ревире, Массачусетс.

240. ®The Mauna Loa Macadamia Nut Corp., Хайло, Гавайи – «Еда с низким содержанием натрия».

241. Популярные группы в стиле традиционного хард-рока, хотя по тому, что, не считая «БД5», все эти группы были хитовыми уже два-три года назад и теперь слегка вышли из моды, – причем «Заботливые мамочки» распались, чтобы исследовать новые творческие направления по отдельности, – видно, в какой момент начала по-настоящему сдавать психика Брюса Грина.

242. Это одна из причин, почему он соглашается висеть над пропастью с насеста Штитта для съемки игры на всем корте, со страховкой в виде только мертвой хватки за жилет с замком одного из проректоров, – игроки считают позу прыгуна Марио с вороньего гнезда невероятно пугающей, дерзкой и антиссыкливой, а Аврил во время съемок корта даже не покидает ДР.

243. Невзирая на то что Аврил ни разу не проговаривала свою тревогу о вечерней безопасности Марио в открытую, не желая, чтобы показалось, будто она раздувает его дефициты или беззащитность, или что она непоследовательна, т. к. Хэла она отпускает каждый вечер, когда он захочет и куда захочет, или чтобы тревоги Марио из-за ее тревог не подавляли его самостоятельность и свободу – что, собственно, и происходит, он тревожится, и часто, из-за тревог Аврил по его поводу. Если все это понятно.

244. Марио, как и его дядя по материнской линии Чарльз Тэвис, недолюбливает флуоресцентное освещение.

245. А именно:

– Тебе лучше?

– Скоро будет.

– Это что значит? Что это еще значит?

– Ничего. Буквально ничего.

246. Новый депрессивный Клуб трезвости на площади Дэвиса в Сомервилле, где АА и АН – в основном новенькие и молодые – разряжаются в душераздирающие наряды и неловко танцуют, и дрожат от сексуальных волнений трезвой жизни, и стоят с «Колами» и MF, и рассказывают друг другу, как здорово находиться в таком людном месте, когда все твои социологические барьеры не заглушены Веществами и так и кричат у тебя в голове. Там на одни улыбки без слез не взглянешь.

247. Арест означает остаться на неделю без Ночевок и дополнительное Дежурство; Домашний арест означает, что нужно возвращаться не позже чем через час после работы и вечерних собраний; Полный домашний – вообще не покидать Хаус, кроме работы и собраний и 15 минут на дорогу назад, и даже не выбегать за сигаретами или газетой, и даже не выходить подышать свежим воздухом на лужайку, и всего одно его нарушение означает Выселение: ПДА – эннетовская версия карцера, и весьма устрашающая.

248. Эннет-Хаус передает мочу в метадоновую клинику, у которой и так имеются клиенты всех сортов, которым надо еженедельно сдавать мочу для различных судов и программ, и потому клиника бескорыстно разрешает Эннету подбрасывать образцы в недельную партию, которую высылает в EMIT-клинику в самом Натике, а в обмен Пэт принимает звонки от тролля-коротышки – социального работника, который заведует № 2, насчет разных клиентов, которым теперь хочется слезть и с метадона, и ставит такого клиента на первое место в списке на собеседование, проводит собеседование и, как правило, клиента принимает – Кельвин В. и Даниэлла С. изначально попали в Эннет-Хаус именно таким путем, т. е. через № 2.

249. В этом контексте может быть важно, что Дон Гейтли ни разу не поленился вытереть рвоту или последствия недержания матери, которые она оставила или в которых осталась сама по пьяному делу, как бы он ни злился, ни брезговал и как бы ни был пьян сам: ни разу.

250. (которой принадлежит «Линкольн» – Хендерсон – неизвестного и подозрительного происхождения)

251. Все это из-за Страховки, правила которой в памятке для сотрудников написаны на таком языке, который Гейтли не понимает, и потому ее боится.

252. Курить на втором этаже Хауса запрещено – опять же по причинам страховки – и формально наказуемо обязательной неделей Ареста, и лично Пэт блюдет это правило фанатично, но Гейтли, как бы ни страшился канцелярщины в Правилах страховки, если замечает, как кто-нибудь курит, всегда притворяется, что ничего не замечает, ведь когда он был жильцом, сам иногда курил во сне от нервов и до сих пор в кровати в подвальной темнице сотрудников время от времени просыпается и ловит себя на том, что вот опять – т. е. зажег во сне сигу и, оказывается, выкурил, и затушил.

253. (редкие вещи из корзин с пожертвованной Хаусу одеждой налезают на Гейтли)

254. Гейтли как только начал трезвую жизнь, принял железное решение никогда больше не бегать.

255. (Новоновоанглийское арго для любого вида оружия)

256. (рука Эрдеди – с ключами – все еще в воздухе)

257. (Регион Новой Новой Англии, изо всех сил стараясь не мельтешить и не бесить Тана-старшего)

258. (Регион ЮЗ-Пустыня, в оставленных без внимания широком сарафане и практичных балетках)

259. Это – ® нескольких хороших компаний – что-то вроде гигантских вариаций на тему принадлежностей для мойки стекол на автосервисах: промышленного вида рукоятки швабры со скошенным резиновым лезвием на конце, которым развозят пенистую воду, чтобы она быстрее высыхала; в некоторых академиях такие заменяются на быстро высыхающий ролик из плотной губки, что в ЭТА не принято из-за того, как быстро плесневеет и начинает пахнуть губка.

260. Миссис Инканденца всегда проверяет работы синей ручкой.

261. Вполне известный феномен, т. е. раскопки чернорабочими и поденщиками общего мусора ЭТА в поисках выброшенных ценностей, разрешенный администрацией и мистером Палом – или, вернее, не строго запрещенный, ведь что одному мусор – ну и т. д., – с единственным требованием: некоторая визуальная незаметность при выносе отбросов ЭТА, просто потому что эта ситуация как-то всех смущает.

262. Т. е. Женская теннисная ассоциация, эквивалент ATP.

263. Sic, предположительно, имеется в виду «Бетамакс» (®Sony).

264. Sic, но тут вполне понятно, что Марат имеет в виду.

265. Сооружение для просмотра из усиленного алюминия.

266. Время от времени на выходе с Админки, за южным забором Западных кортов по дороге к асфальтовой стоянке и явно родительским авто, которые выдают надутые по всем правилам шины, колосья антенн и отсутствие смайликов на пыли на задних или боковых окнах, виднеется обеспеченный родитель. Чарльз Тэвис все утро общался с родителями учеников ЭТА, которым перепало в кучемале Эсхатона на День В. Латеральная Алиса Мур во время печати ради прикола слушала в наушниках не свою коллекцию лучших треков для аэробики, а Тэвиса и родителя. Это Сбит и Пемулис заходили перед обедом и умаслили ее на пару минут включить интерком. Вам бы стоило послушать Ч. Т. наедине с родителями. Родители пришли не все – папа Тодда Потлергетса проводил медовый месяц на Азорских островах, а у матери Отиса П. Господа были какие-то проблемы со средним ухом, так что Господы не смогли летать. Но Пемулис и Сбит сошлись во мнении, что любому с управленческой жилкой стоит послушать ректора ЭТА на миссии по умиротворению родителей – виртуоз очарования вне всех социальных калибров, Гудини в оковах факта, беседы – как идеальные соблазнения, – Пемулис сказал, в нем умирает продавец: практически всем после встреч хотелось откинуться и закурить, родители уходили в слезах, с силой пожимая руки Тэвиса – по родителю на руку, – практически умоляя, чтобы он принял и их благодарности, и их извинения за то, что они осмелились хотя бы усомниться, хотя бы на миг. Затем, поддерживая друг друга, шли через третий рельс Латеральной Алисы и мимо лучащихся улыбками чрезвычайно культурных юношей за ее столом, и через стеклянные двери в вестибюле, и через неогеоргианское крыльцо с белыми колоннами, и мимо кортов и трибун прямиком в свои отлаженные авто, и далее под опускной решеткой, и очень медленно по мощеной дорожке с холма, прежде чем хотя бы вспомнить, что они забыли навестить своих травмированных детей – подписать гипс, потрогать лоб, поздороваться.

267. Т. е. эйс / двойная ошибка, примерно как соотношение страйк-аутов к уокам у питчера.

268. Стипли как будто за всю жизнь не встречал столько левшей: левшами были и Хэл Инканденца, и мальчик в черном, одна из двух девочек в четырех кортах ниже была левшой, Делинт писал в характеристиках левой рукой. Леворукими были и перебежчик из AFR Реми Марат, и квебечка-тройник Лу-

рия П, но Стипли понял, что этому совпадению вряд ли стоит придавать

значение.

269.

Сапрогенные Открытки*

КОГДА ЧУВСТВА ПЕРЕПОЛНЯЮТ ТАК,

ЧТО ПЕРЕДАТЬ ИХ ВЫ ДОВЕРЯЕТЕ ПРОФЕССИОНАЛУ

*гордый член Семейства «АКМЭ» Шуток ‘N Приколов,

заранее упакованных эмоций, масок, безделушек и прочих игрушек

Мисс Елене Стипли

И т. д.

Ноябрь, ГВБВД

(1) Вместе с Орином Инкаденцей мы играли, тренировались и в целом тусили большую часть наших, как нам тогда казалось, лет становления. Познакомиться нам довелось потому, что я не раз оппонировал ему из-за сетки на местных теннисных турнирах в метрополии Бостона, для мальчиков 10 лет. Вдвоем мы были лучшими 10-летними в юношеском разряде в Бостоне. Скоро мы стали партнерами по тренировке, матери по будням возили нас на юниорскую программу развития в теннисном клубе Оберндейла в Западном Ньютоне. После того как одним утром мои родители погибли в ужасной аварии на пригородной дороге Джамайка-Вэй из-за падения вертолета дорожных репортеров, можно сказать, я стал приживалой в доме семейства Инканденц в Уэстоне. Когда Дж. О. И. основал академию, я был одним из первых студентов. Мы с Орином были закадычными друзьями примерно до 15 лет, когда я достиг собственного зенита в ранней пубертатности и спортивных ожиданиях и начал одолевать его на корте. Он тяжело это перенес. С тех пор мы уже не столь закадычны. В следующем году мы снова ненадолго сблизились, когда оба увлеченно экспериментировали с рекреационными веществами. Оба потеряли всякий интерес к веществам спустя всего пару лет: Орин – поскольку наконец достиг пубертатности и открыл для себя слабый пол, а также что для нового хобби ему необходимы все силы и смекалка, я же – поскольку после нескольких весьма плачевных метокси-психоделических опытов остался с некоторыми Травмами, которые по сей день превращают повседневную жизнь в исключительное испытание, в чем я склонен винить употребление чертовски серьезных галлюциногенов на той зародышевой психической стадии, во время которой ни одному сев. – американскому подростку нельзя позволять притрагиваться к галлюциногенам. Эти Травмы в итоге привели к отчислению из Энфилдской теннисной академии в 17 лет, прежде выпуска, а также к уходу из юниорского тенниса и современной жизни, как мы ее понимаем. Орин к 17 годам тоже по большей части выгорел как теннисный игрок, хотя никто в здравом уме не мог тогда предвидеть его приход в официальный американский футбол.

Пыхтящий, хрустящий балет подавленного гомоэротизма – вот что такое, на мой взгляд, футбол, мисс Стипли. Преувеличенная ширина плеч, стирание масками индивидуальных черт лица, упор на контакт и избегание контакта. Победа и поражение отсчитываются в категориях проникновения и сопротивления. Облегающие штаны, которые акцентируют ягодицы и поджилки и более всего напоминают гульфики. Постепенный медленный переход спортивных полей к «искусственной поверхности», «искусственной траве». Неужели спереди штаны не кажутся оснащенными гульфиками? А извольте взглянуть, как после игры игроки хлопают друг друга по заднице. Словно сам Суинберн изобрел этот вид спорта в недобрый час. И не слушайте Ориновскую апологию футбола как ритуализированного эрзаца вооруженного конфликта. Вооруженный конфликт достаточно ритуализирован и сам по себе, а раз у нас на руках достаточно и подлинных вооруженных конфликтов (прокатитесь вечерком по бостонским районам Роксбери и Маттапан), то нет нужды и в их эрзаце. Футбол – чистейшей воды гомофобски подавленная голубизна, и не позволяйте Орину запудрить вам мозги.

…(3в) Я не имею возможности помочь вам с подробностями, окружающими суицид д-ра Инканденцы. Мне известно, что он ликвидировал свою картографию самым жестоким образом. Мне передавали, что в год до смерти д-р Инканденца злоупотреблял этиловым алкоголем на ежедневной основе и работал над новейшим жанром кинокартриджей, который, по словам Орина в то время, сводил д-ра Инка с ума.

…(3д) Предположительная причина их расставания заключается в том, что д-р Инканденца стал использовать ее в своем творчестве все чаще и в конце концов попросил сыграть в вышеупомянутом радикально новом типе киноразвлечения, который, предположительно, и послужил причиной его срыва. Предположительно, они стали близки – Джеймс и Джо-Эллен, – хотя Орин, по моему мнению, не самый надежный источник сведений об их отношениях.

Единственный уместный здесь факт, которым я могу с чистой совестью поделиться, – и мне он стал известен не благодаря Орину, но благодаря моей невинной родственнице, которой выпала (ненадолго) возможность так близко и открыто пообщаться с нашим пантером, как это недоступно гетеросексуальным мужчинам, – что в «вольво» Инканденц произошел некий инцидент с участием одного из окон и так называемым словом: все, что мне известно, – по словам Орина, в дни перед сведением счетов с жизнью д-ра Инканденцы на «затуманенном» «окне» бледно-желтого «вольво» миссис Инк появилось некое «слово», и слово это бросило зловещую тень на взаимоотношения всех заинтересованных сторон. На этом все.

(5) «Завуалированное предупреждение» (опечатка?), которое вы нашли в моем ответе вам, – всего лишь напоминание о том, что все слова Орина следует делить на немаленькое круглое число. Не уверен, что я бы прямо назвал Орина образцом классического патологического лжеца, но только понаблюдайте за ним некоторое время и сами поймете, что существует такое явление, как корыстная искренность. Понятия не имею о природе ваших с Орином отношений или ваших к нему чувств – а если того пожелает Орин, боюсь, могу предсказать, что чувства ваши будут сильными, – так что попросту расскажу вам примера ради, что в ЭТА я был свидетелем тому, как Орин в барах или на послетурнирных танцах подходил к молодым девушкам, которые ему нравились, и применял свою безотказную Стратегию пикапа «поперечного сечения» с приветственными словами вроде: «Скажи мне, какой тип мужчины ты предпочитаешь, и я сымитирую его поведение для тебя». Конечно, в каком-то смысле в категориях пикапа это почти патологическая открытость и искренность, но не забывайте и о налете некоего «Посмотри, – какой-я-совершенно-открытый-иискренний-,-даже-выше-лицемерного-процесса-прельщения-,-и-превосхожуобычное-для-барного-люда-лицемерие-с-особенными-остроумием-исамоосознанием-,-и-если-ты-выберешь-меня-,-я-не-только-буду-столь-жеостроумно-,-превосходно-открытым-,-но-и-тебя-введу-в-мир-превосходстванад-пошлостью-и-ложью-социума», чего он сделать, разумеется, не может, поскольку все это его открытое поведение и есть плоть от плоти намеренная социальная ложь; это поза «человека без позы»; Орин Инканденца – наименее открытый из известных мне людей. Пообщайтесь с дядей Орина, Чарльзом Тэвисом, он же «Поперечный Срез Молочной Коровки Гретель», если вам интересно увидеть настоящую открытость в действии, и вы поймете, что подлинная патологическая открытость не более привлекательна, чем синдром Туретта.

Не то чтобы Орин Инканденца лжец, но, на мой взгляд, он привык видеть правду как конструкт, а не как реалию. Все, что я могу к этому добавить, – пришел он к этому представлению под многоопытным руководством. Почти восемнадцать лет он брал уроки у самого совершенного мозготраха, что я встречал, и посейчас Орин не преодолел заблуждений и уверен, что единственный способ избежать влияния этого человека – через отречение и ненависть к нему. Однако определять себя через противоположность чему-либо значит по-прежнему оставаться в анаклитической зависимости, не правда ли? Лично я в этом уверен. И нахожу людей, которые уверены, что ненавидят то, что им на самом деле необходимо, довольно малоинтересными.

…И снова воспользуюсь моментом напомнить, что мы с Орином на данный момент находимся в разладе, так что временно некоторые мои суждения могут показаться особенно беспощадными.

Одна из причин, почему Орин не законченный лжец, в том, что Орин лжец не особенно умелый. Те его попытки лгать, что разворачивались у меня перед глазами, запомнились как жалкие и никчемные. Это также одна из причин, почему его юношеская рекреационно-химическая фаза окончилась так скоро по сравнению с некоторыми нашими однокашниками по ЭТА. Если хочешь употреблять серьезные наркотики, будучи несовершеннолетним и все еще под родительским кровом, врать придется часто и компетентно. Орин же был до странного глупым лжецом. Припоминается, однажды в выходной миссис Кларк, когда миссис Инк потребовалось куда-то уйти и, как обычно, работать внеурочно, Орину выпало присматривать за Марио и Хэлом, которые пребывали в том возрасте ненормальных младенцев, когда без глазу они бы обязательно поранились, и я был в гостях, и мы с Орином решили метнуться в лофт над гаражом уэстонского дома для понюшки Боба Хоупа, другими словами – высококачественной марихуаны, и в лофте, под кайфом, мы на свою голову забрели в псевдофилософский мысленный лабиринт, в который свойственно забредать, а затем плутать и тратить огромное количество времени,[256] чтобы выбраться из некоего интеллектуального чертога, из которого подчас непросто отыскать выход любителям Боба Хоупа, и к моменту, когда мы – хотя и не разрешили абстрактную проблему, заведшую в лабиринт, но, как обычно, так проголодались, что забыли о ней, – проковыляли по деревянной лестнице вниз, солнце уже висело на другой половине неба над Уэйлендом и Садбери, и весь день Хэл с Марио провели без оберегающего присмотра; и Хэл с Марио каким-то чудом пережили тот день, но когда вечером вернулась миссис Инканденца, она спросила Орина, чем мы и младенцы под присмотром занимались весь день, и Орин соврал, что мы были здесь, соответственно играли и присматривали, а миссис Инканденца выразила недоумение, поскольку, по ее словам, она несколько раз звонила домой, но дозвониться не смогла, на что Орин отвечал, что во время присмотра он аккуратно завел младенцев в комнаты с телефонными розетками и звонил сам и по тем или иным причинам несколько раз проводил на телефоне длительные интервалы времени, вот почему она не могла дозвониться, в ответ на что миссис Инканденца (крайне высокая женщина, кстати говоря) несколько раз моргнула, бросила озадаченный взгляд и заметила, что но слышалато она на проводе не короткие, а раз за разом длинные гудки. В подобный момент истины, признаю, мужи и мальчики в категориях увиливания отличаются. И все, что сумел придумать Орин, – твердый взгляд и тон, словно на интервью в Роуз Гарден: «На это у меня ответа нет». И над этим невероятно глупым ответом мы с ним еще неделями покатывались со смеху, особенно потому, что миссис Инканденца никогда никого не наказывала и вела себя так, будто отказывается верить, что ложь возможна даже теоретически, когда речь заходит о ее детях, и относилась к разоблаченной лжи скорее как к неразрешимой вселенской тайне, нежели как к разоблаченной лжи.

Худший же случай и криводушного идиотизма Орина, и нежелания миссис Инканденцы признавать идиотскую ложь произошел одним жутким днем вскоре после того, как Орин наконец получил права на управление автотранспортом. О. и я вдруг обнаружили, что в будний августовский день после быстрого поражения в турнире на искусственной траве в Лонгвуде нам совершенно нечем заняться, а Хэл еще выживал в своем тогдашнем разряде мальчиков 10 лет, и оттого немалая доля летнего населения ЭТА пока не вернулась из Лонгвуда, в том числе Марио и миссис Инканденца, которых туда отвез, припоминаю, смугло-иностранный на вид монилиальный терапевт и клинический ординатор, – миссис Инк представила его как так называемого близкого и заветного друга, хотя не объяснила, как они познакомились, – а доктор Инканденца, припоминаю, недужил и был не в состоянии кого-либо потревожить, и практически вся ЭТА оказалось в нашем с Орином распоряжении, даже опускная решетка была оставлена поднятой и без присмотра, и поскольку в то время наш интерес к подобному времяпрепровождению достиг пика, мы употребили небольшое количество рекреационного вещества – не припомню, какого именно, но запомнилось оно мне как особенно сильно изменяющее сознание, – и решили, однако, что сознание изменено недостаточно сильно, и решили съехать с холма до одного из алкогольных магазинов дурной репутации вдоль авеню Содружества, где подтверждением возраста служит одно честное слово, и заскочили в «вольво» и рванули по холму вниз, на авеню Содружества, с серьезно измененным сознанием, и отрешенно удивлялись, почему люди на тротуарах вдоль Содружества словно бы нам машут, хватаются за головы, на что-то показывают и дико подпрыгивают, и Орин приветливо махал в ответ или в дружелюбной пародии тоже хватался за голову, но только когда мы добрались до перекрестка Содружества и Брайтон-авеню, на нас снизошло ужасное осознание: в летние дни миссис Инканденца часто привязывала любимую собаку Инканденц С. Джонсона к заднему бамперу своего «вольво» в шаговой доступности от мисок с водой и «Научной Диетой», а мы с Орином сорвались на машине с места, даже не подумав проверить, не привязан ли еще к ней С. Джонсон. Постараюсь не вдаваться в подробности того, что мы обнаружили, когда остановились на парковке и опасливо подошли к багажнику. Назовем это огрызком. Скажем, мы нашли только поводок и ошейник, и огрызок. Согласно утверждениям пары свидетелей, которые вновь обрели дар речи, по меньшей мере пару кварталов по Содружества С. Джонсон отважно не оставлял попыток угнаться за машиной, но в какой-то момент то ли сбился с шага, то ли перебрал свою собачью жизнь и принял решение, что это не самый плохой день, чтобы уйти, и сдался, и пал на асфальт, последствия чего свидетели называли невыразимыми. Посередине внутренней полосы на восток в течение пяти-шести кварталов были размазаны шерсть и, скажем так, остатки. Все, с чем мы понуро вернулись на холм академии, – поводок, ошейник с жетонами с описанием аллергий на препараты и пищу и, скажем так, присовокупленные остатки.

Суть в том, что вы решительно не можете себе представить, каково позже тем днем было стоять вместе с Орином в гостиной ДР перед сраженной горем и заливающейся горючими слезами миссис Инканденцой и слушать, как Орин пытается сконструировать версию событий, по которой мы с ним каким-то образом почувствовали, что С. Джонсон умирал от желания прогуляться под теплым августовским солнышком, и выгуливали его по Содружества [257], и вот, по его словам, когда мы мирно выгуливали себе старого доброго С. Джонсона по тротуару, вдруг некий лихач не просто вывернул на тротуар и сбил пса, но затем сдал назад и переехал его еще раз, и сдал назад, и переехал еще, и еще, и еще, – так что это скорее был не лихач, а какой-то палач, – тогда как мы с Орином стояли, парализованные ужасом и охваченные горем, чтобы даже подумать о том, как бы запомнить модель и цвет машины, не говоря уже о номерах негодяя. Миссис Инканденца на коленях (есть что-то сюрреалистическое в очень высокой женщине, стоящей на коленях) рыдала и прижимала руку к ключице, но кивала каждому слогу наглой и жалкой лжи Орина, О. держал поводок и ошейник (и огрызок), словно Улику А, тогда как я стоял подле него, вытирал лоб и всем сердцем желал, чтобы вся эта сцена целиком провалилась под безупречно отполированный и стерилизованный паркет.

… (7) Мисс Стиплс, на мой вкус термин «жестокое обращение» давно стал выхолощенным. Как определить «жестокое обращение»? Трудность с действительно интересными случаями жестокого обращения в том, что неоднозначность такого обращения сама по себе становится частью жестокости. Благодаря десятилетиям энергичных усилий представителей вашей профессии, мисс Стили, мы видели, как ACOA, Алатин, ACONA, ACOG [258] и НЮНИ приводят свои очевидные примеры жестокого обращения: избиения, растления, изнасилования, лишения, доминаж, унижения, рабство, пытки, избыточная критика или даже попросту крайнее равнодушие. Но жертвы подобного обращения могут хотя бы, собравшись с силами после тяжелого детства, уверенно назвать это «жестоким обращением». Существуют, однако же, более неоднозначные случаи. Так сказать, не поддающиеся профилированию. Как назвать родителя, который столь неврастеничен и подвержен депрессиям, что любое неповиновение его родительской воле вызывает у него психотическую депрессию, при которой он не покидает постель целыми днями и лежит в кровати, начищая револьвер, отчего приходит в ужас при одной мысли не повиноваться его воле, вызвать депрессию и послужить причиной для суицида? Можно ли считать этого ребенка жертвой «жестокого обращения»? Или отца, который так увлечен математикой, что увлекается, когда помогает ребенку делать домашнюю работу по алгебре, и в итоге забывает о ребенке и выполняет ее сам, отчего ребенок получает пятерку за дроби, но сам дроби не понимает? Или даже, скажем, отца, который необычайно мастеровит и может наладить по дому что угодно, и зовет сына помогать, но так увлекается своими прожектами (отец), что даже не думает объяснить сыну, как воплощать эти прожекты в жизнь, так что вся сыновняя «помощь» ограничивается одним подай-принеси: определенный ключ, лимонад или винты с крестообразной головкой, – пока однажды отец не превращается в заливное в ужасной аварии на Джамайка-Вэй, и все возможности межпоколенческой передачи опыта утрачиваются навеки, и сын так и не узнает, как же самому стать мастером по дому, и, когда в его однокомнатном доме что-то выходит из строя, ему приходится платить презренным мужикам с грязью под ногтями, и чувствует себя ужасно неполноценным (сын), не только потому, что не мастеровит, но и потому, что эта мастеровитость представляла для него в отце все самое независимое, мужественное и неущербное, что только может быть у американского мужчины. Закричали бы вы «Караул! Жестокое обращение!», если бы сами были немастеровитым сыном, который оглядывается назад? Хуже того, смогли бы вы произнести слова «жестокое обращение», не почувствовав себя притом никчемной эгоистичной тряпкой, памятуя о настоящих случаях леденящего кровь физического и эмоционального жестокого обращения, которые ежедневно усердно публикуют и анализируют добросовестные журналисты (и профилируют?)?

Не знаю, можно ли назвать это жестоким обращением, но, когда я (давнымдавно) еще жил в мире черствых людей, я видел родителей, обычно обеспеченных, образованных, талантливых, благополучных и белых, терпеливых и любящих, заботливых и внимательных, и активно участвующих в жизни своих детей, не жалеющих комплиментов или дипломатичных с конструктивной критикой, красноречивых в выражении беззаветной любви и одобрения своих детей, отвечающих каждому словарному определению хорошего родителя добуквенно/-знаково, я встречал безукоризненного родителя за родителем, чьи дети вырастали А) эмоционально отсталыми, или Б) смертельно эгоистичными, или В) в хронической депрессии, или Г) на грани психоза, или Д) поглощенными нарциссической ненавистью к себе, или Е) невротически одержимыми/зависимыми, или Ж) какими-либо психосоматически ущербными, или З) какая-либо сослагательная пермутация пп. А) – Ж).

Что бы это значило? Почему же у стольких родителей, которые неустанно трудятся, чтобы их дети чувствовали себя хорошими людьми, достойными любви, вырастают дети, которые чувствуют, что они отвратительные люди, недостойные любви, и что им просто повезло, что у них такие чудесные родители, любящие их вопреки отвратительности?

Считать ли признаком жестокого обращения, если мать растит ребенка, который уверен не в том, что он от рождения прекрасен и заслуживает любви и каждой йоты чудесного материнского тепла, но отчего-то в том, что он гадкий ребенок, не заслуживающий любви, но которому как-то повезло с действительно чудесной матерью? Наверное, нет.

Но можно ли считать такую мать чудесной, если ребенок воспринимает себя подобным образом?

Я говорю не о своей матери, обезглавленной отлетевшей лопастью задолго до того, как ей представился случай произвести какое-либо влияние на моих старшего брата, невинную младшую сестру и меня.

Мне кажется, миссис Старкли, что говорю я о миссис Аврил М.-Т. Инканденце, женщине притом столь глубокой и непогрешимой, что чувствуешь себя попросту неловко, без обиняков в чем-либо ее обвиняя. Но что-то просто было не так, иначе и не скажешь. Было что-то жуткое, даже на культурно великолепной поверхности. К примеру, после того, как Орин, довольно очевидно, убил ее любимого пса С. Джонсона, поистине зверски, хотя и по случайности, а затем приложил все силы, чтобы избежать ответственности, да с такой ложью, которую родитель куда менее светлого ума, чем Аврил, раскусил бы вмиг, реакция миссис Инк не только не укладывалась в традиционные рамки определения жестокого обращения, но, напротив, казалась почти чересчур беззаветно любящей, сострадательной и самоотверженной, чтобы быть искренней. Ее реакцией на жалкую ложь Орина о лихаче-палаче стало не полное доверие, а вид, словно она и не слышала этой абсурдной выдумки. А реакция на саму гибель пса стала до странного раздвоенной. С одной стороны, она приняла смерть С. Джонсона очень близко к сердцу, мягко приняла поводок, ошейник и собачий огрызок и организовала расточительные мемориальные и погребальные службы, включающие душераздирающе маленький гробик из вишни, громко проплакала в уединении несколько недель и т. д. Но, с другой стороны, не меньше половины ее эмоциональной энергии ушло на то, чтобы быть с Орином чрезмерно заботливой и вежливой, повысить ежедневную дозировку комплиментов и ободрений, договориться о подаче его любимых блюд в столовой ЭТА, материализовать как по мановению волшебной палочки его любимые теннисные принадлежности в постели или шкафчике с приложенными теплыми записками, – короче говоря, исполнить тысячу жестов, которыми технически великолепный родитель показывает ребенку, как он его ценит [259], лишь бы Орин ни за что не почувствовал, будто она обижена на него за гибель С. Джонсона, или винит его, или стала меньше любить после этого инцидента. Мы не только не дождались наказания или хотя бы какой-нибудь заметной досады – но и резко участилась бомбардировка любовью и поддержкой. И все это в пандане с хитрыми махинациями, чтобы скрыть от Орина скорбь, подготовку к похоронам и моменты тоски по усопшему псу из страха, что он увидит, как тяжело его Маман, и почувствует себя виноватым, так что в его присутствии миссис Инк становилась еще веселей, красноречивей, остроумней, теплей и добрей, даже каким-то образом подспудно намекая, будто жизнь без собаки стала внезапно лучше, что с ее души свалился какой-то прежде не замечаемый камень, и так далее и тому подобное.

Какие выводы здесь сделает такой профессиональный аналитик мягких контуров нашего культурного профиля, как вы, миссис Старксадл? Это поведение до безумия заботливое, и любящее, и поддерживающее, или же в нем есть что-то. жуткое? Пожалуй, вот более прозрачный вопрос: почти патологическая широта души, с которой миссис Инк отреагировала на то, что ее сын в нетрезвом состоянии управлял ее машиной и проволочил ее любимого пса, чем обрек на абсурдную гибель, а затем выгораживался ложью, – так вот, эта широта души была ради Орина – или ради Аврил? Оберегала она «самооценку» Орина – или свое собственное представление о себе как о такой великолепной Маман, которую ни один смертный сын даже не смеет надеяться заслужить?

Когда Орин пародирует Аврил – впрочем, сомневаюсь, что вы или кто-либо еще сможет теперь уговорить его повторить пародию, хотя она и была гвоздем любой вечеринки в наши дни в академии, – он цепляет чрезвычайно теплую и любящую улыбку и медленно движется на вас, пока не придвигается так близко, что его лицо прижимается к вашему и вы дышите едва ли не нос в нос. Если вам доведется ее видеть, – пародию, – что вам покажется хуже: удушающая близость или безукоризненные тепло и любовь, которые ее сопровождают?

По какой-то причине теперь я представляю себе некоего филантропа, который с человеческой точки зрения кажется отвратительным не вопреки его щедрости, но как раз из-за нее: на каком-то уровне угадывается, что он воспринимает благоприобретателей его щедрости не столько как людей, сколько как различные тренажеры и снаряды, на которых он может тренировать и демонстрировать собственную добродетель. Что здесь жутко и отвратительно – такому филантропу обязательно нужно, чтобы нужда и страдания никогда не прекращались, ведь ценит он в первую очередь свою добродетель, а не благие цели, на которые эта добродетель якобы направлена.

За что бы ни бралась мать Орина, то всегда упорядоченно и поливалентно. Подозреваю, в детстве с ней жестоко обращались. Ничем конкретным это предположение я подкрепить не могу.

Но если, мисс Бейнбридж, вы поддались очарованию Орина, и если Орин кажется вам одаренным и щедрым любовником – а по различным сообщениям, так и есть, – не просто умелым и чувственным, но и чудесно благородным, сострадающим, внимательным, любящим – если вам кажется, что он поистине черпает удовольствие из того, что дарит удовольствие вам, вам не помешало бы трезво порефлексировать на тему пародии Орина на его дорогую Маман как филантропа: как он надвигается, широко раскинув руки, с улыбкой.

270. ®Корпорация «Емкая тара „Радость"», Зейнсвилль, Огайо.

271. (включая К. Маккену, который заявляет, что у него ушиб черепа, хотя на самом деле у него нет ушиба черепа)

272. Вот почему Энн Киттенплан, на которой лежит самая большая ответственность за травмы на Эсхатоне по сравнению с любым другим участником, не оказалась в команде отрабатывающих наказание уборщиков, – все предприятие де-факто стало операцией Туннельного клуба. Ламонту Чу было поручено сообщить ей, чтобы она отвалила, а они тогда отметят ее как присутствующую, что Энн Киттенплан устраивало целиком и полностью, потому как даже у самых мужиковатых девочек не бывает протомаскулинного фетиша на исследования подземелий.

273. = Звезды, падающие звезды, падучие звезды.

274. Путринкур употребляет канашковую идиому reflechis вместо более общепринятого reflexes и в этот момент кажется истой канашкой до мозга костей, хоть в ее акценте и нет протяжных заунывных суффиксов Марата, но, короче говоря, и так уже понятно, что одна «журналистка» теперь будет запрашивать в Фоллс-Черч, Вирджиния, по закрытой от перехвата электронной почте ДНС досье без купюр на «Путринкур, Тьерри Т.».

275. Употребив s'annuler вместо более квебекского se detruire.

276. Употребив узусное квебекское transpergant, и у Путринкур не было оснований думать, что парижеговорящая Стипли поймет идиоматическую коннотацию со словом «рок», и это выдает, что Путринкур поняла, что Стипли – не гражданский специалист по мягким профилям, ни даже женщина, о чем Путринкур, вероятно, догадалась в тот же миг, когда Стипли закурил свой «Фландерфьюм», выставив зажигающий локоть, а не прижав, как закуривают только мужчины или радикальные лесбиянки-бутч, что вкупе с сыпью от электролиза представляет единственную брешь в женской легенде оперативника, значимость которой может определить только человек почти профессиональной гипербдительности и подозрительности.

277. Идиома региона Труа-Ривьер означает, по сути, «причину подниматься по утрам».

278. Где же все это время была миссис Пемулис, по ночам, пока старый добрый папка П. «будил» Мэтти так, что у него зубы звенели, а малыш Микки прижимался к дальней стенке, едва дыша, тихий как смерть, хотел бы я знать.

279. Опять тот бывший эташник, имя которого все время выскальзывает из памяти и изводит Хэла, который уже с год не проживал и двадцати четырех часов без того, чтобы втайне не курнуть, и чувствует себя очень не очень, и находит ускользание имени мальчика крайне раздражающим.

280. Термин «ангедония», судя по всему, был введен Рибо, континентальным французом, который в своем труде «Psychologie des Sentiments» 19 века пишет, что желает обозначить им психоэквивалент анальгезии – неврологического подавления боли.

281. Это одна из самих глубоких и содержательных абстракций Хэла, пришедшая ему на ум, когда он втайне накуривался в насосной. Что все мы одиноки без чего-то, о чем мы даже не знаем. А как еще объяснить это любопытное чувство, будто ему не хватает кого-то, кого он даже никогда не встречал? Без универсальной абстракции тут не разберешься.

282. (важная причина, почему те, кому плохо, так зациклены на себе и почему рядом с ними неприятно находиться)

283. СИОЗС, предками которых были Золофт и злополучный Прозак.

284. Грубая и дешевая форма горючего метедрина, излюбленного тем же классом наркоманов, которые нюхают пары бензина или покрывают изнутри пакет клеем для моделей, надевают пакет на голову и дышат, пока не рухнут в конвульсиях.

285. Наверняка оговорка или катахрезис со стороны Р. в. К., ведь Клонидин – 2-(2,-дихлоранилино)-2-имидазолин – определенно антигипертоническое средство для взрослых; младенцу, чтобы его выдержать, надо быть НФЛовского размера.

286. Кейт Г. ни разу не пробовала Лед, или крэк/бейс/пещерный, и даже кокаин и легкие дрины. Наркоманы вообще делятся на разные классы: те, кто любит расслабляться и мистера Хоупа, редко получают удовольствие от стимуляторов, тогда как кокаинщики и дринщики, как правило, питают отвращение к марихуане. Это непаханое поле для исследований аддиктологов. Отметим при этом, что пьет практически любой класс наркоманов.

287. С прошлой зимы, когда спертый запах, россыпь межзубных стимуляторов и один-единственный тонкий и влажный от слюны окурок указали, что некий старшеклассник смолил допоздна в Комнате отдыха панателлы.

288. The continent's best yoghurt – «Лучший йогурт континента»®.

289. На самом совершенно неизвестном Хэлу деле «КС: КМ» со стороны Самого была на самом деле очень печальным праздником ненависти к себе, завуалированной аллегорией наставничества и собственной несчастной неприязни Самого к пустым улыбкам и утрированным банальностям бостонских АА, куда его без конца отсылали врачи и психологи.

290. Являются ли уродливые ожоги на лице девчушки результатом несчастного случая при употреблении фрибейса, в фильме так и не объясняется. Бернадетт Лонгли говорит, что почти даже на это надеется, потому что тогда шрамы послужат символами какой-то более глубокой и более духовной раны/ущербности, и идея о символическом равенстве лицевого и морального уродства тут же кажется всем в комнате старше тринадцати ужасно сопливым, лобовым и ходульным приемом.

291. После расцвета в домиллениумный ажиотаж вокруг селф-хелпа АК сдулось до масштаба отколовшейся фракции все еще могучих Анонимных Наркоманов; и Пэт Монтесян, и сотрудники Эннет-Хауса, хотя и не имеют ничего против того, чтобы жилец с кокаиновыми проблемами посещал собрания АК, настоятельно рекомендуют, чтобы жильцы держались АА или АК и не считали фракции АК, или Анонимных Зависимых от Дизайнерских Наркотиков, или Анонимных Зависимых от Транквилизаторов Рецептурного Отпуска своим главным содружеством для реабилитации, в основном потому, что у фракций куда меньше Групп и собраний – а в некоторых частях США их вообще нет, – и потому, что их чрезвычайно узкий фокус Вещества, как правило, сужает охват действия реабилитации и излишне сосредотачивает на воздержании от только одного Вещества, а не полной трезвости и вообще новом духовном образе жизни.

292. Робким отчасти потому, что сотрудники Эннет-Хауса настоятельно не рекомендуют жильцам во время девятимесячного проживания вступать в какиелибо чувственные отношения с членами противоположного полаа, не говоря уже о привязанности к самим сотрудникам.

а. Это естественное следствие из совета бостонских АА, что новичкам-одиночкам не стоит заводить романтических отношений на первый год трезвости. Главная тому причина, как объяснит прижатый к стенке бостонский АА с трезвой жизнью, что внезапный отказ от Веществ оставляет в психике новичка огромную рваную дыру, боль от которой новичку полагается чувствовать, чтобы исправно падать на колени и молиться, и чтобы ее заполнили бостонские АА и старая добрая Высшая Сила, а серьезные романтические отношения предлагают обманчивый анальгетик от боли дыры и подталкивают отношенцев бросаться друг на друга, как голодные до ковалентности изотопы, и подменять друг друга на собраниях, в Активности в Группе и Смирении, а потом, если отношения не удаются (а как думаешь, у скольких новичков вообще удаются), оба отношенца оказываются растоптаны и наедине с еще большей болью от дыры, чем раньше, и теперь остаются без сил для серьезной работы в АА, чтобы восстановиться от растоптанности, не вернувшись к Веществам. Здесь релевантные сентенции:

«У наркоманов не бывает отношений – они берут заложников» (sic) и «Алкоголик – боеголовка с наведением на облегчение». И т. п. Безотношенческий пункт часто оказывается Ватерлоо всех советов для новичков, и целибат – часто тот камень преткновения, что делит АА на тех, кто держится, и тех, кто Возвращается Туда.

293. Оказывается, общеупотребимое актуальное слово цветных для обозначения других цветных. Джоэль ван Дайн, кстати говоря, была взращена в той части США, где вербальное отношение к черным было устаревшим и неосознанно насмешливым, и теперь старается наверстать изо всех сил – ну, «цветные» и все такое прочее, – да и вообще парагон расовой сознательности в сравнении с культурой, в которой воспитывался Дон Гейтли.

294. Это особая повадка цветных бостонцев – на Служениях все речи превращать в продолжительные апострофы, обращенные к некоему отсутствующему «Джиму», нейтрально заметила Джоэль чисто из социологического интереса.

295. Бостонское управление жилищного хозяйства.

296. Смешивается 5/1 с хлоридом железа для «Группы крови 2 + 3», визитная спецэффектовая карточка малобюджетных сплаттеров.

297. Неустанное подчеркивание в картридже желания матери-настоятельницы заставить послушницу замолчать провоцирует Б. Бун – ленивую ученицу, но при этом большую умницу – высказаться, что молчаливые трапписты в коричневых капюшонах, которые чересчур навязчиво отсвечивали на окраинах фильма, смахивают на какой-то немой греческий хор, который служит скорее символической, нежели нарративной функции, что Хэлу кажется очень проницательным замечанием.

298. Еще это, понятно, незаметный междусобойный камешек в огород Штитта, предполагающий нечто типа «Мы то, что мы ненавидим» или «Мы то, что мы торопимся, спотыкаясь, обойти, отворачивая глаза», хотя когда девиз произносит Штитт, он не подразумевает моральных коннотаций, да и вообще, если на то пошло, не переводит, позволяя проректорам и Старшим товарищам переводить так, как того требуют педагогические обстоятельства.

299. © Лотерея Содружества Массачусетс.

300. Легко обнаруженного в попытке заложить беспроводную кофеварку M. Cafe® Cafe-au-Lait Maker в заведении закладывания Бруклайна, ибо Фортье, Марат и AFR были хорошо осведомленными о пристрастии мсье Дюплесси к кофе с молоком на завтрак.

301. Усвоив в магистерской программе уроки о правовых тяжбах музыкальных продюсеров против производителей кассет, а также кинокомпаний против видеопрокатных сетей, Норин Лейс-Форше защитила права на золотоносную курицу «ИнтерЛейса», обозначив, что все совместимые с ТП лазерные картриджи для потребителей будут производиться как «только для чтения» – доступные для копирования мастер-картриджи требовали особых ОС-кодов и специального оборудованияа, и как на коды, так и на оборудование еще нужны лицензии, и потому большинство потребителей не лезут в бизнес картриджей, хотя это все не так уж трудно преодолеть стимул (т. е. спиратить Мастер), если имеются политические ресурсы и политический.

а. Н. Л.-Ф. даже устроила так, что Мастера надо проигрывать на 585 об./

мин., в отличие от 450 об./мин. проигрывателей потребительских ТП.

302. Эта цель чистейшего зложелательства известна Департаменту неопределенных служб благодаря предательству Марата, хотя и вполне возможно, как известно Марату, что Фортье намеренно позволил Марату передать эту информацию, в надеждах вселить еще более холодящий озноб страха внутрь SansChriste Джентла и его онанских chiens-courants. Подозреваемо, но неизвестно Марату, что Фортье планирует заставить Марата силой посмотреть Развлечение прежде, чем привести в силу планы о распространении копий Мастера фильма. Это не потому, что Фортье хотя бы на мгновение ока подозревает, что любовь к здоровью жены Марата понукает того предать Leur Rai Pays: Фортье лично надзирал jeux du prochain train^11, где были сбиты и впоследствии убиты старшие братья Марата, и Фортье давно таит подозрение, что Марат таит за это мечты о сатисфакции.

а. См. ниже примечание 304.

303. Хотя компас жизни на Земле – это надежда, эти новости были ожидаемы Брюйимом и Фортье с мгновения, когда они увидели братьев лавки активными и деятельными. Ибо они верили, что Мастер-картридж не мог покоиться в сумке или сырой коробке: даже не очень далекие братья Антитуа, заметив уникальный футляр и больший размер Мастера, отложили бы его в особую сторону, и обеспечили бы особое оборудование о 585 оборотах, чтобы изучить его на особую ценность, и уже были бы утеряны.

304.

Например, 20:30, 11 ноября. Года ВБВД, ком. 308 общ. Б, Энфилдская теннисная академия, где сидит, сгорбившись, Джеймс Албрехт Локли Сбит-сын.: подбородок на ладони, лоб замазан (C_2H_5CO)2O_2 [260], локти на единственных расчищенных пятачках на столе, компактно жужжит ТП, в его подсвеченный зеленым порт подключен текстовый процессор, HD-экран установлен на корпусе картридж-плеера на раскладной подставке, как фотография любимой, клавиатура выдернута из макдживского [261] хаоса чулана и настроена на «низкую чувствительность», курсор мягко мигает в верхнем левом углу экрана перед глазами Сбита, чахнущего над, как начинает выясняться, неусвояемыми количествами матчасти для контрольного реферата второй четверти для этой темы с «Историей канадских злоключений» мисс Путринкур. Сбит все выбранные предметы мысленно называет «этими темами». Первоначальные надежды хотя бы на оригинальность реферата давно угасли, в эмоциональном плане. Оказывается, чем более дикую тему для написания выберешь, тем больше народу на ней потоптались и тем больше невнятных статей из научных журналов приходится читать, усваивать и как бы компилировать. Сбит сидит уже час, и его первоначальные ожидания значительно снизились. Ему и без того весь день было так себе – в носу тяжесть и заложенность такого как бы непогрешимого предощущения грядущей бури, вратарская маска головной боли, пульсирующая в ритм сердцу, – а теперь ему еще раскапывать в поисках нового источника горы хлама – достаточно невнятного и любительского, чтобы копипастить и полуплагиатить, не переживая, что Путринкур это уже читала или почует подставу.

«Об одиозных сепаратистских „Убийцах-колясочниках" (Les Assassins des Fauteuils Rollents, или AFR) из юго-западного Квебека с безукоризненной научной точностью известно не больше, чем общепринято как аксиоматичное о стаях „Диких детей" – переростков, населяющих, по разным слухам, периодически перенаселяемые лесистые регионы восточной Реконфигурации».

Поиск по базе данных БОБ-Архфакс по связанным ключевым словам «AFR», «коляска», «fauteuil rollent», «Квебек», «Quebec», «сепаратизм», «террорист», «экспериализм», «история» и «культ», который, можно было бы подумать, неплохо сузит круг, выдал больше 400 текстов, статей, эссе и монографий, отовсюду от «Континента» до Us, от «Международных отношений» до каких-то «Диких идей» – унылого маргинального архаичного сверстанного на коленке издания из какого-то общественного колледжа Бэйсайд 1 по I-93 в Медфорде, где ни одного берега и близко нет, редактором которого служит вроде тот же самый мужик, чье сочинение про убийц на колясках из «Диких идей» Сбит, вынужденный перечитать первое предложение несколько раз, чтобы уловить хоть какой-то смысл в наборе слов, оценивает как довольно безопасное для передирания, ведь не может быть, чтобы Путринкур хватило знаний и терпения пробиться через такой невыносимый академический американский:

«…что означенные дети-переростки, по разным слухам, действительно существуют, аномальны и облы, растут физически, но не умственно, живут на изобилии подножного корма, что циклически даруют периоды буйной растительности региона, действительно оставляют титанического масштаба помет и, предположительно, громовержно ползают по округе, иногда заходя к югу от стенных линий сдерживания в населенную местность Новой Новой Англии». Как обычно, в ситуации плагиата самое трудное для Сбита – стерилизовать прозу в теме этого мужика из «Диких идей» или хотя бы спустить на землю из практически озонового слоя глаголы и определения: птичий язык статьи здесь кажется Сбиту такой забрызганной пеной у рта мегалограндиозностью, которая у него ассоциируется с кваалюдами и красным вином, а потом Прелюдином вдогонку, чтобы выбраться из грандиозного штопора кваалюдов и красного вина. Плюс даже не будем о косметическом ремонте логических связок, которые тут будто от балды; у Путринкур какая-то фетишистская тема насчет переходов.

«Массивные, дикие дети, образовавшиеся благодаря токсичности и выживающие благодаря кольцеванию, однако же, с общепринятой точки зрения, царящей на Год Бесшумной Посудомойки „Мэйтэг", по сущности своей пассивные символы экспериалистского гештальта. Каковыми являются и пресловутые Assassins des Fauteuils Rollents». Сбит так и видит, как Путринкур пишет и подчеркивает три раза большое красное QUOI? под этой связкой, такой вымученной и от балды. Сбит представляет, как мужика из «Диких идей» несет так, что он чуть ли не забрызгивает пеной стол. «Ибо порукой претензии квебекской сепаратистской ячейки AFR на неустанный активный статус служит следующее. Безногие квебекские убийцы-колясочники, невзирая на безногость и прикованность к коляскам, тем не менее вопреки однако сумели реализовать в жизнь планы по установлению больших отражающих устройств поперек нечетных шоссе Соединенных Штатов в целях дезориентации и создания угрозы для направляющихся на север американцев, по разрушению трубопроводов между пунктами переработки в системе кольцевого синтеза восточной Реконфигурации, считались ответственными за попытки систематического ущерба сооружениям запуска и приема организации федерального контракта по перемещению отходов «Эмпайр Вейст Дисплейсмент» на обоих сторонах реконфигурированной интраконтинентальной границы и – возможно, наиболее одиозная их характеристика – заслужили прозвище своей ячейки в vox populi – «Убийцы-колясочники» – благодаря активной деятельности в области попыток покушения на выдающихся канадских официальных лиц, которые поддерживают или хотя бы терпят то, что они – т. е. AFR, в своих редких публичных коммюнике – именуют «судетляндизацией» Квебека и Канады в целом все той же – как ее характеризуют AFR – пляшущей под дудку американцев Организацией Североамериканских Наций, вынудившей принять экологически обезображенную и предположительно мутагенную территорию под их – народа Канады, а в первую и главную очереди – народа провинции Квебек – эгиду в первый спонсированный Год Воппера… – Сбит, слегка перекошенный в кресле из-за избыточно развитой правой стороны тела, также пытается переработать обороты словесного поноса этого самого Дж. Т. Дэя, магистра, в не такие длинные самодостаточные предложения, которые покажутся более искренними и подростковыми, как будто кто-то искренне пытается докопаться до правды, а не забрызгивает тебе лоб слюной, заходясь в грандиозных тирадах. – …Убийцы-колясочники во всех случаях этих хорошо известных публике убийств материализовались, по сообщениям, «словно из ниоткуда», – мастера скрытности, вселяющие ужас в выдающиеся канадские сердца, нанося удар без всяких предупреждений, исключая зловещий скрип неторопливых колес, нанося удар молниеносно и без предупреждений, убивая выдающихся канадцев и затем вновь растворяясь в темной ночи, – а в какой еще ночи можно раствориться, в светлой? Сбит резко выдыхает через нос, издавая низкий и трубный презрительный звук, – всегда нанося удар в ночи, – своеобразная визитная карточка, наносить удар лишь в ночи, оставляя за собой лишь извилистые сети тонких двойных колей в снегу, росе, листьях, или почве, в качестве визитных карточек, вследствие чего двойная извилистая линия в форме «S» поверх традиционного флер-де-лиса квебекского сепаратизма стала штандартом ячейки AFR, ее геральдикой или «символом», если угодно, в их редких и всегда враждебных коммюнике администрациям Канады и ОНАН. И потому оборот «услышать скрип» теперь взят на вооружение высокопоставленными официальными лицами в квебекских, канадских, и онанских вертикалях власти в качестве эвфемистичного оборота, обозначающего мгновенную, ужасную и нелицеприятную смерть. Как и для СМИ. См. пример: «На глазах у многих тысяч шокированных подписчиков новоизбранный лидер Bloc Quebecois Жиль Дюсеп и его помощник, сопровождаемые не менее чем дюжиной элитных конных кирасиров МВД, тем не менее услышали скрип прошлой ночью во время спонтанного распространения обращения из озерного курорта Пуант-Клер» [262].

Сбит, одной рукой хватаясь за голову, ищет в Лекс-базе ТП «эвфемистический».

«…Однако аффиляции, иногда подразумеваемой, меж ядром народного культа Les Assassins, с одной стороны, и наиболее экстремистскими и жестокими квебекскими организациями Separatisteur – Fronte de la Liberation de la Quebec, Fils de Montcalm, ультраправым антиреконфигуративным вишну Bloc Quebecois, – как правило, противоречат одновременно как объявленные цели – конвенциональные сепаратистские когорты требуют лишь суверенной сецессии провинции Квебек и ликвидации англо-американских когнат из общественного дискурса, тогда как заявленная задача AFR – ни много ни мало не менее чем бескомпромиссное возвращение всех реконфигурированных территорий в юрисдикцию американской администрации, прекращение практики воздушного перемещения отходов через ЭВД, и перемещения воздушных масс через ATHSCME в пределах 175 километров от канадской земли, ликвидация всех кольцеваторов синтеза/отходов/синтеза к северу от 42° сев. параллели, и сецессия Канады от Организации Североамериканских Наций целиком, – а также тот факт, что фактически чересчур многие выдающиеся персоналии в недавней социоистории сепаратистского движения – см. Шнеде, Харест, Ремильярд, отец и сын Бушарды – в последние 24 месяца – особенно в жестокую и кровавую осень Года Шоколадного Батончика „Дав" – „услышали скрип"». Внутренние Лекс-файлы маленького ТП Сбита подтверждают хотя бы «вишну». Плюс в невнятице статьи чувствуется какая-то такая дичь, которую Сбит даже почти уважает, немножко: он все представляет маленький дефис морщинки между бровей Путринкур, когда она что-то не понимает и не может определить, это из-за твоего знания английского или из-за ее. «Прежде Акта о свободе мышления ГЧКП заслуживающая доверия социоисторическая информация о происхождении и эволюции Les Assassins des Fauteuils Rollents из малоизвестного молодежного нигилистического народного культа до одной из самых страшных ячеек в анналах канадского экстремизма, увы, отрывочна и зиждется на молве, целостность научной истинности коей далеко не более чем небезукоризненная». Сбит уже представляет, как тут Тьерри Путринкур, у которой эта ее раздраженно-непонимающая морщинка возникает порой даже при прочтении наипрозрачнейших рефератов, заносит высокую голову и бьется о стену. Одна его носовая пазуха кажется заметно крупнее другой, и с его шеей оттого, что сидит криво, тоже уже что-то не то, и ради быстренького дюбуа он готов даже убивать родных.

«Квебекские Les Assassins des Fauteuils Rollents по сущности своей культисты, заявляющие свои политический raison d'etre и философский dasein в североамериканском социоисторическом интервале заметного преломления особого интереса, предшествовавшего – но ни в коем образе не, как безосновательно заявляют некоторые посредственности, состоявшего в непосредственной причинно-следственной связи – почти одновременным инаугурациям онанского правительства, континентальной Взаимозависимости и коммерческого спонсирования лунного онанского календаря. Между тем, как и большинство канадских культистских образований, однако, Убийцы-колясочники и их культистские деривации тем не менее проявили себя существенно более фанатичными, менее благорасположенными, менее благоразумными и существенно более недоброжелательными – резюмируя, более непредсказуемыми в действиях для предугадывания, контроля, переговоров и вмешательства ответственными лицами, чем самые пылкие американские конспираторы. Это научное исследование солидарно во многих важнейших отношениях с тезисом, что канадские и другие не-американские народные культы – развенчивая иллюзии Фелпса и Фелпса – являются изолированными образованиями антиисторического американского метастазирования, так необъяснимо для нас опирающимися всеми силами на принципы, „часто не только изоморфные", но и активно довлеющие над собственным „удовольствием, комфортом, cui bono или развлечением каждого отдельного культиста, т. о. полагаясь за окоемом не только сложных прогнозирующих моделей психосоциальной науки, но и рудиментарного здравого смысла"» [263].

Сбиту приходится применять немало усилий, чтобы вычленить суть и передать в куда менее заумном и более свойском студенческом стиле. Два раза в коридоре снаружи его комнаты, а также Шоу и Пембертона, проходят Рэйдер, Вагенкнехт и какие-то еще, судя по голосам, 16-летние юноши, хором распевая «Э-э, а-а, и-и, о-о, а-а, э-э, а-а, и-и…» и т. д. «Как общеизвестно, что народный культ Les Assassins в типичной манере всех тех, чьи цели расходятся с рациональным преследованием собственных интересов, принимает в качестве обрядов и индивидуальности ритуалы, тесно связанные с „Les jeux pour-memes" [264],– формальными соревновательными играми, в которых главным не столько является какой-то «приз», но некая базовая самоидентификация: т. е., иначе говоря, „игра" как метафизическая среда, психоисторический локус и гештальт». Сам батя Сбита в детстве Джима на ранчо «Мираж» был заядлым алкоголиком, предпочитающим красное вино с тяжелыми транками вдогон, который любил поздно ночью звонить малознакомым людям и делать необдуманные заявления, которые потом приходилось забирать назад, пока однажды осенним вечером он не выбрел из дома и не исполнил сальто в семейный бассейн во дворе Сбитов, который, что прошло мимо его сознания, был осушен, что привело к пожизненному шейному корсету и окончанию карьеры гольфиста с гандикапом ниже 80, что привело к невероятному ожесточению и семейной травме еще до того, как маленького Дж. А. Л. С.-мл. отправили в Академию Роллинг-Хиллс.

«Например, в научной среде солидарно, что прикованность к заглавным коляскам у Les Assassins прослеживается до печально известной „Le Jeu du Prochain Train" [265] сельских районов юго-западного доэкспериалистского Квебека и что сам народный культ AFR состоит в значительной части или даже во всей полноте из ветеранов любителей и практиков этой дикой и нигилистической jeu pour-meme на смелость.

Известно, что „La Culte du Prochain Train", или, как его часто переводят, „культ следующего поезда", возник как минимум за десятилетия до Реконфигурации среди мужской части детей шахтеров, добывавших асбест, никель и цинк в изолированном регионе Папино, некогда считавшемся дальним юго-западом Квебека. Интерес к страшной игре и ее взошедший культ скоро распространились из эпицентра по сети неионизированных довзаимозависимых железных дорог, по которым минералы перемещались на юг, в Оттаву и порты Великих озер Соединенных Штатов». Над маленьким столом Сбита висит моделька самолета, сделанная из различных частей пивных банок. Инк заинтересовался террористической темой с зеркалами-поперек-шоссе ранней ОНАН, а предметом реферата Шахта стали жестокие франко-католические возмущения против муниципального фторирования под Малруни, – Сбит же выбрал эту тему темы связи AFR с культом прыжков перед поездами в стиле «русской рулетки» и теперь держался ее с тем же упорством, какое не давало ему вылететь из команды» А» 18-летних, несмотря на подачу, которую Делинт называл «реверансом дебютантки». Крылья самолета были из расплющенных банок, колеса – из смятых, фюзеляж и кокпит – из пол-литровых.

«Как и многие игры, сама Le Jeu du Prochain Train была существенно проще, чем ее организация соревнований, – прохладная улыбка Сбита. – В нее играли после заката на заведомо оговоренных местах, а именно les passages a niveau de voie ferree [266], находившихся на каждом пересечении сельских квебекских дорог с железнодорожным полотном. В Год Воппера в одном только регионе Папино насчитывалось более двух тысяч (2000) подобных пересечений, хотя и не все могли похвастаться столь плотным трафиком, чтобы обеспечить трудность настоящего соревнования.

Шестеро мальчиков, детей шахтеров, от десяти до приблизительно шестнадцати лет, квебекско-франкоговорящих мальчиков, выстраиваются на концах

шестерых железнодорожных шпал вне самих путей. В первых раундах ночи участвовали ровно двести шестнадцать (216) мальчиков – никогда ни больше, ни либо же меньше: разделившись по шесть, каждая шестерка играла со своим поездом, замерев сперва на соседних концах шпал по одну сторону путей, в ожидании, несомненном напряжении, поджидая словно бы появления смертельной невесты. Ночное расписание плотного движения поездов по этим переездам известно епископату Le Jeu du Prochain Train – так называемым les directeurs de jeu 1: юношам старше подросткового возраста, ветеранам предыдущих les jeux, некоторые из которых безногие и в колясках или – в силу безотцовщины или отчаянной нищеты, будучи детьми асбестовых шахтеров, – на грубых досках с колесиками. Игрокам воспрещаются часы, они целиком полагаются на directeurs игры, решения которых окончательны и зачастую вменяются насильственными методами. Все молчат, выслушивая свисток локомотива, – звук одновременно печальный и беспощадный, – что неотвратимо приближается и начинает слегка подвергаться эффекту Допплера. И вот они напрягают бледно мускулистые ноги в вельветовых штанах, унаследованных от старших братьев, когда из-за поворота путей выныривает белое око следующего поезда и надвигается на ожидающих мальчиков игры».

Сбит вязнет в моментах, где автор как будто забивает на ученый тон и даже, похоже, начинает то ли выдумывать, то ли галлюцинировать подробности, которые, как бы Джим Сбит не представлял, явно нельзя было увидеть самому, так что он почти не отрывает палец от «делита», плюс потирает глаз и ковыряет лоб – две его более-менее постоянные реакции на творческий стресс.

«Сама Le Jeu du Prochain Train – конгениальная простота. Цель: стать последним из своей шестерки, кто перепрыгнет с одного конца шпал на другой – т. е. через пути – прежде, чем минует поезд. Настоящими противниками считается остальная пятерка из шестерки. Поезд никогда не считается противником. Ускоряющийся, свистящий поезд считается скорее ограничением le jeu, ареной и смыслом. Его размер, скорость по чрезвычайно крутому склону с севера на юг на некогда юго-западе Квебека и точные технические данные каждого поезда по расписанию – все это известно directeurs, они представляют собой константы в игре, переменными в которой являются решимость каждого из шестерых мальчиков вдоль дороги и их оценки решимости друг друга рискнуть поставить на заклад все ради победы».

Сбит переводит такой очевидно неподростковый заумный материал в: «Переменная в игре – не сам поезд, а смелость и решимость игрока».

«Последние мгновения, исчезающе маленькие, когда игрок может устремиться чрез полотно, деревянные шпалы, вонь креозота, гравий, и протертое железо, средь ушераздирающего вопля свистка над самой головой, ощутить мощный толчок устрашающего воздуха скотосбрасывателя транспортника или круглого носа экспресса, повалиться в гравий на той стороне путей, перекатиться и узреть перед глазами колеса и фланцы, колодки и дышла, яростный ход поршней, почувствовать, как по-над откосом оседает конденсат пара из свистка, – все эти секунды известны, знакомы собравшимся играть мальчишкам как их собственный пульс». Теперь Сбит трет глазницу всей ладонью, вызывая в глазу эктоплазмическое завихрение красного. Блин, у старых поездов до скоростных что, были эти, как их, фланцы, скотосбрасыватели и свистки с паром?

По губительному недосмотру Сбит копирует «устремиться чрез полотно» – решительно несбитовское словосочетание – дословно.

«.что истинной переменной, благодаря которой le Jeu du Prochain Train является не просто игрой, а соревнованием, являются отвага, дух и готовность пойти на пан или пропал пятерых ожидающих подле. Сколько они будут выжидать? Когда они изберут? Сколь много монет с головой королевы этой ночью стоят их жизни и конечности? Куда радикальней, чем излюбленная американской молодежью автомобильная игра на слабо, принципы которой часто ставят в сравнение (в расчет следует брать пять – не только лишь одну – разных решимостей, в дополнение к готовности собственной решимости, и никакое движение или действие в мире не сможет отвлечь от напряжения неподвижного ожидания, ожидания, пока один за другим остальные пятеро дрогнут и бросятся к спасению, прыгнут на опережение поезда.» – и тут предложение тупо кончается, даже без второй скобки, хотя сметливый Сбит, с чутьем на подобные вещи, точно знает, что аналогия с игрой на слабо – то что надо, в плане реферата.

«Однако исторически лучшие в le Jeu, согласно слухам источников, целиком игнорируют пятерых своих соперников, концентрируясь всем вниманием для определения самого последнего мига, в который возможен прыжок, считая, т. н., последним, главным и единственно истинным соперником в игре только собственную решимость, смелость, и интуицию относительно последнего мига, в который возможен прыжок. Это неустрашимое меньшинство, цвет le Jeu – многие из которых станут directeur будущих jeux (если не, как часто бывает, вступят в Les Assassins или ее метастазовые ответвления) – эти неустрашимые и уверенные в себе виртуозы не видят порывов, тиков или темных пятен на вельветовых штанах своих соперников – обычных знаков сдающей воли, которые высматривают менее опытные игроки, – ибо цвет игроков зачастую вовсе закрывают глаза и ждут, доверившись вибрации железнодорожных шпал и камертону свистка, а также интуиции, и року, и тем нуминозным влияниям, что бытуют вне рока». Сбит иногда представляет, как одной рукой сгребает в горсть лацканы этого мужика из «Диких идей», а второй последовательно хлещет его по щекам – форхенд, бэкхенд, форхенд.

«Принцип игры культа прост. Последний из шестерых, кто прыгнет перед поездом и приземлится невредимым, – победитель. От пятого до второго прыгнувшего считаются проигравшими, но достойно.

Первый в раунде, кто дрогнул и прыгнул, уходит домой, один под луной, посрамленный и опальный.

Но даже первый дрогнувший и прыгнувший – прыгнул. Не прыгнуть считается не просто запрещенным – но невозможным. «Perdre son coeur» 1 и не

прыгнуть – вне грани le Jeu. Такой возможности попросту не существует. Это немыслимо. Лишь однажды в пространной устной традиции le Jeu du Prochain Train сын шахтера не прыгнул, «потерял сердце» и застыл на месте, остался на своей стороне, когда минул поезд раунда. Позже этот игрок утонул. «Perdre son coeur», если об этом вообще упоминают, также известно как «Faire un Bernard Wayne» 1, в сомнительную честь того одинокого непрыгнувшего сына асбестового шахтера, о коем мало что известно, кроме последующего утопления в водохранилище Баскатонг, и кое имя теперь общепринятое имя нарицательное для высмеивания и презрения среди пользователей узуса региона Папино». Сбит, забыв о губительных последствиях, беспечно копирует и это все, и над его головой даже близко не замигала хотя бы капсульного размера лампочка.

«Цель игры – прыгнуть последним и приземлиться с полным набором конечностей на противоположной насыпи.

Экспрессы на 30 км/ч быстрее обычных транспортников, но скотосбрасыватель транспортника может искалечить. Будучи сбит поездом, мальчик летит ядром из пушки, теряя башмаки, описывает высокую, паническую дугу и домой уже отправляется в мешке. Будучи попавшим под колесо и протащенным вперед, игрок зачастую оставляет за собой покрасневший рельс длиной в сто или больше метров и домой отправляется в нескольких церемониальных шахтерских лопатах для асбеста или никеля, предоставленных старшими и зачастую лишенными конечностей directeurs.

«Предположительно, чаще случается, что мальчик, преодолевший половину путей перед тем, как его сбивает поезд, теряет одну или больше ног – либо на месте, если повезет, либо позже, под хирургическим газом и ортопедическими пилами по, как правило, диким массам неузнаваемо вывороченного мяса». Парадокс для Сбита как плагиатора, который ищет источник с достаточным количеством деталей, чтобы просто пересказать своими словами, в том, что здесь деталей почти слишком много, и многие слишком живописные; как-то даже не очень научно; скорее кажется, будто этого мужика из «Диких идей», Бэйсайдский ОК, несло все больше, пока он вообще не почувствовал себя вправе лепить и выдумывать на ходу, как, например, этот кусок с «вывороченным мясом» и т. д.

Что Хэлу Инканденце любопытно в Сбите, а также иногда Пемулисе, Эване Ингерсолле и Ко, так это что прирожденные плагиаторы вкладывают столько усилий в маскировку плагиата, что проще было бы просто взять и написать работу с концептуального нуля. Обычно кажется, что плагиаторы не столько ленивы, сколько не уверены в себе в навигационном смысле. Им трудно прокладывать пути без подтверждения в виде детальной навигационной карты, что до них здесь уже ступала нога человека. Насчет же невероятных кропотливых ухищрений и стараний скрыть и замаскировать плагиат – из нечестности, или какого-то клептоманского адреналина, или из-за чего – у Хэла пока теорий нет.

«Все пугающе просто и прямолинейно. Иногда последний прыгнувший из шестерки бывает сбит; тогда предпоследний становится последним и триум-

фатором, и переходит – каждый победитель буквально „выживает" – в следующий раунд игры, некий шестерной полуфинал, шесть раундов по шесть канадских мальчиков в каждом: т. н. Les Trente-Six [267] этой ночи. Мальчикам из начальных раундов – тем, кто не стал ни последним, но и не позорно прыгнул первым – разрешено остаться у le passage a niveau de voie ferree молчаливым зрителем полуфинала. Вся le Jeu du Prochain Train обыкновенно проходит в молчании». В губительной и, вероятно, подсознательно саморазрушительной серии недоглядов Сбит реабилитирует стиль, но оставляет множество галлюцинаторно специфических деталей, не подкрепляя сносками, хотя очевидно, что ему никак не притвориться, что он сам все это видел.

«Тем выжившие проигравшие из числа Les Trente-Six пополняют ряды молчаливой аудитории, в то время как шесть неустрашимых победителей – финалистов, „attendants longtemps ses tours" [268] этой ночи, – кто-то в крови или посеревший от шока, пережившие уже два максимально задержанных прыжка и спасения на волосок от гибели, с пустыми или закрытыми глазами, смакуя во ртах горечь, выжидают ночной экспресс 23:59 – ультраионизированный „Le Train de la Foudre" [269] из Мон-Тремблана в Оттаву. В последний миг они метнутся чрез полотно перед его скоростным носом, каждый надеясь прыгнуть последним и выжить. Нередко бывает сбит не один финалист le Jeu». Сбит теряется, нереалистично или неосознанно реалистично продолжать использовать собственную фамилию как глагол – станет ли человек, которому нечего маскировать, пользоваться своей фамилией как глаголом?

«.вне социоисторических сомнений, что многие из выживших и организационного директората La Culte du Prochain Train основали и составили Les Assassins des Fauteuils Rollents, хотя точная идеологическая связь между одновременно рыцарскими и нигилистическими варварскими турнирами Культа поезда до э. с. и безногой ячейкой антионанских экстремистов настоящего остается предметом того же преломления копий, что сопровождает эволюцию северно-квебекского La Culte de Baiser Sans Fin хотя не в особенно страшную, но умело работающую на публику ячейку Fils de Montcalm, которым инкриминируется вина в сбросе с вертолетов с высоты 12 метров пирога, наполненного отходами жизнедеятельности, на трибуну президента США Джентла во время второй инаугурации.

Как и в случае La Culte du Prochain Train, Культ бесконечного поцелуя регионов добычи железной руды вокруг залива Святого Лаврентия вырос из периодического соревнования турнирного типа, в котором участвовали 64 половозрелых канадца, половиной которых выступала прекрасная половина человечества [270]. Т. о., в первом раунде предстояло стакнуться 32 парам, каждая из которых состояла из квебекских юноши и девушки». Сбит пытается набрать Хэлу, но натыкается только на его нудное сообщение на автоответчике; можно вообще говорить «стакнуться» в значении «столкнуться», это разве не противоположные вещи? Сбит представляет, как ученого из «Диких идей» к этому моменту уже унесло в далекие края: сидит, в глазах двоится, голова качается, прикрывает ладонью один глаз, чтобы хотя бы видеть один экран, печатает носом. Но с саморазрушительной доверчивостью, свойственной многим плагиаторам, какими бы одаренными они ни были, Сбит берет и безапелляционно вставляет «стакнуться», все это время представляя в красках бэкхенды и форхенды пощечин. «Одна половина каждой пары, избранная голосом большинства, наполняла легкие воздухом до предела, в то время как вторая при этом максимально выдыхала, чтобы опустошить свои. Их губы смыкались и быстро запечатывались окклюзионной повязкой культистом-организатором, который затем мастерски применял большой и указательный пальцы, дабы герметизировать ноздри противников. Т. у., начало битве Бесконечного поцелуя положено. Все содержимое легких избранно вдохнувшего игрока орально выдыхалось в опустошенные легкие его или ее оппонента, который/ая, в свою очередь, выдыхал/а вдох первоначальному обладателю, и ч. т. д., туда-сюда, следует обмен туда-сюда одной порцией воздуха, со все более спартанской пропорцией кислорода и углекислого газа, пока организатор, удерживающий их ноздри в закрытом положении, не объявляет того или иного противника, либо павшего вниз на землю, или потерявшего сознание на ногах, „evanoui", или, „лишившимся чувств". Теоретика соревнования кладет начало тактикам терпения, направленным на истощение, на измор, свойственным традиционным Quebecois Separatisteurs, таким как Les Fils de Montcalm и Fronte de la Liberation du Quebec, противоположным кровожадности и рискованности покалеченных выходцев народного культа „Le Prochain Train". Фигуральной целью соревнования „Baisser" считается – согласно Фелпсу и Фелпсу – использовать данный ресурс с максимально исчерпывающими степенями эффективности и стойкости, прежде чем извергнуть его туда, откуда он появился, – стоическая позиция по отношению к утилизации отходов, которую Фелпсы несколько бесцеремонно применяют, чтобы проиллюминировать относительное безразличие монкалмистов к континентальной Реконфигурации, которая, в свою очередь, для Les Assassins des Fauteuils Rollents составляет весь „raison de la guerre outrance" [271]».

304. (так она тогда думала)

305. Некоторые из лучших ее и Джима споров касались коннотаций фразы «Критиковать любой может», которую Джим обожал повторять на все лады ироничной многосмысленности.

306. Джоэль ван Дайн и Орин Иканденца оба помнят, что первыми заговорили именно они. Непонятно, кто из них путает, и путает ли, хотя интересно отметить, что это единственный из двух случаев, когда Орин считал себя заговорившим первым, – второй был со «швейцарской моделью рук», на обнаженном боку которой он неистово чертит знаки бесконечности все время отсутствия Субъекта из «Момента».

307. = точка зрения.

308. В торговом центре «Честнат Хиллс» на Бойлстон / Шоссе 9, мимо которого команда А ЭТА ковыляет несколько раз в неделю, на пробежках, – сетевой ресторан, но первоклассный и славный, а в бруклайнском «Лигале» особенно славный выбор морепродуктов, и метрдотель, оказывается, знал доктора Инканденцу, и назвал его по имени, и принес ему первое и второе, даже не спрашивая.

309. Жаргон: «Исследования Кино/Картриджей».

310. Трехсторонний североамериканский иммиграционный бюрократический аппарат.

311. Жаргон бостонских АА. НЗ – это «Никто не застрахован», ломик против отрицания у людей, которые любят сравнивать свои и чужие жуткие последствия злоупотребления, суть которого в том, чтобы показать, что бомж с носками вместо перчаток, заливающий зенки Листерином в 07:00, всего лишь в паре шагов дальше по той же самой скользкой дорожке, на которую уже вступил ты, когда Пришел. Или что-то в этом роде.

312. Бюрократический аппарат по распределению квебекских пенсий, из-за которого отец Марата, ныне усопший, не получил ничего, кроме б/у кардиостимулятора «Кенбек».

313. См. примечание 304.

314. Маратовское malentendu слова «проживание».

315. Как например случаи, когда Ч. Т. и Маман приезжали в Логан забрать после кинокомандировок Марио и Самого – Марио с оборудованием, Самого – мокрого и одутловатого после давления в кабине и отсутствия места для ног, с вечно звенящими пластиковыми бутылочками с неоткрываемыми крышечками в карманах пиджака, – и в машине по дороге в Энфилд дядя Марио заводил безумный офелианский монолог-болтологию, от которого несчастные зубы Самого скрежетали так, что когда они сворачивали на обочину и Марио обходил машину и открывал дверцу, чтобы Самого стошнило на улицу, в рвоте была крошка, зримая белая зубная крошка, от скрежета.

316. © 1981 до э. с., издательство ООО Routledge & Kegan Paul, Лондон, Великобритания, чрезвычайно дорогой хардкавер; на диске не выпускалась.

317. Не забывайте, Мэна больше нет.

318. Семейная идиома Инканденц, обозначающая «объедки».

319. Главная библиотека, МТИ, Восточный Кембридж.

321.

Подтверждающий пример, 1930, четв. 12 ноября ГВБВД, ком. 204, общежитие Б:

– Нет, смотри, тут все равно тангенс. Производная – угловой коэффициент касательной в данной точке функции. Неважно, что это за данная точка, – дадут ее тебе на экзе.

– Это все будет на госах? Что-то сложнее тригонометрии?

– Блин, а это что, не тригонометрия? Тебе дадут текстовую задачу, в которой будут изменяющиеся параметры – что-нибудь растет, напряжение там, инфляция валюты ОНАН по отношению к валюте США. Дифференцирование просто сэкономит тебе кучу времени, а в тригонометрии будешь считать изменения с этими треугольниками в треугольниках. Тригонометрия для темпов роста – мозговыносящая хреновина с морковиной. А нахождение производных – та же тригонометрия, только с воображением. Воображаешь, как точки непреклонно движутся друг навстречу другу, пока с практической точки зрения не становятся одной точкой. И угловой коэффициент данной линии становится угловым коэффициентом касательной.

– Одна точка, которая две точки?

– Да разуй свое гребаное воображение, Инк, и плюс вспомни парочку пределов, без них никуда. Впрочем, на госах с пределами до тебя докапываться не будут, поверь мне. Все это по сравнению с эсхатоновскими расчетами – аппетитное блюдо из пареных корнеплодов. Сдвигаешь две точки, для которых рассчитываешь тангенс угла наклона касательной, бесконечно близко – а дальше подрубаешь готовую формулу.

– Можно я расскажу тебе свой сон, а потом по инерции с него продолжим вгрызаться в это?

– Просто шпаргалку себе на руке запиши. Функция х, степень n, значит, производная – nxn-1 для любых задач по темпу прироста, которые тебе зададут. Это предполагает, конечно, и рассчитываемый предел, но никто не будет докапываться до тебя со сраными пределами на сраных госах.

– Это был сон про ДМЗ.

– Ты хоть понял, как все это применяется для задачек на темпы прироста?

– Там был твой экспериментальный армеец с огромной дозой.

– Давай-ка я дверь прикрою.

– Ливенвортский заключенный. Который, как ты сказал, покинул планету. Который распевал Этель Мерман. Это было ужасно, Майки. Во сне я сам был тем армейцем.

– То есть теперь ты предполагаешь, что реальный икспириенс с сам-знаешьчем будет напоминать икспириенс из кошмара.

– Ха. Почему кошмар? Откуда ты взял, что это был кошмар? Я разве сказал «кошмар»?

– Ты сказал «ужасно». Вот я и предположил, что это была не прогулка по вересковому полю.

– Во сне ужас заключался в том, что на самом деле я не пел «There's No Business Like Show Business». На самом деле я звал на помощь. Я кричал: «Помогите! Я зову на помощь, а все ведут себя так, будто я исполняю каверы Этель Мерман! А это же я! Это я, зову на помощь!»

– Это же сон уровня Раск, Инк. Стандартный сон про «меня никто не понимает». ДМЗ и Мерман можно пренебречь.

– Но еще присутствовало особенное одиночество. Ни на что не похожее. Кричишь, что зовешь на помощь, а вместо этого поешь шлягер, пока вокруг собираются санитары и врачи, щелкают пальцами и притаптывают ногой.

– Я упоминал, что ДМЗ не выявляется при GC/MS? Сбит откопал это в какой-то пыльной сноске по пищеварительной микрофлоре. Он же на основе плесени фитвиави. Если она и выявляется, то в виде легкого случая молочницы.

– Я думал, молочница только у девушек.

– Инк, ну что ты как ребенок. Факт номер два – Сбит уже почти докопался, что изначально эту штуку придумали, чтобы вызывать, как там говорится, трансцендентный опыт у – зацени – хронических алкоголиков в, типа, 1960-х, в Верденском протестантском госпитале Монреаля.

– Почему этой осенью, куда я ни шагну, все вдруг упоминают Квебек в радикально разных контекстах? Орин звонит с какой-то затянувшейся одержимостью по поводу антионанских квебекцев.

– …и Тэвис сейчас объявил, что Квебек – жертвенный агнец на фандрейзере этого года. Твоя мамка из Квебека.

– И именно в этом семестре я выбрал курс Путринкур по инсургентам, который от звонка до звонка – сплошной квебекафон.

– О, ну по-любому, ну я не сомневаюсь, это какой-то заговор или ловушка. Очевидно, все вокруг подстроено так, чтобы загнать тебя в клетку и распевать мерманалию. Инк, по-моему, у тебя шарики начинают поскрипывать на роликах. Видимо, вот что бывает, когда скачаешь через два плато за раз. Помоему, значительная трансцедентная дээмзэшная интерлюдия перед Тусоном без побочных уремических эффектов – то, что плотник прописал для заедающих роликов. Заодно удержит от курения Боба Хоупа изо дня в день, особенно перед госами. От этой херни легкие дохнут только так. От этой херни станешь жирным, вялым, мокрым и бледным, Инк. Плавали, знаем. Одной 30-дневной очистки организма будет мало. Tu-sais-que 1 – как раз та реконфигурация, с которой исследуешь новые вершины, слезешь с Боба Хоупа, найдешь что-нибудь, с чем можно спокойно жить в вузах или Шоу и не впасть в паралич. От этой херни рано или поздно наступает паралич, Инкуля. Плавали, отлично знаем, видел у себя на районе. Некогда многообещающие ребята проводят всю жизнь

перед ТП, трескают арахисовое масло и дрочат в старый носок. И все, КабздецФея въехала с вещами на ПМЖ, Инк. Плюс нерешительность? Ты еще не видел нерешительность, если не видел мужика с мелкими жирными титьками, развалившегося в кресле на десятом году Боба Хоупа нон-стоп. Жуткое зрелище. Инкстер, друг мой, зрелище душераздирающее, скажем прямо. Трансцендентный икспириенс со мной и Аксанутым – как раз то, чего так и просят твои ролики. Покайфуй с другими для разнообразия. Мне надоело сидеть с одним Аксанутым, который только и треплется про Йель. Зарой Визин войны.

– Трансцендентный? Так Сбит и прочитал? Не трансцендентальный?

– Да какая в жопу разница?

– Майк, а что, если я скажу, что хочу не просто месяц передышки.

– Оставь Надежду.[272] О том я и говорю.

– Я хочу сказать – может, принять решение. Навсегда. Что, если я делаю это все чаще и чаще, это становится все менее и менее прикольно, но я все равно делаю чаще и чаще, и единственный выход теперь – распрощаться навсегда.

– Стоячие овации. Немножко нерискового трансцендентализма со мной и Нутым Аксом – как раз то, что требуется для…

– Но я обо всем. «Синее пламя», случайный дрин. Если я приму хоть чтото, то, сам знаю, вернусь к Бобу. Закинусь Мадам Психоз с вами – и вся моя решительность растает как не бывало, и вот я уже с пипеткой хнычу, чтобы ты подкинул мне немножко вечнозеленого Хоупа.

– Какой ты ребенок, Инк. С одной стороны – гений, а с другой – такой мелкий лысый мелкий толстощекий карапуз. Ты что, думаешь, просто скажешь: «Ну все, я решил», и тут же вдаришь по тормозам и бросишь все?

– Я сказал только «что, если».

– Хэл, ты мой друг, и я твой друг настолько, что ты даже представить не можешь. Так что готовься к прозрению. Ты хочешь бросить, потому что начинаешь понимать, что без этого не можешь, и…

– Вот именно. Пимс, представь, как ужасно, если кто-то без этого не может. Не просто очень-очень-очень нравится. А невозможность жить без – как будто совсем другой порядок… Это ужасно. Это как разница между тем, как действительно что-то любить, и как от чего-то…

– Ну давай, скажи, Инк.

– Потому что знаешь что? А если так и есть? То, что ты не сказал. Что, если ты такой и есть? И что, значит, просто бросишь? Если ты наркозависимый, Хэлли, ты без этого не можешь, а если ты без этого не можешь, как думаешь, что случится, если ты просто выкинешь белый флаг и будешь жить дальше, без всего?

– Ты сойдешь с ума, Инк. Ты умрешь внутри. Что будет, если жить без чегото, чего требует организм? Еда, вода, сон, O_2? Что будет с организмом? Сам подумай.

– Ты сам только что объявил овации предложению Оставить Надежду. Ты сам только что презентовал образ меня же с грудью, мастурбирующего в грязное белье, с паутиной между задницей и креслом.

– Ну это Боб. Я что-то не помню, чтобы сказал так про все. Если не можешь без Боба, Инк, бросить Боба можно, только если пойдешь дальше и найдешь что-нибудь новенькое.

– Наркотики потяжелее. Все прямо как в старых кинолентах про то, что травка открывает двери к наркотикам страшнее, и сверчок Джимини…

– Ой, да пошел ты. Зачем тяжелее? Просто новенькое. Я знаю ребят, которые слезали с героина, кокса. Как? Принимали стратегическое решение перейти на ящик «Курса» в день. Или на метадон, неважно. Я знаю пьющих ребят, Инк, которые слезли с алкоголя, переключившись на Боба Хоупа. Сам я – ты видел, я переключаюсь все время. Фишка в том, чтобы найти правильную батарейку для внутренней проводки. И я говорю, что реальный паутинный бластер со мной и Аксфордом сразу после фандрейзера поможет тебе приподняться над ситуацией, прекратить детский лепет и накручивать себя по поводу дурацких решений, которые все равно не сможешь воплотить, и реально осознать, как исследовать новые вершины подальше от этого самого Боба, овации по поводу которого были за то, что ты с него слезешь, Инк, – это не твое, ты уже как раз стал похож на чувака, у которого отрастут титьки.

– То есть ты очень тонко лоббируешь сеанс приема ДМЗ, заявляя, что не веришь, что я могу просто взять и бросить все. Потому как ты сам бросать не планируешь. Притом что левый глаз у тебя тарантеллу выделывает. Ты даже Тенуат не смог бросить. «Настоящие победители никогда не сдаются» и прочие делинтовские…

– Я что-то не помню, чтобы что-то такое говорил. И мне кажется, наверное, ты бы мог бросить все. На какое-то время. Ты не ссыкло. Яйца у тебя позвякивают, я знаю. Уверен, ты бы выдержал.

– На какое-то время, значит.

– А ну что, по-твоему, случится через какое-то время, а? Без того, без чего ты жить не можешь?

– Что, я схвачусь за сердце и откинусь? Вцеплюсь в вихры посреди «салочек» и умру от аневризмы, как та девочка в Этвуде в прошлом году?

– Нет. Но ты умрешь внутри. Может, и снаружи. Но судя по тому, что я видел, если ты хорош, но жить без чего-то не можешь, и просто резко бросаешь, то умираешь внутри. Сходишь с ума. Плавали, знаем. Это называется завязка, абстяга. Самодеятельность. Толпы ребят, которые бросали все, потому что уже увязли по уши, и бросали, и просто умирали.

– Имеешь в виду, клиппертонились? Хочешь сказать, Сам покончил с собой, потому что протрезвел? Потому что он не протрезвел. На стойке с духовкой, в которой он башку взорвал на хрен, так и стоял этот его Wild Turkey. Так что не пытайся обломать меня его примером, Майк.

– Инк, все, что я знаю о твоем папке, можно расписать пустым фломастером вдоль края стопки. Я говорю про мужиков, которых знаю. «Пауки-волки».

Оллстонцы, которые бросали. Кто-то и клиппертонился, да. Кто-то оказался в Марриотском дурдоме. Кто-то выжил, вступив в АН, культ или какую-нибудь безумную секту, и потом ходил по району в галстуках, рассказывая про Иисуса и Смирение, но тебе-то это не поможет, потому что ты слишком гений, чтобы повестись на бред про Бога. С большинством не случилось ничего особенного, с теми, кто жить не мог и бросил. Вставали по утрам, и шли на работу, и возвращались домой, и ужинали, и ложились спать, и вставали, день за днем. Но мертвые. Как роботы; так и видишь заводные ключики у них в спинах. Заглянешь им в карты, а там чего-то не хватает. Ходячие мертвецы. Они так что-то любили, что жить без этого не могли, но бросили, и теперь просто ждали смерти. Что-то в них накрылось, внутри.

– Их воля к жизни. Огонь в груди.

– Хэл, сколько ты уже, два с половиной дня без? три? Как себя чувствуешь, братец?

– Нормально.

– Угу. Инкушенька, я только знаю, что я тебе друг. Правда. Не хочешь взаимовоздействовать с Мадам – подержишь наши с Аксом сумочки. Поступай как знаешь и покажи мне пальцем на любого, кто тебе запретит. Я же просто даю совет заглянуть в будущее – дальше секунды, когда примешь решение, которое, знаю, ты не позволишь себе взять назад.

– Если я не буду что-либо употреблять, какая-то жизненно важная часть меня умрет. Это твоя точка зрения.

– Иногда у тебя в одно ухо влетает, а в другое вылетает как бы реально быстро, Хэл. Ну да это ничего. Подумай пока над своим состоянием, без чего ты не можешь жить. Например, что именно в тебе теперь не может жить без чего-либо?

– Ты постулируешь, что это умрет.

– Просто вот что именно в тебе, как тебе кажется, жить не может без того, что ты планируешь у него отнять.

– Что-то либо слабовольное, либо неполноценное, имеешь в виду ты. Наркозависимое.

– Вот ты и сказал.

320. Джонетт Ф., самая первая мачеха которой служила в полиции Челси, Массачусетс, с раннего детства приучали называть полицию «полицией» или «Законом», поскольку большая часть сотрудников БПД находит уличный термин «Органы» сардоническим.

321. Люди вне сообщества бостонских АА всегда говорят «дом на полпути» «Эннет-Хаус»; один из способов отличить новичка или постороннего.

324.

17 ноября – Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Иногда бывают моменты, когда в мужской раздевалке ЭТА в Админке пусто, и туда можно сходить и как бы помедитировать, послушать, как капает душ и урчит слив. Можно почувствовать ту странную оглушенность, что охватывает обычно людные помещения в часы затишья. Можно неторопливо одеваться, поиграть мускулами перед широким полированным зеркалом над раковиной; зеркало трехстворчатое, так что старые добрые бицепсы можно рассмотреть со всех сторон, заценить волевую линию подбородка, примерить разные выражения лица, попробовать выглядеть естественно и обыденно, чтобы представить, как тебя обычно на самом деле видят другие. Дух в раздевалке тяжелый от запахов подмышек, дезодорантов, бензоина, камфорной пудры, нешуточных ног, висящего пара. Еще лимонной полироли «Лемон Пледы» и легкой электрической гари от древних фенов. На синем ковре следы талька и фуллеровой земли [273], въевшиеся слишком глубоко, чтобы отмыть без отпаривателя. Можно достать расческу из большой банки с Барбицидом на полке у раковины и такой фен как бы 38-го калибра, и смело экспериментировать. Это лучшее зеркало в академии, со сложным освещением со всех сторон. Доктор Дж. О. Инканденца знал, что нужно его воспитанникам. В такое время простоя здесь иногда можно застать старшего уборщика Дэйва («К. Н.») Пала, который любит прикорнуть на одной из скамеек вдоль ряда шкафчиков, – он утверждает, что скамейки оказывают какое-то паллиативное воздействие на его спинной фуникулит. Гораздо чаще здесь можно встретить одного из невероятно старых и взаимозаменяемых чернорабочих Дэйва, с пылесосом для ковров или промышленным дезинфицирующим средством для биде. Можно зайти в душ и, не включая воду, запеть – разойтись вовсю. Майклу Пемулису нравится мощь его вокала, но только в окружении кафельной плитки. Иногда, когда здесь пусто, можно уловить обрывки голосов и интригующих звуков женской гигиены из раздевалки противоположного пола за стеной с шкафчиками.

В любое другое время определенный тип юниоров ЭТА с самой тонкой душевной конституцией всеми силами избегает забитую раздевалку и пользуется примитивными душами и раковинами на этажах общежитий. О чем думал тот западный человек, что решил поместить унитазы и горячий душ в одном людном пространстве? Т. Шахт может разогнать любое сборище в запаренной раздевалке, просто зайдя в кабинку и целеустремленно задвинув защелку.

У проректоров свои отдельные души рядом с их комнатами в туннеле, смежные с чем-то вроде салона с экраном, мягкими креслами, холодильничком и невскрываемой дверью.

Когда М. М. Пемулис спустился в 14:20 переодеться для дневных матчей [274], в раздевалке были только несравненный снайпер свечей Тодд Потлергетс, 14-»А», ссутулившийся и хныкающий, и Кейт Фрир, с которым Пемулису выпало играть и который как будто совсем не торопился одеваться и идти играть, и вполне мог быть, собственно, причиной слез Полтергейста. Так называемый Викинг был без рубашки, с полотенцем на шее, и изучал у зеркала кожу. У него были жесткие светлые волосы в высокой прическе, очень мускулистые шея и подбородок и такие выдающиеся гонионы, что верхняя половина лица казалась сужающейся и хитрованской. Его волосы всегда напоминали Хэлу Инканденце замороженный прибой, говорил Хэл. Тодд Потлергетс был почти голый и сутулился на скамье под своим шкафчиком, спрятав лицо в руках, просвечивая сквозь растопыренные пальцы белыми бинтами на носу, и тихо плакал так, что плечи ходили ходуном.

Пемулис – а он Старший товарищ Полтергейста, как бы ментор по свечам и Эсхатону и вообще искренне любит паренька – бросил сумку и в типичном мужском знаке дружбы изобразил шутливую двоечку, как для саечки за испуг. «Че нос, Тоддер?» Как и все, Пемулис наловчился набирать комбинацию шкафчика на ощупь, после месяцев и лет постоянной практики. Одновременно он оглядывал раздевалку. Когда Пемулис спросил Потлера, чем ему помочь, Викинг что-то буркнул себе под нос.

– Все ложь, – всхлипнул Полтергейст из-за ладоней, слегка покачиваясь на скамье. Его шкафчик был открыт, в мальчишеском беспорядке. На нем были только расстегнутая фланелевая рубашонка и ракушка от Johnson & Johnson, а еще у него крошечные белые ножки [275] и деликатные, хрупкие на вид пальчики. Сейчас он должен был присутствовать на бесплатном цирке – семинаре Донни Стотт по картам и долинам, знал Пемулис.

– Что, метафизический ангст в тринадцать? – адресует Пемулис вопрос глазам отражения т. н. Викинга в зеркале. Спина у Фрира широкоплечая, обезжиренная и отличается великолепным для теннисиста рельефом широчайшей мышцы, но слегка пестрая от частых применений и обдираний полироли: Фрир в полироли чуть ли не купается, потому что одержим состоянием кожи – она у него нордическая, шелушится, а не загорает. Он все еще в джинсах и лоферах, видит Пемулис. Пемулис все еще ждет характерного скачка настроения от двух предматчевых спансул Тенуата.[276] Шкафчик Пемулиса хотя и забит, но содержится в строгом порядке, едва ли не алфавитном, – как рундук просоленного морского волка. В потайных нишах для хранения в особой системе полок с нишами, которую Пемулис установил в возрасте 15 лет, некогда хранились разборные весы, медицинский инструмент и психотропные вещества. Плюс тряпичные мешочки с толченым кайенским перцем, чтобы сбить со следа отдаленный дамоклов меч ищейки, – из времен, когда он еще был зеленым салагой.

Это до открытия непревзойденного пакгауза над фальшпотолком в мужском коридоре общежития Б.

– Просто детская истерика, – Фрир хмыкает, как правило, безрадостно. – Все, что я успел вытянуть до истерики, – старик Полтергейста что-то там ему наобещал, если он что-то там сделает, – его речь была невнятной, потому что он подпирал щеку языком и мазал на случай потенциального прыщика. – И Потлатому кажется, что он свою сторону сделки выполнил, а вот батяня, если я правильно понял, его бортанул.

Плечи Потлергетса так и ходили туда-сюда, пока он заливал ладони слезами.

– Другими словами, надул его папаша, – сказал Пемулис Фриру.

– Я так понял, батяня ни с того ни с сего задумал реструктурировать изначальный договор.

Пемулис расстегнул ремень.

– Очки мастерски втерты, палец ловко обведен, если облечь в красивые термины.

– Что-то там про Дисней-Уорлд, пока не началась сырость.

Пемулис снял неигровые кроссовки, надавив носком одного на пятку другого, глядя в нежный завиток на затылке Потлергетса. Он бы никогда не проявил такой ребяческой наивности, как вслух поинтересоваться у Фрира, не собирается ли он уже одеться, чтобы выйти на корт; он бы никогда не позволил Фриру думать, что тот еще до начала матча занимает мысли Пемулиса.

– Потлер, это из-за инцидента с Эсхатоном? Из-за носа? Потому что я могу раскрыть глаза Полтергейсту-старшему, что, как выясняется, никого младше 17 не обвиняют, так ему и скажи, Тоддер. Там подвезли целые сухопутные баржи говна, но в вашу сторону, ребят, и капли не плеснет, так что успокойся.

– Все ложь, – проныл Потлергетс, не поднимая глаз, из-за ладоней, с плоскими сосками, тощим молодым животом, почти призрачно-белыми ступнями под бронзой икр, мотаясь взад-перед, качая головой, такой ужасно юный и невинно беззащитный, как будто доморальный. Из-за ладоней торчали белые полоски пластырей, с апокалипсиса Дня В.

– Ну, справедливости в жизни мало, это да, – признал Пемулис. Викинг издал себе под нос какой-то звук.

Пемулис вызывает в памяти отца Полтергейста. Застройщик из Миннеаполиса. ТЦ, технопарки, кипящие территории на обочинах ревущих автострад. Под пятьдесят, подтянутый, переухоженный загар, перебор в плане прикида, харизма и напор тамады с мотивационных семинаров. Акула, а не папка, с тонкими усиками и слепящим блеском обувной кожи. Он попробовал разыграть в воображении сцену, как эта отцовская фигура дубасит Кейта Фрира по макушке скалкой и на черепе Фрира вскакивает лысая мультяшная шишка (Пемулис просчитал, что победа или даже три сета с Фриром автоматически значат попадание в заявку на «Вотабургер», вот почему он готов преступить некий как бы личный кодекс чести и закинуться предматчевым Тенуатом, который даже с 36-часовым циклом распада – больше слабоумие, чем отвага, учитывая, что они с Инком избежали анализа мочи только благодаря тому, что Пемулис пригрозил миссис Инканденце, что расскажет Инкстеру про спортивные рандеву Аврил с Джоном Уэйном, а Аврил – такой администратор, который все записывает и потом выдает холодным сполна, и на пару с Ч. («Пополамная Буренка») Тэвисом и без того не великий фанат Пемулиса, особенно после инцидента с электрической ручкой Раск и судом. А дрины вроде все никак не торкнут. Вместо припадка безжелудочной спортивной доблести Пемулис чувствует только легкую неприятную развинченность и какую-то внешнюю сухость в глазах и рту, как будто он стоит лицом к теплому ветру). Собственного Па Пемулис ни разу не видел ни в чем, кроме навечно пожелтевшей под мышками белой футболки Hanes.

– Жизнь несправедлива, потому что все ложь, – прорыдал Потлергейтс в ладони. Фланелевые плечики содрогнулись.

В душевых сливах вздохнуло и заурчало что-то древнее – тошнотворный звук.

– Веселей, – Пемулис с армейской аккуратностью извлекал все необходимые для матча предметы одежды, складывал их по новой и убирал в неподарочную спортивную сумку «Данлоп». Поставил ногу на скамью и бросил взгляд налево и направо. – Потому что если это единственная тучка на твоем горизонте, то будь покоен, Призрачная мощь: кое-что в мире – первостатейная истина высшей пробы.

Фрир сложил пальцы в пинцет и принялся за вторую щеку.

– Пусть хнычет. Пусть деточка поистерит. Перебесится. Тринадцать, едренбатон. Да в тринадцать он еще и на одной улице с настоящим расстройством не ходил. Даже взглядом на улице не встречался с настоящим разочарованием и, и с фрустрацией, и болью. Тринадцать: боль только слухи. Как его там. Ангст. Да малыш не узнает подлинный ангст, даже если тот к нему в упор подойдет и шею заломит.

– Это вам не реальный полновесный реальный ангст из-за потенциального прыщика на щечке, Вики, а?

– Сделай бочку, Пемулис, – даже не повернувшись. И Пемулис, и Фрир произносили слово «ангст» со слышимым «г», заметил бы Хэл. Викинг растянул рот и задрал большой подбородок, чтобы изучить кожу на челюсти, слегка поворачиваясь, чтобы охватить и боковые зеркала.

Пемулис широко улыбнулся, попробовав разыграть сцену, в которой Кейт Фрир сидит в позе лотоса в холщовой смирительной рубашке с пустыми глазами, пропевая все высокие ноты в «No Business Like Show Business», пока вокруг щелкают пальцами санитары в кипяченой белой форме и строгие медсестры в чепчиках, бесшумно топают чистые белые больничные тапочки, вечность напролет. Он уже был голый до чинос и босых светло-коричневых ног. Сравнил синюю футболку с черным пауком-волком со случайной красно-серой футболкой с надписью «Водка – враг, выпил – брак!», предположительно на русском. Его четыре хороших палки «Данлоп» лежали стопкой на скамье слева от Потлергетса. Он взял две и проверил натяжку, постучав головой одной ракетки по струнам другой и прислушавшись к звону струн, потом поменял ракетки и повторил процесс. У той самой, правильной натяжки – свой особый тон. Средние Dunlop Enqvist TL Composites. 304.95 американских долларов в розницу. У струн из натурального кетгута какая-то околостоматологическая сладкая вонь. Логотип с точкой в окружности. На Потлергетса он почти не смотрел. Наконец выбрал футболку с кириллицей и пиктограммой бутылки. Закатал и сперва продел голову – старомодный способ его покойного замечательного Па. Здешние детки побогаче сперва продевали руки. Потом уже голову. Еще ребят на бюджетном почему-то можно отличить по тому, что сперва они надевают носок и ботинок на одну ногу, а потом носок и ботинок – на другую. См. напр. Уэйна, который был у них в комнате сразу после обеда, когда Пемулис принял решение заскочить за предматчевым Тенуатом. Комната Уэйна по соседству, а он стоял в их, у фармокопической прикроватной тумбочки Трельча, без футболки и с мокрыми волосами, со слезящимися глазами и затертым «Клинексами» носом, блестящим от увлажнителя. Левой рукой Викинг сжимал сырой теннисный мячик, осматривая лоб в основном на ощупь. Психическая контрстратегия Пемулиса заключалась в том, чтобы тоже не торопиться одеваться, разогреваться и выходить на корт. Пемулис – который боялся и ненавидел непрошеных гостей в своей комнате и постоянно пилил Шахта за то, что тот забывал запирать за собой дверь, и которого не пугали талант, успех и безэмоциональная сдержанность Уэйна – хотя он все же был с ним настороже, с Джоном Уэйном, как бывает ненапуганным, но настороже внушительный хищник рядом с другим внушительным хищником, особенно после виртуозного, но рискованного выступления в некоем кабинете администрации неделю назад, о котором никто из них не упоминал, – холодно поинтересовался у Уэйна, чем же он может помочь, и Уэйн точно так же холодно не оторвался от обшаривания прикроватной тумбочки больного Джима Трельча и ответил, что зашел одолжить у Трельча Селдан [277], который, как Пемулис действительно слышал за завтраком, Трельч расписывал в красках сморкающемуся Уэйну как боевую ядреную бомбу класса антигистаминных, особенно за то, что после нее не тянет в сон и потому можно функционировать на самом высоком уровне. Пемулис поправил задние резинки ракушки, стараясь восстановить в памяти этот момент с Уэйном. Уэйну нужны чистая голова и высокая функциональность легких, чтобы играть с сирийским теннисистом на неформальной выставке в 15:15. Уэйн этого не объяснял; Пемулис сам прочел на борде академии. Одной из причин, почему Пемулис чувствовал себя не по себе и настороже из-за непрошеного присутствия Уэйна в комнате, был один буклет, – потому как, учитывая некий кабинетный инцидент, вполне возможно, что Уэйн мог подозревать Пемулиса в авторстве одного там буклета со староанглийским шрифтом, развешанного на разных досках объявлений, включая общую ТП-борду ЭТА, который анонсировал на 14.11 совместный арифметический мастер-класс Джона Уэйна / доктора Аврил Инканденцы для доквадривиумных младше-14 на тему, как 17 на самом деле помещается в 56 больше, чем 3,294 раза. Момент состоял в том, что полуодетый Уэйн торчал в комнате, с одной ногой босой и второй – в носке и ботинке. Пемулис чуть покачал головой, глянул на Потлергетса и попытался набрать слюны.

С треском ожил динамик у часов в цементном зале перед сауной, возвещая громогласной заставкой с песней Джоан Сазерленд наступление еженедельного РЭТА. Пемулис поставил уличные кроссовки на полку для уличной обуви.

– Веселей, Тэ Пэ. Всего лишь припадок ангста. Ты всего лишь отходишь от временного родительского облома. А философская истина прет отовсюду, куда ни плюнь. Подумаешь, Дисней-Уорлд. Подумаешь, нос. Эсхатон жив, поверь мне. Подумаешь, если в подполье. У тебя призвание, талант. Ракетчик твоего калибра. Соберись и утрись, зайчик мой маленький.

Потлергетс отнял ладони от лица и с пустым взглядом уставился куда-то мимо Пемулиса, двигая губами в сосательном рефлексе, за который ему так доставалось от сверстников. Лицо у него в самом деле было розовым, как у малыша-плаксы. После рук на щеках остались коричневые пауки бензоиновой мази. Под глазами светили аккуратные фонари. Он смачно шмыгнул носом, все еще закрытым горизонтальными полосами хирургической ленты.

– Бикакой я бе баледкий дайдчиг.

– Так говорят все маленькие зайчики, мелкий, – ровно сказал Викинг, выдергивая что-то из носа щипчиками. Ноздри Пемулиса напоминали четырехполосное шоссе, и его обоняние стало куда острей, чем можно пожелать в раздевалке. Шкафчик Фрира рядом с глокнеровским, который рядом со шкафчиком старого доброго Инка, был открыт нараспашку, – там в свете ламп поблескивал прикрученный кольпоскоп, а также лежали большеголовые палки «Фокс» тошнотворного западнопобережного флуоресцентно-оранжевого цвета с фирменным рисунком лисы на струнах.

Потлергетс почесал одну ногу ногтями второй.

– Если уж родителям нельзя верить.

– Позволь мне тебе подтвердить и напомнить, что облом, от которого ты отходишь, основан на эмоциях, не фактах.

Потлергетс раскрыл рот.

– Ты как раз хочешь ответить, что если нельзя доверять якобы любящему патриархальному крылу, то не можешь доверять никому, а если нельзя доверять людям, то во что же верить вообще, в плане стабильной надежности, а, Полтергейст, я прав?

– Ох едрен в три бога господа не мать, начинается, – сказал Викинг в отражение лба.

Пемулис надевал носок и ботинок, наклонившись к уху Полтергейста.

– Это не какая-нибудь фигня. Ты столкнулся с серьезной эмоционо-философической проблемой. Пожалуй, ты правильно сделал, что пришел ко мне, а не стал держать все это в себе с травмическими последствиями.

– Кто-кто к тебе пришел? – Фрир поворачивал широкое лицо туда и сюда. – Это ты пришел в самый разгар хнык-хнык-истерики.

Пемулис попробовал разыграть в воображении сцену, в которой Кейта Фрира перегнули через сетку бедуины в сиреневых тюрбанах и всячески надругиваются, исторгая из него звуки, которые издавал в мучениях литовский исторический ч/б Дж. Глисон. Потлергетсу же он сказал:

– Ведь я помню, как сам столкнулся ровно с той же самой темой, правда, от куда более философизированного облома, чем эмоции.

Фрир бросил:

– Мелкий – только не спрашивай, о чем это он.

Затем вошла пара 16-летних – Г. («Отрава») Рэйдер и низовой игрок славянского происхождения, имя которого было Золтан, а фамилию никто не мог произнести, – и проигнорировала совет Фрира спасать свои шкуры и уносить ноги, потому что добрый доктор Пемулис снова прописал больному себя и готовится выдать пару тирад, и бросили экипировку, и немедленно выдернули свежие полотенца из диспенсера и принялись ими друг друга лупцевать.

– О чем это ты? – спросил Потлергетс.

– Силок захлопнулся, капкан захлопнулся, начинается.

Рэйдер крутанул запястье и завил полотенце для, как он говорил, максимажа боли. Викинг обернулся и сказал, что если почувствует на своей заднице хотя бы дуновение махры, то им капец, обоим. Пемулис доставал ракетки. Юноши-эташники 16 лет были как класс замкнутыми, заговорщицкими, гормональными, стайными. Если ты не существовал в их кругу, то не существовал в принципе. Стратагемы и техники бойкота у них были куда более продвинутыми, чем у 14или 18-летних. (Бойкотировали они, как правило, Стайса, в основном потому, что он жил с Койлом и большую часть времени тренировался с 18-летними, и общался с ними, а также с недавнего времени Корнспана – бойкотировали, – просто потому, что он был дебиловатый и изуверский, и теперь единодушно подозревался в том, что замучил и убил двух бесхозных кошек, обгорелые тушки которых были найдены на склоне пару недель назад на предрассветных пробежках). У них были собственные диалект и шифры, шутки для своих внутри шуток для своих.[278] И в ЭТА только 16-летние лупили друг друга полотенцами, и только год-два, но когда лупили – то не на жизнь, а на смерть: краткая вспышка приверженности стереотипу качков, фаза этакой приматовой страсти к краснозадым узам товарищества в наполненных паром помещениях. Они пребывали в возрасте, когда на уме не вопрос «Что есть ложь?», а скорее «Есть ли я сам?», «Что я есть такое?», «Что все это значит?», и оттого чувствовали себя странно.

Затем засунул голову и гриф 18-Б/В отщепенец Дункан ван Слак, который всегда и везде носил с собой гитару, но никогда не играл, и на вечерних посиделках у кого-нибудь в комнате отказывался сыграть, и подозревался в том, что вообще играть не умеет, и у которого Па, предположительно, был секвенатором ДНК из Саванны с мировым именем, и сказал быстрее идти сюда, а потом исчез прежде, чем кто-либо успел спросить, что там.

– Если бы ты не обращался с вектором запуска как с женщиной, я бы ни за что не решил, что ты готов это услышать, Полтергном.

– Мне вдруг пришло в голову, что в этом и есть истинный дар зануды: талант заманивать в капкан, – говорит Викинг. – Беги же, мелкий.

Потлергетс сморкнулся в сгиб локтя и не вытер его.

Пемулис, который все еще играл исключительно с кетгутом, закрыл в чехлах «Данлоп» на молнию две палки, которые выбрал для игры. Он уперся ботинком с супинатором в скамью рядом с Полтергейстом, огляделся по сторонам:

– Тоддер, верить можно математике.

– Ты слышишь это первым, – бросил Фрир.

Пемулис компульсивно застегнул и расстегнул один из чехлов.

– Кейт, пойди перекури. Тодд, верь математике. Математика – мать и еще раз мать, как следует из названия. Первостепенная предикатная логика. Никогда не подведет. Величины и их отношения. Темпы роста. Критические статистики Бога или его эквивалентов. Когда подводит все. Когда камень скатывается до самого подножия. Когда клянет толпа смятенная. Когда не знаешь, что делать. Всегда можно отступить и перегруппироваться с математикой. Чья истина – дедуктивная истина. Независимая от восприятия или эмоциональности. Силлогизм. Тождество. Modus tollens. Транзитивность. Музыкальная заставка небес. Прожектор на темной стене ночи, за полночь. Поваренная книга небес. Спираль водорода. Метан, аммиак, H_2O. Нуклеиновые кислоты. A и G, T и C. Жуткая неизбежимость. Кай смертен. Математика – нет. А что она такое, слушай: это правда.

– Это говорит человек, который на академическом испытательном хрен знает сколько лет.

Как-то мысленно не срасталась сцена с Фриром и влажным соленым электрохлыстом. Безжелудочной доблести или самочувствия Тенуат так и не прибавил – только сверкающий гул в голове и ноздри шириной с аэродинамические трубы. Пемулис обычно дышал через рот. Викинг поднял ногу, чтобы водевильно перднуть в сторону Пемулиса, чем заслужил ржач со стороны Чиксентмихайи и Рэйдера, которые разделись практически догола и уселись на скамье напротив Пемулиса и Полтергейста, распустив полотенца, наблюдая за парочкой и только время от времени лениво подскакивая, будто чтобы хлестнуть.

– Папа говорит, я не математический ум, – сказал Полтергейст. И снова изза носа послышалось «батебатидческий» и «уд». Чиксентмихайи сделал фальшивый выпад, и тут же настоящий, и снова завертелась и осела махровая буря.

Пемулис расстегнул чехол.

– Аксиома. Лемма. Слушай: «Если одна и та же кривая задана двумя разными уравнениями, которые описывают ее в противоположных направлениях, то интегралы от этих кривых будут равны по модулю, но обратны по знаку». Не «если то при условии сего». Не «если только не передумает лыбящийся коммерческий риелтор из Бордмена, Миннеаполис, в лоферах «Банфи» за 400 баксов». Навечно и навсегда. Как бы отвечает за «а» в «априори». Луч честности в непрогляднейшей тьме, Тоддлепостер.

Раздались голоса и топот ног, будто случился какой-то аврал. Засунул голову Маккенна, дико заозирался и скрылся, ничего не сказав. Чиксентмихайи пошел за ним. Фрир и Рэйдер одновременно сказали «Че за х». Пемулис успел застегнуть только одну пуговицу на ширинке и тыкал в потолок пальцем:

– И во времена, когда ты блуждаешь в сумрачном лесу, доверься лишь абстрактной дедукции. Когда остается лишь пасть на колени – пади и вознеси молитвы двойной S параграфа. Как рыцарь веры, сверши прыжок в объятия Пеано, Лейбница, Гилберта, Лопиталя. И ты вознесешься. Фурье, Гаусс, Лаплас, Рикки. Ты не падешь. Они не подведут. Винер, Риман, Фреге, Грин.

Чиксентмихайи вернулся с Орто Стайсом, оба раскрасневшиеся.

Пемулиса тянет застегивать и расстегивать молнии – вот почему он носит штаны и теннисные шорты только с ширинками на пуговицах.

Ч-.-и сказал:

– Там изрекание. Вам, следовательно, немедля идти.

Фрир отвернулся от зеркала, с расческой в обеих руках.

– Да че за херня у вас творится?

– Джон Уэйн без ума публично льет свет на сокровенное.

– Не доверяй отцу, которого можно увидеть, – говорил Пемулис Потлергетсу.

Стайс уже уходил и бросил через плечо:

– Трельч пустил Уэйна в эфир, а Уэйн свихнулся.

322. (а его представления о расследованиях и допросах в основном зиждутся на ч/б нуарах, которые Тан обожал смотреть в детстве по местному эфирному телевидению и по которым теперь скучает)

323. (и даже больше)

324. Модели -32 и -16 камеры «Болекс H64» оснащены турелями сразу для трех объективов с креплением C-mount, из-за чего у моделей какой-то многоглазый, инопланетный вид.

325. (хотя ни разу без вуали.)

326. (и это вообще-то полнейший бред, но оперативники ДНС пропускают его мимо ушей, потому что разбираются в перспективности эвристических битв)

327. (учитывая его предысторию злоупотребления)

328. «Пикареска» здесь, очевидно, относится к комико-сюрреалистической традиции таких авангардистов Области залива, как Питерсон/Бротон, поскольку тема матери-и-Смерти из «Краткого псалма» и тема с заточением головы и глазами из «Клетки» Питерсона – вполне очевидно, краеугольные камни многих более пародийно-слэпстиковых произведений Самого.

332.

17 ноя. ГВБВД

– Батюшки-светы и – святы, – сказал Пемулис, сидя нога на ногу и держась за лодыжку, чтобы она не дергалась.

– С ним сейчас Раск, Чарльз и миссис Инканденца. Его навещал Штитт. Лоуч провел тщательную проверку рефлексов. Джон Уэйн будет в порядке.

– Ну слава богу, у всех камень с души, – ответил Пемулис.

В кабинете заведующего учебной частью были Пемулис, Делинт, Нванги и Уотсон. Вентилятор миссис Инк шуршал, а также что-то тихо жужжало. Делинт сидел за высоким столом, похожий на задиристого мальчишку. Никто не сказал, придет ли кто-то выше Делинта. Пемулис не знал, к добру это или к худу.

– Давай окончательно убедимся, что мы все поняли правильно и с твоих слов, – Нванги и Уотсон были для показухи. Парадом правил О. Делинт. Когда он улыбался, лицо у него как будто разрывалось. – Не зная ничего предосудительного заранее, ты вышел из раздевалки и стоял в коридоре с несколькими другими студентами, и тогда впервые узнал что-либо предосудительное касательно Уэйна.

Пемулис так понял, что лично из администрации никто ничего не слышал; они всегда с 14:35 закрывали свои звуконепроницаемые двери; Пемулис понятия не имел, что и про что наговорил Уэйн, или Джим Трельч, который от греха ни единой черточки лица не казал в их комнате с самого апокалиптического эфира. После орально полуиссушенного спринта в Б-204 Пемулис быстро понял, что произошло, а также обнаружил во флаконе с Селданом мелкого засранца украденные тенуатинки. Пемулис практически содрогался при мысли об эффекте дрина на вишнево-красный девственный кровоток Уэйна. Легкое жужжание, с которым работал на полных оборотах его мозг, маскировалось шуршанием вентилятора, а также свистками, игрой и мегафоном Штитта с улицы.

– Я сижу, навожу марафон к матчу с Фриром и как Старший товарищ наставляю и даю ЦУ Потлергетсу, у которого был кризис, и тут вваливаются как сумасшедшие Золтан и Тьма, говорят, Трельч развел Дюка на чистосердечное признание в эфире РЭТА.

– Что, они так и сказали, что Трельч обхитрил Уэйна, который не знал, что чистосердечно вещает по РЭТА во все комнаты?

Пемулис осознал, как хромает эта теория: как бы все понимают, что Уэйн при этом должен был сидеть прямо рядом с Трельчом перед допотопным серым ручным микрофоном на изогнутом столе Алисы Мур. Он уже слышал от Латеральной Алисы, что это скорее Уэйн принесся, отодвинул Трельча в сторону, вцепился в микрофон и начал бредить, пока Трельч и Латеральная Алиса Мур взирали с благовыйным ужасом; и что Дэйв Пал, который как раз ремонтировал что-то в отключенном третьем рельсе Л. А. М., был в таком благовыйном ужасе, что нарколептически завалился ничком и так и пролежал почти целый час лицом в голубой ковер и задом в небо, и что из-за стресса хронический цианоз Латеральной Алисы разбушевался до такой степени, что когда до нее добрался Пемулис, лицо у нее было все еще синюшное и пряталось между коленей.

– Это, пожалуй, общее впечатление, которое, наверное, я извратно истолковал по возбуждению парней. Плюс по тому, как не по-уэйновски говорил Уэйн, как вообще можно нести такую хрень, если не думаешь, что ты наедине с Трельчем, тем более Уэйн, который, как всем нам известно, сама сдержанность во плоти.

Ноздри Делинта раздулись и побледнели – Пемулис знал, что Делинт чувствовал брехню и знал, что ты это знаешь. Пемулис знает, что у Делинта на него зуб с самого инцидента с парнем из ПВТА, который в ПВТА сперва был не в себе, а потом начал бредить, – хотя это было совершенно другое дело. Ирония заключалась в том, что затмение Уэйна было совершенно случайным и ни в коем случае не делом рук Пемулиса, – если уж на то пошло, то Трельча, – но мозг пока не видел способов объяснить все это, не признавшись в хранении дрина, что, учитывая шаткое со времен Эсхатона и уролога ОНАНТА фармацевтическое положение, было равносильно клиппертонству. Нванги демонстрировал почти ослепительные зубы третьего мира, но молчал. Глаза Уотсона были подернуты почти такой мигательной пленкой дебильности – не столько тупость, сколько пустота, выключенный фонарь на крыльце усадьбы Текса Уотсона – никого нет дома. Пемулис заметил в бумагах у Делинта буклет про Уэйна, миссис И. и девиантное деление.

– И это, по твоим словам, впервые, когда ты узнал что-либо предосудительное касательно Уэйна.

– Впервые было, когда я выхожу, все еще наставляя Постхаймера, а там Уэйн по динамику разоряется в процессе, как заметил Кейт, напоминавшем пародию на доктора Тэвиса.

И была она виртуозной. Стайс на ее фоне мерк. Уэйн сказал Трельчу притвориться, что он девочка-подросток: вот как юный Тэвис пригласит ее на свидание; Пемулис содрогнулся; он уже не мог точно перечислить все маньеризмы, которые Уэйн, очевидно, подметил благодаря постоянным поездкам с побед на турнирах в хвосте автобуса с Тэвисом, который его без умолку расхваливал, но в целом Чаки Тэвис подкатывал к какой-то канадской чирлидерше или комуто в этом роде и говорил, что хочет быть с ней целиком открытым: он ужасно боится отказа; он предупреждает заранее, что завтра пригласит ее на свидание и умоляет не отказывать ему открыто, если ей не хочется, а лучше придумать какую-нибудь достоверную отговорку – хотя, конечно, сказал он, теперь он осознал, что в отговорку поверить будет трудно, раз он уже открыто попросил ее придумать.

– Вслед за чем вся академия слышит, как мистер Трельч поощряет Уэйна публично бичевать его различных сверстников и преподавателей.

– Надо сказать, правда казалось, что Трельч все это подстроил, сэр, такое у меня было впечатление.

– Назвав Корбетта Торпа. – притворившись, что пролистывает бумаги, чтобы Пемулис увидел буклет про «17 на 56» несколько раз.

– Насколько я помню, он выразился «дерганый паралитик», – сказал Нванги Делинту.

– Да, «дерганый паралитик». А Фрэнсис Анвин, цитирую, «на корте похожа на загнанную крысу». А Дисней Р. Лит: цитирую, «из тех, с кем в итоге всегда садишься рядом на общественных мероприятиях». Миссис Ричардсон-ЛевиО‘Бирн-Чаваф имеет комплекцию, цитирую, «строительного уровня». О тренере Штитте, цитирую, что у него как будто «с самого рождения и впредь дефицит какой-либо жизненно важной жидкости». Присутствующий здесь мистер Нванги, приблизительно цитирую, если я правильно понял, цитирую, «из тех людей, которые, если пойти с ними в китайский ресторан, не поделятся едой, и даже не уступят в обмен».

– То есть неблагоприятно настроенный, – Нванги закинул голову и расплылся в улыбке как слепой. Самое леденящее в сценарии Уэйна, так это что Тэвиса ждет успех, уверен Уэйн, в соблазнении канадской чирлидерши или кого там, даже несмотря на то, что на самом свидании он совершенно открыто признается, что его история о страхе отказа была только стратегией, чтобы выгодно выделиться среди других парней как более честному и открытому, так что сценарий заканчивался тем, что честность оказалась настолько утомительной, что она просто откидывается и дает себя поиксить, лишь бы он заткнулся. Вот только – и это самое леденящее – он не заткнулся.

– включая некую пародию на доктора Тэвиса, который произносит монолог во время акта соития, – сказал Делинт, копаясь в поисках нужного листка. – О Бернадетт Лонгли: «Бернадетт Лонгли выглядит так, будто это волосы отрастили ее голову, а не наоборот». о Мэри Эстер Тод: «лицо как блин». О самом покойном основателе академии и супруге завуча: «настолько самовлюбленный, что порезался, когда пытался поиметь свое отражение». Конец цитаты. О собственном партнере по парным играм Хэле Инканденце: «по всем признакам зависимый от всего, что не прибито гвоздями, не может от него убежать и что вмещаемо в его рот».

– По-моему, там было впихиваемо, – мысленно Пемулис сам себя пнул. Шутка про блин тянулась секунд пятнадцать, пока Уэйн расписывал лицо М. Э. Тод как округлое, подгорелое, рябое, плоское, рыхлое, блестящее, влажное, и т. д. и т. п. Плюс почему-то еще более леденящее – Пемулис знал от Инка, что уэйновский псевдотэвисовский маневр «Я-живу-в-страхе-отказа» на самом деле входил в топ-5 или -10 настораживающих «Стратегий», о применении которых для Икса с молодыми замужними женщинами брат Инка пантер Орин подробно рассказывал Хэлу по телефону.

– У Донни Стотт, как нам стало известно, «кожа как у дипломатического кейса и являет собой превосходную рекламу крема от загара». Я же сам, цитирую, цитата: «человек, который бы не дал бы в долг четвертак собственной матери на резиновый наконечник для костыля».

– Это все к тому, что этот случай повлияет на мои шансы поехать на «Вотабургер»?

Нванги сломался пополам и хлопнул по колену. Его лицо буквально выглядело как очень темный топор. Текс Уотсон потянулся за консоль, рядом с которой развалился в кресле, и извлек на свет божий особую фуражку Пемулиса, и поболтал ей, как болтают перед собакой, чтобы она подпрыгивала. Откудато из-под кресла Нванги показались аптекарские весы, несколько ювелирных окуляров, запас пустых стерильных пузырьков из-под Визина из тягача и плюс все флаконы с прикроватной тумбочки Трельча, по поводу которых, очевидно, Трельч сожрал целую головку поганого послабительного сыра.

Пемулис почувствовал металлический привкус серьезно встревоженного желудка.

– Прежде чем продолжать, я требую встречи с завучем.

– И снова миссис Хит, которая, судя по всему, не выходит у кого-то из головы, – по его словам, она такой человек, который, цитирую, «плачет от карточных фокусов». Есть и Рик Дункель, который «не смог бы отличить палец от ягодиц даже с анатомической энциклопедией и высокоточным микроскопом». И снова незабвенная миссис Хит, которая описывается как «вечно блуждающая на границе какого-то бескрайнего континента менструальной истерии». Есть и наш многоуважаемый Текс, присутствующий в комнате, описанный как человек с «крошечным шариком с жидкостью на вершине позвоночника», отвечающим за высшие мыслительные функции.

– Обс, без шуток: мне нужно переговорить с миссис Инк по важному вопросу. Сообщите ей, что это касается американо-канадских отношений.

Смех Нванги был пронзительным и с легким присвистом чайника, как смех всех огромных черных в мире.

– Завуч просила тебе сказать, что передает тебе наилучшие пожелания, – он шлепнул по колену три раза.

Делинту было не настолько весело, – потому что он, очевидно, ничего не понимал и не любил играть в испорченный телефон, – но все равно довольно весело:

– Майкл Мэтью Пемулис, заведующая учебной частью академии просила передать тебе, что администрация слишком озабочена состоянием одного из двух наших лучших на данный момент талантов, который, как стало очевидно, по ошибке принял искусственный стимулятор, запрещенный федеральным статутом, правилами ОНАНТА и разделом об искусственных веществах Устава Энфилдской теннисной академии, чтобы позволить себе лично передать наилучшие пожелания заведующей, а также напутствие, цитирую: «Пусть дорога сама стелется тебе под ноги, как скатерть, куда бы ты ни направил в будущем свои стопы», – Делинт поковырялся в ухе. – Что-то в этом роде.

Пемулис стал очень спокойным – лицо как каменная маска. Он очень аккуратно дышал через нос, и воздух в кабинете казался ментоловым. Внутри все стало очень спокойным, формальным и прозрачным как слеза.

– Обс, пока еще ничего не записано пером, о чем мы все, – и я тебе отвечаю, и миссис Инк тоже, – мы все пожалеем.

Делинт сказал:

– Мне дали понять, что ты либо заканчиваешь семестр за свой счет, либо отправляешься в путь-дорогу со своей морской шляпой с двойным дном на ракетке вместо котомки в направлении любого другого учреждения ОНАНТА, и посмотришь, примут ли там старшеклассника без каких-либо положительных рекомендаций – а как я понимаю, администрация говорит, удачи вообще хоть с какими-то рекомендациями.

Текс Уотсон вставил что-то про мочу.

Пемулис перезакинул ногу на ногу. Делинт взглянул на Нванги.

– Я смотрю, парень лишился дара речи.

– Я смотрю, ему нечего сказать.

– Я не верю своим глазам.

– И еще что-то про то, что ты волен прокричать все, о чем угрожал администрации прокричать, с самого высокого холма, какой только найдешь, кроме – в очень скором времени – этого самого.

Нванги выдавил сквозь смех:

– И что ручки кабинетов администрации заземлены и обиты резиной, административные документы рекриптографированы, зеркала у всех в комнатах реанодированы, а их кромки обработаны деревопластом, просила передать миссис Инк.

Карточный шорох крылышек Кабздец-Феи, которую он про себя представляет как фиолетового инкуба с обмякшей улыбкой Па. Пемулис очень спокойно почесал за ухом.

– И все это повлияет на «Вотабургер», на мои шансы?

Делинт ответил Пемулису, что он его просто убил на хер, пока Уотсон переводил взгляд с лица на лицо, а Нванги качался, присвистывал и хлопал по колену, и Пемулис, закрыв рот и дыша через нос с ужасной легкостью, нашел их веселый настрой почти заразительным.

333. Опубликованные СЛНЗ Массачусетса, где значатся все, кроме самых безумно-наимаргинальных, собрания программ 12 шагов в городе, пригороде, на обоих побережьях, на Кейпе и в Нантакете.

334. Вдохновленный Пемулисом троп Хэла для отказа от тайного ежедневного Боба Х., который поначалу был саркастичной мрачной шуткой, но уже за неделю стал личным описанием Хэла его абстиненции, что, как сказал бы ему любой бостонский АА, не самый перспективный образ мыслей с точки зрения жалости к себе.

335. Для всех, не считая, конечно, определенного предрасположенного типа эротомана, зависимого от порнографии и онанизма, в результате чего расцвела пара исключительно мерзких содружеств 12 шагов.

336. (со слов его потогонного и агора-компульсивного младшего брата, М. Бэйна)

337. Ошибка в латинском se defendendo, обозначающем самозащиту, – sic; либо случайная путаница профессионального юридического термина, либо постфрейдовская оговорка, либо (маловероятно) очень туманная и тонкая подколка Гейтли со стороны Юэлла, знакомого со сценой на кладбище из «Гамлета», а именно акт 5, сцена 1, третья реплика Первого могильщика.

338. Трометамин кеторолака, ненаркотический анальгетик, не более чем Мотрин с претензиями – © Syntex Labs.

339. Международное братство работников энергоиндустрии (International Brotherhood of Electrical Workers).

340. Гиклат доксициклина, внутривенный антибиотик – ®Parke-Davis Pharmaceuticals.

341. Гидрохлорид оксикодона + ацетаминофен, оральный наркотический анальгетик Списка III – ®Du Pont Pharmaceuticals.

342. Или, может, столпотворение.

343. Самодеятельность – термин бостонских АА, означающий завязать с Веществами своими силами без помощи каких-либо реабилитационных программ.

344. Квалификационные стандартизированные предметные тесты повышенного типа СОТа, которые Хэл Инканденца записался сдавать на английском и (парижском) французском.

а. Служба образовательного тестирования, Принстон, Нью-Джерси.

345. Корпус Колледжа общего образования на пересечении Содружества и Грэнби, приблизительно в 3 км на восток-юго-восток от ЭТА.

346. Международный аэропорт Монреаль-Дорваль – аэропорт Картьервиль перевели на внутриквебекские перелеты.

347. (которых на ней в самом деле нет, но она брызгалась духами в прошлый раз, когда надевала гуипиль.)

348. Римско-Католическая церковь Святого Колумбы сразу за Брайтонским Центром.

349. Sic.

350. Или лицо, которое корчится в невольном отвращении при виде однорукости или крюка Гейтли, например.

351. Как сумма Первого и Двенадцатого шага, гласит шутка АА: «Я потерял контроль над своей жизнью и хочу поделиться этим с тобой».

352. Отсылка к январю-февралю ГВБВД, когда один или несколько неизвестных намазали некоторые зубные щетки мальчиков и девочек 16 лет тем, что позже опознали как экстракт семян бетеля, чем положили начало панике и междоусобным обвинениям и отправили на процедуру кислородного отбеливания зубов к доктору стоматологии И. Зегарелли около полудюжины эташников, пока манипуляции с щетками не прекратились так же внезапно, как и начались; и даже теперь, девять месяцев спустя, никто не имеет ни малейшего понятия о личностях виновников или смысле затеи.

353. Которая идет вовсе не в Энфилд-Брайтон, но в Роксберри и Маттапан, где лучше не шастать ночью, если ты а) белый и б) временно недееспособный.

354. См. сноску к примечанию 12.

355. Анексия – ®SmithKline Beecham Laboratories.

356. Лево-Дроморан – ®Roche Laboratories.

357. Нуморфан, что-то вроде разбавленного Дилуадида, – ®Du Pont Pharmaceuticals.

358. Первин NX – ®Boswell Medications Ltd., Канада – что объясняет Список III, потому что канадцы, как известно, неадекватны, когда речь заходит о присуждении препарату класса потенциальной опасности.

359. Он же гидрохлорид хлордиазепоксида– ®Roche, Inc. – валиумный транк низшего уровня.

360. Оральный наркотик Списка III стартового уровня, побочные эффекты и негарантированный кайф которого часто толкают наркоманов вверх к субстанциям Списка C–II.

361. Он же сульфат гиосциамина– ®Schwarz Pharma Kremers Urban, Inc. – антиспазматик против чего угодно от колита до синдрома раздраженного кишечника.

362. Он же метаквалон, ныне производится вне юрисдикции ОНАН под товарным названием Парестол.

363. Позже – один из трех членов банды по съему и ограблению люксовых апартаментов, и даже позже – верный напарник Гейтли в его самых катастрофических и дноприближающих кражах со взломом, включая и ограбление некоего Г. Дюплесси, о чем Кайт пожалел экспоненциально сильнее Гейтли, когда AFR с ним закончили.

364. МДА, МДМА («Х»), ММДА-2 («Лодка любви»), ММЛА^ («Ева»), ДММДА-2 («Звездная ночь») и т. д.

365. Учреждение долгосрочного ухода.

366. Довольно подозрительно напоминающий напыщенные работы профессора Г. Блума* о художественной инфлюэнце – хотя и непонятно, как дискурсы Потопа или покойных предков касаются низкобюджетной классики «Клетка» С. Питерсона, которая в основном про то, как крутится перипатетический глаз; разве что дело в том, что Дж. О. Инканденца обожал этот фильм и лепил отрывочки из него или отсылки к нему просто везде, куда только мог; может быть, «дизъюнкция» или «несвязность» фильма на экране и научных дискурсов об искусстве профессора философии как-то подчеркивает смысл фильмаа.

*Прим. пер. Гарольд Блум (1930) – американский литературный критик и литературовед, о художественной инфлюэнце не писал.

а. Если, конечно, допустить, что в нем есть смысл.

367. Хотя они, как и в изображении организованной преступности в популярном интертейнменте, правда часто меняли мобильники, чтобы избежать потенциальной прослушки и регистраторов звонков, – Соркин покупал новые телефоны и симки или чаще Гейтли брал попользоваться мобильники своих подружек-медсестер и возвращал спустя несколько дней. Одной из самых сложных задач Гейтли на этой работе было запоминать все эти гребаные телефонные номера и адреса люксовых-апартаментов-на-неделю, будучи практически все время под Бам-бамами.

368. Циметидин – ®SmithKline Beecham Pharmaceuticals – 800-мг спансулы от генерализованных черепно-сосудистых проблем (получают его, что интересно, из той же плесени на ржи, что и ЛСД).

369. Наверное, стоит заметить, что в случае двух карт, которые Соркину за этот период пришлось стереть бескомпромиссно, он отказался от услуг Башенблизнецов и взамен привлекал отмороженных бывших квебекских бойцов по имени Демон и Пуанграве, ни один из которых не был обременен какими-либо лояльностями и не состоял в каком-либо сообществе и которые предлагали коллекторские услуги букмекерам и ростовщикам с высоким интересом на обоих побережьях. Гейтли во время принудительного сбора все-таки картанул одного человека, но, по сути, случайно – должник был блондином и пил «Хайнекен», и

когда дело дошло до рукоприкладства, брызнул Гейтли в лицо «Мэйсом», и глаза Гейтли заволокло красной пеленой ярости, и когда он пришел в себя, голова должника уже была развернута на 180°, а в одну ноздрю был до донышка помещен баллончик «Мэйса», и Гейтли в жизни не испытывал такого леденящего профессионального ужаса до самого случая с задохнувшимся канадским PIT – который в любом случае произошел гораздо позже и когда Гейтли был уже куда менее склонным к насилию.

370. Очищенный свиной инсулин в цинковой суспензии – ®Lilly Pharmaceuticals.

371. Элитная частная школа близ выступа Метуэна.

372. Наверняка замазка и отъем, т. е. долг и автоматический процент букмекера (обычно 10 % от выигрыша или к сумме замазки), не исключительно бостонские термины.

373. Он же ацетилцистеин – ®Bristol Laboratories – профилактическое средство для ингаляции против посттравматических наростов аномальной, вязкой или застаивающейся слизи.

374. С отчетливым твердым звуком «ч» местного произношения Северного побережья, как в словах «шарм» и «шампанское».

375. Также известный среди пациентов невроурологического отделения под менее чутким названием «Пляска пьяного перепихона», или сокращенно «Три Пэ».

376. Старый добрый Дилаудид от Knoll Laboratories – 666.00 долл./г. оптом и 5 долл./мг. на улице по расценкам на ГБПМ.

377. «Отвертка Филлипса» – водка с молочком магнезии, напиток, который Гейтли считал тошнотворным и про себя называл «лоубол».

378. (предположительно, в противоположность самоосознанию)

379. См. примечание 144 выше.

380. Прямоугольник с соотношением сторон 1,3:1, который сканируют электронные лучи при формировании видеоизображений и который теперь заменяет мультиинтерлейсоваяа HD-оцифровка полем сплошного изображения.

а. Почему название корпорации распространения Норин Лейс-Форше было ироничным каламбуром: «2:1 интерлейс» было телевизионным доHD-термином для разбиения кадра изображения на два 262,5-строчных поля для стандартного 525-строчного растрового считывания. Очень внутряковая шутка, предназначенная порадовать ту самую Большую четверку, которую тогда умасливала Норин Л.-Ф.

381. Скорее 1926 год до э. с., согласно Фотоархиву Музея современного искусства в Нью-Нью-Йорке. Плюс NB, что принт – который, как Хэл правильно помнит, Аврил всегда ненавиделаа,– висел задолго до того, когда Дж. О. И. хотя бы взял в руки камеру.

а. Отсюда относительно странно, что принт все еще висит на стене гостиной ДР спустя четыре года после сведения счетов с жизнью Инканденцы, – никто же ее не заставляет его хранить.

382. И в одиночных против Уэйна, и в парных с ним у Хэла всегда такое жуткое ощущение, будто Уэйн полностью контролирует не только послушную ЦНС, но и сердцебиение, и кровяное давление, диаметр зрачков, и т. д., и это чувство не только жуткое, но и отвлекает, усиливая и без того немалое напряжение игры с Уэйном.

383. Учреждение в Винтер-парке, Флорида, для проблем слияния, созависимости и компульсивности.

384. Он же Лоразепам – ®Wyeth-Aherst Labs – почтенный противотревожный транк, 25 мг/день которого достаточно, чтобы седатировать немаленького клейдесдаля.

385. Скорее всего, имея в виду Дорикс, гиклат доксициклина от Parke-Davis, крылатая ракета от грамотрицательных антибиотиков.

386. Гидрохлорид налаксона, Экзосет от антагонистов наркотических анальгетиков ®DuPont Pharm. – в 2-мл / 20-мл (с физраствором) шприцах.

387. Третья по сложности добывания на улицах метрополии Бостона штука после вьетнамского опиума и невероятно сильнодействующего ДМЗ, Солнышко – гидрохлорид пентазоцина и мефенаминовой кислотыа – ®Sanofi Winthrop, Canada, Inc. – с торговым названием Талвин-PX – ядовито-желтая сыворотка, в 7-мл / 20-мл (с физраствором) шприцах.

а. Ненаркотический анальгетик, продающийся в США под названием Понстел – ®Parke-Davis – по большей части (как ни странно) от дисменореи, такой как бы термоядерный Мидол.

388. Талвин-NX –®Sanofi Winthrop U. S.

1) Оказалось, что визуальные телефонные разговоры отчего-то вызывали ужасный стресс, которого не наблюдалось в голосовых разговорах. Пользователи видеофонии вдруг словно осознавали, что при конвенциональной голосовой телефонии они жили в обманчивой, но в целом чудесной иллюзии. Раньше они ее никогда и не замечали, иллюзию – она была как бы такая эмоционально сложная, что разглядеть ее стало возможно только в контексте утраты. Старые добрые традиционные

Примечания

1

Август Кекуле (1829–1896) – немецкий ученый-биолог, открывший кольцевую структуру бензольного кольца. (Здесь и далее все постраничные ссылки принадлежат переводчику, все концевые ссылки – автору.)

2

Ассоциация студенческого спорта Организации Независимых Американских Наций.

3

Ассоциация профессоров университетов Северной Америки.

4

На момент написания романа Винус Уильямс 16 лет.

5

Отсылка к святой Димфне Ирландской, покровительнице всех психически больных.

6

Строчки из песни «Битлз» «I want to tell you».

7

Майкл Эллис Дебейки – всемирно известный кардиохирург.

8

Медицинская ассоциация Организации независимых Американских Наций.

9

Название жевательной резинки.

10

Самый маленький и самый быстрый игрок в команде по американскому футболу, играет в защите.

11

Термин из американского футбола: игрок, выбивающий мяч ногой непосредственно после его розыгрыша.

12

Название основано на цитате Сократа: «Неисследованную жизнь не стоит проживать».

13

НВТ – биполярный транзистор.

14

Primestar – американская спутниковая вещательная компания.

15

Digital Satellite Service – стандарт спутникового телевидения в США.

16

Стратегическое командование ВВС США (Strategic Air Command).

17

Теннисная Ассоциация Соединенных Штатов.

18

Apres-garde – букв. «после-гард».

19

Лица, за которыми следует вести пристальное наблюдение (фр.).

20

Королевская канадская конная полиция.

21

Названия команд американского футбола разных городов: «Нефтяники» (Oilers) из Теннесси, «Коричневые» (Browns) из Кливленда. В Сиэтле команда «Поморников» (Seahawks), в Новом Орлеане – «Новоорлеанские святые» (New Orleans Saints).

22

В середине (лат.).

23

«Дюбуа» – искаженное doobie, сленговое название сигареты с марихуаной.

24

«Хоуп» переводится как надежда.

25

Агнат – наследник по мужской линии; здесь – происходящая от двух игроков.

26

Как на войне (фр.).

27

Ограничено (фр.).

28

Букв. «девушка Пятница», идиома, применяется в значении «верная помощница» (фр.).

29

Конечно (фр.).

30

Разрешающая способность аналогового телевидения измеряется в вертикальных телевизи онных линиях.

31

Явление в некоторых образовательных учреждениях: за одинаковый объем работы постепенно ставятся оценки все выше.

32

Наивность (фр.).

33

Стэн Смит (род. 1946 г.) – великий американский теннисист, член Международного зала теннисной славы.

34

Ассоциация теннисистов-профессионалов.

35

Из единого – многие (лат.) Также название известного эссе Уоллеса о массовой культуре и телевидении.

36

Букв. Балет себя (лат.).

37

Одно из первых и уважаемых спортивных агентств.

38

Наоборот (искаж. фр.).

39

Краткий обзор или эскиз (фр.).

40

Компания по перемещению отходов «Империя».

41

Танцплощадки (фр.).

42

Бог подаст (лат.).

43

Пачка героина – это 10 доз.

44

Смесь героина и кокаина.

45

Средство для удаления засоров.

46

Scholastic Assessment Test, экзамен для выпускников школ, поступающих в вуз.

47

Термин в сфере лечения зависимостей, обозначающий строгие меры ради благой цели.

48

Букв. «с кафедры» (лат.) – официальные выступления Папы.

49

Приблизительно 1,8 метра.

50

Из стихотворения Уоллеса Стивенса «A Rabbit As King Of The Ghosts» («Кролик как король призраков»).

51

Университет Южной Каролины.

52

Фрэнки Авалон (г. р. 1940), актер и музыкант в стиле рок-н-ролл.

53

Персонаж сериала «Остров Гиллигана» (носит не фуражку, а канотье; фуражку носит персонаж Шкипер).

54

Получили свое прозвище в 1933-м, когда бегун Э. Браун в ходе напряженной и непредсказуемой гонки с Д. Келли на этом участке вернул себе первенство и, по выражению журналиста, «разбил сердце» Келли.

55

Джек Кемп (1935–2009) – американский политик, республиканец, бывший футболист. Раш Лимбо (1951) – популярный радиоведущий, ярый консерватор, известный горячим нравом. В реальности ни тот, ни другой президентами не были.

56

Ad valorem – пошлина в виде процента с товара (лат.).

57

Отсылка к выражению «Mens sana in corpore sano» – «В здоровом теле здоровый дух» (лат.).

58

Белое вино (фр.).

59

Культовые сооружения (фр.).

60

Болезнь (англ.).

61

Букв. Бес-покойство (англ.).

62

Отсылка к стихотворению Е. Е. Каммингса «Буффало Билл».

63

«Всегда верен» (лат.) – девиз морпехов.

64

Бостонские исправительные учреждения.

65

Quaker Oats – марка продуктов с изображением переселенца на этикетке.

66

Наша райская страна (фр.).

67

Марка губок.

68

Отсылка к фильму Майи Дерен «Сети полудня».

69

Он же крэк, кокаин в кристаллической форме для курения.

70

Мы верим в яд (фр.).

71

О вкусах не спорят (лат.).

72

Лекарство от диареи.

73

Вращающийся поднос для припав, который устанавливается на столе.

74

Искаженная цитата из Уитмена.

75

Ассоциация профессионалов тенниса.

76

Теннисный сленг – бить по углам, заставляя противника бегать по корту.

77

Норман Роквелл – американский художник американского быта, на протяжении четырех десятилетий иллюстрировал обложки «Сатедей ивнинг пост». Пол Харви – известный американский радиоведущий.

78

Департамент по регистрации автотранспортных средств.

79

С пограничным расстройством личности.

80

Сесар Ромеро (1907–1994) – американский актер.

81

Калифорнийский технологический институт.

82

Известный американский теннисист начала 20-го века (1893–1953).

83

Классическая кричалка чирлидеров, существующая с 1867 года.

84

Обсессивно-компульсивный синдром.

85

От имени великана Аскапарта.

86

Передача мяча от центра назад.

87

Университет штата Нью-Йорк.

88

Университет Массачусетса Амхерст.

89

Rolling thunder – военная операция во Вьетнаме.

90

Университет Нью-Гемпшира.

91

Универмаг в Нью-Йорке.

92

Дрожь (нем.).

93

Гарри Хопман (1906–1985) – австралийский теннисист, именем которого назван командный Кубок Хопмана.

94

Битва при Форт-Фронтенаке (1758) – сражение во время Франко-индейской войны.

95

От «роман-а-клеф» – «роман с ключом», то есть произведение, где в персонажах угадываются какие-либо реальные люди (а в «ключе» прилагается описание, кто на самом деле кто).

96

Детская электронная игра по изучению произношения слов.

97

Пах Соединенных Штатов (фр.).

98

Безбожник (фр.).

99

Общий враг (фр.).

100

Государство-защитник (фр.).

101

«Будем веселиться» (лат.), студенческий гимн.

102

Уровни угрозы безопасности.

103

Серьезный журнал, освещающий проблемы еврейского сообщества в Америке.

104

Шкатулка в форме книги.

105

Отсылка к стихотворению Т. С. Элиота «Полые люди» (The Hollow Men). У него же Дэвид Фостер Уоллес перенял активное использование сносок.

106

Отсылка к героической и катастрофической атаке легкой бригады 1854 года во время Крымской войны, вошедшей в культуру в качестве идиомы благодаря стихотворению Альфреда Теннисона.

107

Культовый персонаж-ведущий детской передачи.

108

Компания по медицинскому страхованию.

109

Страховка социальных служб.

110

Пародия на инаугурационную речь Джона Кеннеди.

111

Компании General Electric и Radio Company of America.

112

Линдон Ларуш (г. р. 1922) – политик, основатель так называемого движения Ларуша – многих маргинальных политических организаций левого толка по всему миру, которые не поддаются классификации и в несколько утопичном ключе агитируют за возрождение классического искусства, продвижения роли науки, реформы мировой экономической структуры.

113

Росс Перо – третий, независимый, кандидат на президентских выборах в 1996 году, который не победил ни в одном штате и не набрал ни одного голоса выборщиков (также в выборах участвовали Билл Клинтон и Боб Доул).

114

United We Stand America – «Мы вместе, Америка» – политическое движение Росса Перо.

115

Демократы и республиканцы (от Grand Old Party – «Великая старая партия»).

116

Искаженные слова из песни «America, the Beautiful».

117

Студия «Мотаун» в 60-х стала лидером в музыке ритм-энд-блюз с черными исполнителями.

118

Жозеф Жак Жан Кретьен, премьер-министр Канады (1993–2003).

119

Европейское экономическое сообщество.

120

It's a Small World After All, песня, написанная для аттракциона в Диснейленде.

121

Университет Невады в Лас-Вегасе.

122

Святая Тереза из Лизье.

123

Несуществующий ныне населенный пункт в штате Нью-Йорк, где в 1978 году было объявлено чрезвычайное положение из-за того, что загрязнение местного водоема приводило к серьезным болезням населения.

124

Фирмы грузоперевозок.

125

Отсылка к понятию «явное предначертание» – философии американского экспансионизма.

126

Федеральная избирательная комиссия.

127

Ситуация в бейсболе, когда в случае четырех болов (штрафных очков) питчера бьющий игрок автоматически переходит на первую базу.

128

Фаза быстрого сна.

129

Буквальный перевод названия фирмы – «Без налета».

130

Главная лига бейсбола.

131

Часть 11 Кодекса банкротства, по которой можно рассчитывать на защиту от кредиторов.

132

General Electric.

133

То есть упал, от названия играющих на бирже на понижение – «медведи».

134

Название южных штатов США.

135

Семь региональных компаний, образовавшихся в результате распада монополии единой телефонной системы Белл.

136

General Telephone and Electronics, до 2000-х – крупнейшая телефонная компания.

137

Другое название GTE.

138

Radio Corporation of America, компания, создавшая первую сеть коммерческого радиовещания.

139

Как говорится (фр.).

140

Друг°й (Фр.).

141

«Пожалуйста, отправьте этот контейнер в переработку» (фр.).

142

Между нами (фр.).

143

Печаль (фр.).

144

Нефтяная компания.

145

Топливо в консервных банках.

146

Легавые (фр.).

147

Спецшкола (фр.).

148

Уровень обучения, примерно равный 7–8-м классам.

149

Невероятно сильнодействующий (фр.).

150

Сами знаете что (фр).

151

«Можно больше не стремиться за счастьем» (фр.).

152

Одежда (порт).

153

Пронзающими (фр.).

154

Добрый вечер, мсье (фр.).

155

Жаль, что твой друг мертв. Он готовил замечательный гороховый суп…. Нет? Или это приготовил ты?

156

Не ради удовольствия (фр.).

157

Смотают удочки (фр.).

158

Он слышит? (Фр).

159

Бесполезно (фр.).

160

Правильно (фр.).

161

Кольцеватор (фр.).

162

Присказка американских морпехов для критики своих войск, основана на каламбуре «core» – ядро яблока и «corps» – войска.

163

Термин Анонимных Алкоголиков, 11-я традиция: привлекательность, а не пропаганда.

164

«Грейхаунд» – крупная автобусная сеть США.

165

Искаженное Mens sana in corpore sano (лат.) – «В здоровом теле здоровый дух».

166

Члены неправительственной организации «Ротари Интернешнл».

167

Члены парамасонского общества Древний арабский орден дворян тайного святилища.

168

Один из основателей адвентистов Седьмого дня.

169

До 80-х многие телесети в США прекращали вещание на ночь до утра, перед завершением исполняли гимн, показывали короткие записи молитв или социальную рекламу, одна из самых известных – о сохранении окружающей среды с коренным жителем Америки в главной роли.

170

Отсылка к знаменитой песне из фильма «Волшебник страны ОЗ» (1939) «Дин-дон, ведьма мертва».

171

Компактная модель телефона с диском под трубкой.

172

Окружная комиссия метрополии – орган, занимавшийся охраной парков и дорог в Бостоне.

173

Прозвище развлекательного района для взрослых в Бостоне, известного проституцией и повышенным уровнем преступности. Его расцвет пришелся на 70-е.

174

Непредсказуемый бросок в бейсболе при помощи изменения распределения веса слюной.

175

Американская мода 70-х – камень с наклеенными глазками, за которым полагалось ухаживать, как за домашним любимцем.

176

На первый взгляд (лат.).

177

Смысл существования.

178

Не хотите поговорить на французском? Так будет легче? (Фр.)

179

На дисках (фр.).

180

«В середине дела» (лат.) – термин традиционной поэтики.

181

«Познакомимся поближе» – песня из мюзикла «Король и я» 1951 года.

182

Краткая покаянная молитва перед мессой.

183

Относящийся к грехопадению человека в Эдемском саду.

184

«Противоположности дополняют друг друга» (лат.).

185

«Здесь говорят на португальском».

186

Помойка (фр.).

187

Перерыв (фр.).

188

Ну ладно. Хорошо. (Фр.)

189

Удар (фр.).

190

Полудом (фр.).

191

В душе (фр.).

192

Нормально (фр.).

193

Возможно, «адские» (квебек.?).

194

Популярный в США акроним, обозначающий «белые англосаксонские протестанты».

195

Д°м (ФрО.

196

Медсестра (фр.).

197

Ручка метлы (фр.).

198

Безумный певец (фр.).

199

Доктор Панглосс, герой повести Вольтера «Кандид, или Оптимизм».

200

Ив Арден (1908–1990) – американская актриса.

201

Джордж Уилл, американский колумнист. У Уилла никогда не было голосового протеза.

202

Фрэд Макмюррей – американский актер, известный ролью отца в сериале «Мои три сына».

203

Вместо родителей (лат.).

204

Роберт Блай – американский поэт, книга которого «Железный Джон» стала одним из главных трудов движения за права мужчин 80–90-х в США (движение возникло как реакция на феминизм и утверждало право мужчины жить вне мужских стереотипов).

205

Песня из рок-оперы «Иисус Христос – Суперзвезда» «Я не знаю (как его любить)».

206

Speculum party, букв. «вечеринка с влагалищным зеркалом» – явление из 70-х, когда феминистки собирались с гинекологическими инструментами и изучали друг на друге особенности женских тел ради просвещения и раскрепощения.

207

Лат., может означать «жировик», «черепаху» или «лютню».

208

Ситком «Cheers!» («На здоровье», «Веселая компания», 1982–1993), сериал о посетителях одного паба.

209

Имя персонажа на самом деле Норм, но Гейтли глотает «р» из-за акцента Северного побережья или из-за детской картавости.

210

Глина (фр.).

211

Федеральное управление гражданской авиации США.

212

«Райс Криспи» – воздушный рис.

213

Все персонажи, включая Одноглазого Пони, – реальные.

214

Слово-призрак – калька с англоязычного понятия ghostword, слово, которое никогда не употреблялось в языке, но из-за какой-либо ошибки существует в словарях.

215

Герой одноименного вестерна.

216

Сеть ювелирных магазинов.

217

105 килограммов.

218

«Дневники Тернера» – неонацистский роман-антиутопия.

219

От латинского Quo Vadis – т. е. «Камо грядеши», или «Куда ты идешь».

220

43 килограмма.

221

130 килограммов.

222

Лу Гериг – американский бейсболист, в 36 лет заболел боковым амиотрофическим склерозом; эту болезнь в США и Канаде называют «болезнь Лу Герига».

223

Сам-знаешь-чего (искаж. фр.).

224

Эталонный гольфист, который показывает игру на уровне нулевого гандикапа – всегда укладывается в отведенное количество ударов.

225

Кэрри A. Нейшн – участница движения трезвости в период, предшествующий принятию Сухого закона в США.

226

Майкл Милкен (1946) – основатель рынка мусорных облигаций и организатор захватов гигантских корпораций (за один из них, проведенный незаконными методами, и получил 10 лет тюрьмы, из которых по болезни отсидел только около двух лет).

227

Одна из легенд времен начала исследования психоделиков. Майкл Холлингсхед впервые дал Тимоти Лири попробовать ЛСД, которую смешал с сахаром и водой и привез в банке изпод майонеза.

228

Национальная организация женщин, реально существующая организация.

229

Персонажи сериала «Leave It to Beaver».

230

Вкусовой компонент популярных пастилок Certs.

231

Канадская программа «Родители квартала»: если на доме висел подобный знак, любой ребенок мог прийти туда и ему бы оказали любую помощь.

232

Слово «attic» («чердак») созвучно со слово «addict» («наркоман»). Если произносить «attic» по буквам, получается фраза «a-titty-i-see», или «я вижу сиську», – известный американский детский розыгрыш для девочек.

233

Рэймонд Курцвейл (1948) – футуролог, изобретатель систем распознавания речи.

234

От слова sad – грустный.

235

Комсток, Познер и Дюкетт, «Смеющийся патологоанатом: образцы антиконфлюэнциального апрегарда: Анализ становления стазиса в североамериканском концептуальном кино (Бет Б., Вивьен Дик, Джеймс О. Инканденца, Вигдис Симпсон, И. и К. Сноу)», «Ежегодные исследования кино и картриджей ОНАН», т. 8, № 1–3 (Год МП из СА), сс. 44–117.

236

За возможным исключением в виде «Клетки III Бесплатный цирк», серия «Клеток» Инканденцы не имеет прослеживаемой связи с классической «Клеткой» 1947 года Сидни Питерсона.

237

См. Ромни и Спербера, «Снял ли Джеймс О. Инканденца хоть один действительно оригинальный, незаимствованный или недеривативный фильм?», «Журнал постмиллениумных кино и картриджей», № 7–9 (Осень/Зима, ГЧКП), сс. 4–26.

238

Э. Дюкетт, «В кабале у изображения: оптика и страсть в четырех апрегардных фильмах», «Восточный ежеквартальник Кембриджа», т. 4, № 2, ГБПМ, сс. 35–39.

239

Аноним, «Видеть или верить», «Восточный ежеквартальник Кембриджа», т. 4, № 4, ГБПМ, сс. 93–95.

240

Там же.

241

С завещателем (лат. – прим. пер.).

242

Андреа Дворкин (1946–2005) – радикальная феминистка (прим. пер.).

243

Прим. пер. Перевод А. Гришина.

244

Прим. пер. Перевод Б. Далматова.

245

Итак (фр.).

246

Квебекуа навсегда (фр.).

247

Здесь не говорят по-английски (фр.).

248

Дайте нам уйти, дайте нам жить (фр.).

249

Мы против Множества навсегда (фр.).

250

Деревенский дурачок из сериала «The Beverly Hillbillies» (прим. пер.).

251

Так? (Фр.)

252

Кому выгодно (лат.).

253

Уйти, бежать (фр.).

254

Не в моде (фр.).

255

Институт нейтронной физики и реакторной технологии, ядерный исследовательский центр Карлсруэ (нем. – прим. пер.).

256

Подобная тенденция к запутанным абстракциям иногда называется «марихуановым мышлением»; и, между прочим, так называемый синдром амотивации, следствие частого употребления Боба Хоупа, – термин ошибочный: курильщики Боба Хоупа не столько теряют интерес к практическому функционированию, сколько загоняют себя марихуановым мышлением в лабиринты рефлексивных абстракций, которые ставят под сомнение самую возможность практического функционирования, и умственный труд по поиску выхода занимает все внимание, отчего и кажется, что курильщик Боба Хоупа сидит оцепенелый, апатичный и амотивированный, тогда как на самом деле он всеми силами старается вырваться из лабиринта. Отметьте, что накатывающий голод (так называемое «пробило на хавчик»), сопровождающий интоксикацию каннабисом, может являться естественным защитным механизмом против подобной утери практического функционирования, ведь не существует функционирования более практического, чем кормодобыча.

257

Нельзя не заметить здесь, что Орин ни разу не выгуливал С. Джонсона. Орин даже никогда не питал особенной приязни к С. Джонсону, поскольку пес вечно пытался спариться с его левой ногой. Да и в любом случае С. Джонсон был предан одной миссис Инканденце, и выгуливала его только миссис Инканденца, и только по строгому дневному распорядку.

258

Соответственно Взрослые дети алкоголиков, Группа поддержки для детей алкоголиков, Взрослые дети наркоманов и Взрослые дети игроманов (прим. пер.).

259

Да – ваша правда – это довольно близко к сути: не «драгоценный», но «ценный».

260

Крем от прыщей.

261

Фиббер Макджи – персонаж комедийной радиопередачи 40-х, у которого из шкафа, стоило его открыть, вываливались все вещи. Имя стало нарицательным. (Прим. пер.)

262

CBC/PATHE 1200–0000. Новостной картридж № 911-24-04, 4 мая ГЧКП, ©ГВ PATHE Nouvelle Toujours, Ltd.

263

Фелпс и Фелпс, «Неколебимые культы I: Справочник по культам валютной спекуляции, меланина, фитнеса, биофлавиноидов, очевидения, убийств, стазиса, недвижимости, агорафобии, репутации, знаменитости, акрофобии, внешнего вида, «Амвэя», славы, дурной славы, обезображенности, скопофобии, грамотности, бытовой техники, скопофилии, преслизма, хантеризма, внутреннего ребенка, Эроса, ксенофобии, пластических операций, мотивационной риторики, хронических болей, солипсизма, сурвайвализма, умолчаний, антиаборта, кеворкянизма, аллергий, альбинизма, спорта, хилиазма и телэнтертейнмента в доонанской Северной Америке», © ГЧКП.

264

Игры для себя (фр. – прим. пер.).

265

Игра в следующий поезд (фр. – прим. пер.).

266

Железнодорожные переезды (фр. – прим. пер.).

267

Тридцать шесть (фр. – прим. пер.).

268

Долго ждавшие своей очереди (фр. – прим. пер.).

269

Поезд-молния (фр. – прим. пер.).

270

За исключением некоторых очень эзотерических вариаций игры.

271

«Причина войны», которую Сбит вставляет, даже не побеспокоившись посмотреть определение, дать которое Дэй был уже не в кондиции, что само по себе практически самоубийственно, учитывая, что Путринкур доподлинно известно, как хорошо Сбит знает французский или, вернее, не знает.

272

См. сноску 334 ниже.

273

Такая сухая валяльная глина, хороший абсорбент, которой одни пользуются, чтобы уменьшить трение хваток, а другие избегают из-за большого содержания силиката алюминия – паника из-за открытия «алюминий вызывает импотенцию» ГЧКП оставила неизгладимый отпечаток в умах некоторых подростков.

274

У подавляющего большинства старшеклассников в расписании нет последних уроков, или вместо них значится «самостоятельное обучение», и когда у двух из таких старшеклассников – в данном случае Пемулиса и Фрира – назначен матч, они начинают в 14:30, а не в 15:15, и заканчивают обычно пораньше, а это приятный бонус, учитывая, что им выпадает шанс посетить в моменты простоя и затишья и качалку, и раздевалку.

275

Преимущество спортивной посредственности – можно сидеть на трибунах и подставлять солнцу ноги и грудь, потому что из соревнования тебя выбивают уже раунду ко второму. Т. о. гротескно бледные ноги – неприглядный знак спортивного статуса, наверное, примерно как беззубость в хоккее.

276

Созданные специально для очень быстрой реакции с гидролитическими энзимами эстеразами и, т. о., уже через 36 часов не оставляющие и следа.

277

См. выше примечание 22.

278

Например, прошлым летом в первый месяц развлекухи на евроглине по заранее оговоренному сигналу юноши 16 лет сгибались и по-брахиатовски скакали с костяшками у самой земли, били в грудь и кричали снова и снова «Ээ аа ии уу аа», пока, когда они опять выкинули этот номер на таможне в L'Aeroport Orly, терпение проректора Н. Хартигана наконец не истощилось и он не впал в истерику, такую жуткую для такого высокого человека, что этот обычай тут же сгинул так же таинственно, как возник.

Content

Дэвид Фостер Уоллес
Бесконечная шутка

Примечания и описки

Примечания