Лайза Джуэлл

День, когда я тебя найду

Эта книга посвящается Яше (вот видишь, я люблю тебя больше, чем собаку)

© Лазарева Д., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Часть I

1

Элис Лейк живет у моря. В маленьком домике, построенном более трехсот лет назад, для людей гораздо меньшего роста, чем она. Потолки в нем наклонные и слегка выпуклые, и ее четырнадцатилетнему сыну приходится наклонять голову, чтобы зайти в переднюю дверь. Дети были такими маленькими, когда она привезла их сюда из Лондона шесть лет назад. Жасмин было десять. Каю восемь. А малышке Романе – всего четыре месяца. Элис и представить не могла, что однажды ее ребенок станет таким долговязым, под метр восемьдесят. Она не ожидала, что однажды они перерастут это место.

Элис сидит в маленькой комнатке под крышей своего маленького домика. Здесь – ее рабочий кабинет. Она создает поделки из старых карт и продает их в Интернете за смешные деньги. Смешные для произведения искусства, сделанного из старой карты, но вовсе не смешные для матери-одиночки с тремя детьми. Она продает две-три картины в неделю. На жизнь хватает – почти.

За окном трепещет на неистовом апрельском ветру гирлянда выгоревших на солнце флажков, подвешенная между викторианскими фонарями. Слева виднеется стапель, где разноцветные рыбацкие лодки выстраиваются в ряд вдоль бетонной пристани и где могучая, грозная пена Северного моря бьется о скалистый берег. За пристанью начинается море. Черное и бесконечное. Элис не перестает изумляться его безбрежности. В Брикстоне, где она жила раньше, из окна было видно стены, чужие сады, высотные дома и дымные небеса. А потом вдруг, за одну ночь, появилось целое море. Если она сидит на диване на другом конце комнаты, то видит только его, будто оно – часть комнаты, вот-вот просочится сквозь оконную раму и все затопит.

Элис снова бросает взгляд на экран айпада. Маленькая квадратная комната, кошка на зеленом диване вылизывает лапы, на журнальном столике – заварочный чайник. Откуда-то сбоку слышатся голоса: ее мать разговаривает с сиделкой, ее отец разговаривает с ее матерью. Она не может расслышать, что именно они говорят, потому что микрофон на веб-камере, которую она установила у них в гостиной во время последнего визита, недостаточно четко передает звук из других комнат. Но Элис хотя бы может убедиться, что сиделка на месте, ее родители – накормлены, помыты, одеты, выпили все лекарства и ближайшие несколько часов она может не беспокоиться.

Этого она тоже никак не ожидала, когда шесть лет назад решила переехать на север. Что у ее деятельных, умных родителей, которым едва исполнилось семьдесят, разовьется болезнь Альцгеймера – почти одновременно, с разницей в несколько недель, – и им понадобится постоянное наблюдение и забота.

На экране ноутбука Элис – заказ от мужчины по имени Макс Фитцгиббон. Он хочет подарить жене на пятидесятилетие розу, изготовленную из карт Камбрии, Челси и Сен-Тропе. Элис хорошо представляет этого человека: хорошо сохранившийся, с седыми волосами и в лиловом свитере с молнией под горло, по-прежнему безнадежно влюбленный в жену, хотя их браку уже двадцать пять лет. Обо всем этом она догадалась по его имени, адресу и выбору подарка («пышные английские розы всегда были ее любимыми цветами», написал он в окошке «дополнительные комментарии»).

Элис отрывает взгляд от экрана и смотрит в окно. Он по-прежнему там. Тот мужчина на пляже.

Он провел там весь день, в тех пор как она открыла занавески в семь утра: сидит на влажном песке, обхватив руками колени, и смотрит в море. Она наблюдала за ним, опасаясь, что он собирается покончить с собой. Однажды такое уже случилось. Мертвенно-бледный в сине-белом свете луны юноша оставил на пляже куртку и бесследно исчез. Элис до сих пор не может его забыть, хотя прошло уже три года.

Но этот мужчина не двигается. Просто сидит и смотрит на море. Сегодня холодно и дует сильный ветер, принося с собой ледяные брызги с поверхности воды. Но на мужчине только рубашка и джинсы. Ни куртки. Ни сумки. Ни шапки, ни шарфа. С ним явно что-то не так: недостаточно грязный, чтобы быть бродягой, недостаточно странный, чтобы быть пациентом местного Центра дневного ухода для психически больных. Слишком спортивный для наркомана, не выпил ни капли спиртного… Элис пытается подобрать верное слово, и наконец ей это удается. Он выглядит потерянным.

Час спустя начинается дождь. Сквозь испещренное каплями стекло Элис всматривается вниз, на пляж. Он по-прежнему там. Каштановые волосы прилипли к голове, руки и плечи потемнели от влаги. Через полчаса она должна забрать из школы Роману. За долю секунды Элис принимает решение.

– Хиро! – окликает она коричневого стаффа. – Сэди! – зовет она дряхлого пуделя. – Грифф! – это уже относится к грейхаунду. – Гулять!

У Элис три собаки. Грифф, грейхаунд, – единственный, кого она взяла осознанно. Пудель – ее родителей. Псине уже восемнадцать лет, и, по логике, она давно должна быть в могиле. Она уже лишилась половины шерсти, и у нее лысые, тонкие, как у птички, лапы, но она по-прежнему желает выгуливаться вместе с другими собаками. А Хиро, стафф, – собака предыдущего жильца, Барри. Однажды он просто исчез, оставив у Элис все вещи, в том числе – неадекватную собаку. На прогулке Хиро приходится надевать намордник, потому что она нападает на детские коляски и мотороллеры.

Элис пристегивает к ошейникам поводки, пока собаки вьются у нее в ногах, и замечает еще одну оставленную после ночного побега Барри вещь, висящую на крючке рядом с поводками: потрепанную старую куртку. Глядя на нее, Элис невольно морщит нос. Однажды по большой глупости – и от мучительного одиночества – она переспала с Барри и начала сожалеть об этом с того момента, как только он лег на нее сверху и она поняла, что он пахнет сыром. Запах исходил из каждой складки его полноватого тела. Элис задержала дыхание и перетерпела, но с тех пор Барри ассоциировался у нее с этим запахом.

Она осторожно снимает куртку с крючка и вешает себе на руку. Берет собак на поводки, не забывает зонтик и направляется к пляжу.

– Возьми, – говорит Элис, протягивая куртку незнакомцу. – Она немного пахнет, но зато не пропускает воду. И смотри, у нее есть капюшон.

Мужчина медленно оборачивается и смотрит на нее.

Похоже, он не совсем ее понимает, и Элис пускается в объяснения:

– Это куртка Барри. Моего бывшего жильца. У тебя с ним примерно один размер. Но ты пахнешь лучше. Ну, отсюда мне, конечно, не слышно. Но, судя по твоему виду, ты пахнешь приятно.

Мужчина смотрит на Элис, а потом на куртку.

– Так что, – спрашивает она, – возьмешь?

Никакого ответа.

– Ладно. Тогда я просто оставлю ее тебе. Мне она совершенно не нужна, так что можешь оставить себе. Если хочешь, можешь просто на нее сесть. Или выбросить в мусорный бак.

Она бросает куртку к его ногам и выпрямляется. Он смотрит на нее.

– Спасибо.

– Ого, так ты разговариваешь?

Он выглядит удивленным.

– Конечно, разговариваю.

У него южный акцент. Глаза такого же рыже-коричневого оттенка, как и волосы, щетина на подбородке. Он по-своему красив.

– Хорошо, – отвечает она, пряча свободную руку в карман и сжимая другой рукой ручку зонта. – Рада слышать.

Он улыбается, прижимая к себе влажную куртку.

– Ты уверена?

– Насчет этого? – она показывает глазами на куртку. – Буду тебе благодарна. Возьми ее. Серьезно.

Он натягивает куртку на промокшую одежду и застегивает ее, немного провозившись с молнией.

– Спасибо, – повторяет он. – Честно.

Элис поворачивается, проверяя, где собаки. Сэди сидит у ее ног, худая и мокрая. Остальные двое носятся у кромки воды. Потом она снова поворачивается к мужчине:

– Почему ты не укроешься где-нибудь от дождя? По прогнозу, лить будет до завтрашнего утра. Ты можешь простудиться.

– Кто ты? – спрашивает он, прищурившись, словно она уже представилась, но он тут же забыл ее имя.

– Я Элис. Ты меня не знаешь.

– Нет, – отвечает он, – не знаю.

Похоже, это его успокаивает.

– В любом случае, – говорит Элис, – мне пора идти.

– Конечно.

Элис дергает Сэди за поводок, и пудель поднимается на ноги, пошатываясь, как новорожденный жираф.

Элис пытается подозвать двух других собак. Они ее игнорируют. Она раздраженно цокает языком и зовет их снова.

– Вот придурки, – бормочет Элис. – Идите сюда! – вопит она, направляясь в их сторону. – Ко мне!

Оба уже успели искупаться в море. Хиро покрыта слоем зеленого ила. Они будут вонять. А скоро нужно идти за Романой. Нельзя снова опаздывать. Вчера она опоздала, потому что увлеклась работой и забыла про время, и ей пришлось забирать Роману из школы без десяти четыре: секретарша посмотрела на нее из-за монитора компьютера, словно она – пятно на ковре.

– Ну же, говнюки! – Она бежит по пляжу и пытается схватить Гриффа за поводок. Грифф думает, что это – приглашение повеселиться, и игриво отскакивает прочь. Элис направляется к Хиро, но та убегает. Тем временем бедняжка Сэди волочится на поводке, напрягая тощую шею и не успевая толком выпрямиться, а дождь все идет, джинсы Элис промокли, ладони заледенели, и время поджимает. Она раздраженно вскрикивает и использует подход, который применяла к детям, когда они были маленькими.

– Ладно, – говорит она. – Хорошо. Оставайтесь здесь. Посмотрим, как вы справитесь без меня. Идите, выпрашивайте объедки у чертового мясника. Всего хорошего.

Собаки замирают и смотрят на нее. Она отворачивается и уходит.

– Нужны собаки? – спрашивает она у по-прежнему сидящего под дождем незнакомца. – Правда? Хотите забрать их себе? Они ваши.

Мужчина вздрагивает и поднимает на нее пряничные глаза.

– Я… Я…

Она закатывает глаза:

– Я шучу.

– Да. Конечно. Я понял.

Она направляется в сторону стапеля, к лестнице, ведущей с пляжа. Половина четвертого. Собаки стоят у кромки воды, смотрят друг на друга, а потом снова на Элис. Потом срываются с места и через несколько секунд оказываются у ног хозяйки, соленые и вонючие.

Элис начинает подниматься по ступенькам, но оборачивается, услышав голос мужчины.

– Прошу прощения! – кричит он. – Где я?

– Что?

– Где я? Как называется это место?

Она смеется.

– Ты серьезно?

– Да, – отвечает он. – Серьезно.

– Рэдинхауз-Бэй.

Он кивает:

– Ясно. Спасибо.

– Спрячься где-нибудь, хорошо? – мягко говорит она мужчине. – Пожалуйста, уйди с этого дождя.

Он виновато улыбается, Элис машет ему рукой и направляется к школе, надеясь, что, когда она вернется, его уже здесь не будет.

Элис знает – в Рэдинхауз-Бэй ее считают кем-то вроде местной чудачки. Хотя, по справедливости, это место было переполнено странными людьми еще до ее появления. Но даже в таком странном городке, как этот, Элис выделяется из-за своего брикстонского акцента, разно-цветной семейки и довольно бестактного поведения. Не говоря уж о собаках. Они делают из нее посмешище, куда бы она ни направилась. Не желают идти рядом, лают и щелкают зубами, скулят и воют возле магазинов. Она замечала, что люди переходят на другую сторону улицы, лишь бы держаться подальше от ее питомцев, особенно от Хиро с ее намордником и огромными лапами.

С тех пор как Элис сюда переехала, она играет роль загадочной, слегка пугающей одиночки, хотя на самом деле она совершенно не такая. В Лондоне друзей у нее было выше крыши. Она даже не справлялась с таким количеством друзей. Элис была тусовщицей, из тех, кто приезжает с бутылкой водки и ставит все на свои места. Она была из тех мам, кто стоит у входа в школу после уроков и предлагает: пойдем выпьем кофе, кто со мной? И она всегда становилась душой компании – смеялась громче всех и болтала больше всех. Пока не зашла слишком далеко.

Но теперь у нее здесь есть подруга. Свой человек. Дерри Дайнз. Они познакомились полтора года назад, когда Элис впервые отвела Роману в школу. Их взгляды встретились, и промелькнула вспышка мгновенного признания друг друга, взаимного восхищения. «Хочешь кофе?» – спросила Дерри Дайнз, заметив слезы в глазах Элис, наблюдающей, как ее малышка уходит в классную комнату. «Или чего-нибудь покрепче?»

Дерри примерно на пять лет старше Элис и на голову ниже ростом. У нее есть сын, ровесник Романы, и взрослая дочь, которая живет в Эдинбурге. Она любит собак (настолько, что даже позволяет им целовать себя в губы) и любит Элис. Дерри быстро поняла, что Элис склонна принимать ужасные решения и терять контроль над собственной жизнью, и теперь старается удерживать подругу от глупостей. Она может часами обсуждать с Элис школьные проблемы Романы, но останавливает подругу, если та собирается ворваться в кабинет и наорать на секретаря. Она может выпить с Элис две бутылки вина на школьном вечере, но посоветует ей заткнуть пробкой третью. Она подсказывает Элис, к какому пойти парикмахеру и что сказать: «Попроси подстричь лесенкой, без перьев, и сделать мелирование». Раньше Дерри работала парикмахером, но теперь она занимается нетрадиционной медициной. И разбирается в финансах Элис лучше, чем сама Элис.

Теперь она стоит возле школы под огромным красным зонтом, вместе со своим сыном Дэнни и Романой.

– Боже. Спасибо. Собаки на пляже как с ума посходили, я их еле поймала.

Она наклоняется, чтобы поцеловать Роману в макушку, и забирает у нее коробку для завтраков.

– Как тебя вообще занесло на пляж в такую погоду?

Элис цокает языком:

– Лучше тебе не знать.

– Нет уж, скажи, – допытывается Дерри.

– Ты сейчас занята? Есть время на чашечку чая?

Дерри опускает взгляд на сына и говорит:

– Я собиралась отправиться с этим шалопаем в центр за ботинками…

– Ну, значит, отправишься через меня, и я тебе покажу, что меня задержало на пляже.

– Смотри, – говорит она, стоя возле пляжа и вглядываясь в каскады воды, текущие с зонта. – Он по-прежнему там.

– Он? – спрашивает Дерри.

– Да. Он. Я дала ему эту куртку. Одну из курток Барри.

Дерри невольно содрогается. Она тоже помнит Барри. Элис очень подробно и основательно описала ей события того времени.

– Получается, у него не было куртки? До этого?

– Нет. Сидел там в рубашке. Мокрый насквозь. Спросил у меня, где он находится.

Дети подтягиваются на пальцах и выглядывают из-за ограды пляжа.

– Где он находится?

– Да. Он казался немного растерянным.

– Не лезь в это дело, – говорит Дерри.

– Кто сказал, что я лезу?

– Ты дала ему куртку. Ты уже лезешь.

– Это был акт простой человеческой доброты.

– Да, – иронизирует Дерри. – Именно.

Вместо ответа Элис хмыкает и уходит от ограды пляжа прочь.

– Ты что, правда пойдешь по магазинам? – спрашивает она подругу. – В такую погоду?

Дерри всматривается в темное небо над головой и говорит:

– Может, и нет.

– Тогда пойдем ко мне, – приглашает Элис. – Я разожгу камин.

Дерри с Дэнни проводят вместе несколько часов. Малыши играют в гостиной, а женщины пьют на кухне чай. Жасмин приходит в четыре, промокшая насквозь и с влажным рюкзаком, полным курсовых работ средней школы, без куртки и без зонта. Кай возвращается в половине пятого с двумя друзьями из школы. Элис готовит спагетти и хочет открыть бутылку вина, но Дерри останавливает ее, сказав, что им пора домой. Они с Дэнни уходят в шесть. По-прежнему идет дождь. Маленькие ручейки грязной дождевой воды стекают по стапелю к пляжу и водопадами льются с крыш. Поднимается ветер, он сдувает капли дождя, и они заливают все вокруг.

С верхнего этажа Элис видит, что мужчина по-прежнему на берегу. Но теперь он передвинулся подальше от воды, к ограде, и сидит на мотке веревки. Его лицо обращено в небо, глаза закрыты, и Элис больно на него смотреть. Конечно, он может быть сумасшедшим. Может быть опасен. Но она вспоминает его печальные янтарные глаза и мягкость в голосе, когда он спросил, где находится. А она сидит в доме, полном народу, с охапкой дров, горящих в камине, в тепле, сухости и безопасности. Она не может просто сидеть и смотреть на него.

Она готовит ему чашку чая, переливает в термос, просит старших детей присмотреть за Романой и отправляется на пляж.

– Держи, – говорит она, протягивая ему термос.

Он берет чай и улыбается.

– Кажется, я сказала тебе, чтобы ты где-нибудь укрылся от дождя.

– Я помню, – отвечает он.

– Отлично. Но вижу, ты не последовал моему совету.

– Я не могу нигде спрятаться.

– Ты бездомный?

Он кивает. Потом качает головой. Потом говорит:

– Наверное. Я не знаю.

– Ты не знаешь? – мягко смеется Элис. – Ты давно тут сидишь?

– Я пришел сюда вчера ночью.

– Откуда ты пришел?

Он поворачивается и смотрит на нее. Его глаза широко раскрыты и полны страха.

– Я не знаю.

Элис слегка отстраняется. Она начинает жалеть, что сюда пришла. Влезла в это дело, как сказала Дерри.

– Серьезно? – спрашивает она.

Он смахивает со лба влажные волосы и вздыхает.

– Серьезно.

Потом наливает себе чашку чая и поднимает тост.

– За тебя, – говорит он. – Ты очень добрая.

Элис смотрит вдаль, на море. Она не знает, как отвечать. В какой-то момент ей хочется вернуться домой, в тепло, но потом она чувствует, что нужно еще ненадолго остаться. Она задает незнакомцу новый вопрос:

– Как тебя зовут?

– Думаю, – говорит он, опустив взгляд в чай, – я потерял память. В смысле, – он вдруг резко поворачивается к ней, – это было бы разумным объяснением, верно? Единственным разумным объяснением всего происходящего. Потому что я не знаю, как меня зовут. Но у меня должно быть имя. У каждого человека есть имя. Верно?

Элис кивает.

– И я не знаю, почему я здесь и как сюда попал. Чем дольше я обо всем этом думаю, тем больше уверен в том, что я потерял память.

– Ну да, – соглашается Элис. – Вполне возможно. Ты… Ты не ранен? – она указывает на его голову.

Он быстро ощупывает голову и смотрит на нее.

– Нет, – говорит он. – Не похоже.

– Ты уже терял память когда-нибудь раньше?

– Не знаю, – отвечает он с такой непосредственностью, что оба смеются.

– Ты же знаешь, что находишься на севере? – спрашивает она.

– Нет, – отвечает он. – Я не знал.

– А акцент у тебя южный. Ты оттуда?

Он пожимает плечами.

– Думаю, да.

– Боже, – не выдерживает Элис, – просто какое-то безумие. Полагаю, ты уже проверил все карманы.

– Ага, – ответил он. – И кое-что нашел. Но не представляю, что с этим делать.

– Это еще у тебя?

– Да, вот здесь, – он наклоняется в сторону и достает из заднего кармана кипу влажной бумаги. – Ой…

Элис смотрит на мокрый комок, а потом – в темнеющее небо. Проводит руками по лицу и вздыхает.

– Ладно. Похоже, я сошла с ума. Ну, на самом деле, я уже сумасшедшая. Но у меня на заднем дворе есть сарай, а в нем – комната-студия. Обычно я сдаю ее в аренду, но сейчас она пустует. Может, тебе переночевать там? Мы высушим эти бумажки и попробуем завтра привести тебя в порядок? Да?

Он поворачивается и смотрит на нее, словно не в силах поверить этим словам.

– Да, – говорит он. – Большое спасибо.

– Должна предупредить, – говорит она, поднимаясь на ноги, – у меня дома хаос. У меня трое очень шумных, невоспитанных детей и три жуткие собаки, вокруг полный бардак. Так что не ожидай священного порядка. Его и близко нет.

Он кивает:

– Честное слово, мне все равно. Совершенно не важно. Я просто очень благодарен тебе. Поверить не могу, как ты добра ко мне.

– Да, – говорит Элис, поднимаясь вместе с насквозь вымокшим незнакомцем по ступеням с пляжа и указывая ему путь к своему домику, – я тоже.

2

У Лили внутри все сжалось, как камень. Сердце колотится что есть силы, и это продолжается уже так долго, что ей кажется – она вот-вот упадет в обморок. Она встает и направляется к окну, как делала каждые несколько минут последние двадцать три с половиной часа. Через полчаса она снова вызовет полицию. Они сказали, что нужно прождать именно столько, прежде чем она сможет подать заявление и его официально признают пропавшим без вести. Но она поняла, что он пропал, еще вчера вечером, когда прождала его с работы на час дольше обычного времени. У нее по позвоночнику словно провели кусочком льда. Они вернулись из медового месяца всего десять дней назад. Он бежал домой с работы, иногда приходил даже раньше срока, но никогда не опаздывал ни на минуту. Он приходил домой с подарками, открытками в духе «женаты уже две недели», с цветами. Он врывался со словами: «Боже, детка, я так скучал» – и страстно прижимал ее к себе.

Но не прошлым вечером. Он не вернулся в половине шестого. И в семь. Минуты тянулись нескончаемо. Первый час на его телефоне были слышны гудки. А потом все вдруг прекратилось – ни гудков, ни автоответчика, только унылый высокий звук. Лили переполнило слепое, мучительное бессилие.

Полиция… Ну, до прошлого вечера у Лили не было никакого мнения о британской полиции. Как не может быть у человека мнения о местной прачечной, если он ни разу там не был. Но теперь ее мнение сформировалось. И весьма определенное.

Через двадцать минут она позвонит им снова. Не важно, как это выглядит. Она знает, что они думают. Они думают: глупая девчонка, с иностранным акцентом, возможно, невеста с сайта знакомств (а она не невеста с сайта знакомств. Они с мужем познакомились лично, в реальной жизни). Она знает – женщина, с которой она говорила, считает, что ее муж спутался с кем-то у нее за спиной. Что он ей изменяет. Что-нибудь в таком духе. Она поняла это по ее расслабленному голосу. «А не мог он просто задержаться после работы? – спросила она. – Отправиться в паб?» Помимо разговора, женщина явно была занята чем-то еще: может, листала журнал или красила ногти. «Нет! – ответила Лили. – Нет. Он не ходит в паб. Он просто едет домой. Ко мне».

Теперь, спустя время, она понимает – так говорить не стоило. Она так и видит сардонически поднятую бровь сотрудницы полиции.

Лили не знает, кому еще позвонить. Она знает, что у Карла есть мать, и однажды говорила с ней по телефону – в день свадьбы, но они пока не встречались. Ее зовут то ли Мария, то ли Мэри, то ли Мари, и она живет… Господи, Лили даже не знает, где она живет. Кажется, название населенного пункта начинается на букву «С». На западе? А может, на востоке. Один раз Карл говорил ей, но она не запомнила, а все телефонные номера Карл хранит в мобильном. Что она может сделать?

Еще она знает, что у Карла есть сестра. Ее зовут Сюзанна. Или Сьюзан? Она гораздо старше его и живет рядом с мамой в месте, которое начинается на букву «С». Они не общаются. Карл не рассказывал почему. А еще у него есть друг, Расс, который звонит каждые несколько дней, чтобы обсудить футбол, погоду, и еще он говорит, что в ближайшее время им нужно выбраться в паб, но это сложно устроить, потому что у Расса недавно родился ребенок.

Лили уверена: в жизни Карла есть и другие люди, но она знакома с ним лишь с февраля, замужем за ним всего три недели и живет с ним всего десять дней, поэтому не успела еще освоиться в его мире. И в этой стране. Она здесь никого не знает, и никто не знает ее. К счастью, Лили бегло говорит по-английски, и общение для нее – не проблема. Но все равно – здесь все очень сложно. И очень странно быть совершенно одной.

Наконец на часах отображается 6:01, Лили берет трубку и звонит в полицию.

«Здравствуйте, – говорит она мужчине на другом конце провода, – меня зовут миссис Лили Монроуз. Я хочу заявить о пропавшем человеке».

3

– Прошу прощения, – говорит женщина по имени Элис, склоняясь через маленький столик, чтобы открыть пару синих занавесок. – Здесь немного затхло. Я не принимала постояльцев уже несколько недель.

Он осматривается. Маленькая, отделанная деревом комнатка, с окошком в крыше и застекленной дверью, ведущей в задний сад Элис. Обстановка спартанская. Раскладушка у стены, раковина, холодильник, маленькая плита, портативный обогреватель, стол, два пластиковых стула, запачканный тростниковый коврик на полу. Но деревянные стены покрашены в элегантный оттенок зеленого, и на них висят очень симпатичные поделки: цветы, лица и здания, сделанные из кусочков старых карт разных оттенков, искусно сложенных вместе. Рядом с кроватью – украшенная бисером лампа. Общее впечатление довольно приятное. Но она права, запах есть: унылая смесь плесени и сырости.

– За соседней дверью – уличный туалет. Больше им никто не пользуется. А днем можешь воспользоваться душевой на первом этаже – она прямо возле заднего крыльца. Пойдем покажу, – ее голос звучит резко и немного испуганно.

Следуя за ней по усыпанному гравием заднему двору, мужчина внимательно рассматривает ее со спины. Высокая, довольно стройная женщина, возможно, немного полноватая в области талии. На ней – узкие черные джинсы и широкий свитер, вероятно, чтобы замаскировать талию и подчеркнуть длинные ноги. На ногах черные ботинки, немного напоминающие «Доктор Мартинс», но не совсем. Волосы – упругая масса цвета карамели, меда, патоки и грязи. «Плохое мелирование», – думает он и сразу удивляется, откуда он может разбираться в таких вещах. Может, он парикмахер?

Маленькая задняя дверь поддается ей не сразу, и она привычным движением ударяет по ней снизу ногой. Прямо и на три ступени вниз – узкая кухня, слева – дешевая дверь из клееной фанеры, ведущая в довольно печальную душевую.

– Мы все используем ту, что наверху, так что эта в твоем распоряжении. Хочешь принять душ? Чтобы согреться?

Она начинает поворачивать скрипучие краны, прежде чем он успевает ответить. Закатывает рукава своего просторного свитера, чтобы смешать воду, и он замечает ее локти. Морщинистые, бесформенные складки. «Лет сорок, сорок пять», – думает он. Она поворачивается и улыбается.

– Ну, – говорит она, – пока ванна наполняется, давай тебя чем-нибудь накормим. И положим это на обогреватель, – она берет у него мокрые кусочки бумаги, которые он нашел в карманах, и он снова идет за ней на кухню: стены покрашены ярко-красным, кастрюли висят на крючках над головой, раковина, заполненная грязной посудой, и пробковая доска с развешанными на булавках детскими каракулями. За маленьким столиком в углу сидит девочка-подросток. Она смотрит на него и переводит вопросительный взгляд на женщину.

– Это Жасмин. Моя старшая. Это, – она жестом указывает на него, – странный мужчина, которого я только что подобрала на пляже. Сегодня он поспит у нас в сарае.

Девочка по имени Жасмин поднимает бровь с пирсингом, глядя на мать, и посылает ему испепеляющий взгляд.

– Чудесно.

Внешне она совсем не похожа на маму. Темные волосы, брутальная короткая стрижка со слишком высокой челкой на лбу, которая, как ни странно, хорошо обрамляет ее квадратное лицо, полные алые губы и большие глаза. Она смотрится экзотично, напоминает мексиканскую актрису, чье имя он не может вспомнить.

Элис распахивает красный холодильник и озвучивает ему содержимое:

– Сэндвич с ветчиной? Хлеб с паштетом? Хочешь, подогрею цветную капусту с сыром? Еще есть старый карри. С субботы. Какой сегодня день? Среда. Уверена, он в порядке. Он ведь должен быть в порядке? Разве не для этого изобрели карри? Чтобы сохранять мясо?

Ему тяжело усваивать информацию. Принимать решения. Он подозревает, что именно поэтому просидел на пляже больше двенадцати часов. Он знал, что у него есть варианты. Но не мог сложить их в единое целое. И вместо этого сидел, тупо погрузившись в себя. Пока не пришла эта резкая женщина и не приняла за него решение.

– Мне правда все равно, – говорит он. – Что угодно.

– К черту, – она захлопывает дверцу холодильника, – закажу пиццу.

Он испытывает облегчение: за него приняли очередное решение. А потом неловкость: он вспоминает, что у него нет денег, кроме нескольких мелких монет.

– Боюсь, у меня нет денег.

– Да. Я в курсе, – отвечает Элис. – Мы же проверили твои карманы, помнишь? Все в порядке. Я заплачу. К тому же вот эта, – она кивает в сторону дочери, – питается воздухом. И в итоге мне все равно приходится выбрасывать ее порцию. Я просто закажу, сколько заказала бы обычно. Даже если бы тебя здесь не было.

Жасмин закатывает свои густо подведенные глаза, и он следует за Элис в маленькую гостиную, наклоняя голову, чтобы не стукнуться о низкую перекладину. Здесь сидит маленькая девочка со светлыми кудряшками, уютно устроившись рядом с другим подростком, худым и высоким, с явными афрокарибскими корнями. Оба отрываются от телевизора и с тревогой смотрят на него.

Элис роется в ящике письменного стола.

– Это мужчина, которого я нашла на пляже, – сообщает она, не оборачиваясь. Потом достает из ящика буклет, закрывает ящик и протягивает буклет подростку. – У нас сегодня пицца. Выбери что-нибудь.

Лицо мальчика озаряется радостью, и он выпрямляется, убирая руки девочки со своей талии.

– Романа, – представляет Элис, указывая на маленькую девочку, – и Кай, – показывает она на высокого подростка. – И да, это все мои родные дети. Я не приемная мать. Сядь наконец, ради бога.

Он опускается на маленький диванчик с цветочным орнаментом. Очень уютная комната. В камине горит огонь, удобная, немного потрепанная, но со вкусом подобранная мебель, темные поперечные балки на потолке, темно-серые стены, на которых висят светильники из уранового стекла. Прямо за окном висит викторианский уличный фонарь, за ним – гирлянда ярких белых огней, а за ней – серебристые отсветы моря. Атмосферно. Но Элис – явно не лучшая домохозяйка. Все заросло пылью, с балок свисает паутина, поверхности усыпаны мелким хламом, а ковер, похоже, ни разу не пылесосили.

Элис принимается раскладывать содержимое его карманов на обогреватель.

– Билеты на поезд, – бормочет она, расправляя бумажки, – на вчерашнее число, – она пристально вглядывается. – Не могу разобрать время. Кай? – она передает влажный билет сыну. – Можешь прочитать?

Мальчик берет билет, осматривает и отдает ей обратно.

– Семь пятьдесят восемь.

– Последний поезд, – говорит Элис. – Значит, ты делал пересадку в Донкастере. Приехал совсем поздно, – она продолжает разбирать бумаги. – Здесь какой-то чек. Не понимаю, что на нем написано, – она перекладывает его на обогреватель.

Ее лицо, пожалуй, можно назвать привлекательным. Правильные черты, маленькие ямочки на щеках, красивые губы. Под глазами – смазанные остатки нанесенной утром подводки, но больше никаких следов косметики. Она почти красотка. Но в ней чувствуется внутренняя жесткость.

– Еще чек. Еще чек. Салфетка? – она протягивает ему. Он качает головой, и она бросает ее в огонь. – Нечто вроде. Нет ни паспорта, ни других документов. Ты – полная загадка.

– Как его зовут? – спрашивает Романа.

– Я не знаю, как его зовут. Он сам не знает, как его зовут. Он потерял память, – Элис говорит это, словно это совершенно нормально, и маленькая девочка хмурит брови:

– Где потерял?

Элис смеется и говорит:

– Романа, ты хорошо умеешь придумывать имена. Он не может вспомнить, как его зовут, но как-то называть его нам придется. Как будем его называть?

Малышка пристально смотрит на мужчину. Он подозревает, что она придумает какую-нибудь детскую бессмыслицу. Но она отводит глаза в сторону, складывает губы и очень осторожно произносит слово Фрэнк.

– Фрэнк, – говорит Элис, задумчиво его оценивая. – Да. Фрэнк. Прекрасно. Умница, – она прикасается к кудряшкам девочки. – Ну, Фрэнк, – улыбается она, – думаю, твоя ванна готова. Полотенце на кровати, мыло на краю ванной. Когда закончишь, пицца уже должна быть здесь.

Он не помнит, как выбирали пиццу, и сомневается, что Фрэнк – его настоящее имя. У него голова идет кругом от этой женщины с ее назойливой уверенностью. Но он знает точно: у него мокрые носки, мокрые трусы, мокрая кожа, он промерз насквозь и больше всего на свете ему сейчас хочется попасть в горячий душ.

– Ой, – вспоминает он. – Сухая одежда. Хотя я с удовольствием снова надену эти вещи. Или можно…

– Кай может одолжить тебе штаны. И футболку. Я оставлю их для тебя возле задней двери.

– Спасибо, – говорит он. – Огромное спасибо.

Он встает, чтобы выйти из комнаты, и замечает, как она обменивается взглядами со своим сыном-подростком, и маска решительной беззаботности на мгновение спадает. Мальчик выглядит взволнованным и недовольным; он слегка качает головой. Она отвечает твердым кивком. Но и в ее глазах виден страх. Словно она начинает сомневаться в собственном решении. И задумываться, что этот мужчина вообще делает в ее доме.

В конце концов, он может быть кем угодно.

4

– Расскажите о своем муже, – просит сотрудница полиции по имени Беверли. – Сколько ему лет?

Лили теребит низ футболки.

– Сорок.

Она видит, как брови полицейской непроизвольно взмывают вверх.

– А вам?

– Мне двадцать один, – отвечает она. Ей хочется закричать – какая разница? Всего девятнадцать лет. Когда за жизнь можно прожить девяносто. И что?

– И его полное имя?

– Карл Джон Роберт Монроуз.

– Спасибо. И он проживает по этому адресу? – она оглядывает маленькую гостиную квартиры, куда они с Карлом въехали, когда вернулись с медового месяца, проведенного на Бали.

– Да. Конечно! – Лили осознает, что ответила грубо, даже не успев окончить фразы. Она осознает, что для коренных жителей Великобритании ее манеры могут показаться довольно резкими.

Сотрудница полиции выразительно смотрит на нее и шумно заполняет форму заявления.

– И расскажите мне про вчерашний день. Во сколько вы видели мужа в последний раз?

– Он уехал в семь утра. Он уходил в семь каждое утро.

– И куда он ездит на работу?

– Он работает в Лондоне. В финансовой компании.

– А вы звонили в его компанию?

– Разумеется! Первым делом!

Неужели эта женщина считает ее идиоткой, которая звонит в полицию, прежде чем позвонить на работу?

– И что они сказали?

– Что он ушел с работы в обычное время. Как я и ожидала. Каждый день Карл возвращается домой на одном и том же поезде. Если он задержится на работе, то опоздает на него.

– Хорошо. А вы разговаривали с ним по телефону? Когда он ушел с работы?

– Нет. Но он прислал мне сообщение. Вот.

Она включает телефон и показывает его полицейской – сообщение уже там, открыто заранее.

«Знаешь, в чем безумие? Вот в чем: сейчас я люблю тебя еще сильнее, чем любил сегодня утром! Увидимся через час! Если бы я мог, то заставил бы поезд ехать еще быстрее! Ххххх».

– И вот, смотрите, – показывает она, проматывая историю переписки, – это написано позавчера.

«Неужели ты действительно моя жена? Неужели мне так повезло?! Мне не терпится тебя обнять. Еще пятьдесят восемь минут!»

– Видите, – говорит Лили, – сильнее всего на свете этот человек хотел возвращаться по вечерам домой. Теперь вы понимаете, почему я уверена, что случилось что-то плохое?

Сотрудница полиции возвращает Лили телефон и вздыхает.

– Похоже, у него все серьезно, – со смехом замечает она.

– Это не шутка, – говорит Лили.

– Нет, – полицейская мгновенно становится серьезной. – Я этого и не говорила.

Лили тяжело вздыхает. И напоминает себе, что нужно стараться быть любезной.

– Простите, – бормочет она. – Я очень переживаю. Прошлую ночь мы впервые провели не вместе. Я не спала. Ни минуты.

Она отчаянно взмахивает руками и снова опускает их на колени. Ее собеседница смягчается, когда видит, что глаза Лили застилают слезы, и мягко сжимает ее руку.

– Итак, – она убирает руку. – Вы получили сообщение прошлым вечером, в пять. А потом?

– Ничего. Ничего. Я позвонила ему после шести и звонила снова, и снова, и снова, пока его телефон не разрядился.

Полицейская на мгновение замирает, и Лили чувствует, что ее наконец понимают, что впервые с тех пор, как Карл не вернулся прошлым вечером домой, кто-то верит, что он мог действительно пропасть, и не в кровати другой женщины.

– Где он садится на поезд?

– На вокзале Виктория.

– Всегда на один и тот же?

– Да. На пять ноль шесть, до Восточного Гринстеда.

– И он прибывает в Окстед в..?

– Пять сорок четыре. От станции досюда идти пятнадцать минут. И он приходит домой в пять пятьдесят девять. Каждый вечер. Каждый вечер.

– А вы работаете, мисс Монроуз?

– Нет. Я учусь.

– Где именно?

– Здесь. Я на заочном обучении. Бухгалтерское дело. Продолжаю учебу, которую начала на Украине. Мне пришлось уехать и оставить университет, чтобы быть с Карлом. И теперь нужно закончить начатое, – она пожимает плечами.

– И как долго вы здесь живете? В Великобритании?

– Неделю. И три дня.

– Ого. Недолго.

– Да, недолго.

– У вас прекрасный английский.

– Спасибо. Моя мама – переводчик. Она научила меня говорить на нем не хуже себя.

Полицейская надевает на ручку колпачок и задумчиво смотрит на Лили.

– Как вы познакомились? С мужем?

– Через маму. Она переводила на конференции по финансовым услугам в Киеве. Им были нужны люди, чтобы присмотреть за делегатами – показать им город, заказывать такси, все в таком духе. А мне были нужны деньги. Меня приставили к Карлу и некоторым его коллегам. И с первой же минуты стало понятно – я выйду за него замуж. С первой же минуты.

Сотрудница полиции зачарованно смотрит на Лили.

– Ух ты, – изумляется она. – Ух ты.

– Да, – соглашается Лили, – именно так.

– Ну, хорошо, – полицейская убирает ручку в карман и закрывает блокнот. – Посмотрим, что можно сделать. Не уверена, что у нас достаточно аргументов, чтобы заявлять о вашем муже как о пропавшем без вести. Но если сегодня вечером он не появится, позвоните снова.

У Лили падает сердце:

– Что?

– Уверена, ничего страшного не случилось. Правда. В девяти случаях из десяти – причина проста и невинна. Уверена, он вернется домой прежде, чем вы ляжете спать.

– Правда? Я знаю, вы в это не верите. Я уверена – вы верите мне. Уверена, это так.

Полицейская вздыхает.

– Ваш супруг – взрослый человек. Он не в группе риска. Я не могу открыть дело. Но давайте я проверю его данные в нашей базе, посмотрю, не приводили ли кого-нибудь подходящего под его описание.

У Лили сжимается сердце:

– Приводили?

– Да. Ну, понимаете. Приводили в полицейский участок. На допрос. И отправлю запрос в местные больницы. Может, он попал к ним.

– О боже.

Лили представляла эти картины всю ночь. Карл под колесами автобуса, заколотый ножом и брошенный умирать в переходе, плывущий лицом вниз по темным водам реки Темзы.

– Пока это все, что я могу для вас сделать.

Лили понимает, полицейская оказывает ей любезность, и заставляет себя улыбнуться.

– Спасибо. Я вам очень признательна.

– Но мне нужна фотография. У вас есть подходящая?

– Да, да, конечно.

Лили роется в сумочке, открывает кошелек и достает снимок из фотобудки: Карл, серьезный и красивый. Она передает карточку полицейской, ожидая, что та скажет что-нибудь насчет его невероятной привлекательности. Или насчет того, что он похож на Бена Аффлека. Но та просто прячет снимок в блокнот и произносит:

– Я вам его верну, обещаю. А пока поговорите с его друзьями и семьей. С его коллегами. Может, удастся что-нибудь выяснить.

Оставшись одна, несколько минут Лили стоит и смотрит в окно. Внизу – маленькая парковка. Там стоит черный «Ауди А5» Карла, на том самом месте, где он оставил его после воскресной поездки в супермаркет. От одной мысли о совместном походе в супермаркет с Карлом ей хочется свернуться в комочек и зарыдать.

Потом она оборачивается и смотрит на их дом. Квартиру, которую Карл для них выбрал, новую квартиру в новом доме, где никто не пользовался до них кухней, а крышка унитаза была еще заклеена бумажной лентой. Новое место, чтобы начать новую жизнь. С тяжелым сердцем Лили начинает открывать и обыскивать ящики, просматривать бумаги, пытаясь отыскать какую-нибудь неизвестную ей ранее деталь о муже, которая поможет разгадать загадку его исчезновения.

5

В пять утра дождь наконец заканчивается. Мягкий солнечный свет окрашивает небо в серебристо-серый цвет, и нахальный птичий гвалт вперемешку со скрипом лодок вдоль стапеля заставляют Элис прийти в себя. Неприятное пробуждение. Она заснула всего час назад, а предыдущие пять часов провела в состоянии повышенной тревоги, прислушиваясь к каждому отдельному звуку ночного шума, каждому скрипу старого дома, пугаясь каждого всполоха лунного света, отраженного с поверхности воды у нее за окном.

У нее в сарае не впервые ночует странный человек. За прошедшие годы она сдавала его многим незнакомцам. И порой куда более странным, чем Фрэнк. Но она хотя бы знала, кто они такие, откуда пришли и зачем. У них была история.

Но этот человек, «Фрэнк», вышел на сцену с другой стороны, тихо, без сценария. Его обаяние – а он очень обаятелен – ее нервирует. Кусочки и обрывки бумаг в его карманах не дали никакой ценной информации, кроме того, что во вторник вечером он приехал с вокзала Кингс-Кросс в Рэдинхауз-Бэй, а в какой-то другой момент своей недавней жизни потратил двадцать три фунта в хозяйственном магазине и купил багет и банку колы в закусочной.

Приняв ванну, он вышел на кухню в одежде Кая – порозовевший, взволнованный и ужасно смущенный. С мокрыми густыми каштановыми волосами и босиком. «Красивые ноги», – подметила Элис. К сведению. Она смотрела, как он ел пиццу, пытаясь сдержать импульс запихнуть себе в рот все сразу из-за сильного, дикого голода. Она предложила ему пиво, и он на мгновение замешкался, видимо, пытаясь определиться, любит ли он пиво или нет.

– Бери, – сказала она. – Давай узнаем о тебе хотя бы это.

Он взял пиво, и картина получилась немного странная – они вчетвером стоят и едят пиццу в компании большого испуганного мужчины в подростковой толстовке. Тут и не знаешь, что и сказать.

Когда он ушел спать, все дети повернулись к ней с холодным неодобрением во взгляде.

– Мам, что ты творишь? – наконец подала голос Жасмин.

– Где твое сострадание? – ответила Элис. – Бедный человек. Ни куртки. Ни денег. В такую погоду, – она жестом показала на кухонное окно, на крупный, сильный дождь, бьющий по стеклу.

– Он мог пойти в другое место, – добавил Кай.

– Да? Куда, например?

– Не знаю. В гостиницу.

– Кай, у него нет денег. В этом вся проблема.

– Да, только я не понимаю, почему это наша проблема.

– Господи, – простонала Элис, хотя и понимала, что дети правы, – ребята, у вас что, совсем нет человеческого милосердия? Чему вас вообще учат в школе?

– Ну, про педофилов, мошенников, вуайеристов, насильников и…

– Нет, – перебила Элис, – этому вас учат СМИ, и я вам тысячу раз уже говорила: по существу, все люди хорошие. Он – потерянная душа. Я – добрый самаритянин. Завтра в это время его уже не будет.

– Запри заднюю дверь, – сказал Кай. – На два оборота.

В тот момент она не приняла его беспокойство всерьез, но позднее, крикнув «спокойной ночи» в темное пространство между задней дверью и сараем, она заперла за собой дверь. И потом еще закрыла на засов. И никак не могла заснуть. Представляла то большую мужскую руку, зажимающую нежный подбородок ее спящей малышки, и ее широко раскрытые от ужаса глаза. Или шаги этого странного человека в гостиной, тихо открывающего ящики в поисках золота или айпадов. Или как он подглядывает за силуэтом ее старшей дочери, бездумно раздевающейся перед окном. Хотя ее окно выходит на другую сторону. И хотя ее дочь никогда бы так не сделала, потому что глупое дитя считает себя толстой. Но все равно.

Элис оставляет попытки поспать и решает воспользоваться возможностью встать пораньше. Она пересекает комнату и вытаскивает из розетки айпад, включает приложение веб-камеры и какое-то время наблюдает за пустой гостиной родителей. С тех пор как они оба… Заболели, как она предпочитает называть то, что случилось с ними, избегая слов «слабоумие» и «старческий маразм», они начали вставать все позже и позже. Их утренняя сиделка приходит в десять, и ей приходится вытаскивать их из постелей, словно пару невыспавшихся подростков.

Она отключает айпад и распахивает шторы. После дождя море ровное, как стекло, и над ним поднимается розово-желтое солнце, сочное, как на Карибах. Гирлянды огоньков еще горят, как и фонари. Блестит угольно-черный тротуар. Красота!

Элис принимает душ, тихо передвигаясь по дому, чтобы не разбудить никого раньше времени. Возвращается в комнату и приводит себя в порядок. Обычно у нее никогда не хватает на это времени. Обычно она встает слишком поздно и успевает только убедиться, что выходит из дома не голышом. Она обнаруживает, что волосы выглядят весьма эксцентрично. Ее последнее мелирование было довольно смелым, или, как сказала Жасмин, полосатым. А теперь сквозь него виднеются непрокрашенные корни волос цвета соли с перцем. Дождливый день тоже не пошел на пользу ее прическе.

Она стирает остатки вчерашней подводки для глаз и принимается выискивать в верхнем ящике туалетного столика косметичку, которая обычно извлекается на свет лишь по особым случаям. Она пытается убедить себя, что делает это из-за того, что у нее появилось время. И это никак не связано с привлекательным мужчиной у нее в сарае. Она убирает безумную, напоминающую барсука шевелюру в пучок, находит чистые джинсы, просторную рубашку, которая скрывает живот, но облегает грудь, и любимые серьги с сине-зелеными камнями, оттеняющими цвет ее глаз.

Элис из тех женщин, кого мужчины часто называют сексуальными. И даже вульгарными. Она никогда не боролась за красоту. Никогда не считала узкое платье и туфли на каблуках подходящим нарядом (хотя когда она наряжается, то смотрится вполне естественно). Обычно Элис не заморачивается насчет своей внешности. Но по какой-то странной причине – не сегодня.

У двери спальни появляется Романа – спутанные светлые кудри, мешковатая пижама. Вместе с Гриффом они крадутся вниз по узкой лестнице с открытыми ступенями, ведущей в коридор. Другие собаки молча приветствуют их, растянув пасти в черногубые улыбки и молотя хвостами по плитке. Элис слегка задерживает дыхание, когда они заходят на кухню, беспокоясь о том, что скрывается за задней дверью, нервничая из-за непредсказуемости грядущего дня. Она наполняет собачьи миски мясом, делает для Романы поджаренный багет с арахисовым маслом, а себе – огромную кружку чая и миску мюсли. И все время поглядывает на заднюю дверь. С сомнением и тревогой.

Но к восьми тридцати, когда Кай и Жасмин уезжают на школьном автобусе, а она выходит из дома с собаками и Романой, его по-прежнему не видно и не слышно. В сарае стоит гробовая тишина, словно там вообще никого нет.

Дерри встречает ее у ворот школы, которые только открывает охранник, и смотрит удивленно.

– Ты рано. И… – она всматривается внимательнее, – на тебе косметика.

– Ерунда, – отмахивается Элис.

– Что происходит?

– Пришел дядя, – поясняет Романа. – Мокрый дядя с пляжа.

Элис закатывает глаза.

– Он не пришел, – поправляет Элис. – Я пригласила его сама. Обсохнуть. Принять душ и что-нибудь поесть. Уверена, он уже ушел.

Но сорок минут спустя, когда она возвращается домой, занавески в сарае открыты, и внутри заметно какое-то движение. Старым полотенцем она вытирает с собак пятна грязи, быстро смотрится в зеркало и включает чайник.

* * *

Ночью ему снились удивительные сны. После долгих часов пустоты и отсутствия мыслей в голове окунуться вдруг в мир людей, впечатлений и мест оказалось весьма бодрящим опытом. Он цепляется за тающие обрывки мыслей и воспоминаний, предполагая, что в них может заключаться что-то существенное, какая-нибудь нить, которая поможет ему вернуться к себе. Но они уплывают, и все его попытки тщетны.

Он садится в кровати и с силой растирает лицо. Занавески в комнате из очень тонкой ткани и пропускают утренний свет, идущий снаружи, – ярко-синий после ночного дождя. Он слышит, как в дверь кто-то скребется, выглядывает сквозь занавески в окно и встречается взглядом с темными глазами собаки. Кажется, пес вот-вот улыбнется, но потом его пасть растягивается все сильнее, обнажая зубы и десны, слышится рычание, и он поспешно опускает штору. Ну, он хотя бы может вспомнить, где сейчас находится. Вспомнить чай из термоса, пиццу на кухне, длинноногую женщину с пышной светлой шевелюрой и горячую ванну в заплесневелой, гулкой комнатушке. И еще вспомнить имя Фрэнк, которое ему даровала прошлым вечером маленькая девочка с золотыми кудряшками.

Он хочет пойти в туалет, хочет почистить зубы, но собака за дверью сходит с ума, а он вовсе не уверен, что она лает просто ради развлечения. Это… Он тщетно пытается вспомнить название породы. Если вообще когда-нибудь ее знал. Но это собака из тех, кого держат бандиты. Мускулистая и квадратная, с огромной челюстью.

Он открывает занавески и смотрит на собаку. Та начинает лаять еще громче. А потом из маленькой задней двери дома появляется Элис. С сердитым видом она что-то кричит собаке и хватает ее за ошейник; потом видит его лицо и подходит к нему поближе.

– Так и не вспомнил, кто ты такой? – спрашивает она, одной рукой протягивая ему кружку чая, а другой придерживая собаку.

Он берет кружку и отвечает:

– Нет. По-прежнему без понятия. Видел полно странных снов, но ни один не могу вспомнить, – он пожимает плечами и ставит кружку на столик возле двери.

– Ну, – говорит она, – как будешь готов, заходи. Я оставлю дверь открытой. Если ты голодный, могу приготовить завтрак. У меня есть свежие яйца.

Немного позже, когда он наклоняет голову, чтобы пройти в заднюю дверь, в коттедже царит тишина. Детей нет. Элис, уткнувшись в экран гаджета, вздыхает.

– Где все? – интересуется мужчина.

Она смотрит на него, как на дурака, и отвечает:

– В школе.

– Ах да. Конечно.

Она отключает айпад и закрывает его чехлом.

– Как думаешь, у тебя есть дети?

– Боже, – это еще не приходило ему в голову. – Не знаю. Может быть. Может, и не один. Я ведь даже не знаю, сколько мне лет. Как думаешь, сколько мне лет?

Она пристально изучает его лицо накрашенными сине-зелеными глазами.

– Думаю, где-то между тридцатью пятью и сорока пятью.

Он кивает.

– А тебе сколько лет?

– Дамам не принято задавать такие вопросы.

– Прости.

– Все нормально. Я никакая не дама. И мне сорок один.

– А дети. Где их отец?

– Отцы, – поправляет она. – Отцы. В создании традиционной семьи для своих детей я потерпела полный провал. Отца Жасмин я встретила на курорте. В Бразилии. Поняла, что беременна, уже дома, спустя две недели, когда отыскать его уже было невозможно. Папа Кая жил со мной по соседству в Брикстоне. У нас был, прости за выражение, дружеский секс. И однажды, когда Каю было примерно пять, он просто исчез. Вместо него заселилась другая семья. Вот и все. А отец Романы был любовью всей моей жизни, но… – она делает паузу. – Он сошел с ума. Сделал дурную вещь. И теперь живет в Австралии. Вот так, – вздыхает она.

Он молчит, пытаясь подобрать подходящие, не обидные для нее слова.

– Значит, ты никогда не была замужем?

Она сухо смеется.

– Никогда. Мне ни разу не удалось захомутать мужчину.

Он снова молчит, опускает взгляд на свои руки.

– На мне нет обручального кольца.

– Нет. Но это не значит, что ты не женат. Может, ты из тех засранцев, кто отказывается носить кольца.

– Да, – смутно соглашается он. – Может быть.

Она вздыхает и закатывает рукава своей рубашки. Длинные впадины на ее предплечьях о ком-то ему напоминают.

И вот! Моментально, всепоглощающе. Его мать. У его матери такие же впадины. И еще маленькие мешочки морщинистой кожи на кончиках локтей, такие, какие он заметил вчера у Элис. У него есть мать. Мать с руками! Он улыбается и говорит:

– Я кое-что вспомнил! Я только что вспомнил руки моей матери.

– Ого, – откликается она, просияв, – отлично. Можешь вспомнить другие части ее тела?

Он с грустью качает головой.

– Слушай, – говорит она. – Вчера вечером я сидела в гугле, искала твои симптомы. Похоже, если только это все не какой-то прикол, у тебя так называемая «реакция бегства».

– Ясно.

– Это тебе о чем-нибудь говорит?

– Нет.

– Ага, – она проводит рукой по лбу. – Ну, это что-то вроде амнезии, но провоцируется не травмой головы, не алкоголем, не наркотиками, ничем таким. Обычно бывает вызвано эмоциональной травмой. Часто – когда человек видит или вспоминает что-нибудь из прошлого, то, что его сознание вытесняло. Мозг отключается, срабатывает механизм самозащиты, и с людьми происходит то, что случилось с тобой. Они оказываются в каком-нибудь месте, не помня, кто они такие, откуда пришли и какого черта там делают. Вообще, удивительный эффект.

– И что потом происходит с этими людьми? В смысле, мне станет лучше?

– Да, у меня отличные новости. Ну, почти отличные. Они все выздоравливают. Иногда за несколько часов, обычно дней, порой недель. Но это проходит. Память к тебе вернется.

– Ух ты, – говорит он, медленно кивая. Он чувствует, что его тело оцепенело. Хотя знает, что должен быть рад такой новости. Но не так легко рассуждать о возможности вспомнить, кто ты такой, если ты не помнишь, кто ты такой.

– И вот, смотри, – продолжает Элис, – ты только что вспомнил руки матери. Конечно, откровением это не назовешь. Но значит, твои воспоминания по-прежнему на месте, нужно их только разблокировать. Итак, главный вопрос: что теперь?

– В смысле?

Что теперь. Для него эта фраза не имеет никакого значения.

– В смысле, наверное, мы с тобой должны пойти в полицию, разве нет?

Он интуитивно реагирует на это предложение. Все мышцы сокращаются, кулаки крепко сжимаются, дыхание учащается, пульс ускоряется. Это самая бурная реакция из всех, что он испытывал с тех пор, как оказался на пляже две ночи назад.

– Нет, – как можно мягче отвечает он, но слышит… Что это? Злость? Ужас? Он слышит это в собственном тоне. У него ощущение, что он прижимал кого-то, из всех сил прижимал к стене. Он чувствует горячее дыхание на своей щеке.

– Нет, – еще мягче повторяет он. – Я не хочу, я думаю… Можно я останусь здесь на еще одну ночь? Может, память вернется. Может, сходим в другой раз. Если…

Элис кивает, но он чувствует ее сомнение.

– Конечно, – помолчав, отвечает она. – На еще одну ночь. Конечно. Но если ты, черт побери, так и не вспомнишь, кто ты такой, сам понимаешь. Потому что я обычно сдаю ту комнату в аренду, дополнительный доход, так что…

– Я понимаю. Одна ночь.

Она неуверенно улыбается.

– Хорошо. Но пусть они поскорее возвращаются. В смысле, воспоминания.

Она встает и берет коробку яиц, таких свежих, что на них еще остались налипшие перья.

– Глазунью? Болтунью?

– Не знаю. Решай сама.

6

Лили сидит в полицейском участке, в комнате ожидания. Она сжимает пакет с маленьким альбомом свадебных фотографий и паспорт Карла. Больше в его ящиках и коробках она ничего не нашла. Вообще ничего. Ни детских фотографий. Ни свидетельства о рождении. Никаких именных документов. Один ящик был заперт, но она просунула туда руку из-под верхнего и ничего не нащупала. «Странно», – подумала она. Но, видимо, все хранится в доме у его матери. Карл – аккуратный человек и минималист. Логично, что он не захотел захламлять свою красивую новую квартиру бесполезными и ненужными вещами.

В другой руке у нее – бумажный стаканчик кофе. Ей не следовало его покупать – у нее в кошельке тридцать восемь фунтов наличными, и нет доступа к счету в банке. За все платил Карл. Он готовил для нее отдельный счет в банке, собирался класть туда деньги каждый месяц, пока она не закончит учебу. Придется попросить маму прислать денег. Но на это уйдет определенное время. Итак, тридцать восемь фунтов. Ей не следовало покупать большой кофе. Но он ей нужен. Она вообще не спала.

С вежливой улыбкой к ней выходит крупная дама-полицейская по имени Беверли.

– Доброе утро, миссис Монроуз. Пройдемте со мной! Я подыщу комнату, где мы сможем поговорить.

Лили идет за ней по коридору в маленькую комнатку, где пахнет черствым кексом.

– Итак, – говорит сотрудница полиции, когда они обе садятся. – Судя по всему, мистер Монроуз так и не появился?

– Нет. Конечно. Иначе я бы не пришла.

– Это просто фигура речи, миссис Монроуз.

– Да, я понимаю.

Беверли улыбается странной улыбкой.

– Итак, вы хотите подать официальное заявление о пропавшем без вести.

Она щелкает ручкой и переворачивает страницу в блокноте.

– Да. Пожалуйста.

– Вчера я проверила вашего мужа по нашей системе, миссис Монроуз. Ничего. Его нет ни в одной из лондонских больниц и ни в одном из полицейских участков.

Лили кивает.

– Я все-таки обыскала квартиру, – сообщает она. – Пыталась найти что-нибудь полезное. Но, понимаете, квартира совсем новая. Мы только переехали. Думаю, возможно, он оставил все бумаги у матери.

– А вы говорили с его матерью?

– Нет. Я даже не знаю, где она живет. Ее номер был у Карла в телефоне. Он нигде не записан.

– Как ее зовут?

– Мария. Кажется, так.

– Значит, Мария Монроуз? – она ждет подтверждения Лили, прежде чем записать. – И где она живет?

– Не знаю. Где-то на западе. Место начинается на букву «С».

Беверли корчит гримасу.

– Слау? – предполагает она. – Суиндон?

– Не знаю, – пожимает плечами Лили. – Может быть.

– Хорошо. А остальная семья? Братья? Сестры?

– Есть сестра, зовут Сюзанна. Вроде бы так. Живет там же.

– Она замужем?

– Не знаю. Да. Кажется, да. По-моему, у него есть племянник.

– Значит, возможно, Сюзанна Монроуз. Возможно, нет? – Она записывает.

Лили кладет пакет себе на колени и нащупывает паспорт.

– Вот что я нашла, – говорит она, выкладывая его перед Беверли.

Беверли заглядывает в него и замечает:

– Действительный. Хорошо. Так мы хотя бы можем исключить вероятность, что он уехал.

Лили фыркает:

– Разумеется, он не мог уехать.

Она замечает, что Беверли слегка закатывает глаза и несколько раздраженно вздыхает.

– Мне придется его забрать, – сообщает она, прикоснувшись к паспорту. – Проверить по нашей системе.

– Конечно. И еще вот это, – Лили подталкивает через стол к Беверли альбом. – Эти фотографии лучше той, что у вас. На них он улыбается, и можно понять, что он за человек. И увидеть, что он был счастлив и не собирался от меня убегать.

Она наблюдает, как Беверли пролистывает альбом.

– И это было в..?

– Киеве. Да. Он хотел, чтобы я вышла замуж в родной стране, в окружении семьи и друзей. Чтобы я была счастлива и спокойна. А не напряжена в чужом месте. С чужими людьми. Он – лучший мужчина на свете. Мой друг, мой отец, мой любовник, мой муж. Все, – только сейчас Лили замечает, что прижала к сердцу кулак, а из ее глаз льются слезы. – Извините, – смущается она.

– Не извиняйтесь, – успокаивает Беверли. – Ваши чувства можно понять. Вам есть к кому обратиться? Есть ли родственники в этой стране? Кто может побыть с вами какое-то время и позаботиться о вас?

– Нет. Нет. У меня здесь никого.

– Да уж, – сочувствует Беверли, – очень жаль. Ну, может, вы попросите ненадолго приехать кого-нибудь из родных?

– Да. Может быть.

Позднее, когда она уже поднималась по лестнице в квартиру, Лили переполняет жуткая смесь возбуждения и ужаса. Может, он там, думает она, по другую сторону двери? Сидит в помятой рубашке и галстуке, готовый рассказать о своих злоключениях? Но с каждой новой ступенькой в ней растет понимание: его там нет. Она открывает дверь навстречу вакууму одиночества. Тишина пугает. Раньше она никогда не была одна. Никогда. На несколько мгновений она застывает, слегка покачиваясь, словно захваченная врасплох пустотой. Слышно, как в раковину падает капля воды, как гудит холодильник, как открывается и закрывается внизу входная дверь. А потом она подпрыгивает: звонит телефон.

Она бежит к телефону и хватает трубку:

– Да.

– Здравствуйте, это сотрудник полиции Трэвис. Это миссис Монроуз?

– Да. Да, это я.

– Я звоню, потому что… Вообще-то, это довольно странно, но мы проверили по нашей системе паспорт вашего мужа, и, откровенно говоря, миссис Монроуз, технически вашего мужа не существует.

– Простите, что?

– Его паспорт – подделка, миссис Монроуз. Карла Джона Роберта Монроуза на самом деле не существует.

Часть II

7

1993

Каждый год они арендовали один и тот же дом. Обшарпанный коттедж береговой охраны в городке Рэдинхауз-Бэй в Восточном Йоркшире. Кривой и косой, он сравниться не мог с их собственным домом в Кройдоне, современным и чистым, с сияющими белыми ваннами, кремовыми коврами и двойными стеклопакетами.

Коттедж «Рэббит» был сырым и плохо обставленным. Маленькая кухонька, пожелтевшие от никотина стены. Рядом с кухней размещалась маленькая спальня, а на втором этаже – две спальни еще меньшего размера. Матрасы были в буграх, а постельное белье – изношенным и дырявым. Когда шел дождь, вода протекала внутрь дома, и в помещениях стоял очень странный запах: соленый и рыбный, сырой и прокуренный. Но родители Грея и Кирсти были по необъяснимой причине очарованы этим местом. Они твердили что-то про особую атмосферу и местных жителей. Не говоря уж о воздухе, видах, прогулках и рыбе. Они любили это место в детстве: резиновые сапоги, охота на крабов, ярмарки с аттракционами и чипсы. Но теперь Кирсти было пятнадцать, Грею семнадцать, и коттедж «Рэббит» был в буквальном смысле последним местом на земле, где они хотели бы оказаться. Они приехали сюда сырым июльским днем, в дурном настроении после особенно долгой – по их ощущению – поездки по шоссе М1, во время которой Тони, их отец, не позволил им включить свою музыку и, как обычно, переключался с одной местной радиостанции на другую, чтобы быть в курсе дорожных происшествий.

С тех пор как они впервые приехали в Рэдинхауз-Бэй, здесь изменились правила парковки. Тогда можно было припарковаться прямо перед домом и выгружать вещи среди толпы отдыхающих. Теперь же приходилось оставлять машину на парковке на окраине города и идти пешком. И потому им пришлось выгружать картонные коробки, наполненные зерновыми завтраками и молоком с долгим сроком хранения, туалетной бумагой и готовыми супами, и тащиться с этим вверх по холму. Вслед за этой ношей настал черед чемоданов, свернутых полотенец и покрывал. Пока они шли, прошел мелкий летний дождик, и к тому времени, как они разгрузили машину и закрыли за собой дверь коттеджа «Рэббит», от них шел пар, как от тротуаров в Нью-Йорке, и настроение у всех было поганое.

– Боже, – изумился Грей, опуская картонную коробку на кухонный стол и оглядываясь вокруг, – неужели они покрасили коттедж?

Действительно, на стенах больше не было отвратительного налета, и повсюду были развешаны знаки «Курение запрещено» – раньше их не было.

Он затащил свой рюкзак наверх по узкой лестнице и бросил на пустую односпальную кровать. Белье и одеяло лежали в ногах, сложенные в стопку. Окно в его комнате выходило на море. Родители предпочитали заднюю комнату, она была тише – в летнее время на улице бывало довольно шумно. Неподалеку располагались три паба, к тому же каждый год летом приезжала ярмарка паровых машин, и громкие звуки ее фисгармоний разносились по всему побережью при малейшем бризе.

Но Грей был не против шума. Приятное разнообразие после их тихой улицы в Кройдоне, где единственным шумом в это время года было гудение газонокосилок и пчел. Ему нравились пьяные выкрики, эхо и звук шагов по булыжникам в темноте.

Они приехали на две недели. Грей пытался убедить родителей позволить ему вернуться на неделю раньше – он хотел попасть на вечеринку, где должна была быть девушка, которая ему нравилась. Плюс, судя по прогнозу, погода на юге должна была быть куда лучше. Но они сказали: «Нет». Сказали: «В следующем году, когда тебе исполнится восемнадцать». А Кирсти посмотрела на него обжигающим, молящим взглядом, словно говоря: «Нет, пожалуйста, не оставляй меня здесь одну».

Они были довольно близки, насколько могут быть близки брат и сестра. Она была привязана к нему с детства, прибегала и просила помочь с разбитыми коленками и развязанными шнурками, но оставляла его в покое, если он просил. Они приглядывали друг за другом особым образом, как замкнутые, но благонамеренные соседи. В общем, он согласился на две полные недели, надеясь, что девушка будет еще свободна, когда он вернется.

Внизу отец Грея разжигал камин, а мама раскладывала еду в потрескавшиеся кухонные шкафы. Кирсти лежала на диване, свернув в комок свои долговязые конечности и дешевый трикотаж, и читала журнал. Снаружи по-прежнему накрапывал дождь, но на горизонте, среди облаков, появился вселяющий надежду просвет.

– Пойду погуляю, – сообщил Грей.

– Куда? – спросил папа.

– Просто пройдусь по променаду.

– В такую погоду? – папа показал на покрытое каплями стекло.

– У меня есть непромокаемая куртка. К тому же, похоже, скоро будет просвет.

– Можно с тобой? – оторвалась от журнала Кирсти.

– Да, конечно.

Она побежала к передней двери, натянула кроссовки и взяла с вешалки дождевик.

– Только не долго, – крикнула с кухни мама, – я заварила чай, будет пирог.

Выбравшись из тесноты коттеджа, Грей почувствовал, как давление в висках спадает, расслабляется челюсть и прохладный дождь освежает уставшее от дороги тело. Его сестра, уже почти одного с ним роста, с длинными ногами и волосами, все еще продолжала расти. Он надеялся, они достаточно похожи, чтобы окружающим было понятно: между ним и этой идущей рядом с ним неуклюжей, неряшливой девчонкой во влажном дождевике, нейлоновой толстовке с узором и мешковатых джинсах не может быть никаких романтических отношений. Она взрослела медленно. Кирсти только недавно перестала заплетать волосы в косичку, и пока еще не пользовалась косметикой. Но при этом стала довольно привлекательной, он это видел – как зеленый, наполовину распустившийся цветок, смущающий своей красотой. Он чувствовал, как его поглощает ужасный страх, смесь отвращения и нежности. Отвращение к себе, к своему мужскому началу, ко всем дурным вещам, которые он когда-либо думал про девушек, к своим основным инстинктам, низким побуждениям, хищным потребностям, грязным мыслям, ко всему такому. Отвращение от осознания, что мужчины вроде него теперь будут смотреть на его сестру, думать и чувствовать разные вещи, и на нее даже мастурбировать. И еще он испытывал нежность, потому что Кирсти этого не знала.

Какое-то время они шли молча, Грей погрузился в свои мысли. Дождь закончился и наконец асфальт у них под ногами осветил солнечный луч.

– У тебя есть деньги? – спросила Кирсти.

Обыскав карманы, он извлек фунт и несколько мелких монет.

– Немного. Тебе зачем?

– Конфеты!

Он закатил глаза, но положил монеты в ее поднятую ладонь. Несколько недель назад с ее зубов сняли скобы, и она праздновала это событие, поедая как можно больше жестких жевательных конфет. Сестра отправилась в сувенирный магазин, а Грей остался наблюдать, как над морем светит сквозь облака солнце, меняя цвет с золота на серебро, и море переливается ему в ответ. Впереди виднелась ярмарка паровых машин, совершенно пустая: никто не захотел приходить туда в дождь и сидеть на мокрых сиденьях.

Вернулась Кирсти, протянула ему бумажный пакетик кубиков со вкусом колы и несколько монет. Он взял конфету. Она приложила руку ко лбу, пытаясь защитить глаза от яркого солнца.

– Две недели, – со вздохом сказала она.

– Ага.

– Пойдем посмотрим, не показывают ли чего-нибудь более-менее приличного в кинотеатре?

Грей кивнул и двинулся за ней с побережья в сторону центральной улицы. Кинотеатр находился в сыром одноэтажном здании из шлакобетона. В программе всегда был только один фильм, и туда вмещалась всего сотня человек.

– «Скалолаз», – прочитал Грей висящий на здании плакат. – Черт подери. Я уже видел.

Кирсти пожала плечами:

– А я нет.

– Я не хочу смотреть это еще раз. И дело не в том, что я знаю конец.

Грей подошел поближе, пытаясь увидеть, поменяется ли программа в ближайшие две недели. У него за спиной стояла сестра и сосала конфету, спрятав руку в карман дождевика и совершенно не замечая молодого человека, который резко остановился на другой стороне улицы, привлеченный ее длинными ногами и каштановыми волосами, которые мягкими волнами обрамляли лицо, подчеркивая высокие скулы и узкие карие глаза, прелестные губы, сосущие конфету, спокойный, безмятежный и мягкий взгляд.

Он продолжал пялиться на Кирсти, когда она направилась вслед за Греем по центральной улице. К тому моменту, как они повернули за угол, он успел оценить ее с головы до ног. Большие, немного косолапые ступни. Грудь, больше чем можно было ожидать, спрятанная под бесформенную толстовку. Лицо без косметики, естественное, в отличие от многих девушек ее возраста. Без сережек. Бумажный пакет с конфетами. Неуклюжая походка, которой она шла за тем парнем (видимо, братом. Они похожи внешне, и, судя по всему, у них нет физической близости).

Кирсти и Грей шли своей дорогой, и он раздумывал, не отправиться ли следом, но в таком маленьком городке их пути все равно еще пересекутся – и он пошел прямо, улыбаясь уголками рта, словно наслаждаясь шуткой, которую сам же придумал.

8

Элис сидит в своей комнате на втором этаже, и ее не покидает странное чувство. Весь вчерашний день она не могла отвязаться от мысли, что незнакомец сидел на пляже под дождем. Теперь она постоянно думает, что он в ее сарае. Его присутствие ей приятно, но все же нервирует ее. Его пустота. Все пробелы и скобки. Но главным образом – мужественность. Недостаток информации о его личности каким-то образом очистил Фрэнка, создав эссенцию неразбавленной сексуальности. Его половая принадлежность не вызывает сомнений, а Элис… Ну, у Элис давно, очень давно не было секса, хотя она его очень любит. Вся ее жизнь была определена – и фактически уничтожена – сексуальными желаниями.

Она надевает очки для чтения и кладет карту Сен-Тропе под настольную лампу. Она уже набросала очертания розовых лепестков и теперь медленно, тщательно прорезает их скальпелем. Мысли о Сен-Тропе, о шезлонгах и охлажденном шампанском у бассейна, официантках в белых фартуках и загорелых мужчинах в плавках волнуют ее. Она почти слышит гомон приглушенных бесед, чувствует руки какого-то неизвестного любовника, втирающего крем в ее плечи, и вскоре эти анонимные руки становятся руками мужчины из сарая, Элис вспоминает, как они с легкостью разрезали толстый кусок фермерского тоста, который она ему сделала. Хорошие руки. Хорошие запястья. Потом она вспоминает его фигуру, чистую и сухую, в толстовке Кая, – оказалось, что у него впечатляющая фигура. Не слишком высокий, выше ее всего на несколько сантиметров, но крепкий. Без слабых мест. И его ореховые глаза, мягкие от неловкости и смущения.

Да, он казался смущенным… Но кроме того момента, когда она предложила отправиться в полицейский участок. Тогда он резко изменился. Волна страха и злости, ушедшая прежде, чем она успела что-то проанализировать, оставив ее в сомнениях, что это было на самом деле.

Она гонит прочь мысли о нем. Мужчины больше не входят в ее планы. Теперь ее приоритет – дети. Дети и работа. Она вырезает из карты лепестки и выкладывает их рядом друг с другом. Названия улиц наводят на мысли о пальмах, кабриолетах, отелях с полосатыми тентами и парковщиками-портье. Но она не должна завидовать. Здесь у нее есть столько всего! Даже пальмы на другой стороне залива. Целых две.

Звон медного колокольчика над дверью заставляет ее оторваться от своих мыслей. Он сопровождается клацаньем собачьих когтей по деревянным ступеням и буйным лаем. Элис перевешивается через стол, смотрит вниз и видит знакомый, покрашенный хной затылок Дерри Дайнз.

– Уже иду! – кричит Элис. Ей приходится с силой оттолкнуть собак он передней двери, чтобы добраться до ручки, и сдерживать их, чтобы они не сбили Дерри с ног.

– Привет, подруга. Чем обязана?

Дерри всматривается за плечо Элис с не слишком дружелюбным видом.

– Я встретила Жасмин, – сообщает она. – Она сказала, что этот человек с пляжа у вас дома.

Элис вздыхает и заправляет за ухо прядь волос. Она сердится на себя, что не предупредила детей держать пребывание в их доме Фрэнка в секрете. Она не против, что Дерри в курсе, но если узнает кто-нибудь другой…

– Не дома, – отрезает Элис. – Он в сарае.

Она распахивает дверь и придерживает собак, чтобы Дерри смогла войти.

– С ума сошла, – ворчит Дерри, проходя через гостиную и осматриваясь. – Жасмин сказала, он потерял память.

Убедившись, что там никого нет, она с довольным видом направляется в кухню.

Элис со вздохом плетется вслед за ней.

– Все не так плохо, как кажется.

– Я же говорила тебе, не лезть в это дело, – напоминает Дерри. – И ты пообещала, что не будешь, – она выглядывает в окно, выходящее на задний дворик и на сарай. – Господи, Эл, а если узнают в школе? Если… – она осекается и вздыхает. – Хватит. Вспомни прошлый год, Эл. Сколько можно приводить домой странных типов?

Элис прекрасно знает, о чем говорит Дерри, но совершенно не хочет этого слышать.

– Я же сказала. Он не дома. Он в сарае. И прошлой ночью мы заперли заднюю дверь на два замка.

– Дело не в этом. Вся история звучит сомнительно. Потеря памяти. Напоминает какую-то аферу.

Элис раздраженно цокает языком.

– Я тебя умоляю. Никакая это не афера. Вечно тебе мерещатся заговоры.

– Он сейчас там? – спрашивает Дерри, доставая из шкафа две кружки и включая чайник.

– Думаю, да. Не слышала, чтобы он уходил.

– Пригласи его сюда, – требует Дерри, опуская пакетик зеленого чая в свою кружку и «Эрл грей» – в кружку Элис.

Элис не двигается.

– Давай. Скажи, что мы поставили чайник.

– Ты ведь знаешь, что мне надо работать?

– Успеешь. Поработаешь потом. Это ненадолго.

Элис не спорит. Основа их дружбы с Дерри состоит в том, что Дерри всегда права.

Прежде чем открыть заднюю дверь, она проверяет, в порядке ли прическа. Прикладывает руку ко рту, выдыхает и морщится. Пахнет чаем. Шторы в сарае открыты, и она тихонько стучится в дверь.

– Фрэнк, – говорит она, – это я, Элис. Решила сделать перерыв в работе, может, хочешь выпить чашечку чая?

Никто не отвечает. Она стучит снова.

– Фрэнк?

Элис приоткрывает дверь и заглядывает в щелочку. Кровать убрана, толстовка и штаны Кая аккуратно сложены и лежат в ногах. Комната пуста.

– Ну, – говорит она Дерри несколько секунд спустя, – похоже, больше ты можешь не волноваться. Он ушел.

– Совсем ушел?

– Не знаю.

Элис оглядывает кухню и замечает в сушилке для посуды кружку, из которой он пил чай. Она высматривает какую-нибудь записку, но ничего нет. Ее охватывает грусть и тяжкое разочарование. А потом приходит беспокойство, жгучая тревога и страх. Она вспоминает его ореховые глаза, густые и курчавые волосы, его уязвимость. И не может представить его неизвестно где, в полном одиночестве. Просто не может.

– Ну, – говорит Дерри, – будем надеяться. Он тебе совершенно ни к чему.

– Да, наверное, – отвечает Элис.

Он чувствует себя словно на конвейере, влекомым куда-то внешними силами. Пыльным мешком, который кто-то тащит по улице. Видит впереди скамейку и направляется к ней, чуть не столкнувшись с велосипедисткой, везущей целую корзину овощей. Она странно на него смотрит, и он подозревает, что выглядит также безумно, как себя чувствует.

После завтрака, когда он лежал на кровати в сарае Элис, его посетили не то чтобы воспоминания, но сильные эмоции, вроде тех, что возникли, когда Элис предложила обратиться в полицию. Жуткие темные волны обреченности. Чувство, что где-то что-то сильно поломалось и он никак не может это починить. Но помимо этого, были и вспышки яркой белизны, словно отражение солнца в проезжающей мимо машине, моментально ослепляющее и сбивающее с толку, а за вспышками следовали картинки, он знал – это кусочки пазла, их нужно только правильно сложить.

Он должен идти дальше. Найти то, что привело его в этот северный приморский городок. Но, поднявшись на ноги, он чувствует очередную белую вспышку и снова валится на скамейку. Изо всех сил сжимает веки, отчаянно пытаясь найти края спрятанной в сознании картинки. И наконец видит. Полосатый шест карусели, раскрашенная в пастельные оттенки лошадка, девушка с каштановыми волосами – она то поднимается, то опускается, с улыбкой машет рукой и, наконец, исчезает.

Он радуется яркости картины, после стольких часов пустоты.

– Черт! – говорит он сам себе. – Черт побери!

Вскакивает со скамейки, охваченный желанием подойти к побережью, перейдя дорогу. Смотрит на полумесяц пляжа, пустынный этим прохладным апрельским днем, и пытается найти в этом пейзаже что-нибудь, перекликающееся с моментом, который он вспомнил. Но в голову ничего не приходит, и он направляется к ступеням, ведущим на пляж. Проводит рукой по крашеным металлическим перилам – несколько кусочков краски отваливается под его ладонью. Он осторожно ступает по песку, вдыхая запах рыбной требухи и соли. Бывал ли он здесь раньше? Возможно ли такое? И если да, то почему? И когда? И кто эта девушка на карусели, улыбающаяся, красивая девушка, увлеченная происходящим, но не замечающая его взгляда?

При мысли о девушке его снова охватывает обреченность. Тело словно перестает ему принадлежать и отрыгивает яйца и тост, которые приготовила для него Элис. Его охватывает слабость и начинает трясти. Он возвращается на место, выбранное в первые несколько часов пребывания в Рэдинхауз-Бэй, и снова сидит на пляже, глядя на воду, словно ожидая, что океан ему что-нибудь подскажет.

9

1993

За сырым началом отпуска последовали три теплых солнечных дня. А если день солнечный, значит, он проходит на пляже. За коттеджем «Рэббит» пляж был узким и каменистым, полным сияющих луж и рыбацких лодок. В детстве они любили проводить там дни, лазая по илистым камням в пластиковых туфлях и зюйдвестках. Но теперь, повзрослев, они предпочитали собрать полотенца, крем от солнца, ширму от ветра и раскладные стулья и пройти полкилометра через город до более широкого песчаного пляжа за центральной улицей. Здесь было вырубленное в скалах кафе, где продавали фастфуд, мороженое и пиво в пластиковых стаканчиках. А еще здесь были душевые кабины и разные развлечения для маленьких детей. На пляже всегда дежурил спасатель. Конечно, ничего особенного, но для маленького городка вроде Рэдинхауз-Бэй – очень даже ничего. И потому они отправились туда утром во вторник, хотя для купания было еще прохладно. На Тони были джинсовые шорты и расстегнутая рубашка с коротким рукавом, на Пэм – бриджи и мешковатая футболка с нарисованной собачкой, на Грее – шорты для серфинга с гавайским принтом, а на Кирсти – черный купальник-бикини с завязками на шее и джинсовая юбка. И они встретили его. Того типа. Грей не мог думать о нем как о «парне». На вид ему было лет восемнадцать. Но в отличие от Грея он не был обременен семьей.

Он был там и в воскресенье, и вчера: лежал один, растянувшись на белом полотенце в черных шортах, в темных очках, с книжкой и плеером. Периодически он поднимался, обхватывал ноги руками и угрюмо смотрел на море. Он сидел так близко, что Грей мог разглядеть на его спине отпечатки от полотенца, почувствовать в каждом дуновении бриза аромат его лосьона после бритья и услышать жесткий бит «Сайпресс-Хилл» в его наушниках. Он вторгался в их личное пространство всего на несколько сантиметров, но Грей чувствовал его всеми фибрами своего существа.

Теперь парень встал к ним спиной, нарочито потянулся, поработав по очереди каждым набором хорошо накачанных мышц. Потом, изображая безразличие, потер щетину на подбородке, словно он один обладает достаточным количеством тестостерона для того, чтобы отрастить такие густые волосы на подбородке. Он медленно прошел мимо них и направился к пляжному кафе, где заказал маленькое пиво и выпил его залпом, положив локоть на стойку и беззастенчиво пялясь на Кирсти.

– Я смотрю, твой поклонник снова здесь, – заметил Тони, высунувшись из-за газеты.

Кирсти пожала плечами и опустила взгляд.

– Он не мой поклонник, – робко пролепетала она.

Тони только ухмыльнулся и снова уткнулся в газету.

– Он очень симпатичный, Кирст, – заметила Пэм, и Кирсти яростно на нее зашипела.

– Он не слышит, – заверила Пэм. – Он далеко, в баре.

– По-моему, какой-то урод, – заявил Грей.

Пэм посмотрела на него с осуждением.

– Вовсе не обязательно воспринимать все так серьезно, Грэхем.

– Я и не воспринимаю ничего серьезно. Просто выражаю свое мнение. Мне кажется, что он урод. Вот и все.

Краешком глаза Грей наблюдал, как он сжимает в кулаке пустой стаканчик из-под пива и бросает его в урну, словно в очередной раз демонстрируя повышенный уровень мужских гормонов. Он был симпатичным, это Грей признавал. Симпатичным и спортивным. Старше Грея всего на год или около того, но куда более зрелый и физически вполне сформировавшийся. Но его мотивы были для Грея загадкой. Почему Кирсти? На пляже было полно девушек-красоток, подходящих ему, – в настоящих бикини, с крашеными волосами, большими сережками и розовой помадой. Девушек, которые не сидели с мамой, папой и старшим братом и не ели моллюсков зубочисткой из пластикового стаканчика.

Парень медленно вернулся к своему белому полотенцу, пройдя в нескольких сантиметрах от Кирсти, и Грею пришлось побороть желание подставить ему подножку и ударить его. На самом деле, размышление над этим сценарием принесло ему такое удовольствие, что он прокрутил его в голове несколько раз и наконец не удержался от смешка.

– Что такое? – спросила Кирсти.

– Да ничего.

И нет, Грей не завидовал. С чего бы Грею завидовать? Грей был высоким, по-мальчишески довольно симпатичным и стройным. Девушки говорили ему, что он милый. Вообще-то, девушки ему много что говорили. В основном о других парнях, но дело не в этом. Дело в том, что они ему доверяли. Девушкам нравился Грей, а Грею нравились девушки. Возможно, иногда нравились не в том смысле, в каком они думали. Возможно, иногда в немного более порочном смысле, ночью, в одиночку под одеялом. Но все равно – он был уверен, что этот парень не смог бы нормально поговорить с девушкой, даже если бы от этого зависела его жизнь. Грей сомневался, что он вообще умеет разговаривать.

И в тот самый момент, когда в голове Грея пронеслась эта мысль, парень повернулся, посмотрел на него, посмотрел на Кирсти, посмотрел на их родителей и спросил голосом из фильмов о Джеймсе Бонде:

– Хорошо, когда светит солнце, правда?

Все члены семьи, как перепуганные животные, повернулись на это неожиданное начало беседы. Их мама положила руку на ключицу и сказала голосом, которого Грей прежде никогда не слышал:

– Конечно, правда.

Он заметил, как Кирсти бросила на их маму убийственный взгляд и опустила глаза, густо покраснев.

– Вы здесь на каникулах? – задал он дурацкий вопрос.

Тони кивнул.

– Мы из Суррея, – он всегда говорил так в тех случаях, когда не хотел упоминать Кройдон. – А ты?

– Харрогейт. Я приехал сюда с тетей. У нее недавно умер муж, и она не хотела ехать одна.

– Ой, – охнула Пэм, – очень жаль твою тетю. Ты молодец. Не каждый молодой человек согласился бы пожертвовать каникулами ради родственницы.

– Ну, она хороший человек. И очень меня поддерживала. Плюс ко всему, у нее потрясающий дом, – он улыбнулся и показал на другую сторону залива, где по мере продвижения его пальца дома становились все больше и больше, пока он не остановился на величественном особняке: светлые стены, высокие окна, и все это в окружении тополей и тисов.

– Ого! – восхитилась Пэм. – Нам всегда было любопытно, кто там живет – да, Тони?

Тони кивнул.

– Мы думали, может, кто-то из членов королевской семьи.

– Вовсе нет. Мой дядя сделал состояние на свиноводстве. В основном на беконе, – он улыбнулся. – И это только их летний дом. Видели бы вы, где они живут в другое время!

Родители Грея впечатленно закивали.

– Ой, – парень приблизился к ним и протянул руку. – Кстати, меня зовут Марк. Марк Тейт.

– Приятно познакомиться, Марк, – с легким хрипом произнес Тони, приподнявшись со своего шезлонга, чтобы дотянуться до руки Марка. – Я Энтони Росс – Тони. Это Пэм, моя жена, Грэхем, мой сын, и Кирсти, моя дочь.

– Грей, – пробормотал Грей. – Не Грэхем. Грей.

Но парень по имени Марк не слушал его. Он не сводил взгляда с Кирсти с улыбкой на лице, которая, по мнению Грея, подозрительно напоминала победную. Словно его «спонтанная» беседа с их семьей была не простым эпизодом дружелюбного общения, а первым блестящим ходом намного более серьезного плана.

Он наблюдал, как родители оживленно беседуют с молодым человеком, как будто это – принц Чарльз на официальном визите, а не незнакомец с надменным голосом, у которого нет абсолютно никаких причин с ними общаться. А потом он посмотрел на Кирсти. Она – и это действительно было единственным словом, которым Грей мог описать происходящее, – расцветала. Прямо у него на глазах. Пристальное внимание этого мужчины заставляло ее выплеснуться наружу, раскрыться. Ее глаза блестели. Она просто сияла.

– Знаете что, – сказал Марк, – вам нужно прогуляться до нашего дома. Посмотреть. Тетя приготовит пирог.

– Что ты, мы не можем ее беспокоить, когда у нее такое горе, – сказала Пэм.

– Нет-нет, она будет рада. Честно. Она очень общительный человек, и ей там одиноко. Собственно, почему бы вам не зайти сегодня? Приходите к четырем.

Что? Грей не поверил собственным ушам. Что?

Его родители улыбались и говорили вещи вроде: «Ну, если твоя тетя действительно не против» и «А что нам принести?».

И вот план удался.

Грей поверить не мог.

Марк надел чистую футболку и шорты, с военной четкостью свернул полотенце и убрал в сумку. Прежде чем уйти, он повернулся к ним, слегка поклонился и уточнил:

– В четыре? Да?

Родители Грея отчаянно закивали и сказали:

– Да-да, спасибо.

И он ушел.

– Да уж, – прокомментировала Пэм, – неожиданный поворот.

– Это точно, – согласился Тони. – Но похоже, мы получим бесплатный чай.

Грей сидел, сжав челюсть, и думал о том, что бесплатного чая не бывает, и за него непременно придется заплатить какую-то цену, но его родители слишком глупы, чтобы это понять.

10

Мама переводит Лили сто долларов. Она использует часть денег на билет на поезд до Лондона в пятницу днем, чтобы зайти в офис Карла и попытаться отыскать его следы. Она впервые едет в Лондон одна. Автомат по продаже билетов приводит ее в замешательство: как все это работает? Она отстаивает небольшую очередь в кассу.

– Здравствуйте, – говорит она, подойдя к окошку, – мне нужно в Лондон. Вы можете помочь?

Мужчина серьезно смотрит на нее.

– Туда и обратно?

– Да, – отвечает она. – Я вернусь. Попозже.

Теперь мужчина улыбается, и она понимает, что сморозила глупость.

Он берет у нее купюру в двадцать фунтов, распечатывает два билета, дает их ей вместе со сдачей и говорит:

– Третья платформа. Через семь минут.

Она забирает билеты и деньги и отвечает:

– Хорошо, спасибо.

В поезде она наблюдает, как снаружи мелькают картины ее нового мира: зеленые и желтые поля, задворки промышленных кварталов, ряды домов из красного кирпича с одинаковыми детскими игрушками на узких клочках газонов. Этот мир ей незнаком. Она знает только Карла. Она прикрывает рот костяшками пальцев, чтобы сдержать горестный всхлип. Плакать нельзя. Только не здесь, не в поезде с чужими людьми. Она смотрит в окно решительным взглядом – твердым, как сталь.

Она уже бывала в офисе у Карла. Это было во время одного из уик-эндов, проведенных в Лондоне, – до того как они поженились. Они остановились в отеле в Вест-Энде и ужинали в ресторане над Лондоном, с потрясающим видом на столицу. Он спросил: «Хочешь посмотреть, где я работаю?», а она пожала плечами и ответила: «Ну давай».

Это невысокое, симметричное здание, с фасадом из черного стекла и матовой стали. Посередине – большая электронная вращающаяся дверь, а за ней – отделанное хромом и черным цветом фойе со стальным фонтаном на задней стене. Она смотрит на часы. Четыре часа сорок минут. Через двадцать минут наступит время, когда Карл уходил с работы. Она подождет здесь и поиграет в телефоне.

Без пяти пять она представляет, как Карл выключает компьютер, берет со спинки стула пиджак, щелкает металлическими застежками на портфеле, прощается с коллегами (прощается ли? Говорит ли Карл «до свидания»? Может, и нет. Карл не из тех, кто будет выкрикивать «до свидания». Может, просто поднимает руку. Или бросает «до завтра»). Представляет, как он ждет лифт, смотрит на телефон, поправляет прическу. Мысленно считает до двадцати и представляет, как он заходит в лифт, как раздаются тихие сигналы – динь-динь, – когда они проезжают этаж, как он выходит в фойе, проходит через вращающиеся двери, и тогда она встает и начинает двигаться. Виктория совсем рядом, всего в двух минутах. Она находит в расписании поезд Карла, на 5:06 в Восточный Гринстед, и спешит на четвертую платформу. По дороге Лили всматривается в лица людей, идущих тем же путем. Знакомы ли они с Карлом? Узнают ли его? Один и тот же поезд, одно и то же время, каждый день?

Она заходит в поезд и садится. Напротив нее сидит мужчина. Она делает вдох и нащупывает в сумке фотографию Карла.

– Простите, – начинает она, и голос ее звучит жестче, чем она хотела, – вы не могли бы помочь?

Мужчина смотрит на нее с нескрываемым подозрением, и она понимает: он думает, что сейчас она попросит денег.

– Это мой муж, – она придвигает к нему по столу фотографию, – он ездил на этом поезде каждый день, а теперь исчез.

Мужчина немного отстраняется. Он по-прежнему думает, что она собирается просить денег. Она сдерживает желание ему нахамить.

– Он пропал без вести, – продолжает она. – Официально. Полиция в курсе.

Он поднимает одну бровь и выдавливает:

– Я-ясно.

– Вы его не узнаете? – сурово спрашивает она.

Он смотрит на фотографию и качает головой:

– Никогда раньше не видел.

– Спасибо. – Лили берет фотографию и запихивает в сумочку. Ее лицо пылает, и она чувствует, как на ключицах от гнева проступают пятна. Она проходит на следующее свободное сиденье и оказывается в компании трех подвыпивших подруг, от которых разит пивом и сигаретами. Наверное, к ним обращаться не стоит: они разговаривают очень громко и быстро, и к тому же они ездят явно нерегулярно, а ей нужны постоянные пассажиры. Справа от нее – мужчина в костюме. Она достает фотографию и задерживает дыхание.

– Простите, – начинает Лили и говорит быстро, чтобы не дать ему времени на преждевременные выводы, – у меня пропал муж. Он ездил на этом поезде каждый вечер. Вы его не узнаете?

Мужчина достает из кармана пиджака очки, берет фотографию, рассматривает ее и отдает обратно.

– Боюсь, что нет, – у него мягкий, глубокий, спокойный голос. Лили сразу расслабляется. Она благодарит его с теплой улыбкой и продолжает свой путь из вагона в вагон, от пассажира к пассажиру, и ее уверенность растет с каждым разговором. Оказывается, в большинстве своем люди добры, а улыбка очень располагает британцев. Хотя Лили не свойственно улыбаться без повода. Улыбки – для друзей, детей, для шуток и семьи. А не для незнакомцев на поездах. Но она не перестает улыбаться, и вскоре поезд прибывает в Окстед – к тому моменту она успевает опросить минимум тридцать человек, и минимум тридцать человек отвечают: «К сожалению, нет». Некоторые даже задают вопросы: «А как его зовут?», «Когда он пропал?», «Искренне желаю вам удачи».

У турникетов она ищет последнего человека, который мог увидеть, как выходит со станции Карл. Контролера. Но контролера нигде нет, только турникеты. Лили вздыхает. Он возлагала на этого человека последние надежды. Потом она начинает долгий путь домой. Он пролегает мимо нескольких магазинов, и, воодушевившись приветливыми людьми с поезда, она заходит внутрь, улыбается, показывает фотографию, задает вопрос. Продавец пивной лавки узнает Карла, говорит, что тот иногда заходил за бутылкой вина.

– Симпатичный парень, – замечает он.

Лили кивает:

– Да.

Когда магазины заканчиваются, она пересекает центральную улицу, проходит по маленьким улочкам с красными домами, пересекающимся сложным образом – слева направо, слева направо, – и выходит на еще одну главную улицу, где находятся супермаркет и сетевые магазины, куда она иногда выходит пообедать, если в квартире становится совсем одиноко, где она иногда сидит в «Старбаксе» и читает газету, чтобы было о чем поговорить с Карлом, когда он вернется домой. Последний отрезок пути – самый тихий. Широко расставленные маленькие домики, которые, как говорит Карл, называются бунгало, и подъездные дорожки. Ни магазинов, ни людей. А потом – короткая часть дороги, где строится очередной новый квартал. Судя по большому щиту, висящему снаружи, он будет называться «Бульвар Вульфс Хилл». Карл смеется каждый раз, когда его видит: «Бульвар в Окстеде. Что за чушь».

Лили ненадолго останавливается и смотрит на квартал. Там никого нет. И она никого не видела там с тех пор, как сюда приехала. Строительство первых домов уже закончено. Они застеклены и отделаны. Строители перешли на второй блок, там – лишь голый скелет из балок и листов пластика. Солнце зашло, вечернее небо окрасилось в бархатно-синий цвет, мимо нее проезжают машины, освещая пространство золотыми вспышками. Она одна на этой дороге. Лили почему-то становится не по себе. Она снова смотрит на новый квартал и видит мерцающий огонек в окне первого этажа.

Она отворачивается и идет домой. Этот огонек почему-то ее тревожит. Она расскажет о нем полной даме-полицейской. Может, это что-то важное, а может, нет. Но больше ей пока рассказать не о чем.

Она звонит полицейской, как только заходит домой.

– Алло, миссис Трэвис?

– Полицейская Трэвис.

– Да. Простите. Полицейская Трэвис. Это миссис Монроуз. Жена Карла Монроуза.

– Я поняла. Похоже, вы читаете мои мысли. Я как раз собиралась вам звонить. Нам нужен компьютер вашего мужа. Похоже, он заказал свой паспорт нелегально, через Интернет. Мы хотим проверить историю его браузера и почту.

– Я не понимаю, о чем вы.

На другом конце провода сотрудница полиции выдерживает красноречивую паузу, намекая, что она считает Лили недалекой занудой.

– Такие паспорта делаются на заказ и стоят очень дорого, их заказывают в самых темных и глубоких уголках Интернета. Вашему мужу пришлось общаться с весьма гнусными людьми. И, вероятно, довольно долгое время. Нам нужно найти этих людей. И в этом нам поможет компьютер вашего мужа.

– Но чем это поможет в поисках моего мужа?

Снова красноречивая пауза.

– Ну, это, конечно, не прямая нить, но, возможно, они что-нибудь знают. Может даже, они имеют отношение к его исчезновению. Например, он должен им деньги или пригрозил их выдать.

Лили снова вспоминает мерцающий огонек в окне новостройки. Ее бросает в холод, потом в жар. Бандиты. Преступники. Такого ей и в голову не приходило.

– Знаете, – говорит она, – возможно, это не важно, но вечером я заметила свет в новом здании, построенном рядом с нами. Всего один огонек. В одном-единственном окне. Хотя там никто не живет. И я подумала…

Она умолкает. Что она подумала? Она сама не знает. Ей было жутковато. Вот и все. Жутковато и холодно.

– Даже не знаю, – продолжает она. – Это показалось мне странным.

– Ясно, – отвечает Беверли и снова резко переходит на интересующую ее тему. –  Вы сейчас дома? Я могу приехать? Забрать компьютер?

– Да. Конечно. Только у меня нет его пароля.

– Для этого у нас есть специалисты. Не проблема.

– Ну, тогда хорошо. Когда вы приедете, может, мы сходим на стройку? Проверим ту квартиру? Со светом?

– Не уверена, что смогу найти время. Но постараюсь.

Беверли приезжает с молодым человеком в штатской одежде и в больших очках. Он проводит невероятно много времени в свободной спальне, где стоит компьютер, а взволнованная Лили тем временем сидит на краю кровати, обхватив локти и уставившись на часы на стене.

– Что он там делает? – спрашивает она у Беверли.

– Всего лишь формальная процедура. Мы не можем просто его отсоединить.

Лили кивает. Проходит еще несколько минут. Она слышит, как открываются и закрываются ящики. Потом сотрудник появляется в дверях и спрашивает у Лили:

– У вас есть ключ? К нижнему ящику стола?

– Нет, – отвечает она. – Я искала его два дня. Думаю, он на связке ключей Карла.

– Вы не против, если я его вскрою? Проверю, нет ли чего внутри? Карт памяти или вроде того?

Лили напрягается. Она представляет, как Карл заходит в квартиру и видит огромную грязную дыру в своем новом шкафу из ИКЕА. Но потом вспоминает: Карл ее обманывал. Она даже не знает его настоящего имени. Он держал запертый ящик в их общем доме. Брал ключ с собой на работу. На это должна быть причина.

– Да, – отвечает она. – Хорошо. Но, пожалуйста, поаккуратнее.

Молодой человек улыбается и возвращается в комнату. Через десять секунд она слышит высокий вой дрели. Молодой человек появляется опять, с визитницей в руках.

– Ну, – весело говорит он, словно в ситуации нет ничего необычного, – все готово. Вы закончили?..

Он смотрит на листок бумаги, который выдал ей раньше, с персональными вопросами: памятные даты, имена домашних питомцев, имена родителей, прозвища, памятные места.

– Да, – она пододвигает листок к нему, и он вкладывает его в визитницу.

– Прекрасно, – говорит он и обращается к Беверли: – Готово.

Она медленно встает.

Они вместе идут к двери, и Беверли произносит:

– До связи.

Никаких упоминаний о квартире с мерцающим огоньком.

После их ухода Лили на какое-то время замирает на месте. Она оглядывает квартиру, как делала сотню раз с тех пор, как Карл не вернулся домой во вторник вечером. Сначала она замечала лишь его отсутствие. Но теперь – видит его обман. Она медленно идет в свободную спальню и опускается на колени, чтобы изучить содержимое закрытого ящика.

11

– Ой, – говорит Элис, – ты вернулся.

На часах почти десять вечера, и он стоит на пороге в куртке Барри, подсвеченный облаком белого света, с видом самого усталого человека на свете. Его не было тридцать шесть часов.

– Да, – говорит он. – Если ты не против.

– А разве у меня есть выбор? Где ты был? – спрашивает Элис.

– На пляже.

– Все это время?

– Да, ну, большую часть. Я спал там прошлой ночью.

– Чем тебя так привлекает этот пляж? Я думала, к тебе вернулась память и ты уехал домой.

– Ну, кое-что есть, – он тоскливо смотрит ей за плечо. – Я кое-что вспомнил. Кое-что важное.

Он снова бросает тоскливый взгляд, она сдается и распахивает перед ним дверь, чтобы он мог войти. Достает две банки пива, и они рядышком усаживаются на диван, Сэди устраивается в ногах, Хиро – у Элис на коленях, Грифф – тактично соблюдает дистанцию.

– Дети спят? – спрашивает мужчина.

– Маленькая да, остальные пялятся в экраны.

В этот момент ее телефон издает какой-то звук. Жасмин зашла через телефон Элис в свой Инстаграм. Где-то кому-то понравилось то, что Жасмин туда выложила. Значит, телефон Элис продолжит трещать ближайшие десять минут, пока все знакомые Жасмин не оценят ее публикацию. Элис представляет море безличных пальцев, хладнокровно тыкающих в сердечки. Она вздыхает.

– Что это? – спрашивает Фрэнк, глядя на айпад.

– Гостиная моих родителей. В Лондоне.

Он кивает. Словно понял, о чем речь.

– У них у обоих старческое слабоумие, – поясняет она. – К ним приходят сиделки, но никто не присматривает за ними круглосуточно. Но, поверь, за ними нужно приглядывать. У моей сестры такое же приложение. Мы с ней надеемся, что так сможем продержать их дома подольше. Потому что альтернатива… Просто немыслима.

Она натянуто улыбается, до сих пор не в состоянии поверить, что меньше двух лет назад ее родители планировали путешествие к Великой Китайской стене, а теперь ни один из них не в состоянии распланировать даже поход до ванной.

– У меня очень странная жизнь, – говорит Элис.

– У меня тоже, – отвечает он, и оба смеются.

Она не ожидала, что испытает такое облегчение, когда увидит его на пороге своего дома. Она очень старалась быть жесткой, но на самом деле боролась с искушением заключить его в объятия и сказать: «Слава богу, ты вернулся». А теперь она благоразумна и невозмутима, потому что это – ее обычный подход к жизни, что иногда не исключает заключение окружающих людей в объятия.

– Итак, что ты делал?

Фрэнк улыбается и вертит в руках банку пива.

– Я предположил, что приехал в этот город не просто так. Понимаешь, я ведь купил билет. Дошел до пляжа. Это не может быть случайностью. И я подумал, может, прогулка по окрестностям пробудит что-нибудь в моей памяти.

– И как?

– Да! – его ореховые глаза загораются. – Я вспомнил девушку на карусели! Такой старомодной, с лошадками, прыгающими вверх и вниз? – он с сомнением смотрит на нее, словно неуверен в собственных словах, и Элис ободряюще кивает.

– Паровая ярмарка. Приезжает сюда каждое лето.

– Да! – он выглядит довольным. – Значит, это может быть правдой?

– Да. Вполне. А кто эта девушка?

– Не знаю. Но у нее каштановые волосы, и она очень молодая, я бы сказал – подросток.

– Нет никаких предположений, кто это может быть?

– Нет, но произошла странная вещь. Я спустился к пляжу возле центральной улицы, потому что был уверен, что видел девушку на карусели именно там…

– Она проходит именно там.

Он улыбается.

– Ярмарка?

– Да, на пляже, у центральной улицы! И что случилось, когда ты туда спустился?

– Меня вырвало.

– Что, буквально?

– Да. Совершенно неожиданно. А потом я опять не мог двигаться. Как в среду. Я сел и смотрел на море, на мое сознание снова опустился мрак, люди приходили и уходили, но я словно отключился ото всего. А потом, буквально недавно, когда стемнело, я вспомнил кое-что еще. Я вспомнил… – у него трясутся руки, – как человек прыгнул в море, здесь. Это точно случилось здесь. Было темно, я видел на воде лунный свет, человек плыл и плыл, и я должен был плыть за ним, но не мог, потому что… Я не знаю почему… – он массирует правое запястье левой рукой. – Я просто не мог.

Он смотрит на Элис, моргает, и она вспоминает молодого человека, зашедшего в море несколько лет назад.

– Я тоже это видела. Три года назад. Я видела человека, заходящего в море. Он снял одежду, аккуратно сложил и просто шел, пока его голова не скрылась под водой. Может…

– Нет, – он качает головой. – Нет. Тот был одет. На нем были джинсы. И рубашка. И… У него было что-то с собой. Он держал в руках что-то большое. И он не заходил. Он прыгнул. Словно пытался от кого-то убежать.

– От кого?

– Не знаю. Но такое ощущение, что от меня.

12

1993

Дом тети Марка был во всех смыслах самым шикарным частным домом из всех, где Грею приходилось бывать. Он был обставлен в стиле, который его мать называла «претенциозным», и казалось, состоял из множества зеркал в позолоченных рамах и высоких ваз с пышными лилиями. У двери их встретили три терьера и Марк в белой рубашке с поднятым воротником, аккуратных синих джинсах и босиком. Когда они прошли сквозь огромную переднюю дверь, он поприветствовал их бурно, как старых друзей, и повел через круглый холл в заставленный пальмами зимний сад, который называл «оранжереей», где за низким столиком, заставленным пирогом и чайными чашками, сидела очень привлекательная женщина средних лет с тщательно уложенными волосами.

Она встала, улыбнулась и сказала:

– Здравствуйте! Вы пришли! А то я подозревала, что Марк всех вас придумал! Честное слово. Смешной мальчик. Вернулся два часа назад с сумкой, полной муки и яиц, и сказал, что мы должны испечь пирог, потому что придут гости!

У нее был мягкий, приятный акцент, как и у племянника, но Грей не мог не заметить легких ноток истерии в ее манерах. Интересно, это ее нормальное состояние или реакция на странную, обгоревшую на солнце семью, внезапно заявившуюся в ее безупречный дом.

– Но, как бы то ни было, вы здесь, – продолжает она, укрепляя впечатление Грея, – добро пожаловать. И, пожалуйста, прошу вас, садитесь.

Она расправила свою плиссированную юбку и снова села.

– Кстати, меня зовут Китти.

Она пожала им руки, и они представились. Грей заметил, что ее взгляд задержался на Кирсти чуть дольше, чем на остальных. Она нарезала пирог дрожащими пальцами с безупречным маникюром и принялась расспрашивать про коттедж «Рэббит» и их планы на оставшуюся часть поездки. Грей ерзал на стуле из ротанга, смотрел в окно, на идеально ухоженный сад, и задавался вопросом, что они вообще тут делают.

– Марк – очень хороший мальчик, – рассказывала Китти. – У меня, к сожалению, нет своих детей, – она прижала руку к ключице фарфорового цвета, – и поэтому я все время «одалживала» Марка и его сестру. Они мне как родные, и Марк прекрасно умеет за мной присматривать, – она погладила его по руке, он ей снисходительно улыбнулся, и воцарилась первая из нескольких неловких пауз.

– Ну, – разбивает ее Тони, – должен сказать, внутри этот дом не менее потрясающий, чем снаружи.

– Спасибо, Тони, – ответила она. – За эти годы мы провели здесь много счастливых дней.

Она погрустнела – очевидно, вспомнила о недавно почившем муже.

– Как давно он вам принадлежит? – поинтересовалась Пэм.

– Ох, – ее пальцы нащупали золотое ожерелье, – уже лет двадцать или около того. Мы купили его у писательницы. Когда соберетесь уходить, можете заглянуть по дороге в библиотеку – под ее романы там специально выделена целая полка. Своего рода мемориал. Хотя я ни одной не читала. Такая литература не в моем вкусе. Исторические любовные романы, – похоже, это ее слегка смущает. – Итак, Грэхем.

– Грей, – поправляет он. – Все зовут меня Грей.

– Кроме меня, – добавляет Пэм.

– Грей. Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Значит, ты еще учишься в школе?

– В колледже.

– А ты, Кирсти?

– Мне пятнадцать.

Китти приподняла тонкую бровь.

– Совсем юная, – рассеянно заметила она.

Кирсти кивнула и густо покраснела.

– А ты, Марк? – спросил Тони. – Сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

– И чем ты занимаешься?

– Учусь в колледже. Бизнес.

– Здорово, – восхищается Пэм. – Кем надеешься стать?

– Миллионером.

Он сказал это с совершенно серьезным лицом, и Грей чуть не подавился чаем.

– Ого, – сказала Пэм.

– Здорово, – заметил Тони. – Похвальные устремления.

Губы Китти превратились в прямую линию, она упорно молчала.

– Ой! – воскликнула Пэм, поворачиваясь на стуле и выглядывая в окно оранжереи. – Павлин!

И действительно, там, на лужайке, стоял павлин и тряс переливчатым веером перьев, как танцовщица в шоу.

– Ну, это просто вишенка на торте, – рассмеялся Тони. – Павлины!

– Знаю, – устало отозвалась Китти. – Это уже клише. Но у писательницы жила пара этих птиц, и я к ним как-то привыкла. Когда они умерли, я купила новую пару. На удивление приятная компания. У меня есть и другие животные. Ослик. Шетлендский пони. Когда столько места, хочется чем-то его заполнить.

Китти заметила, как засветилась Кирсти, услышав про ослика и пони, и предложила:

– Марк, может, отведешь детей к животным?

– Эм, спасибо, не надо, – отказался Грей, задетый, что его назвали «ребенком».

Марк посмотрел на его сестру:

– Кирсти?

Она кивнула и поднялась, завернув кулаки в рукава, полностью соответствуя понятию «ребенок». И пока Грей наблюдал, как Марк уводит его сестру из комнаты, как они исчезают за дверью, и слушал, как в коридоре разносится и стихает эхо их голосов, он почувствовал мучительную тревогу. Он посмотрел на маму, потом на папу, потом снова на маму, но оба были слишком увлечены попытками поддержания беседы с женщиной, с которой у них не было ничего общего.

Что с ним не так, с этим парнем? Почему рядом с ним у Грея внутри трезвонят все сигналы тревоги? Все дело в деталях, решил он. Босые ноги, аккуратно расчесанные и уложенные волосы, сомнительная связь с холодной, скорбящей тетей, слишком ранние разговоры о том, что он станет миллионером. К тому же вульгарные взгляды на пляже и непонятное приглашение на чай. Все эти детали не вязались между собой. Не могли соединиться ни в один знакомый Грею тип людей. А Грей знал немало странных людей. Кройдон был ими просто переполнен.

Он снова посмотрел на родителей, а потом в окно, на лужайку, где увидел уходящие фигуры его сестры и Марка, дружно бредущие вдаль – Марк смеялся, а Кирсти повернулась к нему, улыбаясь. Потом они ушли, но павлин по-прежнему стоял на месте, мерцая перьями на хвосте и глядя Грею прямо в душу.

13

Пиво быстро заканчивается. Элис хотела пить, и Фрэнк, как оказалось, тоже. Она достает еще пару банок, а когда они заканчиваются и пива больше не остается, она опускается на колени и достает из шкафа бутылку скотча. Скоро полночь, и обычно в это время Элис смотрит на часы и представляет, как истекают ее драгоценные семь часов. Но сегодня время ее не интересует. Время к делу не относится.

Она поднимается на ноги и лезет за бокалами.

– Мам?

Она оборачивается, услышав голос Жасмин.

– Что ты делаешь?

– Достаю виски, – отвечает она.

– Для него?

– Для Фрэнка. И для себя.

Жасмин поднимает левую бровь.

– Фрэнк – даже не его настоящее имя.

– Да, – спокойно отвечает Элис, – но это лучше, чем ничего.

– Что он вообще здесь делает? Я думала, он ушел.

– Да, я тоже. Но он вернулся.

Жасмин кивает, прикусывает щеку и говорит:

– Будем надеяться, никто не узнает.

Элис вопросительно смотрит на нее.

– Кай и Романа. И Дерри. Думаю, тебе стоит предупредить их, чтобы они никому о нем не рассказывали. Ну, на всякий случай…

Элис оживленно кивает. Ей совсем не хочется сейчас это обсуждать.

– Уже поздно. Иди, тебе надо поспать.

– Завтра занятий нет, – возражает Жасмин, подавляя зевок.

– Да. Но все равно. Уже поздно, – Элис зажимает бокалы между пальцами, держа бутылку скотча в другой руке. Она хочет, чтобы дочь ушла. – Ну, давай, – с деланой строгостью торопит она. – Иди спать.

Жасмин смотрит на нее долгим, странным взглядом, словно собираясь сказать что-то важное, словно в ее юном разуме жужжат непостижимые мысли. Но потом наконец она качает головой, вздыхает и говорит:

– Спокойной ночи, мама. Будь осторожна.

Эти слова эхом звучат в голове Элис, пока она несет виски и бокалы в гостиную. Будь осторожна. Она сомневается, что хочет быть осторожной.

Во время ее отсутствия Хиро залезла к Фрэнку на колени, но, похоже, ему немного тяжеловато под весом тридцатипятикилограммового стаффа.

– Любишь собак? – спрашивает Элис.

Фрэнк улыбается:

– Похоже на то.

– Ну, особо не зазнавайся. Хиро любит всех. Она обожает внимание. А вот его расположения добиться не так-то просто, – она указывает на Гриффа, сидящего с осторожным и бдительным видом и переводящего взгляд шоколадных глаз с Элис на Фрэнка и обратно, словно понимая, о чем они говорят. – Он очень недоверчивый. Хочешь, сниму ее с твоих колен?

– Нет, – он качает головой. – Это мило. Ее увесистость… Вселяет уверенность.

Она наливает себе и ему по щедрой порции виски и передает Фрэнку бокал.

– Твое здоровье! – поднимает она бокал. – За возвращение памяти.

Фрэнк чокается с ней и улыбается.

– И твое, – говорит он. – За твою щедрость!

– Ох, насчет щедрости сомневаюсь. Скорее тупость.

– Может, и то и другое.

– Да. Сойдемся на этом. История моей жизни. Щедрая и тупая.

– Итак, – Фрэнк делает большой глоток напитка и морщится, – давай поточнее, какова история твоей жизни? Раз уж мы не можем обсудить мою.

– О боже, ты пожалеешь, что спросил.

– Нет, – просто отвечает он, – давай. Расскажи про карты.

– А, – Элис смотрит в бокал, – карты. Это моя работа. Мой бизнес. Мое искусство, – криво усмехается она.

– Очень красиво.

– Спасибо.

– Что тебя вдохновило?

– Все началось с одной из огромных дорожных автомобильных карт. У папы была такая. Карта всей Великобритании. Огромная штука. Я просматривала ее и совершала долгие путешествия, рассматривала места, где никогда не была. Мне нравились контрасты в текстурах – например, между центром Лондона и шотландским Хайлендом. Лондон был черным от дорожных обозначений. Шотландия – белой. Папа отдал мне свою старую машину, когда мне исполнилось восемнадцать, а когда я продавала ее несколько лет спустя, то нашла в бардачке старую дорожную карту. Принесла домой, снова начала рассматривать. Торчала дома с ребенком и с ума сходила от скуки. Решила что-нибудь из нее сделать. Собственно, вот это, – она показывает на стену напротив, где висит изображение, напоминающее Жасмин в раннем детстве.

– Ты сделала это из карты?

Она кивает.

– Ух ты. Похоже на рисунок. Удивительно!

– Спасибо. После этого я начала повсюду скупать старые книги с картами. Ты бы видел мою комнату наверху – настоящая кладовая. А когда я переехала из Лондона сюда, стала работать на заказ. Потом открыла маленький интернет-магазин персональных открыток и прочей чепухи. И теперь я – профессиональный вырезальщик и клеильщик, собирающий маленькие кусочки карты в формы цветов, – она смотрит на него. – Я же говорила, странная жизнь.

– Ну, как человек, у которого вообще нет жизни, должен заметить – звучит здорово.

– Да. Неплохо. Странно, но хорошо. Плюс ко всему я могу работать, не отрываясь от детей, это замечательно.

– И еще от них, – он показывает на собак, – и от них, – он показывает на айпад, на экране которого высвечивается жутковатое изображение пустой комнаты. – У тебя немало хлопот.

– Да. Но не больше, чем у миллионов других женщин. Женщины – потрясающие существа, знаешь ли, – улыбается она, и он улыбается в ответ.

– Придется поверить тебе на слово. Потому что я не помню ни одной женщины.

– Ну, ты знаешь меня, так что поверь мне: я просто потрясающая.

Он не смеется, но улыбается.

– Хорошо. Ты женщина номер один и станешь мерилом для всех остальных женщин, которых я встречу на своем пути.

– Боже, я стала тебе матерью!

На этот раз мужчина смеется, и когда он отклоняется назад, его нога мимолетно касается ноги Элис, и она чувствует, как внутри нее открывается огромная зияющая дыра одиночества и нужды, которую она пыталась игнорировать на протяжении шести лет. Снаружи, возле низкого окна, шипит и мигает лампочка. Наконец она гаснет окончательно, и в комнате сразу становится темнее. Она слышит, как над головой скрипят половицы – кто-то из детей идет в ванную. А потом происходит нечто поразительное. Грифф, который наблюдал за их беседой с другого конца комнаты, вдруг разгибает свои грациозные ноги и подходит к ним. Элис думает, что он хочет, чтобы она его приласкала, но вместо этого ее пес останавливается рядом с Фрэнком и кладет голову ему на колено.

– Ой, – говорит Фрэнк и опускает ладонь собаке на голову. Он смотрит на Элис и улыбается.

Элис взглянула на пса, потом на Фрэнка и снова на пса. У нее внутри все сжимается. Грифф, в отличие от Сэди и Хиро, – ее собака. Она взяла его из приюта, когда ему был всего год. Он появился у нее, еще когда она жила в Лондоне, еще до рождения Романы. Грифф – самый добрый и прекрасный пес на свете. Но вовсе не дружелюбный. С людьми он предпочитает держать дистанцию. Но сейчас он доверяется незнакомцу, в каком-то поэтическом смысле эхом отзываясь на подсознательные желания Элис.

– Значит, ты хороший человек, – говорит она. – Собаки всегда это чувствуют.

– Думаешь?

– Думаю.

А потом она понимает, что у нее внутри что-то смягчается, то, что некогда было нежным, но потом, со временем, незаметно очерствело. Она накрывает рукой руку Фрэнка, лежащую на гладкой голове Гриффа. Фрэнк накрывает ее ладонь второй рукой. Вот и он. Острый момент переходного состояния, за которым может быть все, что угодно. Может, через много лет они скажут: помнишь тот вечер, когда мы впервые прикоснулись друг к другу?

Но сейчас сверху слышится лязг водопровода – кто-то из детей спускает воду в туалете. Потом раздаются шаги вниз по деревянным ступеням. И появляется очаровательная взволнованная Романа с опухшими от сна глазами. Вцепившись в подол белоснежной ночнушки, она бормочет:

– Мамочка. Я не могу заснуть.

Элис убирает руку из-под ладони Фрэнка, вздыхает и говорит ему:

– Вернусь через минуту.

Но он уже ерзает, пытаясь столкнуть Гриффа с колен, ставит свой бокал и говорит:

– Знаешь, если честно, я дико устал. Позволишь остаться у тебя?..

– Оставайся, сколько захочешь. Все друзья Гриффа – мои друзья.

Она берет протянутую руку Романы и ведет девчушку наверх.

– Я не буду запирать заднюю дверь, – кричит Элис. – Увидимся утром.

14

1993

Тем вечером они отправились поужинать в ресторан. Неожиданный чай у Китти немного сбил их планы на день, и не хватило времени купить еду в магазине, поэтому Кирсти предложила:

– Почему бы сегодня не поужинать на пляже? Было бы здорово.

Вечер выдался прекрасный, прохладный, но приятный, с ярко-голубым небом, и Тони предложил элегантный морской ресторан на другом конце города, с крытой террасой, выходящей на пляж.

– Только давайте без первых блюд, – проинструктировал он.

Грей опустил меню и оценивающе оглядел Кирсти. В ней что-то изменилось.

– Что такое? – спросила она, заметив его взгляд.

– Ничего. Выбрала еду?

– Жареные креветки, – объявила она, закрывая меню.

Тушь. Вот в чем дело. Она накрасила ресницы.

– А ты что будешь?

– Минутный стейк.

Она нарочито зевнула. Грей всегда заказывал стейк.

– О чем вы говорили? – спросил он. – С этим странным типом?

– Грэхем, – вмешалась мама, – так нельзя.

– Но он ведь правда не совсем нормальный, разве нет?

– Не совсем, – согласился Тони, – но кто из нас нормальный? Серьезно? С возрастом начинаешь это понимать. Все немного странные.

– Да, но не все уводят твою пятнадцатилетнюю дочь в сад, чтобы показать ей осла.

– Но там правда был осел! – воскликнула Кирсти.

Грей вздохнул.

– Вернее, это ослица. Ее зовут Нэнси. Очень красивая. И он не странный. Просто… Аристократичный.

– Аристократичный и странный. Кто станет приглашать на чай совершенно чужих людей?

– Ему скучно, – объясняет Кирсти. – Он говорил. Он предложил приехать сюда и составить компанию тете, потому что надеялся встретить здесь кого-нибудь из старых друзей, но их нет, и теперь он застрял здесь совершенно один.

– И поэтому решил потусоваться с Россами из Кройдона?

Кирсти пожала плечами.

Подошла официантка и приняла заказ. Грей смотрел с террасы на паровую ярмарку. В этот приятный вечер на побережье собрались толпы народу. Взгляд Грея скользнул и вернулся к голове с темными блестящими волосами. Он принялся следить за ее передвижениями в толпе. Неужели правда? Это Марк? Человек обогнул автодром, потом остановился и купил мороженое. Потом двинулся к ближней стороне ярмарки, подошел поближе и посмотрел вверх, и Грей прошептал:

– Господи.

– Что? – спросила Кирсти.

Марк поймал взгляд Грея и приветственно поднял рожок с мороженым.

– Господи, – снова пробормотал Грей и поднял в ответ руку.

– Что? – Кирсти поднялась со своего места и подошла посмотреть. – Ой! Это Марк! – она помахала рукой, и Марк помахал в ответ, а потом к ним присоединилась Пэм. Грей сложил руки на груди и вздохнул.

– Спускайся сюда, – крикнул Марк. – После ужина. Я подожду!

Кирсти вернулась на свое место, густо покраснев.

– Ты ведь не пойдешь, правда? – недоверчиво спросил Грей.

– Почему нет?

– Потому что тебе пятнадцать! А ему девятнадцать! Мам, пап, вы ведь ей не позволите?

Пэм и Тони переглянулись, потом посмотрели на Грея, и Пэм сказала:

– Не вижу причин отказывать. А ты? – она снова посмотрела на Тони.

Тони покачал головой:

– Если ты вернешься домой к десяти.

Остаток ужина был безвозвратно испорчен. Грей постоянно кидал взгляды вниз, наблюдя за неестественно блестящей макушкой Марка. Кто пойдет на ярмарку в одиночестве? Кто будет ждать целый час, пока девочка-подросток закончит ужин?

Минутный стейк оказался жестким, как резина, чипсы – слишком жирными, а кетчуп – не «Хайнцем». Грей опустил нож и вилку, не доев и половины. Он заметил, что Кирсти поспешно доедает креветки, отправляя в рот сразу по две штуки. Наконец она швырнула вилку и нож, залпом выпила остатки колы, взяла у папы пять фунтов и ушла.

Грей обернулся и посмотрел ей вслед. Он смотрел, как его маленькая сестренка, ставшая вдруг не такой уж косолапой и неуклюжей, спускается по ступеням к Марку, ожидающему у входа. В знак приветствия Марк приобнял ее и поцеловал в щеку. Несколько мгновений постоял, положив руку на плечи Кирсти и улыбаясь, а потом взял ее под локоть и галантно повел в толпу.

А Грей вдруг вспомнил про тушь и понял – все было спланировано заранее. Возле ослиного загона. Он попытался представить их разговор, как Марк заговорщически улыбнулся и сказал: «В восемь. Найди способ улизнуть». А его сестра, его прекрасная, бестолковая, ни разу не целованная сестра ответила: «Я приду!», словно это была глупая сцена с канала «Дисней».

Грей встал и объявил родителям:

– Пойду погуляю. Увидимся дома.

– Десерт не будешь? – удивилась мама.

– Нет, – он схватился за живот. – Что-то я неважно себя чувствую. Думаю, дело в том пироге.

– Ох, – мама сделала лицо, означающее «бедный малыш», и погладила его по руке. – Иди, подыши воздухом, увидимся позже.

Он улыбнулся и вышел, направляясь в сторону паровой ярмарки. Нашел удобное место на ограде пляжа прямо над ярмаркой, опустил на глаза темные очки, сел и принялся наблюдать.

15

Лили сидит на кровати, кровати, которую делит с мужем. Мужем, которого нет рядом. Мужем, который на самом деле ей даже не муж. А картонный муляж мужа. Вроде фигур звезд в полный рост, которые создают в кинотеатре эффект присутствия знаменитости. Кровать по-прежнему хранит его запах, она пахнет ими, жаром их тел, когда они вместе, их теплом и наслаждением. Она не чувствовала его уже три дня. С тех пор как их тела запутывались в клубок под этим одеялом, прошло три ночи. Скоро запах выветрится. Потом белье утратит свежесть, и ей придется его постирать. А когда исчезнет запах, останется один обман, в том числе эта квартира, отделанная так, чтобы выглядеть дорого, с полами, имитирующими дерево, с тонкими стенами и дешевой мебелью, дверными ручками и розетками, которые скоро расшатаются, и хромовыми кранами, которые уже теряют свой блеск.

Она опускает взгляд на свои ладони, на предметы, которые нашла в закрытом ящике после ухода полиции. Два золотых кольца, одно из них – с большим бриллиантом. Брелок с тремя ключами. Толстая пачка купюр: 890 фунтов. Значит, теперь у нее есть деньги. Но не ответы на вопросы.

Кольца очень маленькие. Может, они принадлежат его матери? Брелок – латунная сфера, придающая ладони ощущение приятной тяжести. Пачка денег состоит из купюр по двадцать и пятьдесят фунтов, не новых, но аккуратно сложенных, как из банка. Итак… Значит, вот что он от нее прятал. Не так уж много. Любой другой человек тоже мог бы хранить эти вещи запертыми в ящике – для надежности.

Звонит телефон, и она подскакивает. Наверное, это сотрудница полиции, хочет пошатнуть ее мир очередными новостями. Например, рассказать, что раньше ее муж был женщиной. И его настоящее имя – Карла. Ха. Она мрачно улыбается и берет трубку.

– Это Лили? – спрашивает мужской голос, деликатный и почти женоподобный.

– Да.

– Привет, Лили. Мы не знакомы. Меня зовут Расс. Я друг твоего мужа, Карла.

Лили выпрямляется и покрепче хватает телефон.

– Да?

– Слушай, я пытаюсь дозвониться до него последние пару дней. Похоже, его телефон умер. Звонил ему на работу, но они сказали, он не выходил со вторника. Ужасно неудобно беспокоить тебя, но, если возможно, хотелось бы перекинуться с ним парой слов, – он умолкает, и она слышит, как он облизывает губы. – Он дома?

– Нет, – отвечает она. – Его здесь нет.

– А, ясно. Когда он должен прийти?

– Не знаю. Он исчез.

Лили слышит, как у него перехватывает дыхание.

– Не вернулся домой во вторник вечером. Я не видела его с утра вторника. Полиция в курсе.

Мужчина шумно вздыхает.

– Ох. Исчез… Это… Даже не знаю, что сказать. То есть… Ты его вообще с тех пор не видела?

– Нет, не видела. Он ушел утром во вторник. Вечером, когда вышел с работы, написал мне сообщение. И так и не вернулся домой. Сегодня уже вечер пятницы. Так что – да. Я серьезно.

– Черт подери. Боже. Это на него не похоже. То есть мы не виделись довольно давно, но как я понял, он на тебе просто помешан. Безумно счастлив, знаешь ли…

– Он был самым счастливым человеком на свете, – Лили умолкает и смотрит на обручальные кольца и ключи, лежащие рядом с ней на кровати. – Расс, ты давно знаком с Карлом?

– Ой, даже не припомню… Несколько лет. Мы вместе работали в «Бломмерс». Пришли туда примерно в одно время – кажется, в 2010-м.

– А где он работал до этого?

– Ну, точно не знаю. Думаю, в другой финансовой компании. Кажется, он мне рассказывал, но я не запомнил.

– Ты знаешь его семью?

– Нет. Боже, нет. Я никого не знаю. Мы всегда встречались вдвоем, посидеть и выпить пива, когда я бывал в городе. Я пытался пригласить вас вдвоем на ужин. Понимаешь, с маленьким ребенком выбраться куда-то не так уж просто. Но мне показалось, он не слишком хотел проводить вечер рядом с орущим ребенком, – Расс нервно рассмеялся. – Постоянно находил отговорки. И так – то одно, то другое – мы не виделись уже больше года.

– Расс, где ты живешь?

– В Патни.

– Где находится Патни?

– К югу от Лондона. На реке.

– Я хочу приехать к тебе. Задать кое-какие вопросы. Пожалуйста.

– Ой. Конечно. Да. Только завтра мы заняты, на обед приедут родители Джо.

– Я могу приехать пораньше. Я не сплю, так что могу приехать в любое время.

– Ясно. Понимаешь, утром мы довольно загружены, маленький ребенок и прочее.

– Полчаса. Дай мне всего полчаса.

– Ладно. Поговорю с Джо. Подожди… – голос приглушается, видимо, он прикрывает трубку рукой. Лили слышит, как он говорит: «Жена Карла… Исчез… С утра… На полчаса». Ему отвечает сердитый женский голос: «Только не здесь. Идите в “Антониос”».

Он возвращается к разговору:

– Хорошо, договорились. У нас тут рядом есть кофейня, закусочная. «Антониос». Буду ждать тебя в девять. Дай мне свой номер, и я напишу тебе адрес.

Она диктует ему номер и спрашивает:

– А как ты выглядишь?

– Ой, ничего особенного, – извинительно бормочет он. – Обычный рост. Обычное телосложение. Каштановые волосы. Очки. А ты как выглядишь?

– Я похожа на Киру Найтли. Только не такая худая.

– А. Хорошо. Это поможет. До завтра.

– Да, – отвечает Лили. – До завтра.

16

Фрэнк раздвигает занавески, и его снова приветствует рычащая собака. Та самая собака, чья морда лежала вчера вечером у него на коленях, словно огромный мешок любви. Он улыбается псине, собака перестает рычать и начинает вилять тупым обрубком хвоста. Сколько времени – непонятно, но солнце еще совсем низко, и в задней части дома Элис выключен весь свет. Он открывает дверь, собака врывается и прыгает прямо на его кровать.

– Доброе утро, – приветствует он ее и чешет под подбородком. Она падает на спину и подставляет ему живот. Фрэнк садится рядом с ней, чешет ей пузо и размышляет о прошлой ночи. Ему не следует путать чувство беспомощности с чувствами к Элис. Он, как новорожденный младенец, вцепился в первого же человека, проявившего симпатию. Но все же… В ней что-то есть, нечто притягательное. Когда она рядом, его тянет к ней, словно даже атмосфера вокруг нее меняется. И дело не только в самоуверенности и физической привлекательности. Его привлекает ее устойчивость, артистизм, щедрость. Вчера вечером Элис рассказала ему про собаку, Хиро, – ее оставил другой жилец, и Элис взяла ее, без вопросов. А когда ее родители стали слишком стары, чтобы ухаживать за Сэди, она взяла и Сэди. И вот он тоже явился в ее тесный дом, еще один жилец, очередной лишний рот. А она, похоже, совсем не против. И это искренне.

– Грифф! – раздается во дворе тоненький голосок. – Грифф!

Пес спрыгивает с его кровати и выбегает за дверь. Это маленькая девочка. Романа.

Она замирает, увидев его в дверях.

– Ты рано встала, – говорит он.

– Знаю, – откликается она с резким йоркширским акцентом. – Мамочка велела вернуться в кровать, но я не могу.

– Вчера вечером ты тоже поздно легла. Наверное, ты устала.

Она пожимает плечами, обхватив руками огромную шею пса.

– Я не устаю.

– О, ну, значит, тебе повезло.

Она снова пожимает плечами и целует собаку в голову.

– И что ты собираешься делать?

– Наверное, пойду и снова попытаюсь разбудить мамочку.

Он содрогается от такого предложения. Вспоминает тени под сине-зелеными глазами Элис, то, как она собирает руками волосы и оттягивает их от лица, словно пытаясь не дать себе заснуть. Сегодня суббота. Раннее утро.

– А может, я приготовлю тебе завтрак, а потом включим телевизор? Или займемся еще чем-нибудь.

– Хорошо. Я ем на завтрак жареный рогалик. С арахисовым маслом. Сможешь приготовить?

Фрэнк пытается представить себе рогалик. Слово ему знакомо, но связанный с ним объект вспомнить не так просто. Ему приходит в голову собака с шелковистыми ушами. Но это неправильно. Багет можно положить в тостер. Значит, это какая-то разновидность хлеба.

– Если ты покажешь мне, где все лежит, уверен – я справлюсь.

– Ладно.

Он идет за ней в узкую кухню. Часы на микроволновке показывают 5:58.

– Вот, – говорит она, поднимая крышку деревянной хлебницы и доставая пакет – да-да, с рогаликами! Теперь Фрэнк вспоминает. – А арахисовое масло там, – она указывает на высокую полку.

– Хорошо, – он хлопает в ладоши. – Приступим.

Он достает с деревянной подставки тарелку и находит нож. Романа сидит на стуле за кухонным столом и наблюдает, как он пытается запихнуть в тостер рогалик.

– Нет, – смеется она, – ты должен разрезать его пополам!

– Ну конечно! Какой я глупый!

– Какой ты глупый!

Он режет багет надвое и засовывает обе половины в тостер.

– Почему ты ничего не помнишь?

– Даже не знаю. Твоя мама думает, что, может, у меня был какой-то большой шок. Настолько большой, что он вытеснил из моей головы все воспоминания.

– Как электрошок?

– Нет. Скорее, как жизненный шок. Понимаешь? Когда происходит что-то плохое.

– Например, как когда меня украл папа.

Фрэнк поворачивается и смотрит на Роману:

– Он тебя украл?

– Да. Но потом приехала полиция, и все стало нормально.

– Ого. Наверняка у тебя был шок. Сколько тебе было лет?

– Я была маленькой. Три года. Но с моей памятью было наоборот. Потому что я плохо помню, что было со мной в три года, но это помню в подробностях.

– А сейчас ты видишься с папой?

– Редко. Только когда он приезжает в Англию. Теперь он живет в Австралии и приезжает редко. Но мне нельзя никуда ездить с ним одной, чтобы он не украл меня снова, – она вдруг наклоняется вперед и смотрит на тостер. – Хватит! – кричит она. – Я не люблю пережаренный хлеб!

– А как выключить?..

– Та кнопка! Вон там! Скорее!

Рогалик выскакивает из тостера. Он почти не изменил цвет.

– Нормально? – показывает он малышке.

– Да, – с облегчением говорит она.

– А почему папа тебя украл? Что случилось?

– Мама переехала сюда, когда я была совсем маленькой, и он разозлился, потому что жил в Лондоне и хотел видеть меня почаще. А мама говорила, что нельзя, из-за… Кое-чего. Он ужасно злился, кричал, и все такое, и потом однажды, когда я приехала к нему в Лондон, он меня увез. Думаю, это был какой-то отель. И хотя он был ко мне очень добрым и покупал много подарков и конфет, я понимала, что это плохо, и испугалась. А потом приехала полиция, и было очень страшно. И я помню все. Все.

Он ставит перед девочкой багет, и она поворачивается к столу.

Фрэнк не знает, что ей сказать. Сколько историй, думает он. Мир полон историй. Но ему нужна одна-единственная, погребенная где-то в глубинах его памяти, и он боится, что никогда ее не достанет.

– Ой! – Элис немного удивлена, обнаружив Роману, уютно устроившуюся на диване между Гриффом и Фрэнком. Включен телевизор, они смотрят мультфильмы.

– Доброе утро, – приветствует ее Фрэнк. – Мы решили дать тебе немного поспать.

Уже почти девять, и Элис не помнит, когда так долго спала в последний раз.

– Просто потрясающе, – восхищается она, наклоняясь, чтобы поприветствовать Гриффа. – Это лучшая плата за ночь.

Элис смотрит на Роману. Она – общительный ребенок, в отличие от старшей сестры, которая всегда относилась к посторонним людям с ужасным презрением. Но все равно странно, что ей так комфортно с чужим человеком. И не просто с чужим – с человеком, который не знает, кто он такой. Элис вдруг чувствует себя ужасно виноватой, подходит к дивану, притягивает к себе голову Романы и целует ее в макушку.

– Есть хочешь? – спрашивает она.

– Нет, – отвечает Романа. – Фрэнк сделал мне рогалик. Правда, он пытался запихнуть его в тостер, не разрезав. Такой смешной!

– Глупый Фрэнк, – добавляет Фрэнк.

На пороге появляется Кай. Его глаза опухли от сна, и вид у него слегка сердитый. Увидев на диване Фрэнка, он сразу бросает на мать выразительный взгляд, говорящий: «Какого черта он здесь делает?»

Элис предпочитает игнорировать этот взгляд и спокойно произносит:

– Доброе утро, красавчик, что так рано?

– Я слышал голоса. Мужской голос.

– Да. Фрэнк вернулся вчера вечером. Он начал кое-что вспоминать!

Каю явно нет ни малейшего дела до потерянной памяти Фрэнка, и он ковыляет обратно наверх.

– Прости, – говорит Фрэнк. – Когда ты подросток, наверное, немного странно обнаружить у себя дома чужого человека.

– Честное слово, Фрэнк, они к этому привыкли. У нас в доме всегда есть люди. И еще более странные, чем ты.

– Помнишь Барри? – подает голос Романа.

– О, да.

– Он сбежал, – говорит Романа. – Оставил все вещи и собаку, остался маме должен много денег и просто исчез.

– Он был дурным человеком.

– Да, – соглашается Романа. – Хотя он всегда покупал мне комиксы. И шоколад.

– Романа, он крал их в магазине. – Элис поворачивается к Фрэнку: – Дарил маленькой девочке украденный шоколад. Представляешь?

– Господи. Надеюсь, я не окажусь дурным человеком, который крадет шоколад и дарит его маленьким девочкам.

– Нет, – уверенно говорит Романа, пристраиваясь рядом с ним поудобнее, – ты точно не дурной человек. Ты хороший.

Элис смотрит на дочь, как малышка прижимается к большому, сильному Фрэнку. Романе уже причиняли боль. Элис рискнула безопасностью всех своих детей и ужасающе близко подошла к возможной расплате. Она ищет в подсознании малейший намек на тревогу или первобытный страх. Но там нет ничего, кроме тепла.

Она говорит:

– Я подумала, после твоих вчерашних воспоминаний, может, нам стоит прогуляться по городу? Посмотрим, может, вспомнишь еще что-нибудь.

– Можно мне тоже пойти? – просит Романа.

– Можно. И еще, Фрэнк, пожалуй, нам надо купить тебе одежду. Возможно, новые трусы.

Услышав про трусы, он слегка краснеет.

– Нет-нет, у меня нет претензий к твоим трусам. Уверена, они прекрасны. Просто неплохо бы иметь запасную пару.

– Но у меня нет денег.

– Слушай. У тебя фирменная рубашка, приличные брюки, дорогие ботинки, хорошие зубы, приятный акцент и стильная стрижка. Уверена, когда-нибудь, когда мы приведем тебя в порядок, ты все вернешь.

– А если нет? Тебе приходится платить за это все, – он обводит рукой комнату. – Трое детей. Я не прощу себя, если залезу к тебе в карман.

– Оставь эти заботы мне. Я большая девочка и вправе совершать свои ошибки. Можем отправиться в секонд-хенд, если тебе будет от этого легче. Разумеется, только не за трусами.

– Фу, – говорит Романа, – трусы из секонд-хенда. Фу!

17

Мужчина по имени Расс выглядит именно так, как себя описал. Простой человек с добрым лицом, лишенный всякого чувства стиля. Она сразу узнает его, как только заходит в маленькую закусочную. Утром она привела себя в порядок. После трех дней без душа, косметики и с прилизанными волосами, убранными в хвост, она почувствовала странную необходимость хорошо выглядеть перед другом Карла. Привести себя в порядок, как если бы Карл принял приглашение на ужин и они бы вместе отправились в гости. Лили представляет, что Карл мог рассказать о ней Рассу. Он бы сказал, что его новая жена – красавица. Что она высокая и изящная. Что он – самый везучий человек на свете. И она не хотела его подвести.

– Лили? – спрашивает Расс, поднимаясь на ноги.

– Да.

Они пожимают друг другу руки, и она садится напротив него.

– Рад познакомиться, – говорит он, протягивая ей меню. Он немного нервничает.

– Да, – говорит она. – Спасибо.

– Я буду только кофе, но ты заказывай, что захочешь. Здесь хорошо готовят яйца с беконом. И делают свежую фокаччу.

Она смотрит на Расса и осознает, что действительно хочет есть. Она не испытывала голод уже несколько дней.

– Тост, – говорит она хозяину, подошедшему к их столику. Потом вспоминает про улыбку и добавляет: – Пожалуйста. Из белого хлеба. С маслом. И капучино. И апельсиновый сок. Спасибо.

– Итак, – говорит Расс, – я так понимаю, от Карла никаких вестей?

– Нет. Их и не будет. Я вполне уверена в этом.

– Хочешь сказать, ты считаешь…

– Я считаю, что он мертв.

Расс бледнеет.

– Будь он жив, даже запертый в гробу на дне моря, без рук и ног, глухой и слепой, он бы нашел способ ко мне вернуться. Обязательно.

– Да, но это могло бы занять довольно много времени…

Она бросает на него предостерегающий взгляд. Сейчас не время для шуток.

– Я нутром чую. Он мертв. Не просто мертв, Расс, – он никогда и не жил.

Теперь Расс выглядит немного напуганным. Он напоминает Лили того мужчину из поезда и как будто боится, что его обманут.

Она смягчает тон и говорит:

– Слушай, Расс. Полиция забрала паспорт Карла, когда я сообщила им о его исчезновении. Они проверили его по своим базам. И сказали мне, что его не существует. Нет никакого Карла Монроуза. Его паспорт – подделка, – она опускает руки на стол и пристально заглядывает Рассу в глаза, – а ты единственный человек, который его знал. Скажи мне, как такое может быть?

– Подделка?

– Да. Он купил его у плохих людей в Интернете. Нет такого человека, как Карл. Его не существует.

– Но вы ведь поженились? То есть должны ведь были быть какие-то бумаги, иначе вам бы не выдали свидетельство о браке?

Она удерживается от искушения раздраженно щелкнуть языком.

– Когда у тебя есть паспорт, есть и все остальное. Показываешь его, и готово. Плюс ко всему, это было в Киеве. Понимаешь, о чем я?

Он кивает, уставившись в чашку кофе.

– Ну как, можешь рассказать, что ты о нем знаешь? О моем муже? Пожалуйста.

– Ну… – Расс откидывается на спинку стула и устремляет взгляд в окно. Хозяин приносит Лили тост. Она намазывает его маслом и слушает Расса.

– Как ты знаешь, мы с ним познакомились на работе. Пять лет назад. Четыре с половиной. Где-то так. Мы были в одной команде, не помню точно, по какому вопросу. Не важно. Мне он всегда казался крутым парнем. Немного замкнутым, но что-то в нем было. Поэтому я задался целью с ним подружиться. Я быстро понял – с Карлом надо делать два шага вперед, а потом один назад. Проявлять интерес, но оставлять личное пространство. Если мы ходили в бар, я всегда пережидал неделю-другую, прежде чем звать его снова. А когда мы общались, старался разговаривать на нейтральные темы. Обсуждать футбол, офисные сплетни. Если разговор становился слишком откровенным, я снова переводил его на нейтральные темы, чтобы он не подумал, что я сую нос в чужие дела. Поэтому, как безумно ни звучит, я практически ничего о нем не знал.

Лили кивает. Это звучит вовсе не безумно.

– А его семья? Он когда-нибудь рассказывал тебе про них?

Расс вздыхает.

– Не особенно. То есть я знал – у него есть семья. Мама. Сестра. Отец, кажется, умер.

– Да, – с облегчением подтверждает Лили. Факты совпадают. – Можешь вспомнить их имена? Матери и сестры? Или где они живут?

– Нет, он мне никогда не рассказывал. Говорил просто моя мама. Моя сестра. Значит, ты с ними не знакома?

– Нет. Мы вернулись из свадебного путешествия всего две недели назад. Карл сказал, для семьи времени будет предостаточно, а пока нам следует наслаждаться друг другом. Вот, – она пожимает плечами. Тогда все это звучало очень романтично, а теперь напоминало обычные отговорки. – Но я говорила с ней по телефону, в день свадьбы. Карл принес трубку и сказал: «Моя мама хочет сказать несколько слов». Мы говорили недолго. Минуту, может, меньше. Она была очень мила. (И, как теперь вспоминает Лили, очень неуверенна. Словно хотела поскорее закончить разговор и боялась сказать что-нибудь лишнее.) Я просто переживаю, что не запомнила ее имени.

– В любом случае, скорее всего, ее фамилия не Монроуз. Исходя из того, что фамилия Карла не Монроуз. Так что, даже если бы ты запомнила ее имя, это бы вряд ли помогло.

– Ты прав. Но все же странно, что я не помню. Эта женщина – моя свекровь, я говорила с ней, но не запомнила имени. Такое ощущение… Что все происходило во сне. В каком-то трансе. С тех пор как я его встретила.

– Ну, такое часто говорят о влюбленных людях. Это ведь химическое состояние организма, верно? Туманит разум.

– Наверное. А теперь, без него, мой разум словно очищается. И остаются вопросы, вопросы, сплошные вопросы. Вопросы, которые следовало задать, пока он был рядом.

– Да уж, ретроспективный взгляд – интересная штука.

Лили мрачно улыбается. Она не знает, что такое ретроспективный взгляд.

– Слушай, Расс. Скажи, тебя все это не удивляет? Насчет Карла?

– Конечно, удивляет. Господи. Не каждый день люди пропадают без вести или обнаруживаются фальшивые паспорта. Но все равно – Карл был темной лошадкой.

– Почему ты захотел стать его другом, Расс? При всей его скрытности? Зачем старался подружиться?

Расс аккуратно ставит кофейную чашку на блюдце.

– Хороший вопрос. Джо всегда спрашивает у меня: «Что ты в нем нашел?» Она его не особенно жалует.

Он смеется.

Лили чувствует смертельную обиду и теряет всякое расположение к этой «Джо».

– Но мне кажется, между нами было взаимное уважение. Несмотря на все различия, мы понимали друг друга. Может, дело в том, что я хотел быть немного похожим на него, а он, думаю, – на меня.

Лили представить не может, в чем ее Карл мог хотеть быть похожим на этого безобидного человека, но выдавливает улыбку и говорит:

– Да, я понимаю.

– Думаю, ему хотелось стабильных отношений, как у меня, уютный дом, настоящую семейную жизнь. А мне хотелось немного его свободы, обаяния и привлекательности, – Расс снова смеется.

– Где он жил? – переводит тему Лили. – Пока не встретил меня?

– Понятия не имею, – он с улыбкой качает головой, словно ситуация его забавляет. – Точно не на юге. В конце вечера я иногда предлагал вместе взять такси, но он всегда говорил: «Мне в другую сторону». Но я никогда не уточнял, куда именно, – он умолкает и чешет голову. – Да уж, даже забавно, как много я провел с ним времени и как мало о нем знаю.

– У него были девушки? До меня?

– Да, были, но ничего серьезного. Просто… – он неуверенно смотрит на Лили. – Прозвучит довольно жестко, но я бы сказал, он ими пользовался. Во всяком случае, у меня сложилось именно такое впечатление. Он использовал женщин для секса. Никогда не упоминал имен, говорил просто девушка, которую я встретил в пятницу, или девушка, которую я трахнул в субботу. Они приходили и уходили. Он казался почти… Высокомерным! Словно преподавал им урок. И бывал довольно жестоким. Я часто думал, может, его что-то травмировало в прошлом? Понимаешь, этот панцирь… – он стучит пальцами по столу с почти печальным видом. – Но потом появилась ты, – улыбается он. – С тобой все было по-другому. Совсем по-другому. Он тебя обожал. Думаю, он считал, что благодаря тебе все изменится. А теперь…

– Он мертв, – заканчивает за Расса Лили.

– Ну, я не думаю, что он мертв. Но у него проблемы. Фальшивый паспорт. Наверное, он сделал что-то плохое. Или кто-то сделал что-то плохое ему. Никто не станет менять личность без особой нужды. Ситуация должна быть безвыходной. Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Да, пожалуйста, – говорит она. – Пожалуйста. Я никого не знаю в этой стране. Никого. Полицейская меня ненавидит. Никто не хочет мне помочь. Всем плевать, – она замечает, что начала плакать, сердито берет предложенную Рассом бумажную салфетку и старательно вытирает слезы, пока никто не успел заметить. – Прости.

– Не извиняйся. Пожалуйста. Слушай, я поговорю с Джо, когда вернусь домой, посмотрим, что можно сделать. Может, мы… – он умолкает, видимо, решив не давать поспешных обещаний. – В общем, я с ней поговорю. Сделаем все, что в наших силах. Ты, наверное, как в аду.

– Да, – отчаянно кивая, соглашается Лили. – Да. В аду. Я сейчас там. Именно там я и нахожусь.

18

Какая чудесная из них получилась «семья»: Элис, Фрэнк и Романа. Элис, у которой никогда не было традиционной семьи, чувствует себя обманщицей. Ей хочется рассказать окружающим, что Фрэнк не ее муж, а Романа – не его дочь, что она не такая нормальная и никогда не смогла бы сделать настолько правильный выбор.

Солнечное утро выманило из дома половину города, и на улицах полно народу. На площади открылась ярмарка французской еды, и они останавливаются купить свежие круассаны и крепкий кофе с молоком. Элис посещает странное чувство гордости за ее прекрасный городок – а потом охватывает счастье, что теперь она считает это место своим городком. Она так долго чувствовала себя здесь чужой.

– Здесь часто снимают кино, – рассказывает она, наслаждаясь чувством принадлежности к этому месту. – Однажды весь город закрыли на целых два дня, чтобы снимать «Пиратов Карибского моря». Серьезно. Нам не разрешали входить и выходить из домов. Сорок восемь часов. И даже взглянуть на Джонни Деппа, хоть издалека.

Она смотрит на Фрэнка и понимает: он понятия не имеет, что такое «Пираты Карибского моря» или кто такой Джонни Депп, и вспоминает, что он, по сути, инопланетянин. Они подходят к «Рэдинхауз Гранд». Это – маленький кинотеатр, и слово «гранд» ему совсем не подходит. Он построен из бетонных блоков, и в нем всегда идет всего один фильм. Элис замечает, что он пристально смотрит на кинотеатр.

– Вспоминаешь что-нибудь?

Он сомневается:

– Не уверен. Кажется, да. Я… – Он хватается за виски и резко отворачивается. – Я снова вижу ту девушку. С каштановыми волосами. Вижу, как она заходит сюда, – он указывает на тяжелые стеклянные двери. Рука передвигается с головы на грудь, и он начинает массировать сердце. – Мне как-то… Даже не знаю. Мне нехорошо. Мне…

Его кожа становится серой, на ней проступает пот. Элис подводит его к скамейке и садится рядом. Берет у него стакан с кофе и ставит рядом с собой, потом протягивает ему коричневый бумажный пакет из-под круассана. Он отмахивается.

– Фрэнк, оставайся со мной, – говорит она. – Оставайся со мной. Мы не хотим, чтобы ты проторчал очередную ночь в оцепенении на пляже. Дыши. Дыши.

Он хватается за ее руку, и Элис чувствует, как его дыхание замедляется.

– Вот и все, – говорит она. – Я здесь. Все нормально.

Романа стоит рядом и с любопытством наблюдает за ними.

– Тебя тошнит?

Он качает головой и вымучивает улыбку.

– Если хочешь, можешь воспользоваться той урной.

– Нет, спасибо, – его голос дрожит. – Не думаю, что это понадобится.

Какое-то время они сидят и ждут, пока Фрэнк придет в себя после панической атаки. Потому что это явно паническая атака. Элис повидала достаточно, чтобы узнать признаки этой напасти.

– Все хорошо? – спрашивает она через несколько минут.

– Хорошо, – улыбается он. Она передает ему кофе, и он поднимается на ноги. – Ну, пойдем.

– Ты уверен? Если ты не готов, мы всегда можем вернуться позже.

– Нет. Все это и так затянулось. Все кроется здесь, я чувствую это. И хочу с этим разобраться. Хочу узнать. Пойдем.

– Хорошо, – говорит она. – Отлично.

Она наблюдает за ним, когда они снова проходят мимо кинотеатра. Он не сводит глаз с входной двери. Похоже, он в ужасе. В полном смятении. Что произошло в этом городе с Фрэнком? И какую он играл роль?

19

1993

Кирсти и Марк прекрасно проводили время. Следуя ярмарочному стереотипу № 1, Марк выиграл для нее большую, уродливую мягкую игрушку, которую она прижимала к груди. Потом они ели сладкую вату: стереотип № 2. Еще он ударил молотком по большой тяжелой штуке, и она со звоном подскочила вверх: ярмарочный стереотип № 3. А теперь, когда Грей было уже решил, что этого не произойдет, они – да-да, точно в цель! – появились из «Туннеля любви», соприкасаясь губами. Полный набор.

Грея чуть не вывернуло.

Было половина десятого вечера. Небо окрасилось в цвет индиго с длинными полосками лилового цвета. Его сестра целовалась с парнем. Он метался между желанием бежать домой и рассказать обо всем родителям и опасением покидать свое место на случай, если случится что-то плохое. Хотя интересно – что плохого может произойти? Он не мог четко сформулировать свои опасения, но они комом стояли в горле. Дело было не просто в его неспособности принять влюбленность, первый секс и взросление сестры. Здесь было что-то большее. Что-то мрачное. Дело было в нем. В Марке. С ним явно что-то не так. Что-то темное и жестокое. В лице слишком много углов. Слишком много задних мыслей в каждом жесте, каждом слове, каждом поступке. Даже цвет волос у него слишком неправдоподобный: Грею казалось, если за них дернуть, то с Марка спадет лицо и обнажится его истинная личина, как у злодея из мультика «Скуби-Ду».

Он наблюдал, как они вылезли из вагончика «Туннеля любви» и пошли, держась за руки, с уродливой игрушкой у Марка под мышкой. Что теперь? На ярмарке больше делать нечего. Для паба Кирсти слишком мала. Уже темно. Они двинулись к выходу; Марк, запрокинув голову, громко смеялся над какими-то словами Кирсти. Грей не представлял, что такого она могла сказать. Он с растущим беспокойством наблюдал, как Марк уводит Кирсти из города, в сторону моря. Он слез со своего места и пошел за ними. Огни города сюда почти не проникали, а музыка с паровой ярмарки казалась далеким, слегка зловещим шумом. Дорогу освещала лишь кремовая луна. Грей затаился в серебряных тенях и попытался подслушать их разговор, но шипение и удары прибоя о песок размывали голоса. Наконец парочка остановилась, подсвеченная лунным светом, и Грей с ужасом наблюдал, как они повернулись друг к другу и начали целоваться сначала нежно, а потом – с нарастающей страстью. Он слегка отвернулся, не желая на это смотреть и в то же время боясь упустить момент, если Марк вдруг сделает его сестре что-то плохое.

Но через несколько минут Марк оторвался от Кирсти, обхватил ее лицо руками, поцеловал в нос, и они пошли дальше.

– Пойдем, – услышал Грей его голос, – уже поздно. Я должен проводить тебя домой.

Грей вернулся домой на десять минут раньше Кирсти, тяжело дыша от быстрого бега.

– Где ты был? – спросила мама, оторвавшись от толстого романа с желтыми страницами.

– Нигде. Просто гулял.

– Хорошо поужинали, правда?

– Нормально.

– И забавно, что столкнулись с Марком. Среди всей этой толпы!

– Мама, это не было совпадением.

– В смысле? Разумеется, было.

Грей закатил глаза, удивляясь ее невинности.

– Ты не против?

– Против чего?

– Кирсти. Гуляет с ним. Хотя он гораздо старше.

– Ой, да брось. Ему всего девятнадцать. Я в возрасте Кирсти встречалась с двадцатилетним парнем.

– Да. Но мы же его не знаем.

– Грэхем, мы были у него дома! Познакомились с его тетей! Это больше, чем получает большинство родителей, когда их ребенок начинает отношения.

Отношения?

Мама посмотрела на часы, и в этот момент возле входной двери послышался смех и стук. Папа Грея открыл дверь – за ней были Кирсти, Марк и уродливый медведь.

– Заходи! Заходи! – пригласил Тони.

Марк с любопытством огляделся:

– Вы не против? Я столько раз проходил мимо этих домиков и ни разу не был внутри.

– Разумеется! – Тони раскрыл дверь пошире и жестом пригласил Марка войти: – Пожалуйста.

– Ух ты! Прямо как кукольный домик. Такой маленький!

– Ну, – ответил Тони, – эти дома строили для маленьких людей. В XVI веке, когда его строили, мы все бы показались великанами!

Марку приходилось наклонять голову, чтобы переходить из комнаты в комнату. Грей с любопытством наблюдал за ним. Потом он повернулся и посмотрел на Кирсти. Ее лицо порозовело – похоже, от смущения.

– А там? – спросил Марк, заглядывая на лестницу.

– Спальни, – ответил Тони. – Хочешь посмотреть?

Марк с улыбкой повернулся к нему:

– Нет, спасибо. Я примерно представляю.

– Хочешь пива? Или еще чего-нибудь?

– Нет, – Марк глянул на часы. – Спасибо. Я лучше пойду. Я обещал Китти убраться на кухне после ужина. И даже не предупредил ее, что пойду гулять! – Он засмеялся, но это прозвучало, как грубый лай. – Но, может, увидимся завтра на пляже? Прогноз хороший.

– Завтра вряд ли, – ответил Тони. – У нас запланирована поездка.

Марк на мгновение помрачнел, во взгляде тучкой пробежало недовольство. Но потом он взял себя в руки и сказал:

– Вот как! Здорово! Куда поедете?

– Пока не знаем. Может, в Робин Худс Бэй. Может, в замок. Посмотрим.

Марк пожал плечами и вздохнул:

– Ну, ладно. Значит, в другой раз.

– Да, конечно. Ты нормально доберешься? – он показал рукой в сторону большого дома на побережье. – Может, тебя подвезти?

– Тони, – вмешалась мама, – не стоит. Ты уже выпил пива.

– Ой, не глупи. Я выпил-то совсем чуть-чуть. Два часа назад.

– Нет, правда, я дойду пешком. Я делал так сотни раз. В любую погоду. В любое время. Но спасибо. Вы очень милы.

Последовала минута хороших манер и поцелуев в щеку, и наконец он ушел.

– Итак, – спросил Грей на следующее утро сестру за тарелкой хлопьев, – о чем вы говорили весь вечер? Ты и Марк?

– Почему ты произносишь его имя так, будто оно выдуманное?

Он пожал плечами:

– Не знаю. У меня вообще такое ощущение, что он выдуманный. И работает по сценарию.

Она вздохнула:

– О чем ты вообще? Не понимаю.

– Не бери в голову, – ответил Грей, чувствуя, что не сможет этого объяснить. – Короче, о чем вы говорили?

– Ничего особенного. Про школу, про семью, всякое такое.

– Он тебе все еще нравится?

Она краснеет и опускает взгляд в миску с хлопьями.

– Может быть. Он ничего.

– Ты ведь понимаешь, что не обязана видеться с ним снова? Что можешь ответить ему «нет», если он попросит увидеть тебя?

– А может, он и не попросит.

– Что-нибудь произошло? – спрашивает Грей, заинтригованный, станет ли она ему лгать. – Может, вы целовались?

– А тебе-то какое дело? – огрызается сестра.

– Я твой брат, – отвечает он с большим нажимом, чем собирался.

– Я твой брат, – передразнивает она низким голосом, подергивая плечами. И начинает хихикать.

– Да. Ну… Просто не хочу, чтобы ты наделала глупостей.

Она закатила глаза и встала.

– Ты просто завидуешь. Потому что я целовалась, а ты нет.

Это был невинный подкол. Она не хотела его задеть. Но задела. Грей сам не знал, почему еще ни разу не целовался, если учесть, сколько времени он проводил с девушками. У него уже было множество голливудских моментов, когда казалось – все вот-вот случится, но в последнюю секунду девушка отворачивалась, или кто-нибудь заходил, или он не выдерживал и обращал все в шутку. Он знал, что нравился некоторым девушкам. Ему рассказывали. Но они его никогда не привлекали. Печальные, толстощекие девушки, которые отчаянно ловят его взгляд за обедом в столовой.

Он обнимал девушек, и они сидели у него на коленях. Держал их за руку, целовал в щеку, шутил, сплетничал и катал на велосипеде. Но почему-то не мог пересечь границу физической близости. Он бы засомневался, не гей ли он, если бы не был уверен в обратном.

– Отвали, – обиженно бросил он сестре. – Что ты вообще знаешь?

Она проигнорировала его слова и ушла прочь.

Когда шесть часов спустя они вернулись из особняка Следмер-Хауз, Марк сидел возле их коттеджа, глядя на послеполуденное солнце, в белоснежной рубашке и выцветших джинсах. Он держал букет розовых роз.

Грей заметил, что Кирсти слегка напряглась.

– Добрый день, – поздоровался Марк, направившись к ним навстречу. – Я только пришел.

– Ну, тебе повезло, – заметил Тони.

– Держи, – Марк вручил Кирсти розы. – Поставь к себе в комнату. Для красоты.

– Ой, спасибо, – застенчиво поблагодарила она.

Повисла неловкая пауза, пустота, которую, по логике, следовало прервать приглашением войти. Но приглашения не последовало.

– Как провели день? – спросил Марк.

– Отлично, – сказал Тони. – Были там уже сотню раз, но каждый раз – с удовольствием.

– А я – никогда, – отозвался Марк тоном, дающим понять, что его это и не интересует.

– А ты чем занимался? – спросила Пэм. – Был на пляже?

Марк покачал головой:

– Нет. Не сегодня.

Обычное беспечное очарование покинуло его. Кирсти вела себя совсем не так, как ему хотелось бы.

Грей отвернулся и отправился ко входу в коттедж. Он явно почувствовал, что сестру по какой-то непонятной причине нужно было спасать из этой ситуации и сделать это должен был он.

– Папа, дай ключи, – попросил он.

Тони передал ему ключи и улыбнулся Марку:

– Ну что, увидимся на пляже?

Марк посмотрел на Кирсти, которая уходила с букетом в руке.

– Я хотел спросить… Кирсти, ты не хочешь сходить со мной в кино? Сегодня?

Кирсти жалобно посмотрела на родителей. Но мама не поняла намека и сказала:

– Почему бы и нет? У нас нет никаких особых планов.

– Отлично, – обрадовался Марк, и вся его неуверенность мигом улетучилась прочь. – Я зайду в семь. Хорошо?

– Да, – ответила Кирсти, опустив взгляд. – Конечно. До встречи.

20

Лили через прилавок пододвигает к ювелиру два кольца.

– Пожалуйста, не могли бы вы оценить эти кольца?

Он смотрит на нее с любопытством. Думает, она их украла. Без сомнений. Возможно, с прикроватного столика женатого мужчины, с которым спит. Она выдавливает улыбку и добавляет:

– Спасибо.

Он перекладывает кольца на черный бархатный поднос и подносит к глазу маленькую лупу.

– Ну, – говорит он несколько минут спустя, – оба золотые, восемнадцать карат, куплены комплектом. Камень – бриллиант, примерно в один карат. Обручальное кольцо стоит примерно восемьсот фунтов. Помолвочное – две-три тысячи. Вы хотите их продать?

– Нет! – резко возражает она. – Нет. Они принадлежат матери моего мужа. Это фамильные драгоценности!

Он пристально смотрит на нее:

– Сомневаюсь. На них клеймо 2006 года.

Она кивает, будто в этом факте нет ничего удивительного.

– Я знаю, – говорит она, открывая сумку, – спасибо. Вы очень помогли.

Она бросает кольца в кошелек и закрывает молнию.

Оказавшись на улице, Лили прижимает сумку к груди. Она показала кольца оценщику, потому что подозревала, что они принадлежат отнюдь не матери Карла. У них слишком современный вид. Лили надеялась, что ошибается. Но теперь знает – инстинкты не обманули ее. А, исходя из утреннего разговора с Рассом, совершенно неизвестно, где был и что делал Карл с момента рождения 4 июля 1975 года и до начала работы в финансовой компании в 2010-м. Тридцать пять лет. Возможно, у него была жена, даже семья? Расс сказал, Карла с женщинами связывал только секс. И Лили – первая женщина, с которой он захотел остаться. Но Расс знаком с ним всего пять лет. Карл пришел к нему, как и к Лили, «закрытой книгой». Возможно, прежде он был совсем другим человеком, с другим характером. Возможно, ему причинила боль женщина, которая носила эти кольца.

Она смотрит на левую руку, на кольца на безымянном пальце. Тонкая полоска белого золота и выпуклое золотое кольцо, полностью усыпанное бриллиантами. Помолвочное кольцо Карл выбрал сам. Она помнит, как испытала легкий укол разочарования, когда открыла бархатную коробочку. Она ожидала большой бриллиант, из тех, что цепляются за одежду и сверкают под лампами и выглядят, будто хранят в себе все созвездия Вселенной. Но она скрыла разочарование, улыбнулась и сказала: «Очень красиво», втайне задаваясь вопросом о его цене.

Она бы предпочла кольцо вроде того, что лежало сейчас в ее сумочке. Того, что ее муж, вероятно, подарил другой женщине.

Она резко вздыхает и уходит с центральной улицы, подальше от магазинов, назад к тишине и спокойствию пустой квартиры.

На коврике лежит небольшая стопка писем. Она собирает их и кладет к остальным, которые накопились с тех пор, как четыре дня назад пропал Карл. Она устала. Очень устала. Лили направляется прямо в ванную. Ключи еще здесь, возле ее кровати. Она берет их, перекатывает латунный шар по ладони, рассматривает бугорки на ключе. У одного из них пластиковая головка и странный двухсторонний стержень со сложной резьбой. На станции есть ключник. Надо отнести их туда – если будет открыто, то завтра или в понедельник. Может, там ей что-нибудь подскажут. Что-нибудь полезное. Потому что Лили уже практически уверена, эти ключи – от дома, где Карл жил со своей женой, чьи кольца лежат у нее в сумочке.

Сидя на кровати, она снимает туфли на каблуках, которые надела сегодня для единственного друга Карла. Она убирает с лица волосы, собирает их в хвост и смотрит в окно, на силуэты деревьев на фоне белого неба.

Сегодня суббота. Она пытается вспомнить, что делала в это время на прошлой неделе. И вспоминает: обедала с Карлом в пабе за городом. В очень модном пабе. Там было все покрашено в разные оттенки серого, меню написано на меловых досках, а приборы лежали на столах в деревянных горшках. Карл заказал бокал «Просекко». О чем они говорили? Она не может припомнить. Наверное, о работе – Карл часто говорил о работе. Или о ее семье. Он любил слушать последние новости о ее близких. О квартире. Они планировали сделать перестановку, добавить немного цвета белоснежным стенам, смягчить освещение, купить новые шторы. «Придадим ей индивидуальность», – говорил Карл. Лили не видела особого смысла тратить деньги на и без того идеальную квартиру, но ей нравилось, как при этих обсуждениях смягчался и оживлялся Карл. Разумеется, они говорили о еде. Карл был одержим едой. Как и многие люди в этой стране. По телевизору днем и ночью показывали кулинарные шоу, а магазины трещали по швам от продуктов, которые везли сюда со всего света. И даже там, в пригороде, в окружении полей, коров и овец, в пабе – месте для выпивки – подавали сашими из тунца.

Итак, они вели приятную беседу. Смеялись. Их ноги переплелись под столом, и при смене блюд они держались за руки. Обычная пара молодоженов. Потом Карл отвез их домой, заехав по дороге за рубашками в прачечную. Потом они смотрели кино, пили вино, занимались сексом. На следующее утро она проснулась и обнаружила, что Карл, как обычно, смотрит на нее и улыбается. И, как обычно, спросила: «Чему ты улыбаешься?» А он провел кончиками пальцев по ее лицу и ответил: «Тебе». Они поцеловались и снова занялись сексом. Такой и была их жизнь. Тесный, почти удушающий кокон любви. Иногда Лили хотелось сходить в ночной клуб или поужинать с друзьями. Но, как любил повторять Карл, у них «все еще был медовый месяц». Они еще успеют поделить друг друга с другими людьми, разбавить свои отношения. Лили с радостью соглашалась подождать.

Но теперь она полностью ощутила всю глубину их изолированности. Она натягивает одеяло, накрывается с головой и сворачивается в темноте и духоте в маленький комочек.

21

Элис, Фрэнк и Романа возвращаются три часа спустя, с пакетом, полным вполне приличной одежды из магазина Красного Креста и упаковками новых трусов и носков из магазина с центральной улицы. Давно пора обедать, и все голодны как волки, так что Элис купила готовую рыбу с картошкой в кулинарии за углом. Они разворачивают сверток на кухонном столе и раскладывают еду по тарелкам.

– Обычно я готовлю, – оправдывается Элис, пока Кай выливает на картошку полбутылки кетчупа и запихивает в рот сразу три куска. – Просто сейчас привычный порядок немного сбился.

– Прости, – говорит он.

– Нет! Тебе не нужно извиняться! Просто я не самый собранный человек на свете, и чуть что – все разваливается. Достаточно одного непредвиденного гостя в доме, и все ввергается в экзистенциальный хаос.

– Я могу сходить за покупками, – беспомощно предлагает он.

– У нас тут приходится платить за вещи.

– Я знаю. Просто подумал…

Она сжимает его ладонь и улыбается.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, и это очень мило. Но я могу отправить кого-то из этих, – она показывает на Кая и Жасмин, которые дружно закатывают глаза. – И знаешь что? Я собираюсь исправить твое впечатление о себе и приготовить сегодня прекрасный ужин. Например, пасту.

Он кивает. Несмотря на искреннее и теплое предложение, он все равно чувствует себя виноватым.

– Как только я узнаю, кто я такой, отвезу вас всех в… – он пытается вспомнить название. Начинается на «Р». Ассоциируется с шиком 20-х годов. Тщетно. Он вздыхает.

Элис смотрит на него и улыбается.

– Звучит здорово. Но правда, от тебя ничего не требуется. Просто наслаждайся гостеприимством.

– Ну, я заплачу хотя бы за одежду и аренду.

– Договорились.

Она улыбается ему из-за макушки Романы. Измученная, усталая, увядшая улыбка… Но в ней есть какое-то волнующее очарование. Что-то знакомое и бодрящее. Как в старом отеле, подумал он. Как в… «Ритце».

Он удовлетворенно улыбается тому, что удалось вспомнить название, и добавляет его в свою коллекцию: бесценная монетка, выкопанная на пляже.

У входной двери стоит Дерри. Она держит за руку Даниэля, и вид у нее крайне возмущенный.

– Что происходит? – спрашивает она. – Джулс сказала, что видела, как утром ты ходила по магазинам с тем типом.

Элис хватается за сердце и бросает на Дерри взгляд, полный притворного ужаса.

– Какой скандал! – восклицает она.

Дерри делает гримасу.

– Но, Эл, одно дело – приютить его, и совсем другое – тратить на него деньги.

– Боже, Дерри, я потратила двадцать фунтов в секонд-хенде.

Это не совсем правда. Если считать носки и трусы, получилось около сорока.

– Он здесь?

Элис вздыхает:

– Насколько я знаю. Он в сарае. Спит.

Дерри передергивает от раздражения и невозможности повлиять на ситуацию.

Элис распахивает дверь и приглашает:

– Давай, заходи. Покончим с этим. И, кстати, для справки, – шепотом добавляет она, следуя за подругой на кухню, – Гриффу он понравился. И Романе. А дети и собаки чувствуют людей.

– А тебе?

– Что мне?

– Ты понимаешь, о чем я.

– Он милый, – уклончиво говорит Элис. – Какого ответа ты ждешь?

Даниэль бежит к Романе на задний двор, а Дерри тут же начинает отмывать кухню Элис. Она даже не замечает, что принялась за уборку.

– Милый, – ворчит она. – Лично мне хотелось бы составить о нем собственное мнение, – она бросает комок бумажного полотенца в мусорное ведро, моет и вытирает руки. Выглядывает в окошко задней двери и сообщает: – Он встал.

– Встал?

– Ага. Играет с малышами.

Элис тоже подходит к двери. Романа и Даниэль вовлекли Фрэнка в игру с двумя куклами, потрепанной собачкой и трансформером. Он сидит на земле и серьезно выполняет инструкции.

– Видишь. Он славный.

– Возможно, – отвечает Дерри, вешая на крючок кухонное полотенце и включая чайник. – Но мы его совсем не знаем. Судя по твоему рассказу, тебе все-таки надо обратиться в полицию.

Элис трет кончики локтей. Ей не хочется подливать масла в огонь, но не рассказать она не может.

– Я предлагала. Когда он только пришел. Он побледнел. Пришел в ужас.

– Не слишком обнадеживающая реакция.

– И еще. Он начал кое-что вспоминать. Как у него на глазах человек прыгнул в море и утонул. Девочку-подростка на карусели на паровой ярмарке.

– И как, ты поискала в гугле?

– Поискала что?

– Как человек прыгнул в море и утонул?

– Что? Нет. Разумеется, нет. Я даже не знаю, когда это произошло.

Дерри вздыхает:

– Где твой ноутбук?

– У меня в комнате.

– Принеси сюда.

Элис послушно идет к себе в комнату. Там она обнаруживает за своим столом Жасмин – дочь оборачивается, когда она заходит.

– Милая, прости, но мне нужен ноутбук.

– Когда он уйдет? – спрашивает девочка, закрывая браузер и погружая ноутбук в сон.

– Фрэнк?

– Называй, как хочешь. Да.

– Не знаю. Скоро. Когда все вспомнит.

– А если не вспомнит?

– Вспомнит, милая. Так написано в Интернете. Это временно.

Жасмин встает, поправляет свои очки с черными дужками и пожимает плечами.

– Он нравится Гриффу.

– Ага. Только Грифф – собака.

– Недоверчивая собака! – кричит она дочери вслед, но та уже ушла.

«Человек утонул в Рэдинхауз-Бэй».

Элис и Дерри рядышком сидят за ноутбуком, почти соприкасаясь головами, и ждут результатов поиска.

Удивительно, как много народу утонуло в Рэдинхауз-Бэй.

– Нам нужно указать год, – говорит Дерри.

– Я же говорила. Понятия не имею.

– Ты сказала, он вспомнил девочку-подростка. Значит, вероятно, это произошло, когда он был подростком. Как думаешь, сколько ему лет?

– Тридцать с чем-то? Около сорока?

– Да. Значит, предположим, ему было восемнадцать. А сейчас сорок. Двадцать два года. Девяносто третий. Примерно.

– Очень примерно.

Дерри добавляет в строку поиска «1993».

– Это лучше, чем ничего. Может, пойдешь посмотришь, как там дети?

Элис послушно идет к задней двери и снова выглядывает в окошко. Игра в самом разгаре. Фрэнк выступает за потрепанную собачку. Смуглая голая рука Романы небрежно лежит у него на плече, и она опирается на него бедром. Они выглядят как отец и дочь. Ни у кого бы не возникло сомнений.

Элис садится рядом с Дерри.

– Он убил их обоих, – невозмутимо сообщает она. – Разрезал на кусочки, а теперь пожирает их теплую плоть прямо с земли вместе с собаками.

Дерри пихает ее локтем.

– Заткнись и смотри, – она поворачивает к Элис экран. – Не совсем утонувший человек, но время подходит.

На экране отображается история из архивов местной газеты.

Сегодня ночью, около часа, был совершен вызов береговой охраны в Рэдинхауз-Бэй, после сообщения о драке трех человек на побережье. Двое из участников до сих пор не найдены, есть опасения, что они утонули. Третий, турист по имени Энтони Росс, погиб от инфаркта через несколько минут после того, как выбрался на берег. Еще один человек, вероятнее всего, сын-подросток Росса, был отправлен в больницу, но вскоре отпущен. Полиция изучает подробности происшествия.

Дерри уже вбивает в строку поиска «Энтони Росс, Рэдинхауз-Бэй».

Ничего нового.

Громыхает задняя дверь, и вбегают увлеченные игрой дети. Фрэнк заходит вслед за ними и смущенно останавливается, увидев Дерри.

– Фрэнк, это моя лучшая подруга, Дерри Дайнз, – представляет Элис.

– Привет, – здоровается Дерри. В ее голосе слышна мягкость, которой бы не было, не прочитай она только что историю об отце мальчика-подростка, умершем на пляже. – Я мама Даниэля, – она показывает на сына.

– Приятно познакомиться. Замечательные дети.

– Слушай, – говорит Элис, обменявшись взглядами с Дерри, которая незаметно кивает, – мы сейчас сидели в Интернете, искали информацию о людях, утонувших в этом районе. И нашли довольно старую историю. Два человека пропали летней ночью и считаются утонувшими. На пляже нашли мужчину и его сына-подростка, прямо здесь, – она показывает в сторону входной двери. – Мужчина вроде как умер от инфаркта. Но его сын выжил. Тебе это ни о чем не говорит? Девяносто третий год? Энтони Росс?

Фрэнк не отвечает, и она продолжает говорить:

– Конечно, может, это совсем другое время. Мы ткнули пальцем в небо. Просто ты упоминал девочку-подростка. И мы подумали, может, это произошло, когда ты сам был подростком. Если, конечно, вообще что-нибудь произошло.

Фрэнк по-прежнему не отвечает. Он опирается на столешницу, но вскоре до Элис доходит, что он не опирается, а держится за нее, сползая вниз с бледным лицом. Что он цепляется за край поверхности, и суставы пальцев побелели от напряжения.

– Фрэнк?

Дерри вскакивает.

– Он падает в обморок. Скорее. Нужно посадить его. Помоги!

Но слишком поздно. Фрэнк валится на пол как подкошенный.

22

1993

Через два часа Марк вернулся. На нем был пиджак. Настоящий пиджак. Для похода в местный кинотеатр.

– Что за фильм? – спросил Тони, когда они собрались уходить.

– «Скалолаз», – ответил Марк, держа ладонь на пояснице Кирсти.

– О, должно быть, очень интересно.

– Говорят, да, – ответил Марк.

Кирсти мялась на пороге, ей явно не терпелось уйти. Грей устроил допрос с пристрастием, но она заявила, что действительно хочет пойти в кино и Грей выдумывает всякую ерунду.

Когда звук их голосов умолк и они направились в сторону центра, он вскочил на ноги. Заглянул на кухню, где мама готовила спагетти, и сообщил, что пойдет купит бутылку колы.

– У нас есть спрайт.

– Я хочу колы.

– Может, тогда захватишь еще кусочек «чеддера»?

Кирсти и Марк шли медленно, и ему даже не пришлось бежать, чтобы догнать их на полпути к центральной улице. Они остановились, чтобы поглазеть на витрину антикварного магазина. Там были выставлены старинные фарфоровые куклы, и парочка обсуждала, какие они жуткие. Марк снова положил руку на поясницу Кирсти и деликатно вел ее вперед, к кинотеатру.

Грей издалека наблюдал, как Марк придержал для его сестры дверь и галантно проводил ее внутрь. И они скрылись.

Марк привел Кирсти домой в десять вечера. Грей слышал их разговор из своей спальни, окна которой выходили на улицу. В их голосах слышалось какое-то напряжение, словно они были на грани ссоры. Он слегка отодвинул штору и посмотрел на них сверху. Марк попытался поцеловать Кирсти, но она отклонилась в сторону.

– Да ладно, – послышался голос Марка, – ни единого поцелуя за весь глупый фильм. И даже теперь, у твоей двери, ни одного, даже маленького? Ты не слишком любезна.

– Прости. Я правда устала. И очень хочу спать.

– Обещаю, ты пойдешь спать очень, очень скоро, – заявил он, снова склоняясь над ней и выпятив губы.

Она снова отпрянула и сказала:

– Честное слово. Я совершенно измотана.

– Серьезно? – недоверчиво переспросил он, и Грей расслышал в его тоне досаду. – Как насчет завтра? – он говорил угрюмо, почти обиженно. – Или у тебя очередная поездка?

И тут до Грея дошло, из-за чего он чувствовал себя неуютно всю неделю. Марк считал их забавными провинциалами. Ставил себя выше их. Но ухаживал за его сестрой, будто она – любовь всей его жизни.

– Не знаю, – ответила Кирсти. – Думаю, нет.

– Тогда, может, я за тобой зайду? Можем провести день у тети. Я приготовлю тебе обед.

– Не знаю, – повторила она. – Нужно спросить у родителей.

– Можешь спросить сейчас? – его тон стал резким, нетерпеливым.

– Спрошу завтра.

– Почему не сейчас?

– Уже поздно. Я устала.

Марк досадливо цокнул языком.

– Хорошо. Загляну завтра утром. Тогда и скажешь.

– Ладно. До завтра.

Потом за сестрой закрылась дверь, и Грей услышал, как она тихо обсуждает что-то с родителями, прежде чем уйти спать. Грей наблюдал за Марком – он ненадолго задержался перед входом в дом, спрятав руки в карманы и мрачно глядя на дверь с напряженным лицом. Потом повернулся, пересек узкую улицу, посмотрел на море, а потом вдруг принялся остервенело пинать ограду пляжа – один, два, три раза – и наконец отправился восвояси: худой, рассерженный силуэт, растворившийся в туманной летней ночи.

23

Лили резко просыпается от дремы. Уже темно, и одеяло запуталось у нее в ногах. Часы возле кровати показывают 8:09. Она не понимает, утро сейчас или вечер. Потом вспоминает: все еще вечер субботы. Ей снилась семья. Родной дом. Она берет трубку и звонит маме.

– Мама, – сонным голосом говорит она, – его все еще нет.

– Возвращайся домой, – отвечает мама.

– Я не могу. Вдруг он вернется.

– Если вернется, то поймет, где ты. Он знает, как сюда приехать.

– Он не сможет. Полицейская забрала его паспорт.

– Значит, он позвонит, и ты приедешь.

– А вдруг он ранен?

– Лили. Он в своей стране. Если он ранен, то о нем позаботятся.

– Сомневаюсь, мама. Вчера они пришли и забрали его компьютер. Сказали, что его паспорт сделан преступниками, в криминальных кругах. Возможно, он связался с опасными людьми. И разозлил их.

Мама отвечает странным глухим голосом:

– Господи, Лили. Уезжай оттуда! Ты одна в квартире. А вдруг они придут за тобой? Или за тобой придет он, а они следом? Ты – легкая добыча!

– Мама, мне некуда идти! Я здесь никого не знаю!

– Ох, я знала. Так и знала. Нужно было остановить тебя. Заставить немного подождать.

– Я бы все равно вышла за него замуж, и он все равно бы меня обманывал.

– Нет. Со временем ты бы поняла. Человек – как луковица. Он открывается тебе слой за слоем. Поэтому нужно ждать. Пока не доберешься до слоев, спрятанных в глубине. Обычно там все самое худшее. А потом, если самое худшее оказывается не таким уж дурным, выходить замуж.

– Мама, Карл не плохой! Мы не знаем его историю! Я подозреваю, что, возможно, он уже был женат. Я нашла обручальные кольца. Возможно, та женщина сделала ему больно. Возможно, с ним случилось что-то плохое. Может, он подделал документы, чтобы от нее спрятаться! Мы же ничего не знаем.

Она слышит, как мама вздыхает.

– Я хочу, чтобы ты вернулась. Я оплачу билеты.

Лили молчит. Бесспорно, сейчас ей хочется оказаться дома. Хочется к маме, к братьям, к собаке, к друзьям, к барам и шумным субботним вечеринкам. Хочется причесаться перед зеркалом в своей старой спальне, все еще украшенной ее фотографиями и фотографиями друзей. Хочется пройти по родным улицам, поговорить на родном языке, увидеть родные лица. Оказаться там, где незнакомцы понимают ее правильно и не относятся к ней с подозрением.

Но все же Карл открыл для нее путь в Великобританию. Без Карла, или кем бы он ни был, ее могут не пустить обратно. А она, несмотря на одиночество и страх, почему-то хочет вернуться. Хочет сохранить ключ к этой жизни, которую толком не успела распробовать.

– Я не вернусь, – наконец отвечает она. – Пока нет. Пока точно не узнаю, что случилось с Карлом.

Ее мама вздыхает и мягко говорит:

– Я тебя не узнаю. Эту сильную женщину. Совершенно одинокую, в чужой стране. Храбрую и глупую. Но остановить тебя я не в силах.

– Да, – отвечает Лили. – Не в силах.

– Я скучаю. И люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

– Совсем скоро я закончу большую работу и приеду. Хорошо?

– Да. Пожалуйста.

– Еще неделя. Максимум – десять дней.

– Хорошо. Спасибо.

– Может, к тому времени ты узнаешь, где твой муж.

– Очень надеюсь.

– В любом случае, я верю – он хороший человек.

– Да. Я знаю, – голос Лили срывается, на глазах выступают слезы.

– Люблю тебя.

– И я тебя.

А потом в трубке наступает тишина и в комнате – тоже, а единственный свет исходит из-под двери ванной. Лили бросает телефон на колени и начинает рыдать.

24

Фрэнк отключается до самого вечера. Он просыпается в седьмом часу, с ощущением, что вышел из комы. Уже темно, и в сарае выключен свет. Когда глаза привыкают к темноте, он замечает теплый свет, льющийся из домика Элис. Со второго этажа доносятся громкая музыка и звуки детских голосов. Эти звуки странным образом покалывают его подсознание, и он закрывает глаза, пытаясь определить причину. Но тщетно. Он вспоминает, как был на кухне у Элис, с Элис и той незнакомкой, ее подругой. Дебби? Он зашел, и обе повернулись к нему с выражением беспокойства и тревоги. А потом рассказали ему о мужчине по имени Энтони Росс, который умер на пляже, на том самом месте, где он просидел столько часов. Имя пронзило его сознание, словно пуля, а потом он вырубился. Поднимаясь с раскладушки, он пытается уловить ассоциации с этим именем. Энтони Росс, бормочет он. Энтони Росс. Но в голову ничего не приходит.

У него бурчит в животе, но он пытается не обращать на это внимания. Он не может постоянно объедать Элис. Несколько минут Фрэнк проводит в мечтах о том, что сделает для Элис, когда его жизнь восстановится. Отправит их на отдых. Сводит в ресторан. А если он вдруг окажется очень богатым, то выплатит за них ипотеку.

Потом он видит, что в саду становится светлее, и слышит чьи-то шаги по гравию. Он инстинктивно ощупывает и приглаживает волосы.

Элис осторожно стучится:

– Фрэнк?

Он открывает дверь и улыбается ей.

– Господи. Слава богу. Ты жив. Я уже начала всерьез беспокоиться.

– Я в порядке, – уверяет он. – В голове немного мутно. Но в целом – в порядке.

– Слава богу, – повторяет она и протягивает ему большой пакет. – Держи. То, что мы накупили. Я все постирала. В секонд-хендах воняют даже чистые вещи, правда?

Он берет у нее сумку и говорит:

– Ух ты. Спасибо. Я не ожидал.

– Для моей же пользы. Мне не нужен очередной вонючий гость, – улыбается она. – Слушай. Я приготовила вкусную еду. Мясо с гарниром. Поешь с нами?

Из чувства вины он хочет отказаться. Но желудок говорит за него.

– Было бы чудесно. Если только я не буду лишним.

– Господи, нет. Я и так кормлю целую ораву, еще один рот погоды не сделает. Минут через десять, – заканчивает она, засовывая руки в карманы большого пушистого кардигана. – Или приходи, когда удобно.

Фрэнк достает из пакета душистой свежевыстиранной одежды голубую рубашку и штаны цвета хаки, а потом вытаскивает из упаковки пару новых носков. Пожалуй, извлечение носков – самый цивилизованный поступок из всех, что он совершал после потери памяти, и через несколько минут он подходит к задней двери, чувствуя себя почти нормальным человеком.

Дом переполняют аппетитные ароматы, а на кухне запотели все окна. Романа стоит на приставной лесенке над плитой и помешивает в кастрюльке подливу, Дерри нарезает на столе морковку, а Дэнни сидит на полу и чешет Хиро живот.

– Проходи сюда, – кричит Элис из соседней комнаты. – Держи, – она протягивает ему большой бокал с вином. – Что думаешь?

Она убрала с обеденного стола бумаги, тетради, книги и рабочие материалы и накрыла его. В середине горит маленькая группа свечей, пурпурные льняные салфетки сложены в треугольники на оранжевых тарелках, и рядом стоят тяжелые бокалы для вина из кракелюрного стекла на ножках цвета индиго.

– Очень красиво.

– Да, – соглашается Элис. – Весьма стильно. Должна признать. Давай выпьем за то, что ты жив, – поднимает она бокал.

Он улыбается.

– Давай.

– Точно чувствуешь себя хорошо? Ты свалился как подкошенный.

– Точно, – уверяет он, чувствуя, как красное вино согревает пустой желудок и приятно наполняет холодные вены. – Все нормально.

– Фрэнк, в тебе нет ничего нормального, – напоминает она.

Он смеется.

– Это точно.

Пауза затягивается. Фрэнк чувствует, как следующий вопрос Элис повисает в воздухе. Он ободряюще улыбается ей.

– Итак, – говорит она. – Энтони Росс.

– Да, я знаю. Это явно что-то значит. Точно как-то связано со мной. С тем, что я приехал с этот город, с тем, что сидел там, – он указывает на пляж. – С тем, что я вспомнил человека в море. Очевидно, это часть моей истории. Теперь хотелось бы восстановить историю целиком.

– Значит, ничего нового? Никаких воспоминаний?

Он виновато качает головой, осознавая, чем оборачивается для Элис его неспособность вспомнить свое прошлое.

– Жаль, – говорит она. – В моих тайных фантазиях ты проснулся полностью восстановленным.

– В моих тоже.

– Одежда смотрится хорошо. Выглядишь… Очень посвежевшим.

Он осматривает себя.

– Спасибо. Я очень тебе благодарен. Честно.

Она шикает на него и наполняет бокалы. Со второго этажа слышатся раскаты бурного хохота. Она качает головой:

– Боюсь, наш тыл захвачен. Кай собирается на вечеринку, и у него в спальне собралась половина подростков города. Их там человек тридцать. В его крошечной спальне. Даже думать об этом не хочу.

– Эл! – зовет Дерри из кухни. – Что-то зазвенело!

– Ростки фасоли. Вернусь через минуту. Наливай себе вина.

Фрэнк стоит, глядя на теплое пламя свечей. Он чувствует, что они ароматизированы, и пытается определить запах. Что-то цветочное. Белый цветок с маленькими лепестками. Потом замечает на полке коробку.

Жасмин и лилия.

Низкий потолок гостиной вибрирует от тяжелого удара, сопровождаемого веселыми воплями. Открывается и закрывается дверь.

– Господи! Какого черта вы там творите?

На лестнице слышатся мягкие шаги. В столовую спускается Жасмин и останавливается, увидев его.

– Ой.

– Твоя мама на кухне, – сообщает он, пытаясь сгладить неловкость.

– Здорово. Спасибо.

Она маленькая, с темными волосами, закрученными в маленькие пучки над ушами, в коротком обтягивающем черном платье под свободным серым кардиганом, свисающим сзади ниже колен.

– Мама! – слышит он ее жалобы. – Они там совсем с ума посходили. Серьезно. Угомони их.

Фрэнк не слышит ответа Элис, но вскоре она появляется в сопровождении Жасмин, Романы и Хиро и кричит наверх:

– Еда! Еда!

Пятнадцать секунд спустя с лестницы слетает дюжина подростков. Они несутся, чуть замедляясь, мимо взрослых, заходят в кухню и выходят оттуда с бумажными тарелками, наполненными сосисками, пюре и луковой подливой. Направляются в гостиную и закрывают за собой дверь.

Фрэнк удивленно смотрит на Элис:

– Ты накормила всех этих детей?

– Наполнила им желудки. Иначе они отправятся на вечеринку с пустыми и заблюют все вокруг. Всего лишь дешевые сосиски, купила на распродаже. Ничего такого. Не переживай, – продолжает она, – для нас я приготовила отличный кусок говядины. И овощи.

– Я бы довольствовался и дешевыми сосисками.

– Я тоже. Но за последние дни мы съели столько гадости, что мне захотелось приготовить что-нибудь основательное. Еще вина?

Появляется Дерри с двумя дымящимися чашами, ставит их на стол и снова уходит на кухню. Романа и Жасмин выдвигают стулья и садятся. Хиро и Сэди занимают выжидательные позиции на полу возле стола, подергивая носами.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет, – отвечает Элис. – У тебя был шок. Просто садись. Мы с Дерри разберемся.

К столу приносят большой кусок мяса, блюдо с пюре, банки с горчицей, хреном и кетчупом. Появляется подросток со стопкой использованных бумажных тарелок и спрашивает, куда их деть.

Элис объясняет и кричит ему вслед:

– Там сбоку лежит печенье. Можете взять пару упаковок.

Элис снова разливает по бокалам красное вино и отправляет Жасмин на кухню за второй бутылкой. Одна из собак тихонько поскуливает, словно где-то вдалеке работает сигнализация.

– Заткнись, Хиро, – требует Элис.

Фрэнк наблюдает, как Романа бросает себе под ноги кусочек сосиски, и Хиро украдкой на него набрасывается. Он смотрит на Элис, но та ничего не замечает.

Они говорят о родителях Элис – она видела по веб-камере, как они пытались вспомнить имена собственных детей.

– «Та, милая, – сказал папа, – Чудесная девочка». А мама спросила: «Ты про Элис?» Папа ответил: «Нет, не эта. Другая. Помнишь? Как ее зовут?» А мама просто покачала головой и сказала: «Ну, их двое. Это все, что я знаю».

Дерри смеется и говорит:

– Ну, они хотя бы помнят, что у них есть дети. Скоро и это забудут.

Фрэнк слушает разговор и думает про свою мать, чьи руки он вспомнил. Жива ли она? В порядке? В здравом уме? Ждет ли его? Ждет ли его хоть кто-нибудь? Он отрезает кусок мяса и кладет себе в рот.

– Прекрасная говядина, Элис, – говорит Дерри, многозначительно глядя на Фрэнка.

– Ага, – мычит он с набитым ртом. – Восхитительная. Такая нежная.

Элис с улыбкой прикасается к его руке:

– Хорошо. Рада, что тебе понравилось.

Наступает короткая, немного неловкая пауза. Элис в последний раз пожимает и отпускает его ладонь. Жест был замечен и, в случае Дерри и Жасмин, явно не одобрен.

– Я вот думаю, – говорит Фрэнк, – прошло уже четыре дня. Как думаете, меня должны искать? Объявлять о моем исчезновении в новостях? Я вроде бы приличный человек. Странно, что меня никто не ищет.

– Я проверяла, – говорит Элис. – В национальных новостях и местных лондонских. Ничего. Но это не значит, что тебя не ищут. Просто из этого не раздули историю. Единственный способ узнать, разыскивают ли тебя, – обратиться в полицию.

– Я… – его пальцы беспокойно стучат по приборам, и ему явно не по себе. – Мне хотелось бы вспомнить еще немного. Для себя. Прежде чем, понимаешь?..

– А если ты не вспомнишь? – резко вмешивается Жасмин, и все поворачиваются к ней.

– Жасмин… – предостерегает Элис.

– Нет. Правда. Вдруг ты ничего не вспомнишь, а там, на юге, тебя ждет целая семья, ломает голову, где ты, и сходит с ума от беспокойства? Разве это справедливо по отношению к ним?

– Я не думаю… – бормочет он. – Я, конечно, не знаю, но сомневаюсь, что у меня кто-то есть. Просто не чувствую…

– Кто-нибудь точно есть, – возражает Жасмин. – У всех кто-нибудь есть.

– Ну, не обязательно, – вставляет Элис.

– Дело не в этом. Ты сама понимаешь – дело не в этом.

– Тогда в чем дело?

– В том, что у Фрэнка где-то есть дом. Но, похоже, никто не пытается узнать, где именно. Дело в том, что Фрэнк – не отсюда. Если бы в тот день ты нашла на берегу бездомную собаку, то постаралась бы найти ее хозяев: отвезла бы ее к ветеринару, чтобы проверить чип, расклеила бы объявления. Ты бы не оставила ее у себя, будто она твоя. Не убедившись в том, что она никому не принадлежит.

– Жасмин, – повторяет Элис, с тревогой глядя на дочь, – просто поверь мне. Я прожила долгую, непростую жизнь и встретила на пути достаточно дурных людей, чтобы научиться их распознавать. Поверь: Фрэнк хороший человек, – она бросает на Фрэнка обнадеживающий взгляд. – Я просто хочу ему помочь, можно? По какой-то загадочной причине он оказался у нас на пляже и пока не готов возвращаться в реальность. Нужно дать ему немного времени прийти в себя.

– Ничего личного, – уверяет Фрэнка Жасмин, сверкнув на него взглядом из-под густо накрашенных век. – Совершенно. Уверена, ты отличный парень. Просто…

Фрэнк улыбается.

– Я понимаю. Правда. Мне… – он подыскивает правильные слова, чтобы никого не обидеть. – Мне очень неудобно, что я здесь. Что вторгаюсь в ваше личное пространство. Что ваша мама тратит на меня деньги. Что я ненастоящий и из-за меня вам неуютно в собственном доме. Что я такой слабый и беспомощный. И у меня есть сильное чувство, что на самом деле я не такой. Совсем не такой. Но сейчас здравый смысл и мужество меня оставили. Я как… Какая-то тряпка. Надеюсь, это пройдет, у меня в голове прояснится, я все вспомню и снова почувствую себя сильным. Сегодня твоя мама кое-что нашла…

– Я знаю. Она рассказала. А потом ты упал в обморок.

– Да. Возможно, эта нить поможет распутать мою историю.

Жасмин кивает и опускает взгляд:

– Как я уже сказала, ничего личного.

Фрэнк вздыхает. С тех пор как он потерял память, ему еще не приходилось говорить так много. Он чувствует истощение и эйфорию, словно нарастил новый слой мышц.

– Спасибо, – говорит он.

Он замечает, как Элис и Дерри обмениваются взглядами, а потом Дерри говорит:

– Кстати, после того как ты отключился, мы с Элис продолжили поиск. Про Энтони Росса мы больше ничего не нашли, но я написала в газету и спросила у редактора, нет ли у него контактов автора заметки. Или других историй на эту тему.

Фрэнк, задержав дыхание, ждет продолжения рассказа.

– Ответа пока нет. Но сегодня суббота. Может, на следующей неделе что-нибудь прояснится.

Он выдыхает. Ничего нового, но хотя бы надежда… Беседа переходит на другие темы, и Фрэнк опускает взгляд на собственные руки, сжимающие вилку и нож, рассматривает углы и складки, веснушки и волоски. Интересно, как они участвовали в его жизни? К кому прикасались? Что делали? И вдруг он снова вспоминает тяжесть чужого тела, горячее дыхание у себя на лице и собственные руки, эти руки, крепко сжимающие чье-то горло, все сильнее, сильнее, сильнее. Он видит расплывчатые очертания лица, мужского лица. Густые черные волосы и вытаращенные темно-синие глаза на красивом лице.

25

1993

– Итак, что случилось вчера ночью? – спросил Грей.

– Ничего, – оборонительно ответила Кирсти.

– Ты же знаешь, что мое окно прямо над входной дверью?

– Да. И?

– Я слышал, что произошло. Как он тебя обижал.

– В смысле, обижал?

– Помрачнел и расстроился, когда ты отказалась целоваться. А когда ты ушла домой, он пнул стену. Очень сильно. Свиданием века это не назовешь.

Она пожала плечами:

– Я просто была не в настроении.

– Я о том и говорю. На этом этапе новых прекрасных отношений вы должны сходить с ума, не в силах оторваться друг от друга.

Кирсти покачала головой и приподняла одну бровь:

– Ты-то откуда знаешь?

– Я смотрел достаточно фильмов и прекрасно представляю, как выглядят молодые влюбленные. И это точно не вы.

– Грей, в жизни все по-другому.

Он вздыхает:

– Слушай, Кирст, я не пытаюсь на тебя повлиять, просто забочусь. Он – твой первый парень, и у меня очень нехорошее ощущение. От него.

Кирсти моргнула и уставилась в пол.

– Просто ты должна знать, что имеешь право сказать «нет». Ты не обязана идти на свидание только потому, что тебя пригласили. Он – большой, взрослый мальчик и сможет справиться с отказом. Переживет. С минуты на минуту он придет сюда и попытается убедить тебя провести с ним день, и ты должна решить, что ему ответишь.

– Знаю, – прошипела она, и Грей понял, что попал в цель.

– И?

– Можешь сказать ему? – попросила она. Младшая сестренка, бегущая к нему с разбитой коленкой, вернулась. – Сказать, что я заболела?

Грей сдержал победную улыбку.

– Конечно. Не вопрос.

– Не могу сказать, что он мне не нравится. Просто…

– Ты не готова.

Она посмотрела на него – сначала сердито, потом мягко.

– Вроде того. Думаю, да. Может, он просто для меня немного взрослый. И он очень напористый. Во всем. И может, мне следует выбрать кого-нибудь повеселее.

– Согласен. Целиком и полностью.

– Но он такой симпатичный. Я все время думаю о своих подружках. Как бы они позавидовали, если бы увидели нас вместе.

– Значит, ничего серьезного?

Она вздохнула и улыбнулась.

– Знаю. К тому же они все равно никогда не увидят нас вместе.

– Да уж. Не представляю Марка в Кройдоне.

Пока Грей говорил, оба почувствовали сзади какое-то движение: за низким окном, выходящим на улицу, мелькнула тень. Кирсти ахнула и схватилась за сердце. Это был Марк – он приставил ребра ладоней к стеклу и смотрел на них. Встретившись взглядом с Греем, он мрачно улыбнулся.

– Черт подери, – пробормотал Грей. Он повернулся к Кирсти, но она молниеносно юркнула под стол и согнулась на полу у его ног.

– Скажи, что я заболела, – прошипела она.

– Но он тебя видел.

– Может, не видел.

– Конечно, видел!

– Просто иди и скажи ему. Пожалуйста.

Грей вздохнул и встал со стула.

Марк ждал возле двери в джинсах и бейсболке. Бейсболка казалась поспешным решением, словно он натянул ее в последний момент, потому что прическа выглядела недостаточно прилизанной.

– Привет.

– Привет.

– Можешь позвать сестру?

– Она приболела.

– Но она… – он показал Грею за спину, в сторону столовой.

– Она вернулась в постель.

– Ой, да ладно…

– Я не понимаю, что ты от меня хочешь. Ей было нехорошо. Она вернулась в кровать.

– Ты правда думаешь, я в это поверю?

– Да. Думаю.

На несколько секунд повисло тяжелое молчание.

– Вчера вечером она была в порядке.

– Да. Может, съела что-то не то.

Марк закатил глаза и попытался оттолкнуть Грея, чтобы пройти в дом.

Грей остановил его, уперев ладони в грудь.

– Ммм… не думаю.

– Я просто хочу ее увидеть, – сказал Марк срывающимся от раздражения голосом.

– Она не хочет видеть тебя.

– Откуда ты знаешь? Ты ее спрашивал?

– Да. Спрашивал. Она сказала: «Я не хочу его видеть».

– Я тебе не верю. Кирсти! Кирсти!

Марк снова начал отталкивать Грея.

На нижней ступеньке появился Тони в банном халате, с мокрыми после душа волосами.

– Доброе утро, Марк, – сердечно поздоровался он. – Все в порядке?

– Я надеялся повидать Кирсти. Ваш сын считает, что она больна.

Грей послал отцу предостерегающий взгляд.

– Ах, да, – сказал Тони, – у нее болит горло.

Ложь была очевидной, но Грею было наплевать.

– Все понятно, – объявил Марк. – Две минуты назад мне говорили, что она отравилась. Я вас умоляю. Я же не идиот.

– Послушай, Марк, – ответил Грей, – не важно, больна Кирсти или нет. Главное, что она не хочет тебя видеть. Ясно?

Марк отступил назад, сорвал с головы бейсболку и поправил прическу.

– Плевать, – прошипел он, комкая шапку в руках, – правда. Плевать, – он сделал еще один шаг назад, а потом шагнул вперед и добавил: – Скажите ей, что я заходил. Что я буду ждать ее у тети. Когда ей станет лучше.

– Обязательно, – все так же радостно пообещал Тони. – Прости за напрасный визит.

Марк послал им обоим испепеляющий взгляд, снова натянул кепку и пошел прочь, что-то громко ворча.

Грей с отцом переглянулись.

– Вот видишь? – спросил Грей. – Теперь ты понимаешь?

Тони изумленно покачал головой:

– Ну и придурок.

Кирсти вылезла из своего убежища под столом, сверху показалась голова мамы.

– Что там случилось?

– Ничего, – ответил Грей. – Просто Марк не в состоянии принять слово «нет». Он уже ушел.

Несколько мгновений они постояли вчетвером, собравшись у входной двери, под общим впечатлением от Марка и его странной гневной реакции.

26

Лили включает в квартире весь свет, даже на вытяжке над плитой. Она больше не может выносить темноту. Потом включает телевизор, находит какой-то фильм про собаку и заставляет себя поесть. Уже почти десять, и она ничего не ела с тех пор, как завтракала с Рассом. Хлеб в хлебнице позеленел, поэтому она готовит в микроволновке пакетик риса и ест его с маслом. Пытается посмотреть фильм, но не выносит вида счастливой пары главных героев и переключает канал на какое-то громкое телешоу про свидания. Наливает себе бокал вина, складывает письма Карла в аккуратную стопку, осматривает ее, берет первое письмо и вскрывает.

Реклама от агента по продаже недвижимости.

Второе письмо – выписка с текущего счета. Она бегло проглядывает ее. Ничего особенного. Рестораны в Киеве, отель, где они провели свадебную ночь, выпивка на Бали, покупки в аэропорту, магазин «Маркс энд Спенсер», железная дорога, химчистка, загородный паб, где они обедали на выходных. Всякие мелкие траты, последняя – бесконтактный платеж в кофейне на вокзале Виктория вечером во вторник. Больше ничего. Никаких платежей. Прямая линия и точка.

«Так и есть», – думает она, опускает выписку на колени и тянется за бокалом вина. Вот и оно. Доказательство. Он мертв. Как он может быть жив? Не тратя денег?

Она вскрывает еще два письма, оба – с рекламой. Открывает счет за электричество и письмо с фирмы, где он всегда заказывает рубашки. Потом берет последнее письмо. От их мобильного оператора. Детальный счет, где указаны номер и продолжительность каждого звонка. Задержав дыхание, она начинает читать.

Почти каждый звонок и каждое сообщение – на ее номер телефона. Неудивительно. Но она ищет звонок, сделанный из дома ее мамы в Киеве, звонок его матери в день их свадьбы. Вот и он: 4:46 вечера, 21 марта. Три минуты пять секунд. Она берет ручку и подчеркивает номер. Потом смотрит на время. Уже почти половина одиннадцатого. Слишком поздно для светской беседы. Но поздно ли, чтобы сообщить матери, что пропал ее сын? Она набирает номер и замирает. Где-то, на западе или на востоке, в замке или обычной квартире, звонит телефон. Возможно, женщина слышит телефонный звонок, но почему-то не отвечает. Может, она спит? Может, ее нет дома? Может, она видит на дисплее номер Карла, но предпочитает не отвечать? После двадцати гудков Лили вешает трубку. Утром она попробует еще раз.

27

В ночном воздухе мерцает морская дымка. Грифф и Хиро убежали вперед и исчезли в темноте. Элис и Фрэнк медленно идут за ними. Наверху, на променаде, несколько ночных гуляк шатаются между пабами, поют, смеются и окликают друг друга. Дерри и Дэнни ушли домой час назад, а десять минут назад толпа подростков наконец отправилась на свою вечеринку. Элис оставила Роману дома с Жасмин и Сэди, и они отправились на небольшую прогулку с двумя другими собаками. Глоток свежего влажного воздуха – большое облегчение после тесной духоты коттеджа, переполненного людьми, с постоянно работающей духовкой и раскаленными поленьями в камине.

Фрэнк на прогулке ведет себя очень тихо – видимо, не успел до конца отойти после разговора за ужином.

– Прости за Жасмин, – говорит Элис. – Это было совсем на нее не похоже.

Фрэнк немного смущается, но потом качает головой и говорит:

– Нет-нет. Все в порядке, честное слово. Мне даже стало немного легче, удалось наконец поговорить начистоту. Это лучше, чем когда ты всех раздражаешь, но все вокруг слишком вежливые, чтобы что-то сказать.

– Ты никого не раздражаешь.

– Ну, тебя, может, и нет.

Он снова затихает, и какое-то время они идут молча.

Собаки увидели что-то впереди. Обе резко рванули вперед и вскоре исчезли за углом залива.

– Черт подери, – ругается Элис. – Господи, за кем они ломанулись? Грифф! – орет она, приставив ладони ко рту. – Хиро!

Она ускоряет шаг, и вскоре они оба бегут по пляжу. Повернув за угол, они сразу понимают, что свело с ума собак. На каменных ступенях, ведущих к променаду, стоит маленькая лисичка и смотрит на собак с торжеством и презрением. Собаки стоят внизу, тяжело дышат и переглядываются, слово спрашивая друг друга: и что теперь?

– Дурачье, – говорит Элис, приближаясь к ним с поводками. Но они уже впали в азарт. На небе висит большая, почти полная луна. Несколько чаек спикировали вниз и ковыряют что-то в камнях у кромки прибоя. Собаки снова умчались куда-то вперед. Элис кричит Фрэнку:

– Прости, пожалуйста! Если хочешь, можешь возвращаться в коттедж.

Он с улыбкой следует за ней. Чайки чувствуют приближение двух больших собак и улетают, но собаки бегут все дальше. Элис кричит им вслед и свистит с помощью двух пальцев, как учил папа. Наконец они останавливаются в дальнем конце залива, где летом проводится паровая ярмарка и загорают туристы. Кафе, пристроенное к забору пляжа, не работает, педальные машинки накрыты и заперты на замок. Сверху раздается звон и грохот игровых автоматов. Фрэнк говорил, что именно здесь просидел весь четверг, вспомнил девушку на карусели и человека в море.

Собаки, тяжело дыша, сидят у ног Элис, пока она пристегивает им поводки.

– Ну, похоже, мы сбросили часть этого обильного ужина, – она с улыбкой поворачивается к Фрэнку, но он смотрит вверх, на скалы. Снова этот взгляд: Элис уже начинает его узнавать. Она инстинктивно подходит к Фрэнку. – Что такое?

– Тот дом. Вон там, – он показывает на особняк в дальней части скалы, в окружении тисовых деревьев и с плоской крышей. – Чей он?

Он пошатывается, и Элис приходится его поддерживать.

– Большой? В самом конце?

– Вон тот, – показывает он снова.

– Не знаю, кто живет там сейчас, но Дерри говорила, раньше он принадлежал известной писательнице. Когда-то давно.

Он качает головой, словно с ней не соглашается.

– Там павлин, – говорит он.

Элис улыбается.

– Да, вполне возможно.

Наконец Фрэнк поворачивается к ней. Его кожа покрылась холодным потом, и молочная луна освещает его призрачным светом.

– Нет. Точно. Я помню. И я думаю… – он в ужасе прижимает обе руки ко рту. И смотрит на нее глазами, полными слез. – За ужином мне показалось, что я причинил кому-то боль, Элис. И, возможно, даже убил.

Она чувствует, как он дрожит всем телом.

– Это просто невыносимо, Элис. Я больше не могу, правда. И тот дом, – он снова испуганно поднимает взгляд. – Я знаю этот дом. Знаю его слишком хорошо. Наверное, я там жил.

28

1993

Они не видели Марка уже три дня – с тех пор как он в гневе покинул их дом в четверг утром. Все это время Грей не мог до конца расслабиться. Марк уже доказал свое умение предугадывать, куда они пойдут и когда, и тихо появляться в самый неожиданный момент. Его дом возвышался на скале, белый и тревожный, и ветер иногда доносил до пляжа зловещие крики павлинов. Но Марка нигде не было.

– Может, он вернулся в Харрогейт? – предположил Тони в воскресенье утром, когда они устроились на привычном месте на пляже. Погода стояла не самая удачная – песок промок под дождем, прошедшим под утро, но солнце быстро высушивало его, и пляж начал медленно заполняться.

– Наверное, – согласилась мама. – Какой смысл оставаться тут, если девушка, которая ему нравится, не проявляет интереса.

– Возможно, он смущен, – добавил Тони.

Грей посмотрел на дом и слегка покачал головой:

– Думаю, он там. Планирует следующий шаг.

– Перестань, – попросила Кирсти. – Ты меня пугаешь.

Она повернулась посмотреть на пляжное кафе у них за спиной. Она делала это постоянно.

– Ты ни в чем не виновата, – сказал Грей. – Тебе не о чем беспокоиться.

– Мне не по себе.

– Не по себе?

– Да. Будто я его обманула.

– Брось, что за ерунда, никого ты не обманывала. Он тебя буквально преследовал!

– Знаю, – она принялась теребить кисточку на сумке. – Но ведь он платил за меня в кино. И… – она пожала плечами.

– И что?

– Ну, не знаю. Может, я его слишком обнадежила.

– Да?

– Не знаю. Наверное, немного. Но ведь сначала я действительно была немного влюблена.

– Кирсти, это нормально, – заверила мама. – Ты встречаешь человека, между вами возникает симпатия, вы проводите время вместе, и иногда ты понимаешь, что симпатия неглубокая. И двигаешься дальше.

Кирсти сделала большие глаза.

– Он сказал, что любит меня, – призналась она.

– Ну и лузер, – простонал Грей.

– И… Я сказала, что тоже его люблю.

Грей снова застонал.

– Господи, Кирст. Скажи мне, что пошутила.

Она печально кивнула.

– Я не знала, что делать. Он сказал это и посмотрел на меня так, словно хотел услышать в ответ то же самое. И я сказала.

– Боже. Когда это было?

– На пляже. После ярмарки.

– Ну ты и балда.

Кирсти треснула брата по затылку.

– Это был мой первый поцелуй, – сердито пробурчала она. – Откуда мне было знать, что делать?

– Я бы посоветовал не лгать – по-моему, ты следовала этому правилу большую часть жизни.

Она опустила взгляд.

– Я не хотела его обидеть. Не хотела, чтобы он почувствовал себя неловко.

– Ну, – сказала мама, подводя черту, – теперь все позади. Он все понял. И ушел. А Кирсти получила ценный урок. Теперь давайте постараемся расслабиться и насладиться последними днями нашего отдыха. Хорошо?

Кирсти послала Грею трагический взгляд, и он расстроенно покачал головой.

Со скалы раздался очередной жалобный крик павлина.

* * *

Тем вечером они отправились поужинать в паб. Это была старая таверна контрабандистов неподалеку от причала, где лежали перевернутыми разноцветные рыбацкие лодки, и между домами извивались узкие, подсвеченные фонарями переулки. По воскресеньям там всегда была живая музыка, и, в отличие от центральных пабов, довольно качественная – фламенко на гитаре, джаз на фортепьяно или сольные выступления артистов оперетты. Сегодня выступала молодая девушка по имени Иззи: она пела песни собственного сочинения, а другая девушка аккомпанировала ей на фортепьяно.

Им достался столик прямо у сцены, и Грей сидел достаточно близко, чтобы разглядеть шпильки, которые держали пучок светлых волос Иззи, слегка размазанную тушь под правым глазом, потертость на мысочке ее балетки. Достаточно близко, чтобы почувствовать: Иззи поет только для него. Грей был очарован. Она явно была ненамного старше его, но уже такая самоуверенная и талантливая… Он практически не притронулся к стейку, стесняясь жевать перед такой богиней.

– Большое спасибо всем, – сказала Иззи в микрофон. – Сейчас мы с Хэрри сделаем небольшой перерыв. Но скоро вернемся и сыграем вам еще. А пока… – она быстро наклонилась и подняла маленькую баночку, предоставив Грею возможность заглянуть в декольте вечернего платья, на свою абсолютно плоскую грудь, – если вам понравилась наша музыка, мы будем благодарны за любую мелочь. Или даже не мелочь. – Публика рассмеялась, и Иззи с Хэрри спустились со сцены.

– Сюда, – крикнул ей Грей.

Он положил в банку пять фунтов, и она, улыбнувшись, сказала:

– Большое спасибо.

– Ты потрясающая, – ответил он.

– Боже. Ух ты! Спасибо.

Она ушла, и вся семья изумленно уставилась на Грея.

– Пять фунтов? – поразился папа.

Грей густо покраснел.

– Да. Она очень талантливая, знаешь ли.

– Ага, – потер подбородок папа. – Очень талантливая, – хихикнул он. – А теперь ешь.

Грей поглощал стейк, не чувствуя толком вкуса. Он был полностью поглощен присутствием Иззи, ее хрипловатым чувственным голосом, говорящим где-то у него за спиной:

– Спасибо большое. Вы очень добры. Спасибо.

Через несколько минут он решился обернуться и увидел ее у стойки бара. Она пила пиво со своей подругой-пианисткой и двумя молодыми людьми, одним из которых, к ужасу Грея, оказался Марк.

– О боже, – пробормотал он, – поверить не могу.

Его семья обернулась посмотреть, но потом все резко повернули головы вперед.

– Этот парень напоминает мне чертов вирус, – сказал Тони.

Лицо Кирсти приобрело ярко-розовый оттенок.

– Ты в порядке, дорогая? – спросила мама, сжимая ее ладонь. – Хочешь, отведу тебя домой?

– Знаете что, – объявил Тони. – Уже поздно. Почему бы нам всем не отправиться домой?

– Нет! – возмутился Грей. – Я еще не закончил ужин!

Папа с удивлением посмотрел на него:

– Да ладно! Уверен, стейк уже ледяной.

– Нормальный, – пробурчал Грей. – Идите. Я останусь и доем. Правда. Увидимся дома.

– Ты ведь ничего не сделаешь, правда? – спросила Кирсти.

– В смысле?

– Ну, ничего не будешь говорить? Марку?

– Ты издеваешься? Я просто хочу закончить ужин. Может, послушать еще музыку. Еще выпить.

– Обещаешь?

Он закатил глаза и вздохнул:

– Идите. Я скоро приду.

Грей наблюдал, как отец оплачивает счет в баре. Как он ненадолго встретился с Марком взглядом, чуть приподнял бровь, кивнул головой. Когда они уходили, Марк смотрел в спину Кирсти, а потом повернулся обратно к друзьям и громко, раздосадованно рассмеялся.

Грей медленно доел стейк. Он чувствовал взгляд Марка, сверлящий его затылок. Потом потянулся за остатками пива, недопитого отцом. Быстро выпил. Потом выпил остатки маминого джина с тоником. Достал из заднего кармана бумажник. После того как Грей отдал пять фунтов певице, там ничего не осталось. Ощупал карманы в поисках монет и наскреб один фунт двадцать пенсов.

Он медленно встал и направился к бару. Их с Марком разделяла целая толпа, но Грей слышал его голос – прон-зительную самоуверенность – и громкий смех девушек в ответ на каждое высказывание. Такой сценарий казался Грею вполне логичным. Богатый красавчик, выпивающий и хохмящий в богемном пабе в компании привлекательных подруг. Куда логичнее, чем преследование его неук-люжей маленькой сестренки.

– У меня есть фунт и двадцать пенсов, – сказал он девушке за стойкой, – что я могу заказать?

Она вздохнула и пожала плечами:

– Пинта горького стоит фунт девятнадцать. Пинта лагера – фунт двадцать девять.

Он снова обшарил карманы в поисках мелочи. Вытащил три пенса и вздохнул:

– Пинту горького, пожалуйста.

Пока он заказывал, что-то пролетело мимо и упало на стойку. Грей опустил взгляд. Десять пенсов. Он посмотрел направо. Марк подмигнул ему.

Грей проигнорировал монету и покачал головой в ответ на молчаливый вопрос девушки.

– Горького. Пожалуйста, – натянуто улыбнулся он.

Пока ему наливали пива, он обернулся и посмотрел на Марка. Тот жестом пригласил его подойти. Грей засомневался, стоит ли поддерживать эту инициативу, но перспектива официального знакомства с Иззи оказалась слишком заманчивой. Он взял пиво, поднял десятипенсовую монетку и направился к ним.

– Держи, – протянул он монетку. – Спасибо.

– Грэхем, – сказал Марк, положив руку Грею на плечо и сжав его чуть сильнее, чем нужно. – Рад встрече.

– Грей. Не Грэхем.

– Да. Все время забываю. Давай я вас познакомлю, – он отпустил плечо Грея, оставив на коже красные отпечатки пальцев. – Это Алекс, мой друг из Харрогейта, а это Херри, его сестра. А это, как ты знаешь, удивительно талантливая Изабель МакАльпин. Тоже из Харрогейта. Кузина Алекса и Херри. Это Грей. На прошлой неделе мы с ним познакомились на пляже.

Все рассмеялись, демонстрируя идеальные зубы.

– Ох, Марк, – заявила Иззи, – ты такой чудак. Грей, рада знакомству, – она протянула ему теплую, мягкую руку. – Слушай, нам пора возвращаться на сцену. Но потом Марк собирает всех в доме у своей тети – приходи тоже.

– Да, – с преувеличенной радостью поддержал Марк. – Приходи. И приводи сестру.

– Ей всего пятнадцать, – напомнил Грей.

– Ну и что? – рассмеялась Иззи. – Мы же ее не съедим!

Я беспокоюсь не из-за тебя, – хотел сказать Грей.

Он посмотрел на Иззи, которая ободряюще смотрела на него из-под ресниц, и спросил:

– Во сколько?

– Выдвинемся прямо отсюда, – сказал Марк. – Часов в десять. Может, останешься? Пойдем все вместе.

– Я должен сказать родителям.

– Хорошо. Заглянем к тебе по дороге, заодно узнаем, не захочет ли Кирсти присоединиться.

– Не захочет. Точно тебе говорю.

Потом он посмотрел на Иззи. Она улыбалась ему, а потом подмигнула, и сердце Грея забилось сильнее. Она явно была самой красивой девушкой из всех, с кем ему когда-либо приходилось говорить. К тому же самой талантливой и сексуальной. И она ему подмигнула. Вечеринка, на которую он очень хотел попасть дома, уже прошла. Его младшая сестра успела поцеловаться раньше, чем он. Он сам не заметил, как поддался обиде, кивнул и сказал:

– Договорились.

– Ну, отлично, – Иззи слегка прикоснулась к его руке нежными пальцами. – Увидимся.

Она отправилась обратно на сцену, а потом остановилась и повернулась:

– Ой, и спасибо тебе за доброту. Я видела, что произошло в баре. Очень ценю твою щедрость, – она улыбнулась, и он понял, что улыбка таит в себе обещание и надежду.

– Ты заслужила, – сказал он и сразу покраснел, осознав, насколько грубо это звучит. – То есть…

Но она уже ушла.

– Итак, – сказал Марк, хлопнув в ладоши. – Текилы?

Его друг Алекс издал странный пронзительный звук, и они дали друг другу «пять».

Грей повернулся в сторону сцены, где сногсшибательная блондинка пела свои красивые песни, и старался не думать о предстоящем вечере.

29

Наступает воскресенье. Лили хочется, чтобы оно поскорее прошло и наступил понедельник – тогда она сумеет поговорить с полицейской, мастером-ключником и коллегами Карла. А сегодня она может только попробовать позвонить по этому номеру. Телефон матери Карла звонит, и звонит, и звонит. Но ответа нет. Гудки продолжаются до тех пор, пока связь не прерывается с презрительным щелчком, как бы говорящим: Бога ради, здесь никого нет, неужели не ясно?

Сидя с телефоном под подбородком и постоянно нажимая кнопку повтора, Лили мысленно рисует портрет женщины, не снимающей трубку. Темные волосы и острые скулы, как у Карла, выглядит для своих лет молодо, одета, возможно, в шелковую блузку и строгие брюки. И снова – почему она не знает, как выглядит мать ее мужа? Почему никогда не спрашивала об этом? Почему в этой квартире нет фотографий? За кого она вышла замуж? Что она вообще здесь делает?

Спустя час Лили чувствует, как глубоко внутри у нее закипает гнев. Он рождается в том же месте, что и слезы: где-то внутри живота. Она швыряет трубку прочь и наблюдает, как та ударяется об стену и разбивается надвое, из нее выпадает кусок пластмассы и закатывается глубоко под кровать. С гневным стоном Лили становится на четвереньки и просовывает пальцы в узкую щель между новым толстым ковром и дном кровати. Ничего нащупать не удается, поэтому она двигает диван по ковру, пока кусочек пластика не оказывается снаружи. Там лежит что-то еще. Одна из маленьких пижонских шелковых запонок Карла, зелено-бордовая. Лили рассматривает ее, держа на ладони. И вспоминает, как каждое утро Карл одергивал рукава своих безукоризненных деловых рубашек, вдевал в петлицы запонки и улыбался ей. А она так гордилась этим красивым, взрослым мужчиной в элегантных рубашках.

Лили кладет запонку на прикроватную тумбочку Карла и возвращается к проклятому телефону. Она не может понять, откуда именно отлетел кусок пластика, но без него телефон собрать не получается. Она скрепляет две половины резинкой для волос и пытается снова дозвониться маме Карла, но связи нет. Она сломала телефон. Лили бросает его на кровать и снова стонет. Все, кто может попытаться дозвониться до Карла – мама, сестра, сотрудники, Расс, – будут звонить по этому номеру.

Она принимает душ, моет голову и одевается. Потом берет мобильник и пишет Рассу сообщение:

Я сломала домашний телефон. Пишу с мобильного. Пожалуйста, используй этот номер, если захочешь со мной поговорить. Спасибо. Лили.

Потом она набирает с мобильного номер матери Карла и готовится к новому бесконечному ожиданию. Но вместо этого через три гудка раздается щелчок, и женский голос, неуверенный и тихий, произносит: «Алло?»

30

На часах – шесть восемнадцать утра. В доме царит тишина. Элис пытается снова заснуть, но тщетно. Она слишком возбуждена и счастлива, потому что проснулась, обнимая другого человека и наслаждаясь его уютным теплом: не маленькую девочку в мешковатой пижаме и не стареющего грейхаунда, а мужчину, мускулистого и крепкого. В утреннем свете сияют осенние оттенки его волос, золотые искорки в пятидневной щетине. На груди – брызги рыжих веснушек, покрытых золотисто-каштановыми волосками. Гладкие руки, глубокая впадинка в середине спины, тоже покрытой веснушками. Он пахнет морем и ее кондиционером для белья. Пахнет ее домом.

Элис прокручивает в голове события прошлого вечера, который закончился их близостью: тихая прогулка до дома по пляжу, его беззащитность после признания о том, что он мог кого-то убить. Инстинктивная уверенность Элис, мгновенная и полная: он ошибается, эти большие, мягкие руки не могли никому навредить, она не зря впускает его в свою жизнь. Ее рука, нашедшая его ладонь, и взгляд Фрэнка: удивленный, растроганный и испуганный. Но потом он мягко сжал ее руку, поднес ко рту и поцеловал. Не просто поцеловал, а вдохнул. Его немного трясло, как Гриффа, когда он пугается резких звуков. Она притянула его к себе, он уткнулся лицом в ее шею, обнял ее за талию, и какое-то время они стояли, покачиваясь. До ее спальни было совсем недалеко.

– Тебе придется вернуться в сарай, – сказала она потом. – Не хочу, чтобы кто-нибудь из детей вошел сюда и увидел тебя.

– Понимаю. Разумеется, – ответил он.

И почему-то воспринял это как приглашение к последующим отношениям. Элис не помнит, как заснула. И не знает, заходил ли кто-нибудь, пока они спали. Она не слышала, как вернулся Кай, и подозревает, что он не вернулся. Сквозь тонкие шторы розовеет восход, за дверью слышится деликатное постукивание когтей: Грифф терпеливо ждет, пока она его впустит. Воскресное утро. Нужно разбудить Фрэнка и попросить уйти, пока не проснулась Романа. Но мягкое тепло его тела слишком соблазнительно… Она на цыпочках встает с постели и подпирает стулом дверную ручку. Потом бежит обратно, замерзнув на прохладном утреннем воздухе, и ныряет в еще теплую кровать.

– Скорее, – шепчет она Фрэнку на ухо, – тебе пора.

Он просыпается, корчит гримасу и говорит:

– Черт. Конечно. Прости. Который час?

– Пора поторопиться, – говорит она, перекатывая его на себя и накидывая поверх одеяло, чтобы спрятаться от нежданных гостей. – Только очень, очень тихо.

Фрэнк целует ее, и она целует его в ответ – так, словно от этого зависит ее жизнь, словно это последний в жизни поцелуй.

В четверть седьмого, когда просыпается Романа, Фрэнк уже благополучно спрятан в сарае. Элис лежит к пустой кровати, а Грифф уютно свернулся у ее ног.

Все утро в коттедже царит непростая атмосфера. У Кая похмелье, Романа капризничает, Жасмин раздражена, а Фрэнк нервничает. Элис же тем временем полна секса: все ее тело напряжено. Она тщательно вымылась под душем, но знает, что все равно пахнет мужчиной. В голове проносятся картины минувшей ночи: его ореховые глаза, руки, крепко обхватившие ее бедра, нежные пальцы, смахивающие волосы с ее влажных губ, он прижимает ее лицо к своему, шепчет ей на ухо ее имя, а луна светит сквозь занавески почти горячим светом.

Живые, яркие воспоминания пульсируют у нее внутри, пока она стоит у плиты и жарит бекон, наполняет чайник, вытирает руки поношенным кухонным полотенцем и переговаривается с детьми. Элис смотрит на Жасмин. Знает ли она? Слышала ли? Почувствовала? Может, Элис действительно плохая мать, как ей говорили уже много раз?

– Хочу прогуляться до того дома, – говорит Фрэнк, подходя к раковине и споласкивая свою чашку из-под кофе.

– Который на скалах?

– Да.

– По-моему, он заброшен.

– Знаю. Ты говорила. Но мне кажется, там все-таки живут.

– Я пойду с тобой.

Жасмин поднимает бровь:

– Это вовсе не обязательно.

– Я правда хочу.

Это звучит почти как стон: она по-прежнему ужасно его хочет.

Не обращая внимания на ядовитую энергию, исходящую от Жасмин, Элис берет сумку и пальто.

– Мы всего на часок, – говорит она, прежде чем дети успевают что-то сказать, а собаки – сообразить, что у них есть шанс на дополнительную прогулку. – На обратном пути куплю свежего хлеба. Пока.

Уже почти десять, но утро еще сохраняет свою свежесть – металлические ограды покрыты росой, а на горизонте бледнеет луна. Элис хочется взять Фрэнка за руку, но ночные безумие и бравада рассеялись, она чувствует себя уязвимой и неуверенной и вспоминает, почему ненавидит подобное дерьмо. Какое-то время они идут, вдыхая свежий воздух и выдыхая облачка пара. Она выбирает маршрут, идущий вдалеке от побережья: вверх по мощеным улочкам и извилистым переулкам, на главную улицу, ведущую прочь из города. Они проходят «Надежду и Якорь», старейший паб города, трактир контрабандистов, открытый с 1651 года. Фрэнк останавливается.

– Я был в этом пабе.

Она встревоженно смотрит на него.

– Я был в этом пабе, – повторяет он.

– Ясно. Тогда давай сходим сюда пообедать. Хорошо? По воскресеньям они подают прекрасный обед. Йорк-ширский пудинг размером с футбольный мяч. Серьезно.

Он недоуменно смотрит на нее.

– Ты не знаешь, что такое йоркширский пудинг?

Он отводит взгляд:

– Какая-то сладость?

– Господь с тобой, – смеется Элис, и неловкость исчезает, он смеется в ответ и берет ее за руку, и они вместе доходят до дома на скалах.

Фрэнка подташнивает: недосып, слишком много красного вина накануне вечером, слишком много крепкого кофе с утра и, в довершение ко всему, головокружительный омут воспоминаний. Когда они забираются наверх, он держится лишь благодаря руке Элис, ее поддержке. Удивительно, насколько остро он в ней нуждается. Интересно, он был таким и раньше? Проявил бы он интерес к этой немного потрепанной женщине с мешками под глазами и свисающим животом? Может, в настоящей жизни у него была молодая девушка – и даже не одна? А может, он предпочитал определенный тип женщин? Может, «настоящий» он расхохотался бы при одной мысли о постельных утехах с сорокалетней матерью троих детей?

А может, он был девственником?

Нет, думает он, вспоминая минувшую ночь. Девственником он не был, точно.

Чем все это закончится? Он вполне уверен, что кого-то убил. Если это так, то рано или поздно все обнаружится. Неизбежно. Обнаружат труп или пропавшего без вести человека. Найдется какой-нибудь свидетель. За ним приедет полиция. Потом появятся жена, или девушка, возможно ребенок, или даже собака. Квартира или дом с его вещами, какая-нибудь работа, еще вещи. Появятся родители, братья или сестры. Будет суд. Его отправят в тюрьму. И что тогда будет с этим живым, теплым чувством, возникшим между ним и Элис? Куда оно денется?

Он обнимает Элис за талию, прижимает ее поближе, кладет щеку ей на макушку. Она поддается, их тела сливаются, они идут в ногу.

Дом не совсем заброшен. Но выглядит он неопрятно: прошлогодняя листва лежит на посыпанной гравием подъездной дорожке, на живой изгороди сверкает паутина. Светлая каменная кладка заросла мхом и покрылась коричневыми полосками. Но на окнах висят шторы, а в клумбах цветут цветы. Дом скорее неухожен, чем покинут.

Фрэнк останавливается у входа. С каждой стороны вдоль проезда подвешено по ржавой цепи. Он переступает через одну из них, подошвы шуршат по гравию. Элис идет за ним.

– Какой красивый дом, – восхищается она.

Дом и правда красив. Симметричный, с большими окнами и правильными пропорциями, каменными украшениями, дорическими колоннами и большим веерообразным окном над дверью.

Фрэнк пытается вспомнить что-нибудь о жизни здесь, но тщетно. Он начинает злиться, пинает носком ботинка гравий.

– Ты в порядке?

– Как же мне это надоело, – стонет он. – Черт, до чего надоело.

– Не помнишь?

– Нет, – смягчается он. – Нет. Не помню. Прошлой ночью я был так уверен. А теперь…

– Пойдем, – она осторожно тянет его за руку. – Пойдем, посмотрим. Никогда не знаешь. Может, дверь не заперта. Может, внутри откроются воспоминания.

Он идет за ней по дорожке к двери. Поднимается по ступеням, ступая как можно тверже, пытаясь впитать энергетику места, будто у камня есть память и он может вспомнить его ноги. Он хватается за большую медную шестиугольную ручку посередине двери. Держится за нее. Закрывает глаза. И вспоминает: мертвые лилии в вазе, красивая девушка в кроваво-красном вечернем платье, тонкие светлые волосы в ниспадающем пучке. Она улыбается, протягивает руку и проводит его через эту дверь.

31

1993

Тони открыл дверь коттеджа и посмотрел на небольшую толпу пьяных людей, стоящих снаружи.

– Папа, – сказал Грей, – я пойду к тете Марка. На вечеринку. Вроде того.

– Не на вечеринку, – вмешался Марк, на удивление трезвым голосом для человека, который пил текилу на протяжении последнего часа. – Мы просто посидим. Компанией друзей.

Тони в полном замешательстве посмотрел на Грея. Перевел взгляд на Марка, а потом повернулся к маме Грея, которая только подошла.

– Что происходит?

– Грей собрался на вечеринку. С Марком.

– Не вечеринку, миссис Росс. Просто соберемся. Только мы. Это мои старые друзья из дома. И тетя тоже будет там.

Тони скептически посмотрел на Грея. Грей сделал упрямый вид и напряг челюсть. Он пойдет, чего бы это ни стоило.

Потом вмешалась Иззи:

– Может, ваша дочь тоже захочет пойти? Мы были бы ей рады.

За мамой и папой появилась Кирсти и вопросительно посмотрела на Грея.

– О, вот и она, – сказал Марк. – Мы позвали твоего брата на небольшую тусовку. В доме. Иззи хочет пригласить и тебя.

– Эмм, – Кирсти жестом показала на пижаму, – боюсь, что нет.

Но Грей заметил, каким взглядом она смотрела ему за плечо, на двух гламурных девушек в нарядных вечерних платьях и не менее симпатичного загорелого друга Марка в расстегнутой рубашке. Впечатляющая компания.

– Пойдем, – пригласила Иззи. – Будет весело.

Кирсти прикусила губу.

– Но уже поздно, – возразила она.

– Еще даже нет десяти. Пойдем.

– Даже не знаю.

Тони и Пэм переглянулись.

– Пожалуйста! – настаивала Иззи. – Мы подождем, пока ты оденешься. Будет весело.

Тони строго посмотрел на Грея. Грей пожал плечами. Если Кирсти хочет пойти – это ее личное дело. Уговаривать он ее не собирается. Как и отговаривать. Он просто хочет скорее уйти отсюда, добраться до дома, выпить еще, продолжить беседу, начатую с Иззи в баре, во время которой она практически не отрывала от него взгляда, несколько раз соприкоснулась с ним плечом и коленом, не пытаясь сменить позу, и называла его «милым» и «очаровательным».

– Ладно, – сказала Кирсти.

Тони и Пэм встревоженно посмотрели на дочь.

– Что? Все будет нормально, – заверила она. Потом повернулась к компании: – Дайте мне две минуты. Даже одну.

– Мы проводим ее до дома, – пообещала Иззи.

– В целости и сохранности, – добавил Марк.

– Грей, – сказал папа, – я хочу, чтобы вы оба к полуночи были дома. К полуночи, – повторил он.

Грей с досадой цокнул языком. Если бы не Кирсти, они были бы снисходительнее.

– Хорошо.

– А если вы не придете, я приду за вами и заберу вас. Хорошо?

– Господи, – пробормотал Грей. – Да, хорошо.

Появилась Кирсти в розовой футболке, куртке с капюшоном и джинсах, с тщательно причесанными волосами и губами, намазанными розовым блеском.

– Пойдем?

Грей заметил, как она обменялась с Марком смущенными взглядами. Потом Марк посмотрел на него и улыб-нулся.

– Ну, пойдем, – сказал Грей.

Лилии в холле засыхали. Их тяжелые белые головки опустились, оставляя кучки желтой пыльцы на светлом мозаичном полу и источая гнилостный, затхлый запах. Собаки их не встретили. В доме было пусто и тихо.

– Где твоя тетя? – спросил Грей.

– Что? – беспечно отозвался Марк.

– Твоя тетя. Где она?

– Господи. Не знаю.

– Ты говорил, она здесь.

– Может, и здесь. Может, она спит.

Все последовали за Марком в заднюю часть дома. Там была маленькая, квадратная комната с камином, диваном, двумя большими креслами и набитым напитками баром из красного дерева в углу. Марк наклонился, приподнял клапан на панели и включил подсветку. Бутылки спиртного вдоль стены, блестящие шейкеры для коктейлей, ряды стаканов, бочонок с трубочками для коктейлей и стеклянными палочкам, ведерко для льда с серебряными щипцами, маленькая раковина, маленький холодильник с пивом и вином и три барных стула с красными кожаными сиденьями.

– Итак, – Марк встал за стойку и сложил ладони. – Ваши пожелания?

Девушки попросили джин с тоником, Алекс – чистый виски, Грей – пиво.

– А ты, Кирсти?

– У тебя есть кока?

Марк рассмеялся:

– Ого, малышка, для этого еще рановато!

– Нет, я… Я имела ввиду кока-колу.

– Я понял, что ты имела в виду, – сказал Марк, снисходительно улыбнувшись. Он вставил в плеер под стойкой диск и нажал еще одну кнопку. Заиграл хип-хоп. Грей огляделся и обнаружил под потолком четыре колонки – по одной в каждом углу. Марк усилил басы, и у них под ногами завибрировал пол. Он открыл Грею пиво, используя открывалку, приделанную к стенке бара, и протянул бутылку. Грей быстро выпил ее. Иззи и Хэрри сидели возле бара на стульях, шептались и загадочно хихикали, пока Марк делал для них коктейли. Кирсти стояла рядом с Греем и пила из трубочки кока-колу, слегка покачиваясь под ритм музыки.

– Зачем ты пошла? – громко прошептал он ей на ухо сквозь оглушительную музыку.

– Потому что так решила, – прошептала она в ответ.

– Да, но почему?

– Не знаю. Наверное, не захотела слушать завтра утром твои рассказы о потрясающей вечеринке. Не захотела быть неудачницей, сидящей дома в пижаме. – Она пристально посмотрела на Грея: – А ты зачем пришел?

Он посмотрел на Иззи, а она в этот момент отвела взгляд от Хэрри и посмотрела на него.

Кирсти понимающе кивнула.

– Слишком хороша для тебя.

– Не будь так уверена.

– Серьезно. Посмотри на нее. К тому же она старше тебя.

– Ненамного. На несколько месяцев.

Сестра скептически взглянула на него.

– Ну, на год. Ерунда.

– А где она живет?

– В Харрогейте. Как Марк. Богатеи все между собой знакомы. Поло и так далее.

Кирсти закатила глаза:

– Ну, удачи.

– Мне кажется, она считает, что я другой.

– О, это точно.

– Слушай, ну мы же все-таки не оборванцы. Мы не настолько другие.

Кирсти жестом обвела комнату с высокими потолками, бар с подсветкой, огромный диван и латунную люстру над ними.

– Я имею в виду, в целом, – сказал Грей. – Мы живем в красивом доме, учимся в отличных школах, у нас приличная машина, и мы ездим на каникулы. Мама и папа пьют вино.

– Да, но между нами и этим – огромная разница.

– Не важно. Это не имеет никакого значения, когда между людьми возникает… Связь.

Кирсти закатила глаза.

Марк передал девушкам коктейли, и все подняли бокалы. Грей повернулся и прикоснулся пивом к бокалу Иззи. Она поймала его взгляд и улыбнулась. А потом отвела глаза и посмотрела на Марка, который выкладывал на столешницу бара маленькие белые таблетки.

Иззи сложила ладони вместе и протянула:

– Оооо! Какая прелесть!

Грей чуть не застонал от досады. Стоило догадаться заранее. Золотая молодежь и наркотики.

– Нет, спасибо, – сказал он, когда Марк кончиком пальца пододвинул к нему таблетку.

Марк с укором посмотрел на него:

– Ой, да ладно тебе.

– Нет, правда. Мне достаточно пива.

– Ну давай, – принялась уговаривать Иззи. – Всего лишь экстази. Если хочешь, можем принять одну напополам.

– Это не мое, серьезно.

– Ох, Грей. Ты такой милый.

На этот раз слово «милый» не показалось ему комплиментом.

– Прими одну напополам со мной, – предложила Кирсти, осторожно коснувшись его руки.

– Что?! Нет! Тебе пятнадцать! Я не могу привести тебя домой под кайфом!

– Знаете что, – предложил Марк, положив локти на стойку, – почему бы вам не разделить половинку? По четвертинке на каждого. Вы почти ничего не заметите. И полностью вернетесь в норму, когда придет пора возвращаться домой.

– Тогда в чем смысл?

– Почувствуете легкий эффект. Ненадолго ваш мир станет чуть-чуть прекраснее.

– Грей, ну давай, пожалуйста, – Иззи взяла его за руку. Притянула к себе и прижалась к нему щекой: аромат ее волос, мягкость кожи, голая рука вокруг талии. – Пожалуйста.

– Серьезно, – уговаривал Марк. – Вы просто проведете необыкновенно приятный час, а потом благополучно отправитесь спать.

Грей пожал плечами, чувствуя, что проигрывает сражение, к тому же в глубине души он надеялся, что химическое воздействием может помочь ему наконец пересечь границу между «милым» парнем и тем, кого Иззи захочет поцеловать.

Он кивнул, Марк улыбнулся и разломил таблетку на две половинки. Одну дал Иззи, а вторую расколол надвое и протянул по маленькому кусочку Кирсти и Грею.

– Ты уверена? – тихо спросил он у Кирсти. Она кивнула, и они проглотили кусочки таблетки.

Марк передал Грею еще одно пиво, а Кирсти – еще одну колу, сделал музыку громче и выключил свет – теперь работала только подсветка бара, а на журнальном столике горела свеча.

Какое-то время Грей и Кирсти наблюдали за остальными – за их почти театральной беседой с громким хохотом, «своими» шутками и поддразниваниями. Грей уже начал думать, что выдумал взаимную симпатию с Иззи, когда ее кузина повернулась и спросила:

– Итак, Грей, у тебя есть девушка? В Кройдоне?

Иззи пихнула Хэрри под ребра и посмотрела на нее с деланым ужасом.

– Хэрри!

– Что? Я просто спросила.

– Нет, – влезла Кирсти. – У него нет девушки. Вообще-то, никогда и не было…

Грей зажал сестре рот рукой и чуть не повалил ее на пол. Но она не поддалась, оттянула ладони Грея вниз и заявила:

– Он никогда ни с кем не целовался, не считая нашей мамы.

Он снова повалил ее на пол и сказал:

– Это неправда. Честно. Она говорит так просто из вредности.

– Знаете что? Кажется, я впервые поцеловался с девушкой только в семнадцать лет, – сказал молчаливый, слегка косоглазый парень по имени Алекс. – Или в шестнадцать? Хотя, может, и в тринадцать. Не помню. Но мне казалось, что ждать пришлось ужасно долго.

– Я тебя поцелую, – сказала Иззи, поворачиваясь к Грею.

Грей отпустил Кирсти и мигнул.

– Что? Слушай, на самом деле я уже целовался, так что нет нужды делать это только из доброты.

– О, Грей, клянусь: доброта тут ни при чем.

А потом, прежде чем он успел запротестовать или даже подумать о протесте, она поцеловала его на глазах у всех: обхватив его руками за шею, засунула язык ему в рот и крепко прижалась к нему своей маленькой грудью.

Сначала он пытался сопротивляться ее объятиям, но вскоре животный стук музыки, золотистая полутьма, разнузданная атмосфера, текила, пиво, экстази и эта девушка, здесь, в его объятиях, вкус ее губ и исходящая от нее чистая страсть ввергли его в состояние забытья, где существуют только они вдвоем. Его сознание переполнил калейдоскоп образов, переменчивых, подвижных, сходящихся и расходящихся, пульсирующих в такт музыке и вдруг сливающихся в раскрытый павлиний хвост. Он сиял переливчатыми слоями зеленого, пурпурного и голубого, танцевал и раскачивался. От невероятной красоты Грей даже на мгновение забыл, что целует Иззи, что ее руки – у него в волосах, что остальные смотрят на них, подбадривают, улюлюкают и хлопают в ладоши, и происходит полное безумие. Когда они наконец остановились, он заглянул ей в глаза и увидел там перья павлина, наклонился и прошептал ей на ухо: «Ты прекрасна». А она наклонилась к нему и прошептала: «Ты тоже».

Марк вытащил из кармана маленький пакетик и выложил на столешницу очередной комплект таблеток. Одну он снова разломил пополам. И подтолкнул одну половинку к Грею, а вторую – к Иззи.

На этот раз Грей не заставил себя упрашивать.

32

– Алло? Это миссис Монроуз? – почти шепотом спрашивает Лили.

– Нет, – отвечает тихая женщина, – думаю, вы ошиблись номером.

– Нет, простите, я знаю – это не ваше имя. Конечно. Меня зовут Лили. Мы с вами говорили несколько недель назад. Когда я вышла замуж за вашего сына.

Короткая, напряженная пауза.

– Простите, но боюсь, вы все же ошиблись. У меня нет сына. И я не знаю никого по имени Лили.

– Но этот номер… Он есть в телефонных счетах моего мужа. Он звонил по этому номеру, когда я говорила с его матерью. После свадьбы. Это вы.

– Думаю, здесь какая-то ошибка. Может, опечатка. У меня нет сына. Вообще нет детей.

– Но я узнала ваш голос!

– Нет, – туманно отвечает она. – Я так не думаю.

Голос отдаляется: она вот-вот положит трубку. Лили кричит:

– Вы его мать! Зачем вы лжете?

Потом умолкает и заставляет себя успокоиться:

– Вы знаете, что он пропал? Его нет уже пять дней. Пожалуйста, после разговора запишите мой номер. Сохраните его. Где-нибудь в надежном месте. Пожалуйста. Если он объявится, дайте мне знать.

Разговор прерывается. Женщина повесила трубку.

33

Входная дверь заперта. Элис и Фрэнк идут к воротам сбоку от дома, ведущим в сад. Они тоже заперты на ржавый замок, сверху висит колючая проволока. Они возвращаются к передней двери и заглядывают в боковые окна: видят холл с мозаичными полами и широкой лестницей, ведущей на залитую светом площадку. Фрэнк вздыхает.

– Ты в порядке? – спрашивает Элис.

– Да. Нормально.

– Больше никаких воспоминаний?

– Пока нет.

Через клумбу они подбираются к левому окну и заглядывают внутрь. Столовая, с длинным столом, покрытым книгами и обрывками бумаги, латунным подсвечником, камином с двумя кожаными креслами по сторонам и какой-то другой мебелью, накрытой чехлами от пыли. Потом они заглядывают в правое окно. За ним – большая гостиная с тремя диванами в чехлах, расставленными вокруг камина, над которым висит позолоченное зеркало, еще чехлы и картонные коробки. Такое впечатление, что обитатели дома собирались переезжать и внезапно уехали.

Элис слышит телефонный звонок и достает смартфон. Смотрит на экран, но он погашен. Убирает телефон обратно в карман и немного вздрагивает, снова услышав звонок. Снова достает из кармана трубку и смотрит на черный экран. Звонки продолжаются, продолжаются, и продолжаются. Она смотрит на Фрэнка:

– Откуда этот звук?

Он прислушивается.

– Похоже, что изнутри.

Какое-то время они стоят, замерев на клумбе, и слушают звон телефона. Наконец он умолкает, но вскоре начинает звонить опять.

Элис становится не по себе, она с тревогой смотрит на Фрэнка. Он явно понял для себя значимость телефона, звонящего в пустом доме. Спустя несколько дней после того, как Фрэнк приехал в Рэдинхауз-Бэй, и несколько часов после того, как он вспомнил этот дом, за запертой дверью звонит и звонит телефон. Это не может быть не связано с ним.

Они нажимают дверной звонок – один, два, три раза. А потом отходят назад, чтобы заглянуть в окна верхних этажей. Пытаются увидеть какое-нибудь движение, признак жизни. Но – ничего. Закрытые шторы, темные стекла. И жутковатый, призрачный звук телефонного звонка.

– Ну все, – Элис берет Фрэнка за плечо. – Пойдем домой.

Он замирает, словно не в силах покинуть это место. Но потом расслабляется и с улыбкой поворачивается к Элис:

– Да. Пойдем.

– Мы всегда можем вернуться.

– Да. Можем.

Телефон все еще звонит, пока они идут по гравию дорожки – его отчаянная настойчивость превращается в далекую жалобу, когда они переступают через ржавые цепи, а потом вовсе исчезает в реве проезжающих мимо машин, когда они ступают на тротуар.

Какое-то время они идут в тишине. Сложно подобрать слова.

– Есть предположения? – решается Элис, когда они поворачивают за угол и видят под собой успокоительную суматоху города.

У Фрэнка бледный вид. Он качает головой.

Она делает новую попытку:

– В этом доме – кто-то явно очень хочет с кем-то поговорить.

Он неопределенно кивает. А потом вдруг поворачивается к Элис с ужасом в глазах:

– Думаю, нам нужно пойти в полицию. И прямо сейчас. Серьезно.

– Что?!

– Чем дольше я здесь, тем больше уверен – я сделал что-то ужасное. Тот телефон звонил по мне. Я знаю. Кто-то пытался до меня дозвониться. Думал, что я там. Может, этот кто-то меня любит. А может, хочет меня убить. А может, я сделал ему больно. Но они звонили сюда. А ты живешь совсем рядом. Я больше не могу оставаться в твоем доме, не зная, кто я такой. Потому что я всерьез начинаю думать, Элис, честное слово, что я плохой человек. Пожалуйста, Элис, отведи меня туда. Отведи и оставь. Пусть полиция разбирается. Я серьезно. Правда.

Элис резко вздыхает. К горлу подступает комок, и начинает кружиться голова.

Какое-то время она неотрывно смотрит на Фрэнка. Похоже, он в полном ужасе. Элис хочет обнять его, но чувствует, что он отдалился. Она мягко вздыхает и говорит:

– Здесь нет полиции. Ближайший полицейский участок – в восьми милях отсюда. И по воскресеньям он закрыт. Я могу вызвать полицию, но не знаю, что им сказать. «Здравствуйте, у меня в доме человек, который считает, что, возможно, где-то что-то кому-то сделал. Пожалуйста, приезжайте немедленно».

Она решительно улыбается, отчаянно желая впервые в жизни не ошибиться в человеке, удержать Фрэнка и доказать себе и окружающим, что была права. Даже если он действительно кого-то убил, у него была на то серьезная причина, она знает точно.

– Так что послушай – останься еще на одну ночь. Пожалуйста. Еще одна ночь, а утром, когда мы отведем Роману в школу, я тебя отвезу. Хорошо?

Он сомневается.

– И как же тот паб? – продолжает она. – Мы же собирались сходить туда пообедать? Попробовать их знаменитый йоркширский пудинг и посмотреть, что ты вспомнишь? Да?

Он опускает голову и слегка кивает.

– Тогда пойдем. Сначала зайдем домой, забронируем столик. По воскресеньям там много народу. А у нас большая компания, – она берет его под локоть и осторожно ведет в сторону города. – Хотя – нет. Возьмем только Сэди. Пусть хорошенько проведет время без этих двух болванов. Если повезет, там будет живая музыка. У них часто бывает живая музыка. Интересно, какую ты любишь музыку, Фрэнк. Судя по твоему виду – гитарный инди-рок.

Она продолжает болтать, не оставляя Фрэнку шанса что-либо подумать или сказать, чтобы он вдруг не вспомнил о своем намерении покинуть это место. Потому что Элис очень, очень не хочет, чтобы Фрэнк уходил. Она не хочет оставлять его в полицейском участке и через несколько дней получить отстраненный звонок: «Спасибо за все – мы с женой очень тебе благодарны». Или звонок из полиции: «Он серийный убийца. Нам нужно вас допросить».

Элис хочет только одного – просыпаться в его объятиях, каждый день, до скончания времен.

– «Элбоу», – говорит он вдруг.

– Что?

– «Элбоу», – повторяет он.

– Что? В смысле?

– Мне нравится «Элбоу». Они существуют? Есть такая группа?

– Да, – улыбается она. – Существуют. Отличная группа.

– Можем мы их послушать? Потом?

– Конечно, – говорит Элис и берет его за руку. – Конечно, можем.

– Ух ты! – он просто сияет. – Поверить не могу, что вспомнил это.

Элис сжимает его ладонь и улыбается.

– Взбитое тесто, – говорит она.

– Что?

– Йоркширские пудинги. Делают из жидкого теста.

– А, кажется, вспоминаю.

Потом он обнимает ее за плечо, и они вместе идут в центр города, а темная тень дома на скале растворяется у них за спиной.

34

1993

Примерно в одиннадцать пришли еще гости – напрямую из «Хоуп энд Энкор». Марк распахнул перед ними переднюю дверь, и они ввалились в дом. Грей наблюдал из дверей маленькой гостиной. Он сомневался, что ему по душе эта толпа. Они были старше, потрепаннее, сильнее и грубее. Большинство – пьяны. Марка их появление совсем не встревожило.

– Заходите, заходите! – кричал он, раздавая приветственные жесты и принимая набитые пивом пакеты. – Вечеринка там.

Он жестом показал на дверной проем, где стоял Грей. Заходя, гости оглядывали дом, отмечая высокие потолки и хрустальные люстры. Какой-то невысокий парень с волосами, убранными в тонкий хвост, похоже, отвечал за сопровождение гостей.

– Надеюсь, ты не против, – крикнул он Марку из-за спин стоявших перед ним людей. – Нескольких мы подобрали по дороге.

– Нет-нет-нет, – сказал Марк, крепко пожимая парню руку и исполняя с ним сложное рукопожатие. – Чем больше, тем веселее. Несомненно. Заходите, заходите, – он жестом пригласил последних гостей войти. Всего пришло человек двадцать, в основном – парни, несколько девушек помоложе и женщина лет пятидесяти с бритой головой и серьгой в брови.

Три девушки с любопытством оглядывали новых гостей. Алекс галантно встал и произнес:

– Добрый вечер, леди и джентльмены! Добро пожаловать!

Возле бара образовалась очередь, Марк подавал всем напитки. Грей стоял у стены и наблюдал. Парень с хвостиком крутил косяк на барной стойке. Бритоголовая женщина курила сделанный заранее. Двое парней флиртовали с Иззи и Хэрри, и те, похоже, были совсем не против. Он огляделся, выискивая глазами Кирсти, и обнаружил, что она сидит у каминной решетки и смотрит на тлеющие угли.

– Пойдем, – сказал он, подсаживаясь к ней. – Пора домой.

Она повернулась, и он сразу понял: что-то не так. Она с любовью улыбалась ему, ее глаза сияли.

– Мой прекрасный брат, – сказала она, притянула Грея к себе и обхватила ладонями его лицо. – Только посмотри. Какое у тебя прекрасное лицо. Ты такой хороший человек. Такой прекрасный человек, – она притянула и крепко прижала его к себе.

Он отпрянул и посмотрел ей в глаза.

– Боже, Кирст. Ты приняла еще экстази?

– Да, – призналась она, прижимаясь головой к его шее. – Так и было.

– О черт. Кирсти! И как мы теперь пойдем домой? Я не могу привести тебя в таком виде. Черт подери! Сколько ты приняла?

– Всего одну.

– Одну что? Одну четвертинку? Одну половинку?

– Одну целую.

– Ты выпила целую таблетку! Плюс четвертинку!

– Господи, да какая разница? Все такое прекрасное. Этот дом. Все эти люди. И ты, Грей. Мой прекрасный брат. Пойдем посмотрим павлина! Пойдем!

Она вскочила на ноги. Он посмотрел на нее, подумал, что глоток свежего воздуха сейчас пойдет ей только на пользу, и сказал:

– Хорошо, пойдем посмотрим павлина. А потом я принесу тебе чашку кофе и пол-литра воды, ты все это выпьешь, и мы пойдем домой. Но, Кирст, ты должна пообещать, что больше ничего не примешь. Серьезно. Это опасно.

– Совсем не опасно, мой прекрасный брат. Как это может быть опасно? Только посмотри, что случилось с тобой! Ты поцеловал ту девушку! Серьезно, Грей! Этим все сказано!

Он повернулся и посмотрел на Иззи, которая теперь сидела, положив ноги на колени одного из парней и поигрывая волосами Хэрри. Голова Херри лежала на коленях у Иззи. Судя по виду парня, он боялся шелохнуться и даже дышать. Тем временем Марк выдавал за стойкой все новые коктейли и пиво и выкладывал все новые таблетки, музыка становилась все жестче и жестче, разговоры – громче и громче, воздух наполнился дымом и тенями танцующих людей, и теперь Грей был совершенно уверен – тети Марка нет дома.

– Ну, пойдем, – позвал он. – Поищем павлина.

На улице было прохладно – скорее октябрь, чем первый день августа. Над землей парил легкий туман, а сад сиял серебром под светом луны. Здесь по-прежнему громко звучали басы, создавая четкий ритм, и Кирсти танцевала и кружилась. Грей глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Эффект от экстази продлился недолго, и, честно говоря, Грей сомневался, что ощутил его вообще, не считая маниакального счастья во время поцелуя с Иззи полчаса назад.

Он осмотрелся в поисках павлина. Вдалеке блеснуло мерцание, послышался крик, мелькнуло какое-то движение.

– Там, – сказал он Кирсти. – Вон он.

Кирсти приложила ладони ко рту и прошептала:

– Только посмотри. Посмотри на него. Смотри, Грей!

Они подкрались поближе по мягкой траве, потом опустились рядом на землю и стали наблюдать. Кирсти положила голову Грею на плечо, и он почувствовал нежность. Раньше она никогда не проявляла к нему чувств. Между ними всегда существовала вежливая дистанция, но вот она открыла перед ним сердце, держась за него и любя его. Он обнял ее за талию, прижал поближе к себе и прошептал на ухо:

– Люблю тебя, сестренка.

Она прошептала в ответ:

– И я тебя, старший брат.

А потом павлин вдруг повернулся к свету дома, к своей публике, раскрыл веер перьев и потряс им в такт музыке. Кирсти широко открыла рот и воскликнула:

– Вау! Он танцует! Павлин танцует!

– Да! – рассмеялся Грей. – И правда!

В этот момент на лужайку упал луч света, и они увидели тень человека. Оба обернулись и увидели Марка, идущего к ним с пивом в руках.

– Привет, – громко поприветствовал он.

Грей сдержал стон.

– Что делаете?

– Просто смотрим на павлина, – сказала Кирсти. – Он танцует!

Марк сел рядом с ними и передал каждому по пиву.

– Танцующие павлины, да?

– Да, смотри!

Но павлин уже исчез.

– Ой, – расстроилась Кирсти.

– Итак, – сказал Марк, глядя на Грея, без малейшего интереса к танцующему павлину, – похоже, Иззи предпочла тебе местного хулигана.

Грей пожал плечами.

– Она никогда не была моей.

– А было очень похоже.

– Это ведь всего лишь наркотики. Не по-настоящему.

Марк кивнул.

– Как танцующие павлины?

Грей проигнорировал вопрос.

– Кстати, кто все эти люди?

– Местные. Те, кто живет здесь все время. Боже. Только представь!

– Ты их знаешь?

– Некоторых – да. Я приезжаю сюда всю жизнь, помнишь? С самого детства.

Наступает долгое молчание, прерываемое раскатами хохота из дома.

– Итак, – наконец заговорил Марк, – то утро. Какого черта?

– В каком смысле?

– Ты прекрасно знаешь. По сути, ты и твои родители просто вышвырнули меня с порога. Не слишком любезно.

Грей и Кирсти промолчали.

– Я ведь правильно понял? Да? Меня вышвырнули по поручению?

Грей придвинулся поближе к Кирсти.

– Она просто плохо себя чувствовала. Была не в настроении.

– Итак, Кирсти, ты и я. Мы все еще вместе?

Кирсти не ответила, только поплотнее прижалась к Грею.

– Тебе уже лучше? – упорствовал Марк. – Сможешь встретиться со мной завтра вечером?

Пока говорил, он дергал пальцами траву. Его голос стал резким, визгливым. Он излучал маниакальную энергию.

– Не знаю, – ответила Кирсти. – Не уверена.

– Что это значит? Либо я тебе нравлюсь, либо нет. Либо ты хочешь встречаться, либо нет. Мы либо вместе, либо нет.

Кирсти молчала.

– Ну?

– Послушай, Марк, уже поздно. Она под наркотиком. Мне нужно отвести ее домой. Давай отложим эту беседу на другой день, хорошо? Когда мы все будем немного менее… Накачаны.

– Неужели ты не понял? Именно поэтому мы должны поговорить об этом сейчас. Пока эмоции бурлят на поверхности. Пока проявляются наши подлинные чувства.

– Марк, – вздохнул Грей, – это не подлинные чувства.

– Разумеется, подлинные! Самые подлинные. Все, что ты чувствуешь и видишь, – реально. Оно исходит оттуда, – он показал на голову Грея. – И оттуда, – он показал на свое сердце. – Просто нужны маленькие ключики, чтобы это открыть, например – экстази и бухло. Итак, – он резко повернулся, оказавшись в нескольких сантиметрах от лица Кирсти, – Кирсти, я хочу спросить тебя прямо сейчас: что происходит? А?

Грей встал и помог Кирсти подняться.

– Чувак, серьезно, сейчас не лучшее время и место. Я отведу ее домой, ладно?

Марк схватил Кирсти за руку и дернул обратно. Она опустилась на траву с глухим шлепком.

Грей толкнул Марка за плечи:

– Отвали от нее!

Он начал снова поднимать Кирсти, но Марк вдруг бросился ему под ноги и повалил его на траву, наполовину накрыв собой. Грей упал на Кирсти, и та закричала от боли. Он попытался ударить Марка, но Марк поймал его кулак рукой и сжал. Другой рукой Марк подтащил к себе Кирсти и обхватил за шею. Грей рванул Кирсти за руки, но Марк только сильнее сжал ее горло. Тогда он схватил Марка за запястье и попытался оттянуть его руку. Марк ударил Грея между ног правой пяткой, чуть не попав по яйцам. Грей откатился назад и сел, планируя снова атаковать Марка, но вдруг остановился – в лунном свете блеснуло лезвие пружинного ножа.

Нож был приставлен к горлу Кирсти. Марк тяжело дышал, широко раскрыв глаза и облизывая губы.

– Полюбуйся, – сказал он Грею, – полюбуйся, что ты вынудил меня сделать.

35

Лили принимает душ и одевается. Джинсы свободно болтаются на талии. Нужно больше есть. В кухне не находится ничего съедобного, и она решает отправиться в магазин.

Под лучами неяркого утреннего солнца почти тепло. Она снимает очки и наслаждается, подставляя ему лицо. Проходит мимо соседней стройки и смотрит на окно, где каждую ночь мигает свет. Днем оно выглядит совсем безобидно. Лили представить не может, почему оно настолько напугало ее в тот раз. Она идет широкой походкой, легкие наполняются воздухом и выпускают его, наполняются и выпускают, солнце греет кожу, а под ногами – крепкая брусчатка. В какой-то момент сознание Лили освобождается от всех забот, одолевавших ее последние пять дней. Пока Карл не пропал, она проводила дни в коконе – ждала сообщений, представляла, как уходят и приходят поезда, и едва дышала, пока он не возвращался домой. А теперь, впервые с тех пор, как она приехала в эту страну, Лили может представить, что здесь живет. Не просто в квартире. Не просто в объятиях Карла. А здесь. В той стране.

Пока она идет в центр города, у нее розовеют щеки. У входа в центральный супермаркет она берет корзину и начинает бродить вдоль полок, выбирая продукты: разные крупы, готовые супы, пиццу, хлеб, коробку пончиков, молоко, туалетную бумагу, печенье, шоколадную пасту, ветчину и сыр, мыло и гель для душа. Никаких салатов, полезных напитков и овощей. Этого она есть не будет. Она берет лишь самое необходимое, что можно быстро приготовить и утолить голод.

На кассе она улыбается сотруднице и говорит:

– Прекрасная сегодня погода, не правда ли?

Девушка тепло улыбается в ответ:

– Надеюсь, она продержится до конца моей смены. Погода как раз для пивного сада!

Лили не знает, что такое «пивной сад», но догадывается. Она улыбается и говорит:

– Я тоже надеюсь!

Потом забирает с кассы сумки и направляется домой. Но сначала замечает магазин одежды, всего через две двери. Раньше она его не видела. В витрине – зеленое платье из похожего на шелк материала, с короткими рукавами и длинной юбкой. Раньше бы она на такое и не посмотрела. Оно очень взрослое. Вдруг она вспоминает, что у нее совсем нет летней одежды. Она приехала в эту страну в конце зимы и взяла с собой только джинсы, свитера и тонкие маленькие вещички, чтобы надевать на ночь. Сегодняшняя погода напоминает о приближении мая, а у нее в сумке лежит часть спрятанных Карлом денег.

Она останавливается, положив руку на дверь магазина.

И вспоминает о будущем. Что Карл, скорее всего, мертв, она осталась совсем одна и ей долго, очень долго придется жить только на эти деньги. Чистота и ясность момента проходят, и Лили вновь погружается в мрачную реальность ситуации. Она медленно идет домой с тяжелыми пакетами в руках. Солнце скрывается за облаками.

Лили быстро разгружает сумки. Съедает пончик и выпивает колу. Взбивает диванные подушки, аккуратно садится на край и звонит Рассу.

– Лили, – говорит он. Видимо, записал в телефон ее номер. – Как ты?

– Не очень.

– Значит, его так и нет?

– Нет. Конечно, нет.

– Нет, – повторяет он. – Конечно, нет. А другие новости?

– Да. Я говорила с его матерью. Сегодня утром.

– Ух ты! Это большой прогресс!

– К сожалению, нет. Она сделала вид, что не его мать. Сказала, что у нее нет детей.

– А, ясно.

– Пожалуйста, не мог бы ты ей позвонить? Сделать вид, что ты из службы газа или спутникового телевидения. Задать какие-нибудь вопросы. Может, узнать ее имя. Пожалуйста!

На другом конце провода наступает короткое молчание.

– Боже.

– Пожалуйста.

Он снова молчит.

Она ждет.

Наконец он говорит:

– Пришли мне номер. Для начала пробью его в Интернете, посмотрю, что получится. И перезвоню тебе.

– Хорошо, – отвечает Лили, хотя на самом деле это вовсе не хорошо. Хорошо было бы, если бы Расс сразу сделал то, о чем она попросила. Она присылает номер, сидит и ждет. От волнения и внезапного избытка сахара болит желудок.

Совсем скоро звонит телефон.

– Есть. Я ввел номер, и теперь у меня есть адрес.

– Откуда?

– С одного из сайтов объявлений по продаже и покупке вещей. По этому адресу кто-то продавал большое пианино. Пару лет назад, но данные сохранились.

– И где это место?

– Называется Рэдинхауз-Бэй. В Восточном Йоркшире.

– Где это?

– На севере. В четырех-пяти часах езды.

– Мы можем туда поехать?

– Мы?

– Да. Ты и я.

Повисает напряженное молчание.

– Еще рано, можем поехать прямо сейчас.

– Ого. Даже не знаю. Сегодня воскресенье. Я с семьей. У нас планы.

– Какие планы?

– Обед. Мы поедем обедать.

Лили вздыхает, сдерживая желание закричать: Обед! Обед! Это твои планы? Обед!

– Расс, он может быть там. В том доме. С той женщиной.

Он снова молчит. Потом говорит:

– Да. Ты права.

– Я бы поехала сама, но, понимаешь, я иностранка и не смогу сама доехать так далеко.

– Лили, это долгое путешествие. Не уверен, что мы управимся за день.

Уже одиннадцать. Она подсчитывает. Если они выедут сейчас, то успеют к четырем. Проведут там час. И вернутся к десяти.

– Расс, мы успеем. К десяти уже будем дома.

Расс вздыхает:

– Лили, Лили, мне очень жаль. Правда. Но я не думаю…

– Спроси у жены. Прямо сейчас. Скажи, твой друг в опасности. Что это вопрос жизни и смерти. Пожалуйста!

– Я перезвоню через минуту, Лили. Хорошо?

– Да. Да. Спасибо, Расс. Спасибо.

Она вешает трубку и улыбается.

Час спустя Расс приезжает на парковку у дома. Лили осторожно залезает в машину. Внутри грязно, повсюду валяются крошки, использованные подгузники и детские салфетки. На заднем сиденье – испачканное слюной детское кресло.

– Я бы убрался, если бы знал заранее, – извиняется Расс, смахивая крошки с переднего сиденья. – Прости.

– Все в порядке, – она показывает ему пакет. – Я сделала нам сэндвичи. А еще есть пончики и напитки. И смотри! – она достает чипсы. – «Принглз».

– Здорово, – он улыбается, и в уголках глаз появляются морщинки. – А Джо дала мне вот это, – он показывает контейнер с сырыми макаронами. – Вернее, бросила. Сказала: «Это твой обед. Приготовишь сам».

– Ох. Звучит не очень, – расстроилась Лили, пристегиваясь.

– Да, – он поворачивает ключ и заводит машину, – да. Совсем не очень. У меня большие неприятности.

– Ну, когда ты вернешься домой и расскажешь, как героически нашел пропавшего друга, она простит тебя.

– Ну, – отвечает Расс, выезжая с парковки, – будем надеяться, ты права. Или на ближайшее время меня отправят в угол.

– В угол? В смысле?

– Ну… – смеется он. – Это место, куда отправляют непослушных детей. Прийти в себя.

– Серьезно? – изумляется она. – Расс? Твоя жена заставит тебя там сидеть? Как ребенка?

Он громко хохочет.

– Нет-нет! – сквозь смех отвечает он. – В переносном смысле. Просто такое выражение.

– Значит, не отправит?

– Нет. Но будет долго дуться. И сегодня, скорее всего, я буду спать на диване.

Лили кивает и ненадолго умолкает. Потом наконец поворачивается к Рассу, смотрит на его профиль, воскресную щетину и бледные безволосые руки на руле и говорит:

– Прости. Я очень ценю твой поступок. Ты очень хороший человек.

Он с улыбкой поворачивается к ней и отвечает:

– Рад помочь, Лили. Правда. Пустяки.

Но Лили понимает: это вовсе не пустяки, чтобы поехать с ней, Рассу пришлось поругаться с женой, судя по его рассказам – сильной и грозной женщиной. Теперь она понимает, почему Карл захотел с ним дружить. Этот мягкий человек явно смелее, чем кажется.

36

Как только они заходят в паб, Фрэнк вспоминает. Он вспоминает, что был здесь раньше, – без тумана, четко и ясно, – а еще была певица со светлыми волосами, и девушка за пианино, и… Его горло наполняется желчью… Еще была текила, было какое-то напряжение, и та девушка, девушка с каштановыми волосами. Вдруг, внезапно, он вспоминает ее имя. Оно камнем падает ему под ноги. Кирсти. Девушку зовут Кирсти, и он ее любит. Очень любит.

Фрэнку удается остаться в сознании, удается удержаться на ногах и сохранить содержимое своего желудка. Он идет к маленькому столику, зарезервированному на их имя в маленькой комнатке отдельно от основного помещения. Доходит до стула и тяжело садится. Закрывает глаза, пытаясь проследить за образами и проникнуть в отдаленные уголки своего подсознания. На несколько секунд ему это удается, и он видит зеленые глаза, дождевик, дешевые кроссовки, глупую улыбку. Сердце начинает болеть – так сильно, что Фрэнку приходится массировать его обеими руками.

Элис не заметила перемены в его настроении. Она слишком занята: утраивает Сэди на грязной овечьей шкуре, принесенной из дома, пытается понять, что заказать Романе («По воскресеньям у них нет омлетов, привереда»), пытается заставить Жасмин вытащить наушники и выключить телефон. К тому моменту, как она про него вспоминает, он уже приходит в себя.

– Говядину, свинину или курицу? – спрашивает Элис.

Он быстро проглядывает меню и поворачивается к Романе, которая решила сесть рядом с ним:

– Что будешь?

– Жареную картошку.

– Просто жареную картошку?

– Ага.

Она капризничает. Сложила руки на груди. Элис поднимает одну бровь и вздыхает.

– Ну, у нас вот так… Она заявляет, что чувствует в мясе кровь. Если только оно не в панировке, или не в хлебном ролле с сыром, или не порезано и приготовлено с помидорами.

Фрэнк кивает и говорит Романе:

– Вообще-то, я собирался заказать то же, что и ты, но теперь подумываю о курице.

Романа пожимает плечами, будто ей глубоко плевать. Элис и Фрэнк обмениваются улыбками.

– Устала, – одними губами говорит Элис.

Фрэнк кивает и смотрит ей в глаза.

– Я кое-что вспомнил, – говорит он, когда между детьми завязывается беседа.

– Ты в порядке?

– Да, – улыбается он. – Нормально. На этот раз все иначе. Четко и ясно. Я видел певицу, стоящую вон там, – он показывает на основной зал. – С пианисткой. И я вспомнил девушку. Ту, с каштановыми волосами. Как следует вспомнил. И, Элис, – радостно продолжает он, – я вспомнил даже ее имя!

Элис поднимает бровь.

– Серьезно?

– Да! Кирсти! Ее зовут Кирсти.

По лицу Элис пробегает тень.

– Ого. Вау! Фрэнк, потрясающе!

– Да. Думаю, началось. Думаю, завтра все начнет возвращаться. Прямо как ты сказала.

– И кто она? – задумчиво спрашивает Элис. – Ты вспомнил, кто она?

– Нет. Но я вспомнил, что любил ее. Очень любил. И что… – он снова хватается за сердце. При мыслях о той красивой девушке из прошлого боль вернулась. – Что я скучаю по ней. Очень скучаю.

Элис протягивает руку через спинку стула Романы и мягко сжимает его плечо.

– Она была твоей женой? – почти шепотом спрашивает Элис.

– Не знаю. Правда не знаю.

– Забавно подумать, что, возможно, у тебя есть жена.

Он пожимает плечами. Совсем не забавно. Это ужасно. Он вспоминает, что сказала прошлым вечером за ужином Жасмин, о том, что с его стороны жестоко не узнавать, кем он был, о том, что его могут с волнением где-то ждать. И до этого момента он не совсем понимал, о чем речь. Он не испытывал чувств ни к кому, кроме присутствующих. А теперь вдруг любит кого-то из прошлого. Любит Кирсти.

Элис выдавливает улыбку. Трет его по плечу и быстро убирает руку.

Появляется официантка с блокнотом. Фрэнк поворачивается к ней, чтобы сделать заказ, и замечает, что Элис отстраненно уставилась в пустоту и в глазах у нее блестят слезы.

По дороге домой Элис не берет Фрэнка за руку. Во-первых, это взволнует детей, во-вторых, она и не хочет. Она начинает понимать: всему приходит конец. Он маячит на горизонте, и ей совсем не нравится это зрелище. Жесткое и вульгарное. Вот она сидит одна у себя в комнате и режет карты, чтобы сделать из них картины, которые другие люди подарят своим любимым. Вот она смотрит телевизор на усыпанном крошками диване, в окружении вонючих собак и угрюмых подростков, потом отправляется спать с грейхаундом, а на следующее утро просыпается с жирными растрепанными волосами, и все начинается сначала, а ей на это плевать. Вот этот красивый мужчина с волосами цвета осени, нежными глазами, теплым дыханием и сильными руками навсегда уйдет из ее жизни и оставит ее здесь, жить жизнью, которая вполне устраивала ее, пока он не появился на пляже пять дней назад. Вот лучшее, что могло с ней случиться в этот конкретный момент жизни, забирают у нее, даже не дав насладиться.

По дороге домой Элис молчит. Сэди плетется возле ее ноги. Жасмин снова включила музыку и идет впереди с мрачным и обиженным видом, как предполагает Элис – напоказ. Кай держит Роману за руку и болтает с ней о всякой ерунде. В небе парят чайки, на горизонте тускло мерцает огромный круизный лайнер, настолько далекий от маленького и древнего Рэдинхауз-Бэй, что кажется чем-то инопланетным.

– Ты в порядке, Элис? – спрашивает Фрэнк, глядя на нее с беспокойством.

– В порядке. Просто задумалась.

Он кивает и смотрит вдаль, потом снова поворачивается и говорит:

– А может, она мертва. Та девушка. Кирсти. Может, я встречался с ней в молодости. Понимаешь, она выглядит совсем юной. Подростком. Сомневаюсь, что мы до сих пор вместе, даже если и были тогда влюблены.

Элис искренне не знает, что ответить. «Кирсти» может быть кем угодно: женой, дочерью, первой любовью, сестрой. Дело не в этом. Дело в том, что он ее любит. Любит в настоящем времени. А значит, больше нельзя делать вид, будто Фрэнк живет в мыльном пузыре. Делать вид, что он принадлежит лично ей.

Он вздыхает и продолжает:

– Ну, в любом случае завтра мы все узнаем, и я не уверен, что после этого ты захочешь со мной общаться. Не важно, женат я или нет.

Она останавливается и поворачивается к Фрэнку. «Он не понимает, – думает она. – Правда не понимает».

– Я всегда буду рада с тобой общаться, Фрэнк, – говорит она. – Так или иначе. Захочешь ли этого ты, вот в чем настоящий вопрос.

37

1993

Нож Марка вонзился в шею Кирсти. Ее пальцы пытались оттянуть его руку, крепко обхватившую ее грудь.

– Не рыпайся, – зашипел на нее Марк. – Сиди спокойно. Поняла?

Грей рванулся вперед и попытался выбить у него нож. Марк пнул его ногой.

– Хочешь, чтобы я убил ее? Ведь я убью.

Грей отчаянно смотрел на заднюю дверь, надеясь, что кто-нибудь выйдет наружу. Кто угодно. Он начал подниматься. Если бы только удалось зайти в дом, рассказать обо всем остальным. Марк не убьет ее. Не сможет.

– Не вздумай свалить, гаденыш. Ты остаешься здесь. Уяснил? Или я перережу ей глотку. И даже глазом не моргну. Понял?

Грей кивнул. Он сделает все, что скажет Марк. Пока. Пока кончик его ножа так страшно вонзается в шею его сестры.

– Что ты творишь? – спросил он. – Ты безумен.

– Нет, – спокойно ответил Марк. – Не безумен. Я в полном порядке. Во всем виноват только ты. Ты и твоя дерьмовая семейка.

– Что?! Что мы такого сделали?

– Ты прекрасно знаешь. Я видел всех вас на пляже, как вы обсуждали меня. Как вы все на меня смотрели, оценивая, достаточно ли я хорош для вашей драгоценной маленькой принцессы. Я сделал все, что мог. Испек вам пирог. Чертов пирог. А вы все сидели с видом, будто я преподнес вам дерьмо.

– Что?!

– Грэхем, я не тупой. Ты сразу возненавидел меня и задался целью заставить ненавидеть всех остальных. Ты настроил против меня всех. В том числе и Кирсти.

Грей открыл рот, чтобы что-нибудь сказать, например, что Марк сам настроил Кирсти против себя, потому что он – гребаный урод. Но потом увидел нож, все сильнее вжимающийся в кожу Кирсти, и нарастающий ужас в ее глазах. И решил попробовать разыграть эмпатию.

– Мне жаль, что ты так думаешь, – мягко сказал он. – Наверное, я активно защищал ее как старший брат. Понимаешь, у Кирсти еще никогда не было парня. Поэтому я переживал.

– А на прошлой неделе, – продолжил взбешенный Марк, – когда я пришел за Кирсти, позвал ее погулять? Вы все стояли в дверях, как шайка неотесанных охранников. Так обидно. За всю мою жизнь со мной еще никто так не обращался. Никогда. Отвратительно.

– И снова, – сказал Грей, с трудом поборов желание ударить Марка по лицу, – я прошу прощения. Кирсти сказала мне, что, возможно, она еще слишком молода для отношений. Что боится задеть твои чувства. Попросила меня сказать, что ей нездоровится, чтобы все обдумать и решить, стоит ли продолжать отношения. Я просто выполнял ее просьбу. По ее желанию. Я думал, ты отнесешься к этому с уважением. Не ожидал, что попытаешься ворваться внутрь. Для нас это оказалось сюрпризом.

– Послушай, дружище, – прорычал Марк, – никто не смеет так со мной обращаться, ясно? Вести себя так, будто вы лучше меня. Особенно такое ничтожное дерьмо, как вы.

– Прости, Марк. Правда. Я был к тебе несправедлив, и я прошу прощения. А теперь, пожалуйста, прошу, отпусти мою сестру. Ты ее пугаешь.

– Да ты вообще представляешь, через что я прошел, говнюк? Можешь вообразить? Разумеется, нет. Ты живешь в своем уютном мирке, мама-папа-брат-сестра. В уютных домиках. С ужинами в пабах. С поездками на день. Так что прости, что я влюбился в твою сестру. И да, прости, что мне не дано понять, как твоя сестра, – он слегка встряхнул Кирсти, еще сильнее сдавив ей грудь, – может стоять со мной на пляже, в моих объятиях, и говорить, что любит меня, а потом вдруг решить, что «не готова» к отношениям? А?

Он снова встряхнул Кирсти, и она захныкала.

– Пойдем, – приказал Марк, поднимая Кирсти на ноги. – Вставай.

– Куда ты ведешь ее?

– Ее? Я веду вас обоих. Вставай, говнюк. Поднимайся!

Грей не мог двинуться.

Лицо Марка передернулось от отвращения, и он на мгновение убрал от Кирсти нож, чтобы ударить Грея.

– Поднимайся!

Грей схватил Марка за запястье и на мгновение смог удержать его.

– Кирсти! – резко закричал он. – Беги! Сейчас же!

Кирсти попыталась освободиться от руки Марка, но он удержал ее за волосы и снова схватил. Потом вдруг стряхнул с запястья руку Грея и резко завел ее назад, поднимая все выше и выше. Кость сломалась, и мир вдруг раскололся на тысячи красно-черных осколков. Грей посмотрел на свою руку, на пугающий угол между ладонью и запястьем, на кость, выступающую сквозь кожу. Все вокруг потемнело, и ему показалось, что он сейчас вырубится. Но потом появилась боль, и от шока он полностью пришел в себя.

Марк снова приложил нож к горлу Кирсти.

– Попытаешься сбежать, сломаю еще одну, – прошипел он. – Вставай и пойдем со мной.

38

Лили и Расс едут по трассе на север.

– Итак, – говорит Лили, – как вы познакомились с Джо?

– Господи, теперь ты еще спрашиваешь?

– Да.

Он с улыбкой отвечает:

– На работе.

– Там же, где и с Карлом?

– Нет, на предыдущем месте. Она была моей начальницей.

– А. Ясно. Это многое объясняет.

– Да?

– Да. Потому что она властная.

Расс смеется.

– Вовсе нет.

– Да! Она не хотела, чтобы ты со мной завтракал. Не хотела, чтобы ты вез меня в Йоркшир. Бросила в тебя обед!

– Ой, да ладно. Просто… Она очень устала. Дело в этом. Она очень устает за неделю, и ей важно куда-нибудь выбраться. Она так ждет выходные, когда я дома и могу помочь ей с ребенком. Когда мы можем чем-нибудь заняться. Провести время с Дарси.

Лили слегка содрогается. Она не хочет заводить ребенка до тридцати пяти лет. Она говорила об этом Карлу, и он ответил, что готов ждать сколько нужно. Но она вполне может понять эту женщину, Джо. Она была бы крайне недовольна, если бы Карл уехал от нее на целый выходной день, чтобы отвезти в другой конец страны какую-то женщину. А ей еще не надо присматривать за ребенком. Она кивает и говорит:

– Понимаю. Пожалуйста, передай ей, что мне очень стыдно. Что я очень благодарна. И что я куплю ей подарок.

– Ой, не нужно, не нужно. Но я ей передам. Она совсем не страшная, правда. Она чудесная. Лучшая девушка на свете. Мне очень с ней повезло.

– Как она выглядит?

– Красивая. Рыжие волосы. Зеленые глаза. Потрясающая.

Лили смотрит на Расса, как он сияет, когда говорит про жену. Она испытывает то же, когда рассказывает о Карле. Словно заколдованная.

– Вот, – он лезет во внутренний карман пиджака и достает бумажник, – там есть фотография. Посмотри.

Она берет и открывает бумажник. На фотографии – симпатичная женщина в очках с крошечным малышом на руках.

– Очень красивая. Тебе повезло.

Лили нащупывает в кармане куртки ключи, найденные в шкафу, тяжелый шар брелока. И купюру в двадцать фунтов, которую она взяла на случай, если ей придется снять комнату в отеле или купить билет на поезд домой. У нее в сумке – свадебный фотоальбом, чтобы показать матери Карла, и фотографии ее семьи из Киева. Она надеется, что женщина смягчится, увидев на своем пороге Лили. Пригласит ее войти, нальет чаю, проявит интерес.

– А ты? – спрашивает Расс. – Как познакомилась с Карлом?

– Он не рассказывал?

– Нет. Только самое основное, как обычно, – смеется он. – Только вернулся с Украины и сказал, что встретил ту самую.

Она рассказывает ему историю про конференцию в феврале, про временную работу, на которую она согласилась по просьбе мамы, про то, как она увидела его и сразу все поняла.

– И он сделал тебе предложение? Уже тогда?

– Нет. Когда приехал снова, неделю спустя. С кольцом. Это был лучший момент моей жизни.

– И как? – Он колеблется и начинает снова: – Каково с ним жить? День за днем? Я просто не могу представить его в семейной жизни.

– Он чудесный муж. Каждый день приносит мне подарки – шоколад, розы, всякие мелочи. Присылает сообщения с признаниями в любви. Когда приходит домой – заботится обо мне, готовит мне еду, наполняет для меня ванную и приносит полотенца. Он меня боготворит.

– Ух ты, – восхищается Расс, заглядывая в зеркала заднего вида, прежде чем перестроиться в средний ряд. – Потрясающе. Не могу даже представить.

– А я не могу объяснить. Со мной такое впервые. Это больше, чем любовь. Настоящая одержимость.

– Но ведь у нее всегда есть и темная сторона? У одержимости?

– Темная сторона есть у всего, Расс.

– Ха! – улыбается он. – Да, думаю, ты права. Так и есть.

– Я очень мрачный человек.

– О, я бы не сказал…

– Потому что ты меня не знаешь. Правда. Я мрачная. Это не значит, что я не умею веселиться. Прекрасно умею. Но когда я одна, наедине с собой – тушите свет.

Расс кивает и снова перестраивается на скоростную полосу.

– Да, интересно.

– Ага.

– Мне кажется, в этой стране люди очень боятся мрака. Мы хотим быть всегда позитивными. И пугаемся, если не получается.

– Ты позитивный.

– Да, или хотя бы пытаюсь таким стать. Это не значит, что у меня не бывает… Рефлексии.

– Что это значит? Самоанализ?

– Да, самоанализ. Рассуждения, зачем я здесь и почему. Вопросы обо всем.

Лили кивает.

– Мне кажется, Карл тоже очень мрачный, – говорит она.

– Да, – сочувственно кивает Расс. – Думаю, ты права.

Она поворачивается к окну. Под голубым небом проплывают зеленые поля с золотистыми вкраплениями сурепки. На большом зеленом дорожном знаке написано «СЕВЕР». Лили думает о минутах мрачности Карла, когда он вдруг замолкает, отпускает ее руку или не отвечает на вопрос. Вспоминает ночи, когда он разговаривал во сне. Метался по кровати. Кричал. Как-то раз он душил ее во сне. Она проснулась оттого, что он сидел над ней и смотрел в пустоту, а потом схватил ее за горло и начал душить. У нее из глаз брызнули слезы, в висках запульсировала кровь, она ударила его в пах, он проснулся и в шоке смотрел на нее, с ужасом осознавая, что натворил. Отпустил ее шею, нащупал руками лицо и застонал: «Прости, умоляю, прости, это был кошмар, мне приснился кошмар», начал целовать ее, а потом занялся с ней любовью, нежнее, чем когда-либо.

На следующий день она получила ожерелье с бриллиантом.

Она ничего не знает о его детстве, о его прошлом. Ничего не знает о его шрамах. Но они есть.

Когда они сворачивают с основной трассы к городку Рэдинхауз-Бэй, в небе светит солнце. В машине уютно, по радио играет приятная песня, из обогревателя доносится теплый воздух. А Расс – отличная компания. С ним Лили может расслабиться и говорить все, что угодно. За следующим поворотом показывается город: ряды маленьких домиков, спускающиеся к морю вокруг бухты, маленькие лодочки, качающиеся в сияющей гавани. Но потом они сворачивают на тенистую дорогу, окруженную коридором высоких деревьев.

Навигатор сообщает:

– Через пятьдесят метров поверните направо, и вы достигнете пункта назначения.

Лили начинает нервничать. Она хватает Расса за рукав и признается:

– Я боюсь.

– Все будет нормально. Может, там вообще никого нет. Может, мы сейчас развернемся и поедем домой.

– Этого я тоже боюсь.

Они съезжают с дороги и останавливаются перед ржавой цепью. Лили выпрыгивает из машины, снимает цепь, убирает ее и ждет, пока Расс заедет внутрь. Она еще никогда не видела такого красивого дома. Он построен из кремового камня или покрашен в кремовый цвет. Украшен горгульями и бюстами, с резными колоннами и полукруглыми ступенями, ведущими к огромной черной деревянной двери с латунной ручкой посередине. За домом – море и ярко-голубое небо с бледно-золотыми облаками.

Она подходит к машине Расса и ждет, пока он выйдет.

– Очень красивый дом, – говорит она. – Никогда еще такого не видела.

– Георгианский, – сообщает Расс, стряхивая с колен крошки от сэндвича и потягиваясь. – Или неогеоргианский. Выглядит немного заброшенным.

Она идет за ним к передней двери, сжимая в руке сумку с фотоальбомом. Сердце колотится, как безумное. Вокруг никаких признаков жизни, и, подойдя ближе, Лили видит: здание изношенное и грязное, стены и окна покрыты пылью, клумбы заросли и усыпаны прошлогодней листвой.

Да, сказочным это место не назовешь. Но дом все равно очень красивый. Странно, почему Карл не захотел привезти ее сюда. Показать ей это место.

Лили звонит в звонок. Раздается изысканный звон медных труб, как она и ожидала. Но никто не приходит. Нигде не загорается свет. Не слышно никаких голосов. Расс звонит снова. Смотрит на Лили, вздыхает и звонит еще раз. Они ждут пять минут, пока не убеждаются, что в доме никого нет или им не хотят открывать. Тогда Лили засовывает руку в карман и достает ключ.

– Вот, – она протягивает ключ Рассу. – Он был в ящике у Карла.

Расс берет у нее ключ и разглядывает его. Потом смотрит на замочную скважину в деревянной двери и говорит:

– Попробуем.

Вставляет странный ключ в замок и поворачивает. Раздается щелчок, и дверь открывается.

Расс и Лили переглядываются. Расс толкает дверь.

39

Вечером Элис предоставляет Фрэнку возможность побыть в одиночестве. Когда они возвращаются с обеда, он сразу уходит к себе, сославшись на усталость. Но она знает: ему нужно побыть одному, осознать вернувшиеся воспоминания.

Она поднимается к себе в комнату, проверить по айпаду, как там родители. Они сидят рядышком на своем любимом диване и смотрят телевизор. Элис знает: оба понятия не имеют, что смотрят. Если она сейчас позвонит им и спросит: «Что делаете?», они не смогут ей ответить. Но даже в тумане угасающего сознания они держатся за руки. Сидят, соединив ладони. Они не знают, кто премьер-министр, какой сейчас день недели, месяц или даже год. Не могут вспомнить имена дочерей, не скажут, обедали ли сегодня и что будут есть на ужин. Они вообще ничего не знают. Кроме одного: они уверены, что любят друг друга.

Элис поворачивается и смотрит на свою кровать. Сразу видно, на ней занимались сексом – простыня вся в складках, как пляж после прилива. Элис не задерживается на воспоминаниях о вчерашней ночи. Она снимает белье, собирает его в большой сверток и оставляет на полу у входа в комнату, чтобы отправить в стирку. Достает из шкафа чистый комплект и заправляет постель, быстро и ловко. Потом извлекает из угла комнаты вышитые подушки, которые давным-давно купила для украшения своей кровати, но так ни разу и не положила туда, потому что ей было лень убирать их и класть снова, убирать и класть снова, и вообще она не из тех, кто кладет на кровать подушки. Элис расправляет покрывало, выкладывает подушки в аккуратный рядок и любуется результатом. Очень мило. Совсем не похоже на кровать для страстного, рокового секса с потенциально опасными незнакомцами. Похоже на кровать одинокой женщины, удобной для чтения романов, утешения детей и проникновенных бесед с собаками.

Она слышит, как на экране айпада разговаривают родители.

– Я люблю тебя, – говорит матери отец.

– Я тоже тебя люблю, – отвечает она. И спрашивает: – Интересно, сегодня вообще будет обед?

Фрэнк лежит на спине, сложив руки на животе, и рассматривает потолок над головой: паутинки, сучки и изгибы, стыки и выступы. Разум проясняется. Проясняется быстро. Теперь он вспомнил место, где живет. Квартира в большом доме, вниз по ступенькам, через дверь и снова вниз по ступенькам: впереди гостиная, справа спальня, слева коридор в ванную и на кухню. Стены покрашены в желтый цвет. Вся его обувь грудой лежит у входной двери. Кроссовки, мокасины, яркие футбольные бутсы и несколько пар кожаных ботинок на шнуровке. В основном коричневых. Сверху висят его куртки. Стоит ведро с зонтом. Столик с ключами. На полу – ламинат бледно-абрикосового цвета. Гостиная – неряшливая квадратная комната с большим изношенным кремовым диваном, по предположениям Фрэнка, доставшимся ему от матери, и длинным узким журнальным столиком, заваленным бумагами и пустыми кружками. Через двойное окно видно стену, белую пластиковую садовую мебель и зеленый газон вверху.

Он пытается найти на вновь обретенной территории хоть какие-нибудь признаки семьи или женщины, но тщетно. Фрэнку хочется побежать наверх и сказать Элис: «Женщины нет! Я живу один!» Но прежде чем обнадеживать ее, ему еще нужно многое узнать.

Он вспомнил свою работу. Он работает в школе. Обучает подростков тринадцати и четырнадцати лет. Фрэнк мысленно пробегает по лицам детей, рядами сидящих перед ним, пытаясь отыскать девочку по имени Кирсти. Ее лица он не находит, зато видит книгу на своем столе и записи на доске за спиной и выясняет, что он – какой ужас! – учитель математики.

Прошлой ночью, в постели у Элис, он не чувствовал себя учителем математики. Прошлой ночью он мог быть кем угодно, он был живым и чувствительным, обнаженным до самой своей сути. Он нравился себе, когда был в постели с Элис, а теперь, с каждым воспоминанием, становится все ничтожнее и ничтожнее. Учитель математики, живущий один в грязной квартире.

Он слышит музыку, звучащую из окна спальни Жасмин. Слышит лай одной из собак, звон посуды на кухне. Такое искушение – прервать воспоминания, прекратить этот процесс немедленно, сейчас же забраться к Элис в кровать, остаться загадочным, пустым, беспомощным Фрэнком и больше не узнавать о себе ничего неприятного.

Он скатывается с кровати и открывает дверь. Стоит в одних носках, вдыхая холодный, жесткий вечерний воздух, и смотрит наверх, на комнату Жасмин. Пока он смотрит, она появляется там, в обрамлении своего окна, с белым лицом – волосы, губы, глаза. Она смотрит на него, потом машет ему рукой, снова исчезает и занавешивает шторы.

Фрэнк возвращается в сарай. Нет, он здесь чужой. Здесь нельзя оставаться, как бы ни хотелось. Это несправедливо по отношению к Элис и ее детям. Полиция определит, кто он такой, и он уедет.

Он снова тяжело валится на кровать. При мысли об отъезде и прощании с Элис в горле встает комок. А потом у него перед глазами вдруг возникает рыжая кошка. Рыжая кошка по имени… Бренда. Он видит у себя на кухне маленькую коричневую миску, наполненную кормом. Видит кошку, клубком свернувшуюся на кремовом диване. Свою кошку, с внезапным удивлением осознает он. Почему он назвал кошку Брендой? Его охватывает беспокойство. Кто ее сейчас кормит? Кто о ней заботится?

И именно это определяет его решение. Хватит. Завтра он все узнает.

40

1993

Марк запер Кирсти и Грея в кладовке, где-то в верхней части дома, с низким потолком и потрепанной, драной мебелью. Им было слышно музыку – она пульсировала под ногами и трясла расшатанное стекло в одном из мансардных окон. Она звучала так громко, что Марку удалось провести их обоих по двум лестничным пролетам и никто ничего не услышал. Кирсти, съежившись, сидела на кровати, пока Грей пытался выбить дверь. Но прочная викторианская дверь не поддавалась. Он подошел к окну и попытался открыть его левой рукой, но окно тоже оказалось заперто. Грей ударил кулаком по стеклу, надеясь, что кто-нибудь вышел в сад и услышит его.

Кирсти начала всхлипывать.

– Послушай, – сказал Грей, садясь рядом с ней на кровать, – уже почти полночь. Помнишь, что сказал папа? Если мы не вернемся к полуночи, он приедет и заберет нас. Помнишь? Так что скоро он приедет. Да? Да.

Она кивнула, хлюпнула носом и возразила:

– Но, Марк просто скажет, что нас здесь нет. Скажет, что мы ушли.

– Ну, тогда папа попытается нас найти. А когда не найдет, вернется сюда. Да?

– Но Грей, а вдруг будет слишком поздно?

Он с улыбкой повернулся к Кирсти:

– Кирст, он нам ничего не сделает. Я не позволю.

– Но посмотри на свою руку! Он уже сделал!

Грей опустил взгляд на запястье, висящее под неестественным углом.

– Он застиг нас врасплох. Теперь мы готовы. Да? Теперь мы знаем, что он за тип. И приготовимся. Пойдем! – он встал с кровати и начал открывать ящики прикроватных тумбочек. – Давай, – повернулся он к Кирсти, – иди, проверь шкаф. В этой комнате должно быть что-нибудь полезное.

– Например?

– Что угодно! Набор для шитья, зубная щетка, старое одеяло. Давай все вытащим и посмотрим, что можно сделать.

По лбу у Грея струился пот. Боль от сломанного запястья приглушал адреналин, он явно был в шоке. Грей изумленно выдохнул, почти сразу обнаружив пачку анальгина. Срок годности истек три года назад, но Грею было наплевать. Он запихнул в рот четыре таблетки и проглотил, не запивая. Еще он нашел в ящике местную туристическую брошюру за август 1988 года, старые билеты на поезд и ярлыки из химчистки с булавками. Грей вытащил булавки и осторожно положил на тумбочку. Потом открыл следующий ящик.

Там лежали таблетки от диареи, упаковка игральных карт, использованные бумажные салфетки, полупустая упаковка конфет и, в самом конце, тонкий кожаный ремень, из тех, что носят на женских платьях.

Грей положил его рядом с булавками и подошел к тумбочке с другой стороны кровати.

Там тоже лежали всякие мелочи, позабытые рассеянными гостями: беруши, старые батарейки, журнал кроссвордов, резинка для волос, маска для сна и фантики из-под конфет. Грей вздохнул.

– Нашла что-нибудь? – спросил он сестру.

– Железные вешалки. Много.

– Отлично, – прошипел он сквозь зубы, дожидаясь, пока таблетки достигнут желудка. – Что еще?

– Вонючие стариковские штаны с пятнами. Одеяла. Фен. Шарики от моли. Обогреватель. И шляпы.

– Ага, – он принялся вытаскивать вешалки из шкафа. – Думаю, этим можно его как следует покалечить. Нужно только выкрутить крючки. Погнуть их вперед-назад. Да-да, вот так. Пока не треснут. Отлично. Спрячь парочку себе в карман. Этим можно проткнуть ему глаза. Только постарайся сделать следующий чуть подлиннее. Вот так. Прекрасно.

Грей снова осмотрел комнату. В углу стоял маленький деревянный стул. Он попробовал поднять его одной рукой, но стул оказался слишком тяжелым, чтобы обрушить его кому-то на голову одной левой. Потом он заметил на одном из шкафов настольную лампу с массивным основанием, достаточно тяжелым, чтобы вырубить человека. Начал формироваться план. Он попросил Кирсти подержать лампу и вырвал из нее провод. Пододвинул к двери стул.

– Ты встаешь здесь, – быстро прошептал он, вытирая пот с брови тыльной стороной ладони. – С этим, – Грей протянул ей сложенное одеяло. – Когда он войдет, бросишь ему на голову. Я сделаю остальное. Договорились?

Кирсти кивнула, потом покачала головой, снова кивнула и сказала:

– А если я не смогу? Если все пойдет не так?

– Все будет хорошо. А если нет, я буду наготове, вот с этим, – он показал на лампу. – И этим, – он продемонстрировал вырванный провод и ремень. – Если дело пойдет плохо, бей его стулом. А потом используй крючки. Пускай в ход все, что попадется. Поняла? Главное – выбраться из этой комнаты. Тогда мы сможем позвать на помощь. Мы должны стать зверями, Кирсти. Поняла? Животными.

Она неуверенно кивнула. Грей обнял ее и крепко прижал к себе.

– Я люблю тебя, Кирст. Что бы ни случилось, хочу, чтобы ты знала. Ты самая лучшая сестра, которую можно себе представить. Я очень горжусь тобой. И люблю тебя.

Она сильнее прижалась лицом к его груди. Он положил подбородок ей на макушку и уставился на потолок. Таблетки не помогали. Запястье болело, словно к его руке приставили тысячу электрошокеров. Грею хотелось лечь и заплакать. Кирсти встала на стул и развернула одеяло. Грей встал с боку, крепко держа лампу в левой руке. Боль в правой внезапно прошла.

41

– Здравствуйте! – Лили медленно и осторожно заходит в дом. – Добрый день! Здесь кто-нибудь есть?

Расс идет за ней, пытаясь отыскать на стене выключатель. Находит его, и большая хрустальная люстра на потолке медленно загорается, освещая толстый слой пыльной паутины.

– Ух ты, – оглядывается Лили, заходя в дом. Роскошный дом. Как парадные здания в центре Киева, где размещаются банки и страховые компании. Над головой – стеклянный купол, сквозь него видны золотистые облака. Воздух затхлый, но не сырой. Лили поворачивает направо и проходит через двойные двери. Они ведут в большую гостиную. Она обставлена элегантной ветхой мебелью, и везде стоят наполовину заполненные коробки для переезда. Двери с другой стороны ведут в приемную: вазы с пыльными сухими цветами под окнами, изъеденные молью бархатные кресла. Они тихо, взволнованно проходят в поразительную комнату: стены полностью сделаны из стекла и кованой стали, и повсюду стоят высохшие пальмы, пыльные каменные горки, погибшие каучуковые деревья и другие увядшие растения. Пахнет землей и гнилью. На другом конце комнаты – комплект хорошей ротанговой мебели, стеклянный стол, лампы с рассеянным светом. Когда-то здесь было очень приятно посидеть среди зелени.

Дверь слева ведет на кухню, длинную и узкую, с пятью окнами, выходящими в сад. Она обставлена в стиле семидесятых: ржавого цвета столешницы, зеленые двери, низко подвешенные пластиковые оранжевые плафоны, пластиковые барные стулья. Все покрыто тонким слоем жира и пыли.

Они возвращаются в холл и осматривают комнаты с другой стороны дома. Большая столовая, маленькая комната с клубными кожаными креслами и встроенным в угол баром и туалет с расписной фарфоровой раковиной и резервуаром для воды, висящим высоко на стене.

Когда они возвращаются в зал, Расс говорит:

– Ну, уверен, здесь никто не живет.

– Но та женщина! Она подошла к телефону!

– Да. Но серьезно. Только посмотри. Сразу понятно. Здесь атмосфера полного запустения.

– Пойдем поднимемся наверх.

Она берется за деревянные перила и смотрит наверх. Лестница как в старом американском кино, делает два поворота, поднимаясь к стеклянному куполу. На втором этаже – четыре большие спальни. На третьем – две мансардные комнаты. Каждая дверь открывается при их прикосновении; все комнаты пусты. Только одна комната на третьем этаже заперта. Расс и Лили переглядываются. Расс тоже пытается открыть дверь. Она шатается, но не поддается.

– Здравствуйте! – кричит Лили сквозь дверь. – Добрый день! Это Лили! Мы разговаривали по телефону. Вы там? Добрый день!

Она прикладывает ухо к двери, но на другой стороне царит молчание.

Она поворачивается к Рассу:

– Взломай ее.

– Что?!

– Взломай, пожалуйста, дверь.

– Лили, я не могу. Это криминал. Меня могут арестовать, если…

Лили отталкивает его и бросается на дверь.

– Лили! – он пытается остановить ее, но она отталкивает его.

Дверь кажется крепкой, но не неприступной. Лили бросается на нее снова и снова, пока не чувствует, что набила на бедре синяки. Потом она начинает пинать дверь ногами, снова и снова, до боли в коленях.

– Лили! Серьезно! Прекрати!

– Нет, – сердито шипит она. – Возможно, там мой муж. Там может быть кто угодно. Мы ехали сюда пять часов. Я не уйду, пока не войду туда.

Она снова начинает пинать дверь. Расс встает рядом.

– Ну давай. На счет три. Раз… Два… Три.

Они колотят в дверь вместе – первый раз, второй, третий, – и вдруг наконец раздается треск дерева. Они бьют снова, и дверь поддается. Еще раз – и она распахивается настежь.

Расс ищет выключатель. Включает свет. Они заходят внутрь.

42

Фрэнк появляется возле задней двери Элис примерно в шесть. На улице вдруг становится очень холодно, и он выдыхает облачка пара.

– Привет, – говорит он. – Немного прохладно, да?

– Садись к огню. Я принесу что-нибудь выпить. Что будешь? Пиво, вино?

– Вообще-то… – он делает паузу и смотрит себе под ноги. – Я пришел не для того, чтобы тебе мешать – я знаю, ты сейчас очень занята. Я просто хочу попросить прощения. За сегодня. Знаю, вел себя немного отстраненно. И даже толком не поблагодарил тебя за прекрасный обед. Так хорошо посидели, спасибо! А еще я сделал тебе вот это, – он протягивает ей кусок бумаги размером с открытку.

Она смотрит на открытку, потом на него, потом снова на открытку.

– Это ты сам?

Он кивает с немного смущенным видом.

– Оказывается, я неплохо рисую.

– Ух ты. Здорово. Очень красиво.

Это маленький карандашный набросок, изображающий трех собак на пляже, с красивой подписью «СПАСИБО» внизу. Море на заднем плане и огоньки впереди окрашены в бледные пастельные оттенки.

– Надеюсь, ты не против, что я использовал твои материалы для рисования. Нашел в шкафу.

– Боже, нет. Конечно, не против. Фрэнк, должна сказать: ты очень талантливый. Очень красиво.

– Элис, все вышло так странно. Мне очень хотелось что-нибудь тебе подарить, но у меня ничего нет, а после завтрашнего дня мы, возможно, никогда не увидимся, и я испугался, что никогда не смогу тебя отблагодарить. Потом увидел твой ящик, и мне ужасно захотелось что-нибудь нарисовать. Я сел, и мои руки будто сами знали, какой взять карандаш, как использовать пастель, и собаки вдруг появились на бумаге! Я могу рисовать!

– Да, Фрэнк, действительно можешь.

– Ага. И это довольно забавно, потому что прямо перед этим я вспомнил свою работу. И она – полная противоположность творчеству, – он показал на красивую открытку.

– Что? – затаив дыхание, спрашивает она. – И кем ты работаешь?

– Угадай.

– Ты – бухгалтер.

– Нет, но близко. Учитель математики.

– Ха! – восклицает Элис. – Серьезно?

– Да. В средней школе.

– Боже. Где? Ты вспомнил, что за школа?

– Название не вспомнил, но вспомнил форму: черные блейзеры, черные толстовки с белой отделкой. Черно-красный полосатый галстук. Эмблема, напоминающая замок, какая-то башенка.

Элис улыбается.

– А знаешь, могу тебя представить. Вполне могу, – смеется она. – Если бы мы узнали об этом раньше, ты бы смог расплатиться за мое гостеприимство, позанимавшись с Каем.

– Так я могу! – радостно отвечает Фрэнк. – Прямо сейчас!

Элис снова смеется.

– Боюсь, он не оценит подобную инициативу вечером в воскресенье. Но если завтра ты вернешься из полицейского участка, я, несомненно, воспользуюсь предложением.

Фрэнк кивает и вздыхает:

– Элис, кое-что еще…

Она прикусывает щеки и ждет какого-нибудь ужасного заявления насчет жен и детей.

– Я вполне уверен, что одинок.

Она изумленно поднимает на него взгляд.

– То есть?..

– Я вспомнил, где я живу. Видел свою квартиру изнутри. Все свои вещи. Никаких признаков женщины. Только кошка. Бренда.

Элис чувствует, как у нее внутри все расцветает и распускается. Этот человек, удивительный незнакомец, к которому она почувствовала то, что боялась не почувствовать никогда, оказался одиноким учителем математики с кошкой. Она громко смеется.

– Бренда?

– Знаю! Бренда! Ну я и чудак!

– Ну ты и чудак, Фрэнк, – улыбается она.

– И теперь я, разумеется, очень за нее беспокоюсь.

– За Бренду?

– Да. Я живу один. Она, наверное, хочет есть.

– Ой, кошки хорошо ориентируются, она добудет еды.

– Думаешь?

У него такое озабоченное лицо, что Элис не выдерживает, обнимает его и прижимает к себе.

– Не беспокойся насчет Бренды, – говорит она ему на ухо. – Если завтра тебя заберут, я лично отправлюсь в твою квартиру и заберу ее к себе. Хорошо?

– Кошку убийцы? Ты уверена?

– Как ты знаешь, – с иронией говорит она, – у меня нет проблем с животными преступников.

Он отстраняется и рассматривает ее с теплотой во взгляде. Она чувствует себя живой и беззащитной.

– Ты потрясающая.

– Вовсе нет. Правда. Поверь. Спроси кого угодно. Я идиотка.

– Как ты можешь так говорить?

– Потому что это правда. Только посмотри на меня. И на этот дом. Полный хаос. И знаешь, – она недолго сомневается, прежде чем перейти границу доверия, – знаешь, ко мне приходили социальные службы. Дважды.

Он недоверчиво смотрит на нее.

– Серьезно. Один раз в Лондоне, насчет Кая и Жасмин. Какая-то назойливая мамаша в школе решила, что я плохо обращаюсь с детьми, потому что ко мне домой ходили не те люди, потому что дети опаздывали в школу по утрам, потому что я не могла вовремя поднять свою задницу с кровати, потому что иногда у меня в доме не было еды и я давала им с собой неподходящую пищу. Все вместе. И все это было правдой. Я была дерьмовой матерью. Я любила их, но понятия не имела, как за ними следить. Для меня это стало серьезным уроком. Я изменила все. Отправилась к терапевту, мне прописали успокоительное. Избавилась от дурацких друзей. Сохранила стоящих. Отмыла квартиру. Мне позволили их оставить. Но опасность потерять детей была реальной. Это было… – она медленно моргает и сглатывает, – было худшее время в моей жизни. Но мы справились. А потом я – очень умно! – пошла и забеременела снова. От мужчины, к которому любая другая женщина не подошла бы и на пушечный выстрел. От психа. О, было здорово. Только я пришла в себя, как вдруг начался токсикоз, потом появился новый ребенок, и рядом был деспотичный идиот, который пытался рассказывать, что делать моим детям, рассказывать, что делать мне, что носить, что думать.

Она умолкает и убирает волосы с лица.

– Так что нам пришлось убежать. Папа Романы не знал, где мы. Это была тайна. Мы дождалась, пока он загремит в больницу из-за цирроза – ах да, я же забыла упомянуть, что он был алкоголиком! – мрачно усмехается Элис. – Он бросил пить, чтобы получить разрешение на встречи с Романой. И похитил ее. Это был настоящий кошмар. А потом, слава богу, он свалил в Австралию, ему родила ребенка другая женщина, и на какое-то время все успокоилось. А потом – какая радость! – воспитательница Романы решает, что Романа запущена.

– Что?!

– Да. Потому что мне не хватало времени причесать ее по утрам. Потому что у нее пятна на толстовке. Потому что я все время за ней опаздывала. Потому что она писалась и много плакала. И потому что однажды, однажды, она упомянула фильм ужасов, который случайно посмотрела дома, когда меня не было, а Кай не заметил, что она в комнате. Потому что… – она вздыхает. – Потому что я не уследила. Потому что я плохая мать. Но нам ничего не сделали. Они пришли сюда, я рассказала им историю похищения Романы – ты ведь знаешь, он продержал ее в гостиничном номере почти две недели? Две недели! И половину времени она провела там одна, хотя ей только исполнилось три! Чертов ублюдок. Я так разозлилась на детский сад, на эту невозмутимую воспитательницу с гребаным блестящим крестиком на шее, которая вообще ничего не знает, я не могла зайти туда и с кем-нибудь не поругаться. Стала той самой матерью, которую обсуждают на собраниях. Это было ужасное время. Самое ужасное. Я хотела продать коттедж и куда-нибудь переехать, как можно дальше от всего мира. И тогда появилась Дерри. Она все изменила. Вела от моего имени переговоры со школой. Помогла добиться для Романы постановки диагноза дислексии. Забирала ее, когда я опаздывала. Со всем разобралась. Господи, без нее я бы умерла. Правда.

Фрэнк внимательно смотрел на Элис во время этого монолога.

– Я все равно считаю, что ты потрясающая.

– Я еще не рассказала тебе, что спала с Барри.

– С Барри?

– Да. Помнишь жулика, который жил у меня, воровал в магазинах шоколад и дарил моим детям? Который оставил мне стаффа и два месяца неоплаченной аренды? Чью куртку я дала тебе на пляже?

Он кивает.

– Да. Его. Я с ним переспала. Он был отвратителен. Но я все равно переспала. Потому что я чертова идиотка. Всегда была и всегда буду идиоткой.

– И какое место я занимаю в этой молитве об идиотстве? – задумчиво спрашивает он.

– О, должна сказать, почетное. Весьма почетное. Да, представь реакцию социальной службы и мамаш в школе. Человек, который ничего не помнит, но подозревает, что кого-то убил. Живет у меня в саду. Ах да, и еще в моей кровати, – она неодобрительно качает головой. Потом иронически улыбается и говорит: – Ну, мы хотя бы знаем, что ты не женат, верно? Это стало бы вишенкой на торте.

У кухонной двери слышна какая-то возня. Собака, за ней еще собака, за ней – ребенок.

– Еще не пора полдничать? – спрашивает Романа. – Я хочу есть.

Элис отпускает руку Фрэнка и отступает назад, не сводя с него взгляда. Потом поворачивается к Романе и говорит:

– Думаю, пора, если учесть, что ты ела на обед одну картошку.

– Хочешь, сделаю тебе рогалик? – спрашивает Фрэнк. Романа восхищенно смотрит на него и говорит:

– Да, пожалуйста! Только не забудь его сначала разрезать.

– Благодаря тебе я больше никогда не забуду, что рогалик надо разрезать.

– Я сама, – говорит Элис, открывая хлебницу. – Правда. Садись.

– Нет, – Фрэнк отстраняет ее. – Я хочу. Правда. Очень.

Романа берет открытку и говорит:

– Вау, Фрэнк, ты нарисовал это сам?

– Да, мой ангел, – отвечает Элис.

– Ух ты. Просто здорово. Нарисуешь что-нибудь для меня? Нарисуешь меня? И маму?

– С удовольствием. Давай я приготовлю тебе рогалик, а потом пойду и нарисую тебя.

Элис стоит, откинувшись на столешницу, сложив руки на животе, и наблюдает, как этот мужчина готовит на ее кухне еду для ее ребенка, а у его ног сидят собаки и надеются на кусочек ветчины или курицы. «Его дом здесь», – думает вдруг она с твердой уверенностью. Кем бы он ни был. Что бы ни сделал. Его дом здесь.

А потом она вспоминает, что завтра отведет его в полицию и, возможно, больше никогда не увидит. Она поворачивается к холодильнику и достает бутылку вина.

43

1993

Все пошло совсем не так.

Кирсти удалось набросить Марку на голову одеяло, но Грей не смог определить, где находится его макушка, и ударил куда-то вбок. Марку удалось высвободиться из-под одеяла за несколько секунд и повалить Кирсти на кровать. Грей бросился на него, обхватил здоровой рукой и попытался сбросить с сестры, но Марк был в два раза сильнее Грея даже без сломанного запястья и скинул его без особого труда.

Грей, пошатываясь, направился к двери. Она была отперта. Грей нащупал ручку и начал поворачивать.

– Выйдешь из комнаты, и я убью ее, – сказал Марк.

Грей остановился.

– Вы, кажется, ничего не поняли, – продолжил Марк. – Вы оба. Никто никуда не идет. Вечеринка внизу закончилась. Здесь больше никого нет.

– Наш папа скоро будет здесь, – задыхаясь, пообещала Кирсти.

– Ах да. Ваш папа. Пришел и ушел. Я сказал, что вы отправились отсюда час назад.

– Он позвонит в полицию, – сказал Грей. – Когда не найдет нас. Они приедут сюда. Найдут твои наркотики. И арестуют тебя.

Марк пожал плечами:

– Сомневаюсь. Я сказал ему, что вы пошли на пляж. С новыми друзьями. Что вы оба нажрались. В хлам.

Он усадил Кирсти, подняв ее за руки, и повернулся к Грею.

– Садись, – сказал он, похлопав по кровати. – Немедленно.

Марк снова приложил нож к горлу Кирсти. Грей вздохнул и подошел к кровати. Марк заставил его сесть и вскочил на ноги. Нашел провод, оторванный Греем от лампы, и связал им руки, усадив спиной к спине.

– Запястье! – закричал Грей. – Будь осторожнее с моим запястьем!

Марк задумчиво посмотрел на запястье Грея и сказал:

– Да, прости. Мне не всегда удается рассчитать свою силу, – а потом медленно затянул провод, неотрывно глядя Грею в глаза.

Грей заорал. Иглы безумной боли пронзили кость.

– Ори, сколько хочешь, – сказал Марк, изо всех сил затягивая провод. – Никто не услышит.

Потом сделал шаг назад, чтобы оценить работу.

– Готово. Теперь не будете рыпаться.

– Марк, – отчаянным, глухим голосом простонал Грей, – что ты делаешь? Что у тебя за план?

Марк принял позу мыслителя.

– Хм, хороший вопрос. Пока не решил.

Пот струился по лицу Грея. Он пытался преодолеть боль от провода, вонзившегося в запястье. Кирсти слегка дернулась, и он снова заорал от боли.

– Прости, – прошептала она.

Тем временем Марк расхаживал по комнате туда-сюда, по-прежнему изображая «раздумья». Потом вдруг сел рядом с Кирсти, и Грей почувствовал, как она задержала дыхание и выпрямила спину. Грей не видел, что происходит, но услышал слова Кирсти:

– Не надо.

– Отвали от нее, – прохрипел он. – Не прикасайся!

Он почувствовал, как Кирсти дернулась и изогнулась всем телом.

– Прекрати, – сказала она. – Не надо.

– Кирст, что он делает? – спросил Грей.

– Я ее трогаю, Грэхем, – послышался спокойный, ровный голос Марка. – Трогаю ее тело.

Грей вздрогнул.

– Отвали от нее. Убери руки, или я убью тебя.

Марк рассмеялся своим женоподобным смехом.

– Серьезно, Грэхем? Убьешь? Сейчас я ласкаю ее шею, Грэхем. Очень нежно. Самыми кончиками пальцев. Кажется, ей нравится. Да, правда нравится. Она практически мурлычет.

Внутри Грея разгорелся темный, красно-огненный ураган. Он лизал стены его сознания, расплавляя здравый смысл. Грей хотел убить этого человека. Прикончить его. Заколоть его, раздавить, прыгать по его черепу, пока тот не треснет, прострелить мозги, а потом сердце, пинать ногами, бить камнями, отрубить голову, покалечить и раскромсать, пока от него не останется ничего.

– Кирсти, скажи, зачем ты сегодня сюда пришла? Очень интересно.

– Я думала, будет весело, – напряженным низким голосом ответила она.

– А зачем ты сказала мне, что любишь меня? Тогда, на пляже. Это было весело?

– Нет. Просто я не знала, что ответить. У меня никогда не было парня, и я не знала, как себя вести.

– Ну, – сказал Марк, – сегодня ночью ты получишь хороший урок. Ни в коем случае нельзя говорить людям, что ты их любишь, Кирсти. Если это не так. Так можно ввести кого-нибудь в заблуждение. Ой, – он заглянул на сторону Грея, – кстати, сейчас я массирую груди твоей сестры. Они чудесны. Даже лучше, чем я представлял. Две полные горсти.

Грей чувствовал, как извивается Кирсти. Его охватил ослепляющий гнев, но он начал глубоко дышать, и постепенно сознание очистилось. Ярость здесь не поможет. Он чуть подвигал руками, не обращая внимания на боль в запястье, и начал ощупывать провод.

– Кирсти, мужчины очень чувствительны, но многие этого не понимают. Нас легко обидеть. И ты очень обидела меня. Я влюбился в тебя с первой же минуты. Я говорил тебе. Это было как удар молнии. Я никогда не испытывал ничего подобного. И с твоей стороны просто бесчеловечно так себя вести, наплевав на чужие чувства. Понимаешь, о чем я?

Кирсти вздрогнула всем телом.

– Что он сделал? – закричал Грей.

– Моя рука у нее между ног, Грэхем, – весело сообщил Марк. – Прямо… У нее… Между… Ног. О да. Да, ей нравится, старший брат, очень нравится. Понимаешь, именно это происходит с людьми, не уважающими чужие чувства, – он обращался к ним обоим, словно давал полезный совет на будущее. Потом отвратительно застонал. – Мммм… Да.

Пальцы Грея отчаянно перебирали провод. Настольная лампа все еще лежала там, где он ее оставил. Еще можно было что-нибудь сделать. Нужно только освободить руки. Кирсти поняла его замысел и тоже начала ощупывать провод пальцами.

Марк снова застонал; Кирсти вздрогнула. Этого не произойдет. Грей не позволит. Иначе их жизни будут разрушены. Навсегда.

Грей посмотрел на лампу. Облизнул губы. Нащупал провод. Он расслаблялся. Явно расслаблялся. Марк с ним разговаривал. Рассказывал, как хорошо было его сестре, как она начала намокать, но Грей не обращал внимания. Ему было не до этого. Нужно было сосредоточиться. Забыть про боль. Забыть про руку Марка между ног у сестры. И просто освободиться от провода. Вытащить руки. Взять ту лампу. Треснуть Марка по голове. Прекратить это. Прекратить. Прекратить.

44

Лили оглядывает комнату. Большая, прямоугольная, с наклонным потолком и двумя мансардными окнами. Слева – кровать с пологом на четырех столбах, красиво убранная белым хлопковым покрывалом и сатиновыми подушками. Ее недавно застелили, покрывало идеально расправлено. В комнате пахнет свежестью, на стенах современные обои – светло-голубые с хризантемами. На полу – новый мягкий ковер, в стены встроены удобные шкафы. На другом конце комнаты – вход в персональную ванную, небольшая современная кухонька, два кремовых кресла и рабочий стол с лампой. Напоминает комнату в небольшой гостинице. И это жилище совсем не похоже на остальной дом.

– Ого, – говорит Расс, – интересно. Похоже, мы нашли убежище твоей загадочной женщины в телефоне.

– Не понимаю, – отвечает Лили. – Зачем жить в такой маленькой комнате, если дом такой большой?

– Наверное, экономит на отоплении.

Она заходит в комнату и все осматривает. Ее обитатель – явно аккуратный, воспитанный человек. Как та женщина в телефоне. Лили открывает шкаф и вдыхает аромат жасмина, чистой одежды. В шкафу полно дорогой одежды: строгие брюки, мягкие шерстяные свитера, сумочки с золотыми цепочками, кожаные мокасины с кисточками, блестящие туфли-лодочки с пряжками.

– Это очень элегантная женщина, – говорит она Рассу, который рассматривает предметы на столе. – Стильная. Как Карл. И тоже очень аккуратная. Она точно его мать. Это очевидно, – она закрывает шкаф и подходит к Рассу. – Нашел что-нибудь?

– Мне кажется, обитатель этой комнаты покинул ее совсем недавно и забрал с собой много вещей.

– В смысле?

– Похоже, тут опустошены несколько ящиков, шкатулка пуста, как и подставка для документов. Смотри.

Римские жалюзи на обоих окнах открыты. Дневной свет начинает угасать. Лили замечает, что Расс украдкой смотрит время на телефоне. Их поездка оказалась напрасной. Видимо, Лили спугнула маму Карла утренним звонком. Она ушла. Дом опустел. Рассу нужно ехать. Он хочет к своему ребенку и к жене, и ему нужно восемь часов сна перед завтрашней работой.

– Езжай, – говорит она, сидя на офисном стуле и повернувшись к нему. – Уже поздно.

– Но где ты переночуешь?

– Останусь здесь. В этой чудесной комнате.

– Но Лили, мне не… В смысле, дом очень большой. Ты будешь совсем одна. И как ты доберешься домой? Я ведь не смогу приехать и забрать тебя.

– У меня есть деньги. Много денег. Я сама доберусь.

– Но ты даже не знаешь, где мы!

– Я знаю, где мы. Мы в Рэдинхауз-Бэй. У меня с собой телефон. Деньги. Расс, пожалуйста. Езжай домой. К ребенку. И жене.

– Но если с тобой что-нибудь случится….

– Ничего со мной не случится. В доме безопасно. Сюда может попасть только женщина, которая подошла к телефону. Посмотри, – она обводит комнату рукой, – похоже это на комнату опасного человека?

Расс улыбается и качает головой:

– Нет. Конечно, нет. Но если бы ты заночевала в гостинице, мне было бы спокойнее.

– Я хочу остаться здесь, – твердо говорит Лили.

Расс замолкает, потом выдыхает.

– Мне правда нужно ехать, – говорит он.

– Я знаю. Езжай.

Он смягчается и расслабляется.

– Ты уверена?

– Уверена.

Он улыбается и подходит к ней.

– Очень прошу, позвони мне завтра утром, чтобы я знал, что ночь прошла нормально.

– Да, конечно, позвоню.

– И если ты испугаешься ночью. Позвони мне. Я положу телефон возле кровати. Если услышишь странные звуки. Что угодно. Пожалуйста.

Она смеется. Он такой серьезный.

– Да. Обещаю.

Она делает шаг ему навстречу, и они долго, искренне обнимаются.

– Ты ничего не оставила в машине?

Она качает головой.

– Ну хорошо. Тогда прощаюсь.

Он обнимает ее еще раз и выходит из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Лили снова садится и начинает вращаться на офисном стуле. Он медленно останавливается, и она смотрит на собственное отражение в зеркале, висящем на стене. Отстраненно разглядывает себя, очутившуюся в сотнях километров от дома. Думает о пустой квартире в Суррее. О стройке по соседству, о хлопающих листах пластика, о странном мерцающем огоньке. Думает о завтрашнем дне, как она пройдет по улочкам этого странного маленького городка и, возможно, найдет ответы на все свои вопросы.

Но в основном она думает, что проснется здесь посреди ночи, под светом луны из высоких окон, и почувствует нежное прикосновение мужа, его руку на своей щеке, увидит над собой его лицо, и он скажет:

– Ты нашла меня. Проделала весь этот путь и нашла меня.

45

Элис ставит маленькую открытку на ножку прикроватной лампы и рассматривает ее. Великолепно. Тонкий карандашный набросок – они с Романой стоят рядом, обнявшись. Они позировали ему на кухне. У Фрэнка ушло всего десять минут, но он изобразил их очень точно. Удивительные кудряшки Романы, ее пухлые запястья, ее улыбку. Длинные ноги Элис, ее непослушные волосы, привлекательность и усталость ее лица. Но лучше всего ему удалось изобразить их любовь. Их близость. Потому что Романа – ее ближайший друг. Они живут в одном ритме, танцуют под одну музыку. Если бы Романа была лет на тридцать старше и не была ее дочерью, они могли бы стать лучшими подругами. И это отобразилось на чудесном рисунке Фрэнка. Элис и Романа. Лучшие подружки.

Он провел вечер с ними, сидя на диване между Каем и Романой и смотря телевизор. Но когда Элис спустилась вниз, уложив Роману (как обычно, слишком поздно), Фрэнк уже ушел спать. Осталась только маленькая открытка и записка: «Ушел спать. Завтра в школу! Увидимся утром».

Она почувствовала одновременно расстройство и облегчение. Разумеется, сегодня он должен спать в своей кровати. Разве не она сегодня утром украсила кровать декоративными подушечками, отпугивающими мужчин? Но все же ей так его не хватает. Она берет открытку и проводит пальцем по рисунку. Он изобразил ее такой красивой. Грациозной, с впалыми щеками и пронзительным взглядом. Неужели он такой видит ее? Не домохозяйкой с барсучьими волосами, жировой складкой на талии и темными кругами под глазами? А женщиной, которая может заткнуть за пояс саму Катрин Денев?

Она вздыхает и оборачивается, представляя, как Фрэнк лежит на кровати у нее в сарае. Возможно, обнаженный. Потом представляет ту же кровать завтра вечером, пустую, в запертой холодной комнате. Жизнь входит в привычное русло. Кто знает, когда в ее объятиях снова окажется мужчина? Каковы шансы у многодетной матери-одиночки, живущей в маленьком городке у моря в самой глуши, которая выходит из дома только для того, чтобы выгулять по пляжу собак или постоять возле школы, встретить более-менее приличного мужчину, который захочет заняться с ней сексом?

Рассудок возвращается к ней уже у задней двери. Она отпускает ручку и глубоко вздыхает.

У нее за спиной появляется Кай.

– Привет, солнышко, – говорит она.

– Что делаешь?

– Вот, запираю дверь. Что ты хотел?

– Ничего. Просто попить воды.

Он наливает себе из крана стакан воды.

– Ты в порядке? – спрашивает он, оценивающе глядя на нее.

– Да. В порядке.

– Ты кажешься… – он задумчиво обводит взглядом комнату и снова смотрит на нее. – Немного безумной.

Она смеется.

– Безумной?

– Да. Ну, не в смысле сумасшедшей. Скорее растерянной. Из-за него?

– Из-за него?

– Да. Ну, эта потеря памяти. Столько мороки.

– Да, наверное, отчасти. Странно было, да? Жить с ним. Но, – она подходит к сыну и обнимает его рукой за шею, – завтра все будет кончено. Он уйдет. Жизнь вернется в привычное русло.

– Ты этого хочешь?

Она бросает на него изумленный взгляд.

– Хочешь, чтобы все стало как прежде?

– Ну, наверное. Я…

– Он мне нравится, – перебивает Кай. – Если окажется, что он не убийца. Или даже если убийца, – смеется он.

– О. Хорошо.

– Спокойной ночи, мама, – он обнимает ее. – Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, малыш.

Она целует его в щеку. Он улыбается и уходит спать, оставляя ее на кухне с гудящим холодильником, темнотой и собаками.

46

1993

Они ослабили проволоку достаточно, и теперь Грей мог вытащить руки. Он поборол искушение освободиться и начал планировать следующий шаг.

– Я использую нож, чтобы разрезать футболку твоей сестры, Грэхем. Не волнуйся. Я очень осторожен. Я не хочу сделать ей больно. Во всяком случае, пока.

Грей вздрогнул от звука рвущейся ткани. Кирсти задержала дыхание.

Раздалось:

– Вау. Правда. Потрясно. Самые крутые сиськи, которые я видел. Серьезно. Ты когда-нибудь видел сиськи сестры, Грэхем? – буднично спросил Марк, будто речь шла о каком-то фильме. – Как жаль, что ты не можешь увидеть их сейчас. Многое теряешь.

Грей глубоко вздохнул, сдерживая ярость. Осторожно вытащил здоровую руку и принялся нащупывать в кармане джинсов Кирсти один из крючков от вешалки. Она слегка поменяла позу, чтобы Грею было удобнее его достать, но Марк решил, что это признак ее наслаждения.

– О, Грэхем, похоже, твоя сестренка входит во вкус. Ну что, освободим этих красоток?

Грей почувствовал руки Марка у Кирсти на спине – он пытался расстегнуть ее бюстгальтер. Грей замер и задержал дыхание. Казалось, прошла целая вечность.

– Что, Марк, раньше расстегивать не приходилось?

– Заткнись, чертов слабак.

– Нет, правда. Оказывается, ты дилетант. Если честно, я начинаю подозревать, что ты ведешь себя как полный урод, потому что ты девственник.

Он почувствовал, как руки Марка отпускают Кирсти. Марк приблизился к нему с перекошенным от гнева лицом. Он замахнулся и дал Грею тяжелую пощечину.

– Заткни пасть, ублюдок.

И вот нужный момент настал. Грей быстро вытащил больную руку, вскочил на ноги и ударил Марка в макушку стальным крючком от вешалки. Он почувствовал, как крюк протыкает и рвет плоть, увидел, как Марк хватается обеими руками за голову и по его пальцам струится кровь, заметил на полу тяжелую лампу, поднял ее здоровой рукой, опустил, увидел руки Марка, отпустившие голову и вцепившиеся в лампу, и почувствовал, как она выскальзывает из его здоровой руки.

– О господи, – сказал Марк, зажав в руке лампу. Кровь струилась по его лицу тремя отдельными ручьями. – Ты доигрался. По-настоящему доигрался.

Его голос изменился, визгливые ноты исчезли, уступив место низким тонам.

– Дверь! – заорал Грей сестре. – Беги! Давай!

Он мельком увидел ее заплаканное лицо, когда она метнулась к двери, придерживая на груди края разрезанной пополам футболки одной рукой и запихивая что-то себе в карман другой.

– Беги! – снова заорал он.

Бросив лампу, Марк рванул через комнату и почти успел поймать Кирсти, но она резко захлопнула дверь, прищемив его руку. Марк остановился и с воем схватился за руку. Потом он распахнул дверь и бросился за ней, как раненое животное. Грей поспешил следом. Кирсти с грохотом неслась вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки, споткнулась, проехалась на спине и снова встала, но Марк успел настичь ее. Он уронил ее на ступени, всем весом прыгнул на нее сверху, начал стаскивать с нее бюстгальтер и джинсы, кровь с его головы капала ей на грудь. Грей схватил его за воротник и попытался сбросить, но силы одной руки не хватило, и Марк с легкостью его оттолкнул. Пока Марк во-зился с Греем, Кирсти умудрилась врезать левой ногой ему между ног, и он отпрянул, согнувшись от боли.

– Грязная сука, – завыл Марк, сжимая промежность. – Мерзкая, страшная сука.

Грей схватил Кирсти за руку и побежал, прося о помощи на случай, если кто-то остался в доме.

– Нет! – сказал Грей, оттягивая Кирсти от передней двери. – Там заперто.

Они побежали по мозаичному полу холла к задней двери. Грей обернулся, чтобы посмотреть, сколько у них времени, и увидел окровавленное лицо Марка в нескольких сантиметрах от своего, почувствовал его горячее, гневное дыхание, тут же оказался на полу, ударившись челюстью о твердую плитку, и быстро перевернулся на спину. Марк сел на Грея сверху, зажал двумя руками его голову, поднял ее и с силой ударил об пол. Грей почувствовал, как мозг ударился о стенки черепа. В ушах зашумело.

Его сестра кричала, но потом пространство заполнила пугающая тишина. Марк вдруг встал, потом снова опустился на пол. Кирсти больше не кричала. Она стояла над ними и тяжело, громко дышала.

В руке она сжимала окровавленный нож. Нож Марка. На белоснежный пол капала кровь. А потом они побежали через дверь в задней части дома по сияющей, залитой лунным светом лужайке, рука в руке.

47

Прошлым вечером Лили не до конца опустила римские жалюзи, и теперь проблески восхода пробиваются сквозь полумрак комнаты. На часах без десяти шесть. Она проспала всего несколько часов – три, может, четыре. Здесь, у моря, так много странных звуков. Чайки кричат, как испуганные дети, лисы воют, словно с них медленно сдирают кожу. А отдаленный прилив напоминает говор толпы, шипящей и шепчущей, стонущей и ахающей, бросающейся на невидимые камни.

Лили отбрасывает тонкое одеяло, которым укрылась вечером, и садится. Она оцепенела от усталости и странности происходящего, и ее преследует эхо ночных снов, пролетавших у нее в голове сквозь дремоту. Она складывает одеяло в аккуратный квадрат и убирает в шкаф, откуда брала. Потом расправляет покрывало и раскладывает подушки, восстанавливая идеальный порядок. Убирает с подушки единственный темный волос и бросает на пол. Лили не хочет, чтобы эта элегантная женщина догадалась, что она, неряшливая незнакомка, лежала на ее красивой белой кровати.

Она достает из пакета, который принесла с собой, банку колы и выпивает ее залпом. Потом проглатывает остатки вчерашних пончиков. Сидит и приходит в себя.

Звенит телефон, и она смотрит на дисплей.

Доброе утро. Пожалуйста, ответь, когда увидишь это сообщение. Расс.

Она пишет в ответ:

Привет. Я еще здесь. Все в порядке.

Он присылает ей в ответ смайлик, и она улыбается. Расс – хороший человек. Она уже собирается отправить ему смайлик в ответ, но останавливает себя. Это уже слишком.

Она идет к окну, поднимает ставни и выдыхает от изумления. Снаружи все окрасилось в розовый цвет. Небо, море, трава, деревья. Даже животы кружащих над домом чаек – розовые. Лили кладет руку на горло и разглядывает холмистые, сияющие лужайки, террасами спускающиеся к морю, персиковые статуи в садах, древние стены, поросшие мхом и лишайником, маленькие пруды и солнечные часы.

Райское место. Жаль, что рядом нет мамы. Или ее друзей. Она подносит к окну телефон, но снимки не передают магии места.

Вчера вечером она копалась в вещах, но не нашла ничего, связанного с Карлом. Только одежду, украшения, меню местных ресторанов, разряженный фотоаппарат, стопку визиток и чеки из магазинов. Сегодня она возьмет их в город, поговорит с хозяевами магазинов, спросит про женщину, которая живет в большом доме на скалах. Спросит про Карла.

Но сначала нужно осмотреть дом еще раз. Она ждет, пока взойдет солнце, пока розовый не превратится в золотой, а потом в ярко-синий, медленно выходит из спальни и на цыпочках проходит по этажу, крепко зажав в руке маленький ножик.

Интересно, Карл вырос здесь? Играл в этих роскошных комнатах, бегал по гладким зеленым лужайкам? Скидывал сандалии в маленькой комнатке для обуви возле задней двери и бежал на кухню выпрашивать еду? На крючках в прихожей висят собачьи поводки, и Лили представляет маленького Карла с большой собакой, бегущих вместе на пляж.

Она исследует и рассматривает дом целый час. Осматривает шкафы в гостиной, но находит только использованные спички, сломанные елочные игрушки, разряженные батарейки и пакеты с предохранителями. Она открывает коробки для переезда, но находит только столовые приборы, бокалы для вина, книги и всякие безделушки.

Расс звонит ей в восемь:

– Ну как ты?

У Лили теплеет на душе.

– Нормально. Осматриваю дом, а потом пойду в город.

– Что-нибудь нашла?

– Нет. Ничего. Только… Хлам. Книги и всякое такое. Странно, что в доме нет никаких улик, да? Не считаешь? Столько вещей, но ничего значимого?

– Да, странно.

Она умолкает и представляет Расса в костюме, направляющегося в сторону метро.

– Ты как? – спрашивает она.

– Нормально. Замечательно.

– Надеюсь, твоя жена не слишком сердилась, когда ты вернулся?

– Нет. Все нормально. Я вернулся домой на час раньше – думаю, это помогло. И малыш вел себя прекрасно. И она выпила бокал вина. Так что…

– Хорошо. Я рада. И спасибо.

– Пустяки. Мне в радость. Люблю водить.

– Хорошо, – повторяет она. – Ты хороший водитель.

Он смеется.

– Спасибо. Я передам жене.

– Да. Передай.

Лили хочет еще поговорить с этим приятным, добрым человеком. Она еще никогда не встречала таких людей. Она хочет сказать ему, что он особенный и что Джо очень повезло. Но вместо этого произносит:

– Ну, пока Расс. Хорошего дня.

– Я еще позвоню.

– Да, спасибо.

Расс вешает трубку, и Лили снова оказывается в полном одиночестве. Вокруг нее – странный, тихий дом. Но вскоре тишину сменяет звук машин, проезжающих мимо по шоссе. Город просыпается.

Она возвращается на чердак и забирает из спальни куртку и вещи.

48

– Я с тобой, – говорит Фрэнк.

Элис на кухне собирает обеды.

– Куда? – спрашивает она.

– Отвести Роману в школу.

– Зачем?

Он пожимает плечами:

– Попрощаться. И с Дерри тоже. И с Даниэлем. И… Я просто хотел… Еще немного побыть с тобой.

Элис улыбается и гладит его по руке.

– Ты такой смешной.

Она отрывает кусок прозрачной пленки и заворачивает багет Романы. Она надеялась, что сегодня утром память Фрэнка окончательно восстановится. Что он ворвется в заднюю дверь и скажет: «Все в порядке! Я никого не убивал! И я вспомнил, где я живу! Завтра я вернусь к вам с кошкой и вещами, и мы вместе начнем новую жизнь!»

Но сегодня он кажется еще более замкнутым, чем обычно.

– Не смешной, – говорит он. – Просто испуганный. И грустный.

Она замирает и смотрит на него.

– Да, конечно. Как и я.

– Ты?

– Да, конечно.

Она чувствует, что краснеет, и отворачивается от него, открывая молнию на коробке для обеда Романы.

К ее облегчению, он не спрашивает почему.

Элис решает оставить собак дома. Она не хочет провести последнюю прогулку с Фрэнком, подбирая дымящиеся какашки с холодного тротуара.

Она зовет старших детей попрощаться с Фрэнком, и в восемь сорок они выходят. День потрясающе красив, на небе ни облачка, платиновое солнце уже дарит тепло. Романа держит Фрэнка за руку. В другой руке он несет ее коробку с обедом. На ней нарисован олень из мультфильма «Холодное сердце», и она кажется невероятно маленькой в его большой руке. Без собак Элис добирается до входа в школу на несколько минут раньше обычного. На нее вопросительно смотрит Дерри.

– Что происходит? – спрашивает она, театрально глядя на часы.

– Заткнись, – отвечает Элис.

Дерри невозмутимо смотрит на Фрэнка.

– Доброе утро.

Он с улыбкой кивает.

– Значит, сегодня уезжаешь?

– Пора бы. Я здесь уже почти неделю.

Дерри кивает.

– Я подумала, может, выпьем напоследок кофе? Втроем.

Элис и Фрэнк кивают друг другу. Что угодно, лишь бы отсрочить прощание.

– После девяти я проверю почту, может, мне ответил редактор из газеты.

– Да, – говорит Элис, – хорошая идея. Кто знает, может, после их ответа нам вообще не придется идти в полицию.

– Если они вообще ответят, – напоминает Дерри.

– Если они вообще ответят, – повторяет Элис.

Все кивают. Все понимают: это последний шанс.

Школа открывается, и дети заходят внутрь. Элис замечает взгляд прошлогодней учительницы Романы, ее заклятого врага. Учительница смотрит на нее, потом на Фрэнка. Поднимает бровь. Элис хочется ее пристрелить. Дерри успокоительно берет ее за руку и говорит:

– Я их провожу. Подожди здесь.

– В чем проблема? – спрашивает Фрэнк, напоследок сжимая руку Романы и прощаясь с ней.

– Она меня ненавидит. Несомненно, кому-то настолько скучно живется, что он проинформировал школу о подозрительной личности в моем сарае. И она добавила это в свой список причин обращаться со мной, как с дерьмом.

Фрэнк вздыхает:

– Прости.

– Нет! – отвечает она резче, чем собиралась. – Нет. Не извиняйся. Это ее проблема. Не твоя. Не наша. Мы хорошие. Ну, были…

– Да, были, – соглашается он. А потом берет ее за руку и крепко сжимает, прямо перед школой. Элис отвечает на его рукопожатие.

Утром в понедельник в кафе тихо. Две другие мамы из школы сидят снаружи, за столиком на тротуаре, курят и пьют кофе: у одной из них на руках йоркширский терьер. Внутри сидят молодая мама с младенцем в коляске и две пожилые пары – они пьют чай из кружек и тихо переговариваются, периодически прерываясь на долгие паузы. Фрэнк, Элис и Дерри заказывают на кассе кофе и бекон и садятся.

– Итак, – говорит Дерри, снимая шарф, вешая красное пальто на спинку стула и включая мобильный, – ответил ли что-нибудь редактор нашей местной газетенки?

Нахмурившись, она смотрит что-то в телефоне, а потом отключает его.

– Пока ничего. Но еще только девять. Потом проверю еще раз.

Открывается дверь, и в кафе заходит высокая, красивая девушка. Очень молодая, с прекрасными темными волосами, собранными на затылке, и широко расставленными глазами. На ней легкая пуховая куртка, джинсы и туфли на каблуках. Она проходит прямиком к кассе, спрашивает, довольно громко, с сильным восточноевропейским акцентом:

– Простите, не могли бы вы помочь? Я ищу человека. Может, вы ее знаете. Хорошо одетая дама средних лет, живет в большом доме вон там, – она показывает рукой на скалы слева от кафе. – Вы ее знаете?

Элис и Фрэнк переглядываются.

Сотрудник за кассой предполагает:

– Вы имеете в виду Китти?

– Я не знаю, как ее зовут.

– Ну, она единственная, кто приходит мне в голову. Вы говорите про дом за поворотом? Белый?

– Да! Белый.

– Ну, значит, речь точно о Китти. Очень элегантная женщина.

– Да!

– Что именно вы хотите узнать?

– Даже не знаю. Наверное, все. Я замужем за ее сыном, и…

Он перебивает ее:

– Ну, в таком случае мы говорим о разных людях. У Китти нет детей.

Девушка сникает, у нее опускаются плечи. Но потом она выпрямляется снова и достает что-то из пакета. Фотоальбом. Она открывает его и передает сотруднику.

– Вот. Вам знаком этот мужчина?

Элис и Фрэнк, задержав дыхание, наблюдают, как мужчина за кассой разглядывает фотографию.

– К сожалению, нет. Это ваш муж? – он возвращает ей альбом.

– Да! Мой муж. И он пропал в прошлый вторник. Он говорил мне, что эта женщина, Китти, – его мать. Вы не знаете, где она?

– Китти? Господи, нет. Насколько я знаю, она не приезжает сюда уже много лет. Вы ведь знаете, что сюда она приезжает только на отдых? – он недоверчиво смеется. – Думаю, она живет в своем основном доме, в Харрогейте.

– Но я звонила ей вчера. Звонила сюда. И она подошла к телефону. Здесь.

Слова девушки звучат немного агрессивно, и мужчина слегка отстраняется от нее.

– Ну, я не оракул. Может, она здесь. Может – нет. Я не знаю.

Элис вопросительно смотрит на Фрэнка и взволнованно шепчет:

– У нее пропал муж. Господи, а может… Может, это Кирсти? Фрэнк? Это Кирсти?

Фрэнк пожимает плечами. Похоже, он в панике.

– Не думаю, – шепчет он в ответ. – Не знаю.

Элис встает и подходит к девушке. Та оборачивается, почувствовав прикосновение Элис к своей руке, и холодно смотрит на нее.

– Простите, – говорит Элис, – я случайно услышала ваш разговор, и возможно… Вряд ли, конечно, – она поворачивается к столику, откуда на нее пристально смотрят Фрэнк и Дерри. – Вы не узнаете этого человека?

Девушка оборачивается и посылает Фрэнку испепеляющий взгляд.

– Нет. Никогда его не видела.

Элис с облегчением выдыхает. Попрощаться с Фрэнком здесь и сейчас, вручив его этой враждебной, невозможно молодой незнакомке… Уж лучше отвести его в полицию.

– А… Хорошо. Но, знаете, что странно? Он появился здесь вечером во вторник. Приехал на поезде из Лондона. И ничего не может вспомнить. Но пару дней назад вспомнил тот дом. О котором вы спрашивали. Он сказал… Сказал, что, вероятно, жил там.

С лица девушки исчезает нетерпеливое презрение, и она смотрит на Элис, раскрыв рот.

– Ого, – говорит она, переводя взгляд с Элис на Фрэнка и обратно.

– Может, вы к нам присоединитесь? Хоть на минутку? Возможно, мы – разные персонажи одной истории. Понимаете, о чем я?

Девушка кивает и направляется вслед за Элис к их столику, прижимая альбом к груди.

– Кстати, меня зовут Элис. А это моя лучшая подруга, Дерри. А это… Мы зовем его Фрэнк. Хотя понятия не имеем, как его на самом деле зовут.

Элис приносит для девушки стул, и она садится.

– Мое имя – Лилиана. Но все зовут меня просто Лили.

– И откуда вы?

– Из Киева. Украина.

– И вы замужем за англичанином?

– Да. Его зовут Карл. Хотя… – она умолкает и поочередно смотрит на всех. – Это тоже не его настоящее имя, – она нервно смеется. – Когда я сообщила о его исчезновении в полицию, они сказали, что у него поддельный паспорт и такого человека не существует. Получается, два человека без имени. Странно.

Элис вздрагивает. В этих словах чувствуется что-то нехорошее, какая-то непонятная темнота. Два человека без имени. Более чем странно.

– Вот он, – Лили кладет на стол перед Фрэнком и Элис фотоальбом и открывает его. – Это мой муж.

Элис смотрит на фотографию симпатичного мужчины, темноволосого, с пронизывающим взглядом, в идеальном костюме.

Фрэнк тоже смотрит на фотографию и вдруг вскакивает на ноги, уронив стул, резко бледнеет и подносит руки ко рту.

Элис хватает его за руку.

– Фрэнк? Фрэнк? Что случилось?

49

1993

Грей и Кирсти торопились вниз по террасам и тропинкам сада Китти, резко спускающегося к морю. Света не было, верхушки деревьев скрывали луну, и они бежали буквально вслепую.

Кирсти твердила:

– Я убила его! Черт! Убила!

Грей, задыхаясь, ее успокаивал:

– Ты не знаешь! Мы ничего не знаем! Просто беги!

Ему приходилось тянуть сестру за собой. Она была в истерике.

Грей обернулся, чтобы посмотреть назад: в каждом шорохе листвы ему слышалось тяжелое дыхание, в каждом ударе волн о камни внизу – торопливые шаги. Он почувствовал, как на него безжизненно опустилось тело Марка, но по-прежнему очень сомневался, что тот был мертв.

Они спустились почти в самый низ, к металлическим воротам, за которыми была длинная деревянная лестница с перилами, установленная на скалах. Снова появилась луна, и все сразу окрасилось в серебряный цвет. В ее свете Грей увидел, на что они похожи: все в крови, одежда Кирсти буквально искромсана. Как персонажи какого-то ужастика. Спотыкаясь, они принялись спускаться по шатким ступеням на каменистый пляж. А потом у них за спиной – уже отнюдь не порождение фантазии перепуганного Грея – послышались тяжелое дыхание и стук шагов по деревянным ступеням.

– Быстрее! – прошипел Грей. – Вперед!

По мере приближения к пляжу шаги раздавались все ближе. Они принялись карабкаться по скользким камням, насквозь промокнув от брызг прибоя. На пляже в бухте виднелось какое-то судорожное движение, свет фонарика, темная фигура.

– Папа! – прошептал Грей. – Смотри. Это папа!

Он быстро обернулся. Их преследователь спускался на скалы.

– Папа! – крикнул Грей, приложив ладони ко рту. – Папа!

Луч фонарика вдалеке метнулся к ним, маленький и тонкий, но направленный явно на них.

Маленькая фигура на пляже что-то им крикнула, но слова заглушило море.

– Папа! – завопила Кирсти.

Они побежали еще быстрее, а фигура на пляже направилась к ним.

Скалы уже почти закончились, когда фигура вскарабкалась наверх, и их мгновенно ослепил свет фонарика. Узнав знакомые очертания отца, Грей немного успокоился.

Тони очень сердился.

– Вы, двое, – закричал он. – Господи Иисусе! Вы… Я…

А потом он посмотрел на них, увидел изорванную, перепачканную кровью футболку Кирсти, ужас в ее глазах и появившегося за ними Марка и заорал:

– Что ты наделал? Что ты наделал?

Марк окаменел, не дойдя до них примерно три метра. На мгновение все замерло: даже море стихло, медленно набирая водную массу для следующей волны. Но потом Марк вдруг бросился к Кирсти, прямо на нее, обхватил ее за талию и, прежде чем Грей и Тони успели что-нибудь сделать, прыгнул вместе с ней в бушующую стихию, прямо на скалы, в темноту бушующего моря.

– Нет! – завопил Тони.

– Кирсти! Черт!

Оба бросились в воду. Шок израненного тела, ледяная вода, с ревом сомкнувшаяся над головой. Грей судорожно искал, за что ухватиться. Услышал рядом голос отца и поспешил к нему. Отец жестом позвал Грея за собой. Грей двинулся за ним, прижимая к телу сломанную руку. Отец показал рукой на восток. Грей увидел две маленькие тени, плывущие через бухту. Марк плыл быстро, увлекая за собой Кирсти.

– Давай за ними! – закричал отец.

– У меня сломано запястье! – выкрикнул Грей. – Я не могу плавать!

Мгновение помолчав, отец заорал:

– Выбирайся! Выбирайся немедленно!

Грей беспомощно наблюдал, как очертания Марка и Кирсти становились все меньше и меньше. Отец кролем поплыл за ними, и вскоре тоже исчез вдалеке. Грей позволил волне отбросить себя на скалы и с трудом вскарабкался на камень, где какое-то время пролежал на спине, не в силах пошевелиться. Сердце бешено колотилось в груди. Запястье пульсировало и болело. Он медленно поднялся на ноги и принялся неуклюже карабкаться по скалам. Наконец он спрыгнул на ровный песок и побежал. Пляж был пуст. Сверху слышались отголоски музыки, доносившиеся из города. Визгливый женский смех и скрип тормозов. Он повернулся и увидел над собой огни дома Китти. Но в море никого не было видно.

– Помогите! – крикнул он в ночь. – Помогите!

Он бежал вперед, беспомощно крича. Потом вдруг увидел: из воды вылезает какая-то фигура. Человек тяжело повалился на песок и пролежал какое-то время, прежде чем подняться. Грей замедлил шаг и, тяжело дыша, опустился на колени рядом с отцом.

– Папа! – крикнул он. – Где Кирсти? Папа!

Отец молчал. Он перекатился на бок и прижал колени к груди. Потом снова лег на спину, положил руки на грудь в области сердца и начал ее массировать.

– Боже, – выдохнул он, – боже мой!

Грей посмотрел на море. Огромные волны падали, разворачиваясь, словно ковры, и несли к его ногам сияющую пену. Поверхность воды сверкала и рябила. На горизонте виднелся океанский лайнер, над головой бесшумно пролетал самолет. Грей отчаянно вглядывался в пляшущие тени, пытаясь разглядеть Кирсти.

– Папа! Вставай! Папа! Где она? Где Кирсти?

Но его отец по-прежнему держался за грудь, и дышать ему становилось все труднее.

– Папа! Вставай!

Грей снова посмотрел на черную бездну моря, а потом опять на отца.

– Я… Не могу… Дышать… – выдавил отец. – Сердце…

– О боже, – Грей схватил себя за волосы и повалился на песок. – О господи. Папа.

Он снова обернулся назад, на город, надеясь увидеть на променаде людей. Наконец увидел пару, гуляющую с собакой, они держались за руки.

– Помогите! – заорал он. – Черт, да помогите же!

Хотя Грей заранее знал – кричать бесполезно. Они его не услышат. Пара шла дальше, не замечая сцену на пляже. Грей опустился на колени и уложил отца в позу для реанимации, как учился, когда был бойскаутом. Но одной рукой сделать было практически ничего нельзя. Он убрал руки отца с груди и начал массировать его сердце левой рукой, считая интервалы. Но тщетно. Нужна была вторая рука. Он повернулся и снова закричал, глядя в удаляющиеся спины людей на променаде. А потом начал плакать.

– Папа, – рыдал он, – я не могу! Не могу! О, черт! Папа, что мне делать? Что делать?

Тело его отца окостенело, а руки снова оказались на груди, они царапали кожу, словно пытаясь зарыться под кости и вытащить сердце. Грей вскочил и снова посмотрел на море. Ничего. Опять повернулся к променаду. Там шли еще какие-то люди – компании ночных гуляк, кричащих и распевающих песни.

– Помогите! – завопил Грей. – Помогите нам!

Его отец захрипел, изо всех сил сжимая воротник мокрой рубашки.

И тут Грей понял: он умирает. Его отец умирает, а сестра исчезла в пучине Северного моря с психопатом. И он ничего, ничего не может сделать…

Он положил голову отца к себе на колени, погладил его по лбу, поцеловал в щеки и прижал к себе. Посмотрел на море, потом в черное, усыпанное звездами небо, потом назад, на равнодушный город, и почувствовал, что жизнь покидает его отца, покидает невыносимо быстро.

– О нет, – всхлипнул он, – о нет, о нет, о нет. Нет, папа. Только не папа. Только не папа. Не надо, папа. Не надо. Пожалуйста, папа. Пожалуйста. О боже. Боже. Боже.

А через несколько секунд он понял: все кончено. На слова любви или утешения не хватило времени. Его хватило лишь на то, чтобы поймать несколько последних резких вздохов человека, который его вырастил, впитать их и сохранить, словно капли драгоценной эссенции. Грей уронил голову отцу на грудь и всхлипнул, уткнувшись в холодную, мокрую рубашку.

– Только не папа, – твердил он. – Только не папа.

Он поднял голову вверх и завыл на луну.

У него за спиной шумело море, на песке шипели волны, но людей в темных водах не было.

50

– Он утонул? – спрашивает Лили у человека по имени Фрэнк. – Марк? Он утонул?

– Да.

– И это он? – Лили нетерпеливо стучит ухоженным ногтем по фотографии в альбоме. – Человек, которого вы называете Марком?

Фрэнк кивает, но неуверенно.

– Но этого не может быть, – говорит Лили, изо всех сил стараясь скрыть раздражение. – Это не может быть Карл. Я замужем за Карлом, и он не утонул!

– Думаю, – этот Фрэнк очень медленный, словно у него в голове слишком много мыслей, – думаю, я его видел. Я видел его.

– Видел кого? – уточняет женщина по имени Элис. Лили оценивающе ее разглядывает. В ней есть что-то живое и гордое. Лили чувствует себя рядом с ней немного неуверенно, она испытывает какую-то странную необходимость доказывать, что она тоже живая и гордая.

– Марка. Карла. Этого человека, – он показывает рукой на свадебный альбом. – Я его видел. Когда был со школьниками. Я был со школьниками, и он был там, и я… Уронил кофе. Я узнал его. Он не мертв.

Он бледнеет еще сильнее, и Элис прикасается к нему, прикасается так нежно, что Лили предполагает: они влюблены друг в друга.

– Когда? Когда вы его видели? – допытывается Лили.

– Не знаю, – у него дрожат руки. – Думаю, недавно. Я был в рубашке, – он кладет пальцы на воротник футболки, – и в пиджаке. Пил кофе. Это случилось в городе. И встретил его…

Лили хочется его треснуть. Неужели нельзя поконкретнее?

– Пожалуйста, – говорит она. – Пожалуйста. Я больше не хочу ничего знать про кофе. Расскажите, что произошло. Как мой муж мог утонуть в море, а потом оказаться перед вами, живой и здоровый?

– Может, это его близнец, – предположила рыжеволосая женщина.

Лили хочет вздохнуть, но сдерживается. Возможно, эта теория имеет право на жизнь. Это будет значить, что Карл – не тот ужасный убийца из истории.

Все поворачиваются к Фрэнку, будто он может что-то ответить. Но он сидит молча, бледный и растерянный.

– Послушайте, – наконец обращается он к Лили. – Я понимаю, как сильно вам хочется узнать, что произошло с вашим мужем, но я… Как бы вам объяснить? Словно смотрю два фильма одновременно. Пытаюсь восстановить один из них в своей голове. Сцену за сценой. Некоторые кусочки уже складываются. Другие – идут в неправильном порядке. Все слишком громко, слишком ярко. Я просто…

– Хочешь пойти прогуляться? – спрашивает Элис. – Подышать воздухом?

– Нет! – восклицает Лили. – Пожалуйста, нет. Мне нужно узнать сейчас.

У женщины с рыжими волосами звонит мобильный. Она делает недовольную гримасу, глядя на номер на экране, и спрашивает:

– Это еще кто?

Кажется, сначала она не собирается отвечать, но потом со вздохом нажимает кнопку:

– Да?

Разговор получается явно очень интересный. Через минуту она прикрывает трубку рукой и сообщает:

– Это журналист. Из «Рэдинхауз газетт». Которая написала ту самую статью. Редактор передала ей мой номер. Она очень хочет встретиться. Пригласить ее сюда?

Элис и Фрэнк переглядываются и кивают.

– Что за журналист? – спрашивает Лили.

Рыжеволосая женщина грубо шикает на нее и возобновляет разговор. Журналистка приедет примерно через полчаса.

– Кто? Кто она такая? – не унимается Лили.

– Ее зовут Лесли Уэйд. В 1993 году она написала статью о гибели отца Фрэнка. Она сказала, что знает кое-что еще об этой истории. О том, что было потом.

Лили кивает. Человек с достоверной информацией куда лучше того, кто путается, выдумывая на ходу. Почему этот Фрэнк вообще еще не в больнице?

Элис поворачивается к Фрэнку, гладит его по руке и говорит:

– Что случилось с Кирсти? Она?..

Глаза Фрэнка блестят от слез.

– Она так и не вышла из моря, – отвечает он, с отчаянием глядя на Элис. – Я искал ее. Но она не вышла из моря. Кирсти больше нет.

Часть III

51

Двумя неделями ранее

Отправляясь в Лондон с восемью четырнадцатилетними подростками, Грей чувствовал себя немного дрессировщиком. Он предполагал, что вне школы эти дети ездили на метро, ходили по тротуарам мимо прохожих и видели рекламные щиты с малоодетыми людьми, но в контексте школьной поездки они вели себя, будто их только что выпустили из камеры сенсорной депривации.[1] Они все трогали, то и дело повисали на любой перекладине и орали – господи, как же они орали. А ведь это были блестящие ученики, лучшие из лучших, некоторые даже – потенциальные гении, и ехали они на полуфинал математических соревнований для школьников, организованных университетом.

День бы ветреный, пасмурный, ожидался дождь. Грей страдал от похмелья и мечтал взять кофе в одной из десятков кофеен, пройденных мимо на пути с вокзала Виктория. Но он был привязан к детям, с них ни на минуту нельзя было спускать глаз. Наконец они достигли места проведения соревнований. Пафосность места успокоила детей, как только они вошли: куполообразный потолок из витражного стекла, огромные люстры, мраморные статуи и полированные панели из красного дерева. Дети стояли притихшие и восхищенные, пока Грей их регистрировал. Потом он отправил их в помещение, где кипели территориальные склоки и разборки детей из разных школ, оказавшихся в непосредственной близости. Он раздал всем воду и черновики и снова направился к стойке регистрации.

– Могу я отойти на пару минут, купить кофе?

– У вас в группе все зарегистрированы?

– Да, они в комнате для подготовки.

Регистратор кивнул, и Грей убежал.

Разбушевавшийся ветер подбрасывал в воздух листы газет и городскую пыль. Грей поплотнее завернулся в пальто и направился к кафе «Коста», которое заметил раньше. Он заказал экстракрепкий американо и шоколадный маффин, вышел из кафе, снова направился к университету и вдруг увидел его.

Ему сразу стало дурно. Вчерашний алкоголь, который он пытался сдержать все утро, встал поперек горла, и Грей испугался, что его вырвет. Он замер на месте, держа кофе в одной руке и маффин в другой, не в силах оторвать взгляда от мужчины, идущего по другой стороне тротуара. По-прежнему очень стройный, в розовой рубашке с полосатым галстуком и облегающих строгих брюках. Он выглядел продрогшим, ему явно не хватало куртки или пальто. Волосы стали длиннее – тогда они были очень короткими, – и их трепал ветер. Похоже, это его раздражало, и он постоянно пытался поправить прическу. Грей узнал его по углу челюсти, по форме носа. Он был привлекательным парнем и теперь стал привлекательным мужчиной. Он не выглядел на свой возраст, но Грей точно знал, сколько ему лет. В их последнюю встречу он был поджарым девятнадцатилетним наглецом. Теперь ему должно быть сорок один.

Пальцы Грея разжались, и стакан упал на землю. Дымящийся кофе разлился под его ногами и потек в водосток.

Он быстро посмотрел в сторону университета, а потом на мужчину. Тот поворачивал за угол. Грей ускорил шаг и последовал за ним, остановившись, когда он зашел в офисное здание.

Покачиваясь от ветра, Грей внимательно оглядел здание, запомнил название над дверями и направился обратно к студентам, почти позабыв о цели поездки и думая только об одном.

Марк Тейт жив.

А если Марк Тейт жив, то, может, жива и Кирсти?

52

Лесли Уэйд заходит в кафе, и Элис сразу понимает, что она – журналист. Очень маленькая, резкая женщина с короткими белыми волосами и в броских, украшенных стразами очках для чтения.

– Итак, – говорит она, разглаживая бумажную салфетку ярко-розовыми ногтями и с интересом разглядывая Фрэнка, – вы – загадочный сын-подросток.

– Да?..

Она кивает.

– Это была очень странная история. Невероятно странная. Что вы помните?

Фрэнк качает головой:

– Как папа умирал у меня на руках. Сестру в море. Белый дом. Парня по имени Марк. А потом я снова увидел его. В Лондоне. Он зашел в офис. И я вспомнил. Он напал на мою сестру. И я уронил кофе, – он снова качает головой. У Элис болит за него сердце. – И больше я ничего не помню. Элис нашла меня тут, на пляже.

Растопырив пальцы, Лесли кладет ладони на стол, опускает и снова поднимает взгляд.

– Итак, – начинает она, – в 1993 году молодой человек по имени Грэхем Росс был найден местной жительницей сидящим возле тела отца на пляже. Он не знал, как его зовут, кто этот человек и как он там оказался.

Элис задерживает дыхание. Оказывается, такое происходило с Фрэнком и раньше.

– Его сестра пропала, как и ее бойфренд, Марк Тейт. Никого из них так и не нашли. Предположительно – никаких свидетельств от Грэхема получить не удалось – Грэхем и Кирсти Росс отправились на вечеринку в доме тети Марка, где были наркотики и алкоголь. Они все решили устроить ночное купание, у них возникли проблемы, а мистер Росс, не обнаружив детей в доме миссис Тейт, отправился искать их на пляж и умер от обширного инфаркта, пытаясь их спасти. Шок от смерти отца прямо у него на руках вызвал у бедного Грэхема временную потерю памяти.

– Он и сейчас потерял память, – говорит Элис.

– Правда? – удивляется Лесли, опуская руки на колени. – В таком случае, он должен быть в больнице. Вы не считаете?

Элис занимает оборонительную позицию:

– Я ему говорила. С самого начала. Но он отказывался. И мы с ним шли в полицейский участок. Сегодня. Прямо сейчас. Это наш прощальный кофе.

Лесли ничего не отвечает и поворачивается к Лили:

– Напомните, какое вы имеете отношение к этой истории?

– Я же говорила. Я замужем за человеком, который предположительно утонул здесь в 1993 году.

Лесли на мгновение умолкает, вздыхает и говорит:

– Послушайте. Может, нам лучше не отводить пока Фрэнка… Грэхема… В больницу или полицию. Я подумала, может… – блестящие розовые ногти стучат по столу. – Может, мы могли бы что-нибудь сделать. Своими силами.

Дерри резко поднимает взгляд:

– То есть вы хотите сделать историю?

– Ну, не сказать, чтобы историю, скорее яркий репортаж. Понимаете? О том, что случилось с мальчиком на пляже. Вроде того.

Лесли улыбается кошачьей улыбкой. Элис прекрасно понимает, что она задумала, но ей все равно. Она хочет еще немного побыть рядом с Фрэнком.

Дерри с тревогой смотрит на Элис. Элис кивает головой. Дерри закатывает глаза.

Лесли уже достала из сумочки блокнот и шариковую ручку и сидит в боевой готовности.

– Итак, Фрэнк, Грэхем… Как вас называть?

– Фрэнк, – шепчет он, и Элис тает.

– Итак, Фрэнк. Вы покинули Рэдинхауз, вернулись домой вместе с мамой, без папы и без сестры. Что было дальше? К вам вернулась память?

– Думаю, да. Скорее всего. Теперь я вспомнил маму. Она еще со мной. Живет буквально за соседней дверью. Я вспомнил папу и сестру. Вспомнил тот вечер в пабе, с Марком и его друзьями, как мы пошли к нам домой, и я позволил им убедить Кирсти пойти с нами на вечеринку. Вспомнил кое-что из вечеринки. Громкую музыку, странных людей. Как я целовался с девушкой по имени Иззи. И вспомнил, что было до каникул, своих друзей в Кройдоне…

– Ты из Кройдона? – перебивает его Элис. Это всего несколько километров от Брикстона. Все эти годы они были так близко.

– Да. Вроде да. Не слишком круто, да?

– Что ты, мне нравится Кройдон! Какой там торговый центр!

Фрэнк улыбается ей и снова поворачивается к Лесли, которая деликатно покашливает.

– Когда мы вернулись, я просто начал жить дальше. Пошел в школу. Общался со старыми друзьями. Сдавал экзамены. Думаю, я лечился. Довольно долго. Но так и не восстановил воспоминания о той ночи, приняв версию полиции. Что мы все прыгнули в море, обожравшись наркотиков, и Марк с моей сестрой утонули. Это было просто логическое умозаключение, без воспоминаний. Иногда мне казалось, будто я забыл нечто очень важное, что могло бы пролить свет на ситуацию. Но воспоминания оставались где-то в глубине. До того дня в Лондоне. Когда я его увидел.

– Да, – говорит Лесли, держа ручку наготове. – И что ты помнишь теперь?

– Я… – он плотно закрывает глаза. – Господи. Простите. Меня заклинило на моменте с упавшим кофе. Просто… – он опускает голову, зажмурив глаза. – Дайте мне минуту.

– Разумеется, Фрэнк. Не торопись. Мы никуда не спешим, – заверяет Лесли.

Фрэнк пытается вспомнить соревнования по математике. Они выиграли? Какой был результат? У него в сознании всплывают имена: Зак, Назия, Мухаммед, Сэм, Аиша, Кристал, Ханна, Кинг. Дети из его группы. И что потом? Возвращение в школу? Еще уроки? Нет. Наступили пасхальные каникулы. Занятий в школе не было. Потом все поехали домой. Но как поехал домой он? На машине? На автобусе? Фрэнк видит номер 712. Видит, как он проходит через турникет, садится сзади, кладет на колени кожаный портфель. Возвращается в квартиру. Она находится на грязной улице. Загорается свет, он проходит по коридору к входной двери. В квартире пахнет кошачьей едой. Он вычищает миску, моет ее и наполняет снова. Кошка по имени Бренда кружит у его ног.

Он проверяет домашние работы. Смотрит телевизор. Ищет в Интернете название офисного здания, куда зашел Марк Тейт. Это финансовая компания. Переходит на страницу сотрудников и прокручивает ее, пока не находит его фотографию. Оказывается, его зовут Карл Монроуз. Фрэнк достает из холодильника обед – кажется, лазанью, которую на прошлой неделе принесла мама, когда у него был грипп.

С поедания разогретой лазаньи в пустой квартире его мысли вдруг перескакивают на вокзальную платформу номер четыре, откуда отходит поезд в Восточный Гринстед: он следует за усталой толпой и не сводит взгляда с затылка Марка Тейта. Снова скачок во времени, и вот он уже в школе, сидит в чьем-то кабинете. В школе непривычно пусто, а на нем – джинсы. Все еще каникулы. Он просит предоставить ему выходной. У него умирает дедушка. У него что, есть дедушка? Человек за столом, пожилой, с обветренным лицом и аккуратно подстриженными кудрявыми волосами, кивает и с печальным видом говорит: «Возьмите несколько дней. Мы сможем заменить вас примерно на неделю». На его двери висит табличка «Мистер Джозия Хардман. Директор».

Элис ставит перед ним чашку чая и спрашивает:

– Все в порядке?

Ее голос звучит приглушенно, как эхо далекой музыки.

Он вспоминает телефонный звонок матери: «Я уезжаю на курсы. В какое-то захолустье. Связаться не получится».

Вспоминает ответ матери: «Будь осторожен. Я буду скучать».

Он вспоминает, каково это, каково всегда было чувствовать себя единственным выжившим в маленькой семье своей мамы. Знать, что каждая его поездка, каждый его выбор, каждый новый человек рядом с ним вызывают у мамы животный страх. Знать, что он никогда не сможет ее оставить. Что он привязан к ней, как владелец верной, но усложняющей жизнь собаки, до самой ее смерти.

– Я проследил за ним, – наконец говорит он. – Поехал за ним на поезде.

Лили с ужасом смотрит на него.

– За Карлом? Вы следили за моим Карлом?

– Да. Помню, как сел на поезд до Восточного Гринстеда, на пять ноль шесть. Я ехал в другом конце вагона. Следил за ним, как ястреб. Он вышел в…

– Окстеде, – говорит Лили.

– Да, в Окстеде. И я пошел за ним. Мимо магазинов. Через дорогу. Мимо стройки.

– А потом? – спрашивает Лили.

– В многоквартирный дом.

– О боже, – произносит Лили, – вы были у нас дома. Господи. И что вы там делали? Следили за нами? А может, вы убили его? Отвели на ту стройку. Схватили его и убили, да? Я видела мерцающий свет. В одном окне. Я знала: что-то не так.

На них оборачиваются люди: Лили агрессивно тычет во Фрэнка пальцем и почти перешла на визг. Она достает из своей блестящей маленькой сумочки айфон.

– Я звоню в полицию. Они разыскивают моего мужа, у меня есть прямой номер. Звоню немедленно…

Лесли успокоительно берет Лили за руку:

– Не надо. Это не лучшая идея.

– Это отличная идея. Вероятно, он еще жив. Они могут поехать и найти его.

– Нет, – повторяет Лесли, уже более твердо.

Мозг Фрэнка работает, редактирует, обновляет и перезаполняет. Он вдруг оказывается в пустой комнате. Видит большие стеклянные окна, заклеенные пленкой. Телефон, летящий по воздуху. И что-то еще. Звук. Голос. Крошечный кусочек непонятно чего.

Место действия меняется. Теперь Фрэнк преследует Марка Тейта, следует за ним в кофейню. На нем бейсбольная кепка, и он наблюдает, как Марк Тейт заказывает кофе и круассан с шоколадом, грубо и небрежно обращаясь с не слишком симпатичной девушкой за кассой. Фрэнк следует за ним по улице, обратно до офиса. У него колотится сердце, под бейсболкой собирается пот. Каждый раз, глядя на Марка Тейта, он вспоминает ту спальню, слышит, как рвется футболка сестры, чувствует глубокую, горячую пульсацию сломанного запястья, громкую музыку, сотрясающую пол. Фрэнка переполняют ужас и отвращение, гнев и ненависть. Он хочет только одного – убить Марка Тейта. Но сначала он должен поговорить с ним, узнать, что случилось с Кирсти. Жива ли она? А если нет, то как долго продержалась в темных водах? Где ее тело? И почему? Почему, почему, почему?

Фрэнк придвигает поближе свадебный альбом Лили и заставляет себя посмотреть на лицо Марка. Вспоминает, как увидел его впервые, жарким днем на пляже, за доли секунды оценил углы и пропорции этого лица и счел его неприятным. То же самое он испытывает и сейчас, глядя на этого сорокалетнего мужчину, берущего в жены девушку в два раза моложе себя.

– Вам хорошо с ним? – спрашивает он, глядя на Лили.

– Он обращается со мной, как с принцессой.

– Но вам хорошо с ним?

– Не понимаю, о чем вы.

Теперь Фрэнк оказывается в гостях у Китти. Она сидит там, стройная и хрупкая, и ее руки слегка трясутся, когда она поднимает чайник. Он принимает ее поведение за недружелюбие, думает, что она недовольна незваными гостями. Но, может, она боялась Марка? Что, если?..

Мысли покидают его. Он закрывает альбом и обхватывает голову руками.

– Я взял на работе небольшой отпуск, – говорит он. – И должен был вернуться на той неделе. Наверное, меня уволят.

– Значит, у вас был план? – допытывается Лесли.

– Думаю, да. Не знаю… Я хотел поговорить с Марком. Заставить его рассказать, что случилось с Кирсти. Мне нужно было найти место, где это сделать. И нужно было время. И тогда…

Он возвращается в пустую комнату с зеркальными окнами. Видит собственное отражение на фоне ночной темноты за окном. Он один, с рюкзаком, заполненным вещами. Он прячет рюкзак в пустой кухонный шкаф.

– Я нашел место, и я… – его начинает мутить от избытка воспоминаний. – И я отвел его туда.

53

Грей никак не мог просто подойти к Марку посреди улицы. Марк бы убежал. Поднял бы крик. Стал бы отрицать, что он Марк Тейт, и начал жаловаться прохожим, что к нему пристал сумасшедший. Устроил бы сцену, а потом, избавившись от Грея, исчез. Опять.

И тогда Грей никогда его не найдет.

Поэтому Грей придумал план.

Он сказал директору, что его давно умерший дедушка при смерти, и попросил отпуск. Всего на несколько дней. Он сказал матери, что ему нужно уехать на курсы. И начал выслеживать Марка.

Марк Тейт был рабом своих привычек. Каждый день – один и тот же темно-синий костюм по фигуре, один и тот же кофе с шоколадным круассаном из одной и той же кофейни в одно и то же время, одно и то же скользкое приветствие привлекательной девушке на входе. Он был обычной рабочей пчелкой. Все те разговоры о миллионерах – куда только делись грандиозные планы?

Во вторник, убедившись, что Марк Тейт явился на работу, Грей пошел домой. Собрал в рюкзак все необходимое: веревку, еду, плед, ножи, фотоаппарат, туалетную бумагу, ремень, наволочку, надувную подушку, спальный мешок, зарядку для телефона и фонарик. Оставил для Бренды три открытых упаковки кошачьей еды и гору печенья и поехал в Окстед.

Прошел уже знакомым маршрутом от станции к дому Марка, но остановился на подходе и проделал дырку в заборе, окружающем строительную площадку. Вчера вечером он искал о ней информацию в гугле, и его подозрения подтвердились: там никто не работает, у компании кончились деньги и они ищут нового инвестора. Стройка простояла в замороженном состоянии почти год, если верить статье в журнале по недвижимости. Совершенно заброшенная.

Как и вчера, он прошел к задней стене переднего дома – единственного полностью законченного. Вдоль стены тянулась канава – по предположению Грея, для хранения мусорных контейнеров, – а на ее дне была небольшая дверка в подвал. Как и вчера, она была не заперта.

Он спустился в канаву и, пригнувшись, пробрался через дверку. Внутри он прошел тем же маршрутом, что и вчера: по цементному полу подвала, через тяжелые двери на другом конце, вверх по служебной лестнице и в фойе.

В фойе были установлены камеры, но Грей сомневался, что в них еще кто-то смотрит. На всякий случай он спрятал лицо и держался поближе к стенам. Он поднялся на второй этаж и открыл дверь в первую квартиру слева.

Сюда. Он приведет Марка Тейта сюда. Сюда, где его никто не услышит и не увидит, где его можно будет держать, сколько угодно. Это была квартира в стиле «лофт», с открытой планировкой, голыми кирпичными стенами и сияющей белой кухней, поставленной вокруг деревянного центра. Грей быстро подготовил комнату. Электричества не было, но он обнаружил, что лампа на вытяжке над варочной поверхностью работает независимо от основной сети, как и бледно-зеленая подсветка под кухонными шкафами. Водопровод тоже не работал, и он распаковал бутылки, купленные только что, на станции. Обрезки веревки он бросил в кучу возле стильного радиатора, к которому планировал привязать Марка. Надул подушку и разложил спальный мешок. Достал и разложил на кухне еду – недельный запас печенья и чипсов. Отнес туалетную бумагу в новую ванную. В рюкзаке остались только ножи, наволочка и фонарик.

Потом вернулся обратно на главную улицу, нашел кафе и просидел там четыре часа, составляя отчет для руководителя и поджидая, когда Марк Тейт вернется с работы.

Если бы Грею сказали, что однажды он будет прятаться в тенях заброшенного здания с ножом в одной руке и наволочкой в другой, наблюдая, как на часах сменяются минуты – 5:50, 5:51, 5:52, – и с бурлящим в крови адреналином поджидая кого-то, чтобы схватить его и сделать своим пленником, он бы никогда не поверил. Но он действительно стоял, сжимая в руке заточенный кухонный нож, и слушал шаги человека, который убил его отца и, вероятно, сестру. Грей выпрыгнул из тени и обхватил Тейта рукой за горло:

– Не двигайся и молчи, у твоего горла – нож, так что не вздумай дергаться.

Он затянул его через дыру за забор. Ноги Марка Тейта упрямо цеплялись за цемент, ладони оттягивали руку Марка, обхватившую шею.

– Прекрати сопротивляться, немедленно. У меня есть нож. Хочешь умереть?

Марк Тейт послушался. Грей набросил ему на голову наволочку и стащил его в канаву, провел через подвал, вверх по ступеням и в первую квартиру. Там он швырнул Тейта на пол и быстро привязал к батарее веревками и пластиковыми стяжками. При этом Грей не проронил ни слова.

– У меня ничего нет, – скулил Тейт сквозь хлопковую наволочку. – Только десятка. И дешевый телефон. Но дома у меня есть деньги. Отпустите меня домой. Я их вам принесу.

– Марк, – сказал Грей. Одно слово. Этого было достаточно. Марк замер. – Марк Тейт.

Он произнес это, словно наткнулся в баре на старого приятеля.

Потом подошел и сдернул с головы Марка наволочку.

О, момент узнавания был прекрасен! Грей пожалел, что не захватил камеру. Крайнее изумление и недоверие отобразились на гладком, моложавом лице Марка. Он слегка вздрогнул.

– Что за?..

– Последний раз я видел тебя бурной летней ночью, когда ты исчез в Северном море с моей сестрой. Вау. Сколько лет, сколько зим!

Грей чувствовал себя немного пьяным, словно он выпил несколько рюмок.

– Как дела? Смотрю, ты устроил себе прекрасную новую жизнь! Красивая жена, хорошая работа. Здорово. Дети есть?

Марк оцепенело покачал головой.

– Нет, – озвучил Грей. – Пожалуй, это даже к лучшему. Если учесть, какой ты псих.

Марк сглотнул и посерел прямо на глазах.

– Хочешь чего-нибудь? Воды? Печенья? Чипсов? Надо было принести сюда пива. Хотя, если учесть, что в ближайшее время ты будешь привязан к радиатору, мочевой пузырь, пожалуй, лучше держать пустым.

Снаружи раздавались удары хлопающей на ветру пластиковой ограды и гул машин со скоростной пригородной трассы. Грей слышал глухое дыхание напуганного Марка и настойчивую вибрацию телефона где-то в кармане его дорогого костюма.

– Что она будет делать? Твоя юная жена? – спросил Грей, когда телефон умолк. – Если ты не вернешься домой с работы?

– Она будет волноваться, – быстро ответил Марк. – Она совсем недавно в этой стране. Никого здесь не знает. Она испугается. Можно я отправлю ей сообщение? Предупрежу, что задерживаюсь?

– Нет. Вопрос первый: какого черта? То есть… Ты же утонул.

– Как видишь, нет.

Снова завибрировал телефон. Грей вздохнул.

– Итак, что тогда произошло? Давай подумай о перепуганной женушке. Отвечай.

Марк неловко поменял позу, натянув веревки и стяжки, и откинул голову назад, пытаясь сбросить с глаз челку.

– Я выбрался. На два километра выше по побережью. Выбрался, нашел телефонную будку и позвонил тете, она приехала и отвезла меня в Харрогейт. Я чуть не умер. Потеря крови. Переохлаждение. Все было как в тумане, я не приходил в сознание несколько дней.

Грей ударил кулаком по полу.

– Мне насрать, что случилось с тобой. Что произошло с Кирсти? Ты выбрался, а она?

Казалось, его вопрос даже удивил Марка.

– Она просто… Ушла под воду. Она была у меня в руках, я тащил ее к берегу. Она была со мной. А потом… Утонула.

– Ты отпустил ее? – Грей вспомнил, как Кейт Уинслет отпустила Леонардо Ди Каприо в ледяную воду в финале фильма «Титаник», представил синие губы и воды, сомкнувшиеся над лицом Кирсти, и содрогнулся: возможно, последним, что она видела в жизни, было холодное, жестокое лицо Марка Тейта.

– Да. Нет. Не знаю. Я же сказал, я был почти без сознания. Я замерзал. Держал ее. А потом уже нет. И она утонула. Мне не хватало сил за ней уследить. Меня просто вынесло обратно на берег.

Грей выпрямился.

– Тебя вынесло обратно?

– Думаю, да. Не знаю. Я потерял много крови. Все как в тумане…

– Но если тебя вынесло, почему не вынесло ее?

– Не знаю. Что тебе не понятно?

В его голосе послышалась сталь, та самая темная пустота, которую помнил Грей. Это был голос парня, который пинал стену после того, как Кирсти не захотела с ним целоваться, парня, который пытался ворваться к ним в дом, когда она отказалась его видеть, парня, который прижимал нож к горлу его сестры и прыгнул с ней в Северное море. Это был голос человека, который похитил у Грея жизнь.

У Тейта снова завибрировал телефон. Грей переборол искушение обшарить карманы Марка, вытащить аппарат и растоптать его.

– Ты искал ее? – спросил он. – Когда спасся? Пытался ее найти?

Марк едва заметно покачал головой.

– Я же сказал, я чуть не умер. Буквально. Я очнулся только через три дня. К тому времени все считали меня умершим. Я не мог вернуться. Никуда.

Грей обхватил голову руками.

– Господи. Может, она там. До сих пор там, на камнях. Все эти годы мы могли ее похоронить. Боже, да ты вообще можешь представить? Моя жизнь… Превратилась в дерьмо. Настоящее дерьмо. Из-за тебя. Из-за того, что ты сотворил с моей семьей. С моей матерью. Со мной. Мы были… Идеальной семьей. Правда. Самой лучшей. Простой, скучной, провинциальной, предсказуемой и банальной. У нас была мещанская мебель. Мещанская еда. Мещанская машина. Моя сестра была так невинна. А родители были… Да, мы не вели за столом оживленных бесед, обсуждая последние новости. Мы вообще не обсуждали ничего важного. Но это ничего не значило. Мы вообще были незначительными. Не делали ничего значительного и не собирались это менять. Честно говоря, ты вообще мог замочить нас всех, и ничего бы не изменилось. Но мы были идеальны. А ты нас уничтожил. Уничтожил меня, – Грей умолк, сдерживая слезы. – А как насчет твоей семьи? Твоей мамы? Как вы с Китти могли солгать ей, что ты мертв?

– Потому что… – Марк тяжело вздохнул. – Мама меня ненавидела. Папа тоже. А с Китти у меня была особая связь. С самого детства. И она догадалась. Хотя я ничего не говорил. Она догадалась, что случившееся связано со мной. И хотела защитить меня, как защищала всегда. А потом до нее дошли слухи, что ты потерял память, полиция списала все на несчастный случай и уже не надеется отыскать тела. И она спрятала меня на два года. И все это время мы ждали звонка в дверь, ждали, что ты вспомнишь. Но этого так и не случилось, и я потихоньку начал новую жизнь. Прожил год в Корнуолле, перебиваясь случайными заработками, потом уехал в Шотландию, потом опять вернулся в Корнуолл, стараясь держаться как можно дальше от Харрогейта. Снимал комнаты. Накопил денег на фальшивые документы. Нашел работу. Меня повысили. Потом снова повысили. А потом…

Он умолк и посмотрел направо, в сторону своей квартиры.

– Я встретил женщину. Женился. Тяжело было без семьи. Делать все самому. Жить без настоящих друзей. Но теперь наконец у меня кое-что есть. Кое-кто. И она принадлежит только мне, – у него снова завибрировал телефон. Он уронил голову на грудь, подождал, пока звонки не прекратятся, и снова поднял взгляд. – И я люблю ее сильнее, чем когда-либо в жизни…

Грей пристально посмотрел на Марка. А потом рассмеялся.

Марк вздрогнул.

– Серьезно? Ты правда надеялся вызвать у меня жалость? Ты что, псих? Ой, я же забыл – да.

У Марка на щеке дрогнул мускул, и он снова попытался стряхнуть с лица волосы.

– Расскажи, когда это к тебе чудесным образом вернулась память?

– Как только я увидел тебя. На прошлой неделе.

– Ты видел меня на прошлой неделе?

– Да. В городе. У вокзала. Ты шел в офис. И я все вспомнил. Все.

– Что именно ты вспомнил?

Грей бледнеет, снова прокручивая в голове произошедшее. У него дрожит голос.

– Вспомнил все. Как ты пришел за нами в сад. Мы смотрели на павлина. Он танцевал. Помню, как ты запер нас в комнате. Как ты трогал мою сестру. Пытался ее изнасиловать. Потом преследовал нас на скалах, затащил мою сестру в воду. Помню, как папа… Умер… На пляже. Все. Все, что было заперто у меня в памяти целых двадцать лет. Все, что не давало мне жить. Теперь я вспомнил. И ты наконец заплатишь. Я вызову полицию. Они арестуют тебя, и остаток жизни ты проведешь в тюрьме.

Марк хохочет.

– Правда? Ты так считаешь? На основании сомнительных воспоминаний человека, который был в ту ночь под наркотиками? И потом утверждал, что ничего не помнит? К которому чудесным образом вернулась память, спустя целых двадцать лет? Ты правда думаешь, они поверят человеку, который нападает на улице, угрожая ножом, незаконно врывается на частную территорию и держит там пленника? Тому, кто, честно говоря, выглядит весьма, весьма безумным?

– Но ты притворялся умершим! У тебя поддельный паспорт!

– Это ты так считаешь.

– Что значит: это я так считаю?

– Если ты вызовешь полицию, я скажу им, что, видимо, просто похож на человека, погибшего много лет назад, что ты напал на меня, что ты очень опасен и, вероятно, безумен. И буду твердо отрицать, что я Марк Тейт.

– Но они проверят твой паспорт. И поймут, что Карла Монроуза не существует.

Марк медленно покачал головой:

– Я заплатил за паспорт много денег. Чертовски много денег. Он защищен от полиции.

– Чушь.

Марк пожал плечами:

– Я плачу налоги. Голосую на выборах. Свободно выезжаю за границу. Я – Карл Монроуз. Давай, – он кивком указал на телефон Грея. – Звони им. Увидишь, что будет. Давай.

Грей пристально посмотрел на Марка, а потом на свой телефон. От осознания собственного поступка его охватила волна дурноты.

– Давай же, – подначивал Марк. – Чего ты ждешь?

Телефон стал влажным от липких пальцев Грея. Он отвернулся от Марка. Его тело затряслось. Он не мог рассуждать разумно.

– Или можешь развязать меня. Развязать и отпустить. И дальше жить своей жизнью. И я буду жить своей жизнью. Да?

Грей обернулся:

– Нет! Нет! У меня нет жизни. Неужели ты не видишь? У меня нет чертовой жизни, ее забрал ты!

Марк вздохнул. В его кармане снова завибрировал телефон.

– Давай, – настаивал он. – Она теряет терпение. Скоро она сама вызовет полицию. Они отследят меня по телефону. Найдут привязанного к радиатору невинного человека и безумного психа с ножом. Отпусти меня сейчас, и я навру ей что-нибудь про задержку поезда.

Грей закрыл глаза и подумал о матери. Сломанной, одинокой, чей смысл жизни зависит только от Грея. Подумал о мелочах, которые делали его человеком: своей работе, своих учениках, своей кошке, своей любительской футбольной команде. И представил, как унизительно будет уехать в полицейской машине и оказаться в камере для допросов, где пара детективов с каменными лицами будут грустно смотреть на него, как на психа. А потом подумал: может, он и есть псих? Конечно. О чем он думал? Выслеживая человека в Лондоне и Суррее? Похищая его прямо с улицы? Привязывая его? Чего он хотел добиться?

Снова завибрировал телефон. Звук проник в его сознание, словно осколки стекла. Грей подождал, пока звонок не смолкнет, и повернулся к Марку.

Тот улыбался, самодовольно, как продавец, заключающий сделку по дрянной машине.

– Давай, Грэхем. Отпусти меня.

На Грея опустилась красная пелена.

Его зрение помутилось. Он бросился на Марка.

54

Лили хватает Фрэнка за руку и почти кричит:

– И? Что? Ты убил его? Он мертв? Или он еще там? Отвечай! Отвечай немедленно!

Он тупо смотрит на нее, качает головой, и она кричит:

– С меня хватит!

Достает телефон, но колеблется, прежде чем набрать номер полицейской Трэвис. А что, если этот странный человек прав? И ее муж совершил все эти жуткие вещи? Вдруг они заберут его и отправят в тюрьму? Нет, в полицию звонить не стоит. Пока. Она выходит из кафе и находит номер Расса. Он отвечает после первого же гудка:

– Лили?

– Расс, ты где?

– В офисе.

– Расс, выезжай немедленно. Тебе нужно съездить в одно место. Оно называется «Бульвар Вульфс Хилл». Это строящийся квартал на Лондон-Роуд. Рядом с нашей с Карлом квартирой. Там никого нет, фирма обанкротилась. Ты должен…

– Лили, подожди. Я на работе. Иду на встречу.

– Не ходи на встречу! Езжай на «Бульвар Вульфс Хилл». Там Карл. Я сейчас с человеком, который его туда привел. Он привязал его к радиатору. Вечером во вторник. Ты должен поехать и найти его. Он в первой квартире. Пожалуйста.

Он вздыхает.

– Лили, – мягко говорит он. – Давай с начала. Ты где?

– В кафе. В Рэдинхауз-Бэй. Я пришла сюда узнать насчет женщины, живущей в том доме. И встретила этих людей. Они услышали, что я интересуюсь Карлом. Один из них потерял память, он приехал сюда во вторник. Он увидел фотографию Карла и узнал его. Он сказал, раньше Карла звали Марк и двадцать лет назад в этом городке произошло что-то плохое, Карл кому-то навредил. Он сказал, что проследил за ним на прошлой неделе, отвел на стройку, привязал его и ушел. Расс, пожалуйста, умоляю, найди его! Скорее!

– Лили, – вздыхает Расс, – может, тебе стоит позвонить в полицию?

– Нет. Расс, я не могу. Этот человек, здесь в кафе, говорит, что Карл был преступником. Делал дурные вещи. Я не очень верю ему…

Она осекается, вспомнив, как он душил ее во сне, как время от времени мрачнел без видимой причины, вспомнив поддельный паспорт, поддельную мать.

– Но все же я не хочу рисковать. Мы должны убедиться сами.

Его голос смягчается:

– Хорошо. Хорошо.

Она слышит, как звуки в телефоне смолкают, закрывается дверь, шуршат бумаги. Похоже, Расс садится.

– А теперь, – говорит он, – назови мне точный адрес и скажи, что я должен сделать.

55

Элис смотрит на Лили в окно кафе. Потом протягивает Дерри ключи и просит:

– Можешь на секундочку заскочить ко мне? Открыть заднюю дверь, выпустить собак. Если найдешь что-нибудь на полу, не обращай внимания.

Дерри пожимает плечами и уходит. Лесли отправляется на кассу заказать еще кофе. На улице Лили ходит туда-сюда и активно жестикулирует, беседуя с кем-то по телефону.

Элис поворачивается к Фрэнку.

– Как ты? – спрашивает она, положив руку ему на плечо.

Он пожимает плечами.

– Еще воспоминания?

Он смотрит в окно, вздыхает и качает головой.

Лили на улице заканчивает телефонный разговор.

– Что они сказали? – спрашивает Элис, когда она заходит обратно в кафе.

– Я не стала звонить в полицию. Я позвонила другу. Он поедет на стройку. Скоро мы все узнаем, – она обводит их взглядом. – Что будем делать теперь?

Лесли отвечает:

– Ответ очевиден, разве нет? Мы можем сделать только одно. Отыскать Китти Тейт.

– Нужно вернуться в дом, – говорит Элис. – Может, мы сможем отыскать ее адрес.

– Я уже осмотрела дом, – сообщает Лили. – И ничего не нашла.

– Дом большой, – мягко говорит Элис. – Может, стоит поискать еще раз?

Эта девушка всего на пять лет старше Жасмин. Элис представляет дочь в чужой стране, в отчаянном поиске мужчины, который ее туда привез. Представляет, какими ей кажутся они с Лесли: старыми и чужими, пугающе незнакомыми. И она впервые улыбается Лили.

После коротких колебаний Лили опускает плечи и соглашается:

– Вы поищите, а я поспрашиваю людей в городе. И приду позже.

Элис наблюдает, как она выходит из кафе, недолго мешкает у входа и поворачивает налево. Какая судьба привела эту девушку в тихий, немного богемный город, затерянный на побережье Йоркшира? И что бы она делала сейчас, в эту минуту, если бы Марк Тейт не вмешался бы в ее жизнь?

Она представляет его, прикованного к радиатору в пустой квартире. И думает о том, что пришлось сделать человеку, которого она называет Фрэнком, чтобы его туда посадить: нож у горла, мешок на голове, завязанные руки, похищение, взятие в заложники. Все эти действия никак не вяжутся с мягким человеком, который жил у нее последние пять дней: с мужчиной, с которым она спала, который сидел рано утром с ее дочерью, который подружился с ее самой недоверчивой собакой и которого одобрил ее сын-подросток. Она снова вспоминает, что на прошлой неделе привела с пляжа вовсе не человека, а просто пустой сосуд, который могла наполнить всем, чем пожелает. Она пропитала его качествами и чертами характера на собственное усмотрение. И не подумала, что за приятным, мирным фасадом может скрываться социо-пат или даже убийца. Она подвергла опасности детей. И себя саму.

Но вот они вместе идут к дому Китти Тейт, и у Элис все равно болит сердце, и нестерпимо хочется его обнять. Кем бы он ни был. Что бы ни натворил.

* * *

Фрэнк смотрит на Элис и неуверенно улыбается. Интересно, о чем она думает? Сожалеет о каждой минуте, проведенной в его компании? Вспоминает проведенную с ним ночь? Или уже внутренне воспринимает его как монстра, которым он может оказаться?

Вернувшись из небытия, он с самого начала чувствовал отзвуки насилия, рук, сжимающих горло, убийства, медленно пожирающего изнутри. Что обнаружит друг Лили, когда откроет дверь квартиры номер один? Пустую комнату? Мертвое тело?

Он осознает, что оторвался от остальных.

– Фрэнк? Ты куда? – кричит Элис.

Он смотрит на них и на дорогу, ведущую к морю.

– Можем мы?.. На секунду?

Какая-то сила влечет его вниз, с холма, на пляж. Он уже ходил по этой дороге. Много-много раз. Остальные кивают и следуют за ним. Он идет по узкому тротуару, переходит дорогу и видит его, коттедж «Рэббит». Только теперь он называется по-другому. На табличке, висящей снаружи, написано «Коттедж “Айви”». Его покрасили в небесно-голубой цвет, а в окна вставили двойные стеклопакеты.

Фрэнк смотрит на маленький домик и чувствует, как его душа открывается, подобно створке колодца. Здесь они были все вместе в последний раз. Если бы тем вечером он вернулся из паба вместе с семьей, если бы остался с родными, а не бегал за девушками, если бы не выпил три рюмки текилы и не привел сюда малознакомых людей, тем вечером они бы все легли спать, проснулись бы утром вместе и провели вместе день, и следующий, и следующий, а потом вернулись бы на юг и были бы вместе остаток жизни. Кирсти бы познакомилась с нормальным парнем, и у Грея появился бы зять, а потом племянник или племянница. Может, он даже сам бы обзавелся женой и детьми. Его мать отнеслась бы к опустевшему гнезду как нормальный человек, не как замученный тревогами невротик. Его отец постарел бы, поседел, и они оставались бы нормальной, скучной и идеальной семьей до скончания времен.

Он один виноват во всем. Во всем. Во всем.

На булыжной мостовой появляется Дерри с ключами от дома Элис в руке. Она с удивлением смотрит на них.

– Спасибо, что предупредили, куда пойдете, – иронизирует она. – Я вернулась в кафе, и женщина на улице сказала, что вы все отправились сюда.

Элис извиняется, Дерри пожимает плечами и прячет руки в карманы. Все направляются обратно в город. Фрэнк оказывается рядом с Дерри. Какое-то время они идут молча, но потом Дерри спрашивает:

– Так что, Фрэнк, ты убил его?

– Кого? – изумленно переспрашивает Фрэнк.

– Марка Тейта. Ты его убил? Ты постоянно смотришь на свои пальцы, – она опускает взгляд на его руки, – как будто не узнаешь их. Как будто они тебе не принадлежат. Ведь… Это было бы логичным объяснением. Объяснило бы твою потерю памяти, твой полуночный побег в никуда. Разве нет?

Фрэнк смотрит на Дерри, пытаясь понять ее мотивы. Она испытывает его? Атакует? Или пытается поделиться интересной теорией?

– Я правда не знаю, – признается он. – Да, я мог его убить. Вполне мог. Своими руками.

– И если убил?

– Тогда он заслужил смерть. А я заслужил тюрьму.

Он пожимает плечами, освобожденный и уравновешенный этой мыслью.

Остаток пути они проходят молча.

56

У Марка снова зазвонил телефон.

Грей замер, отступил на шаг, запустил пальцы в волосы. Встревоженная жена. Он представил, как она нервно сидит на краешке дивана, сжимая в руке платок, и нажимает на кнопку звонка, как безумная, снова и снова. Она продолжит названивать, пока не сядет батарея. Грей наклонился, выдернул трубку из кармана Марка, издал дикий, раскатистый боевой вопль и швырнул его прочь. Он ударился о вытяжку с жутким треском, проехал по полу и закатился в дальний угол. Лампа на вытяжке зашипела и заморгала. Наступило молчание, и Грей почувствовал облегчение.

– Молодец, придурок, – сказал Марк. – Теперь она испугается еще сильнее. Ты настоящий лузер.

Ярость моментально вернулась, став в два раза жарче и сильнее.

И Грей наконец поддался первобытному порыву, одолевавшему его с того момента, как он впервые увидел Марка Тейта двадцать два года назад. Он подошел к Марку Тейту, сомкнул руки на его шее и мысленно зааплодировал себе, наблюдая, как его пальцы лишают Марка Тейта дыхания. Пальцы сжимались все сильнее, сильнее… Наконец Марк ослаб, перестал сопротивляться, смягчился, осел. Он больше не дышал и заткнулся – навсегда.

Когда они поднимаются на скалу, к дому Китти, Фрэнк берет Элис за руку и взволнованно прижимает к себе.

Она поворачивается и смотрит на него. Он с изумлением понимает, что она сейчас для него самый родной человек в мире. И что он может больше никогда не увидеть это лицо после того, что собирается рассказать.

– Я вспомнил. Я задушил его. И он мертв.

– Черт… Ты уверен?

– Абсолютно.

Она кладет руку ему на затылок и гладит по волосам. От этого жеста ему хочется плакать.

Они обмениваются взглядами. Фрэнк кивает.

Элис поворачивается к остальным.

– Фрэнк вспомнил, – печально объявляет она. – Марк мертв. Фрэнк говорит, что убил его.

Наступает резкое, ужасающее молчание. Наконец Дерри произносит:

– Ну и молодец, Фрэнк. Этот ублюдок давно напрашивался.

57

Лили видит, как они стоят возле дома и оживленно беседуют. Она вздыхает, выпрямляет спину и направляется к ним с бодрым приветствием:

– Привет!

Все поворачиваются, и она вздрагивает.

– Что случилось? – спрашивает она.

Все обмениваются тревожными взглядами, и женщина по имени Лесли отвечает:

– Ничего. Все хорошо. Есть новости?

Лили снова вздыхает. Ее быстрое расследование почти ни к чему не привело. Последний раз Китти Тейт видели в Рэдинхауз-Бэй примерно два года назад – хозяйка магазина дорогой обуви. Китти сказала ей, что заехала на один день, чтобы показать покупателю фортепиано, но оставаться на ночь не станет и отправится под вечер домой. Она примерила пару кожаных туфель, но ничего не купила. Она выглядела несчастной.

Никто точно не знал, где сейчас живет Китти. Почти все отвечали: «В Харрогейте». И все.

– Говорят, ее здесь не было много лет, – отвечает Лили. – Но я знаю, что была. Она была здесь вчера. Это просто загадка, – она пожимает плечами.

– А твой друг? Который едет в пустую квартиру? Есть от него новости?

Она качает головой:

– Я звонила ему несколько минут назад. Он ехал на поезде, был в двадцати минутах от города. Придется подождать.

– Ну что, – говорит Лесли, глядя на дом. – Пойдем?

Мужчина, Фрэнк, ведет себя очень странно, когда заходит внутрь. Двигается осторожно и медленно, неосознанно прикасаясь к стенам и другим поверхностям. Смотрит вверх, потом вниз, и Лили замечает, что у него трясутся руки.

– Все точно так же, – говорит он. – Так же, как было. Только… – он поворачивается к Элис, – все какое-то мертвое…

«Да, – думает Лили. – Да. Это мертвый дом».

– Но в одной комнате сохранилась жизнь, – говорит она. – Пошли.

Они молча следуют за ней наверх.

На втором лестничном пролете Фрэнка начинает трясти.

– Он привел нас сюда. Загнал нас. А здесь, – он показывает на ступеньку, на которой стоит, – он повалил мою сестру и попытался изнасиловать у меня на глазах.

Он опускается на колени и проводит пальцами по старому ковру.

– Смотрите, кровь. Это кровь Марка. С его головы. Когда я рассек ее крючком для вешалки. Ваш муж, – обращается он вдруг непосредственно к Лили, – у него есть шрам? Под волосами? Примерно здесь?

Он показывает на макушку.

– У моего мужа очень густые волосы, – говорит Лили. – Я бы не заметила.

Но это ложь. Она чувствовала шрам, о котором он говорит, нащупала его ночью, когда зарывалась пальцами в волосы Карла. У него там есть полоска кожи, жесткая, как кусочек старой жвачки. Однажды она про него даже спросила, и он ответил, что поранился в детстве. После этого она полюбила шрам как частичку Карла и символ его личной истории, которой он так редко делился. Она искала его во время любовных игр, проводила по нему пальцами, мимолетно, тайком. А теперь этот шрам стал доказательством. Доказательством того, что мужчина, которого она любила сильнее всего на свете, ради которого бросила семью, пожертвовала домом и своей жизнью, оказался жестоким и злым человеком.

Она заставляет себя об этом забыть и ведет всех в комнату на чердаке.

– Та самая комната, – говорит Фрэнк, когда она открывает дверь. – Комната, где он нас запер. Только выглядит совсем иначе.

Они стоят, разглядывая пустое помещение.

– Итак, разделимся, – предлагает Лесли. – Нам нужно тщательно обыскать это место и найти адрес хозяйки.

Вскоре Элис находит его на транспортной накладной в задней части ящика старого шкафа на кухне.

Миссис Китти Тейт

Олд Ректори

Коксуолд

Харрогейт

YO61 3FG

Все смотрят на бумажку. Лили не знает, что думать. Она хочет познакомиться с этой женщиной, которая по какой-то причине защитила Карла от полиции много лет назад, изобразила его мать по телефону в день свадьбы, с этой печальной, одинокой женщиной, которая пахнет жасмином, носит красивую одежду и прячется от жителей этого городка в мертвом доме на холме. Лили хочет встретиться с ней, чтобы во всем разобраться. Но еще она боится, боится услышать вещи, из-за которых возненавидит Карла. Потому что пока она его ненавидеть не может. Знает, что должна, но не может.

В этот момент раздается звонок – это Расс. Она смотрит на телефон, потом на окружающих, и они смотрят на нее со страхом, тревогой и нетерпением. Она глубоко вздыхает и берет трубку.

– Алло, Расс. Ты уже там?

– Да, я здесь. Но Карла здесь нет.

Она убирает волосы с лица и вздыхает.

– Ты уверен, что не ошибся местом?

– Да. Да. Квартира один. «Бульвар Вульфс Хилл». Он точно был здесь, я вижу веревки, стяжки, полный бардак. Думаю… Он, скажем так, провел здесь какое-то время. Но теперь его нет. Он ушел.

От облегчения у нее екает сердце.

– Ой, слава богу. Слава богу.

Остальные смотрят на нее, широко раскрыв глаза.

– Ну, да, – продолжает Расс. – С одной стороны, это хорошо. Но с другой… Ты знаешь, где он? Что делает? Лили, он может быть опасен, ты понимаешь?

Она рассерженно вздыхает, понимая, что он прав, но не в силах совладать с эмоциями.

– Только не для меня.

Лили вешает трубку.

Остальные выжидательно смотрят на нее.

– Его там нет, – сообщает она.

– Получается, он сбежал? – спрашивает Элис. Вид у нее изумленный.

Лили вздыхает.

– Да. Освободился и сбежал.

Она старается не думать о том, что он не попытался с ней связаться, не отыскал ее.

Дерри и Элис поворачиваются и вопросительно смотрят на Фрэнка.

– Так ты его не убивал? – спрашивает Элис.

У него бледный, потрясенный вид.

– Не знаю. Я думал… Но может, и нет. Может, он просто потерял сознание? Правда не знаю.

Наступает всеобщее молчание.

Потом Лесли смотрит на часы и говорит:

– Так. Сейчас четверть первого. Я съезжу в офис и скажу, чтобы сегодня меня не ждали. Потом поеду в Коксуолд и отыщу Китти Тейт. У вас какие планы?

Дерри говорит Элис, что заберет Роману из школы, и остальные остаются ждать, когда подъедет Лесли. Они садятся на ступени большого белого дома в неловком молчании. Стоит прекрасная погода: бледно-голубое небо и мягкий бриз, играющий с цветками вишни.

Наконец Лили поворачивается к Фрэнку и говорит:

– Значит, ты думал, что убил его?

Он удивленно смотрит на нее, словно забыв о ее существовании. Потом кивает и просто отвечает:

– Да. Думал, – он отворачивается и смотрит на свои руки. – Человек, которого ты любишь, – чудовище, – тихо добавляет он.

– А ты? Ты пытался его убить. Бросил, считая мертвым.

Фрэнк вздыхает. Воцаряется тишина. Слышны только отдаленные крики чаек, щебет маленьких птичек в живой изгороди, песня зяблика высоко на дереве.

– Я был не прав, – наконец отвечает он. – Но я не чудовище.

58

Несмотря на обилие тем для обсуждения, поездка из Рэдинхауз-Бэй в Коксуолд проходит на удивление тихо. Лесли делает несколько срочных звонков по поводу других материалов, над которыми работает: женщина, изнасилованная в Халле, три филиппинца, найденных мертвыми в трюме корабля, стоящего в доках Гула, реакция жителей на закрытие популярного паба в Беверли.

Элис отключается и смотрит в окно. Пейзаж красив: испещренные солнцем поля сурепки и подсолнухов. Потом она поворачивается к Фрэнку. Он, притихнув, тоже смотрит в окно.

– Как думаешь, где он? – спрашивает Элис.

Фрэнк пожимает плечами:

– Он и раньше исчезал. Может быть где угодно.

Она понижает голос:

– То, о чем ты рассказывал, – она изображает, будто душит человека, – ты уверен, что это было? Ты точно это сделал?

– Уверен, – твердо говорит он. – Было.

Элис кивает. Невозможно представить, что сейчас творится в голове у Фрэнка. Она вспоминает его в ту первую ночь, босоногого, только что вышедшего из ванны, в толстовке Кая. Тогда он был опустошенным, не обремененным воспоминаниями. Но теперь изменился, потяжелел под грузом вновь обретенных воспоминаний.

Они проезжают дорожный знак «Коксуолд». Через минуту навигатор сообщает Лесли, что пора повернуть направо. Последняя часть пути проходит в молчании. Элис любуется живописной деревушкой: широкая дорога с ярко-зелеными газонами по сторонам, ведущая к красивым домам из светлого камня, с трактирами и маленькими кафе. Они проезжают солидную церковь на вершине холма, и навигатор сообщает, что теперь надо повернуть налево, на узкую дорогу, уводящую в сторону от деревни. Перед ними возникает внушительный особняк с тремя крыльями, с посыпанным гравием подъездом и старыми деревьями. Огромная магнолия в цвету занимает центральное место перед входом.

Лесли заглушает двигатель, и какое-то время они все смотрят на дом.

– Я пойду, – заявляет Лили, отстегивая ремень. – Мы с ней все-таки связаны, поэтому пойду я.

Лесли начинает протестовать, но Лили резко выставляет ладонь перед ее лицом и настаивает:

– Нет. Я приехала сюда одна, чтобы отыскать эту женщину. Вы все тут ни при чем.

– Эмм… прошу прощения, – говорит Лесли, – но без нас вы до сих пор шатались бы по Рэдинхауз-Бэй, блуждая от магазина к магазину со своим альбомчиком в руках. Извините, но у Фрэнка и Элис не меньше прав на разговор с этой женщиной, чем у вас. Ее племянник разрушил жизнь Фрэнка, сотворив бог знает что с его семьей. Пойдем все вместе, или я разворачиваюсь и мы едем домой.

– Вас интересует только история.

– Да. Разумеется, меня интересует история. Это моя работа. Но это не значит, что меня не волнует итог истории или ее участники.

– Хорошо, – сдается Лили после обиженного молчания, напомнив Элис обеих дочерей. – Пойдемте все вместе.

Передняя дверь находится в левой части дома. Лесли звонит в звонок. Раздается стук каблуков по плитке, открывается дверь, которую удерживает цепочка, и появляется лицо женщины, бледное и красивое: впалые щеки, розовые губы, пышные светлые волосы с проседью, аромат жасмина.

– Здравствуйте! – спокойно приветствует их она, но потом, разглядев, начинает беспокоиться: – Ой! Простите, я ожидаю доставку. Чем могу помочь?

– Меня зовут Лили, – представляется Лили, – мы с вами говорили вчера по телефону. Я жена вашего племянника, Марка.

– Не глупите. Марк умер.

– Вообще-то нет, – вмешивается Лесли, выходя вперед. – Мы знаем, что он жив, благодаря этому человеку, – она показывает на Фрэнка. – На прошлой неделе он запер вашего «мертвого» племянника в пустой квартире, и тот рассказал всю правду, в том числе как вы забрали его с берега в ночь, когда он якобы утонул, отвезли домой и сохранили все в тайне даже от его матери.

Китти Тейт подозрительно смотрит на Лесли.

– А вы кто такая?

– Лесли Уэйд, – протягивает руку Лесли. – «Рэдинхауз Газетт».

Китти пытается захлопнуть дверь прямо у них перед носом, но Лесли успевает просунуть в дверную щель ногу.

– Я работаю неофициально. Просто помогаю. Никакой огласки нет. Пока. А если и будет, то в виде исследовательской статьи, с большим охватом, полным интервью, без непристойностей.

Китти снова пытается закрыть дверь.

– Посмотрите! – продолжает Лесли. – Видите этого человека? Это Грэхем Росс. Помните его? Китти, это брат Кирсти. Мальчик, который приходил в ваш дом, которого ваш племянник взял в заложники и сломал ему руку. Истязал. Он прожил всю жизнь в неопределенности, потому что не мог вспомнить, что случилось той ночью, – она прерывается, удерживая дверь от попыток Китти ее захлопнуть. – А теперь он вспомнил. Вспомнил, что сделал Марк Тейт. Китти, вы ему обязаны. Обязаны рассказать, что знаете.

Китти вдруг отпускает дверь и выглядывает наружу. Смотрит на Фрэнка и вздыхает. Ее глаза наполняются слезами.

– Бедный мальчик.

Потом она выпрямляется и поворачивается к Лесли:

– Он может войти. Но только он один.

– Но как же так! – возмущается Лили.

Не обращая внимания, Китти обращается к Фрэнку:

– Пожалуйста, заходи. Я расскажу тебе все, что смогу.

Фрэнк смотрит на Элис, потом – на Китти.

– Пожалуйста, можно я возьму подругу? Элис обо мне заботилась. Она ни при чем. Просто хороший человек.

Китти коротко кивает и распахивает перед ними дверь.

Они поворачиваются к Лили и Лесли с улыбками сожаления.

– Ну, пойдем, попробуем пока кремовый чай? – предлагает Лесли.

– Что такое кремовый чай?

– Такая еда. Пошли.

Китти проводит их на кухню. Помещение отделано темным деревом и белоснежным пластиком, над центральным островом висят светильники, в другом конце стоят два больших дивана. Французские окна выходят в ухоженный сад. Китти сажает их за стол, заваривает чай в большом чайнике в горошек и открывает пачку имбирного печенья.

Наконец она разглаживает темно-синие брюки и садится.

– Мне так жаль, – говорит она Фрэнку. – Так жаль твоего отца и твою сестру, и так хотелось бы… – она вздыхает. – Я так и знала. В тот день, когда он вернулся с пляжа, рассказал про «милую семью» и попросил приготовить пирог, я сразу поняла: что-то не так. Добром это не закончится. Марк всегда был… – она умолкает, снимает с чайника крышку, помешивает и закрывает снова. – Проблемным. Брат моего мужа с женой усыновили его уже в довольно взрослом возрасте. То ли в восемь, то ли в девять лет. Их дочь была уже подростком, стала более независимой, и им, видимо, захотелось все повторить. Но с младенцем они возиться были не готовы. Поэтому решили взять ребенка постарше. А Марк был таким красивым маленьким мальчиком, они просто влюбились в него и не думали о последствиях и возможных проблемах с ребенком, пережившим жестокое обращение. Они думали, что смогут залечить его раны и наверстать упущенное, но, увы, ошибались. Его жестокость была врожденной.

Она наливает чай в три чашки, ставит чайник на подставку и передает Элис молочник:

– Добавляйте молоко по своему вкусу. В общем, они не смогли с ним справиться. Марк хотел все и сразу: лучшую одежду, лучшие игрушки, все время и внимание родителей. Его сестра, Камилла, уехала жить к друзьям, когда ей исполнилось семнадцать, – не смогла этого выносить. Но, по какой-то неведомой причине, со мной и с моим мужем Марк вел себя нормально. Может, потому что у нас не было своих детей. Потому что он жил не с нами и мы не пытались его воспитывать. У нас была вся эта земля, – она показывает в окно, – собаки, большой дом у моря. Он проводил у нас каникулы и большую часть выходных. И с ним никогда не было легко. Марк никогда не был простым ребенком. Но с нами он становился не таким сложным. У меня с ним была особенно крепкая связь. Но когда он стал старше… – Она передает Элис тарелку с печеньем. – Я начала замечать проявления его темной стороны. Особенно рядом с девушками. Он был задирой. Думал, что девушки должны исполнять все его пожелания. Я видела, как ужасно он обращается с милыми девушками, которые приходили к нам домой, очарованные его красотой, – Китти со вздохом качает головой. – Уже тогда я начала беспокоиться, что однажды может случиться что-то плохое. Но он приходил к нам, приносил сумку с вещами, коробку конфет и обнимал меня. Я любила его объятия. Моему мужу никогда не нравилось обниматься, а мне, видимо, этого не хватало. Он приходил, брал собак и часами бросал им мяч, я смотрела на него и думала: он перерастет все свои глупости, встретит чудесную девушку, образумится и все будет прекрасно.

Но потом мой муж умер, – Китти вздыхает. – Это стало для Марка ударом. Думаю, он почему-то винил в этом меня. Объятиям пришел конец. Как и конфетам, веселью и смеху. Должна признать, его присутствие стало для меня довольно тягостным. К этому моменту он окончательно отдалился от родителей и жил у нас. Они отреклись от него, когда ему было восемнадцать, после того случая…

– Случая? Какого случая? – спрашивает Фрэнк.

Китти снова разглаживает брюки.

– С девушкой. Подругой его сестры. До суда дело не дошло, но ситуация была неприятная, и родители решили окончательно разорвать отношения. Непростительный поступок, – она медленно качает головой. – Сначала я была благодарна, что он рядом со мной после смерти мужа, но через несколько недель он… Жить с ним становилось все сложнее. Тем летом мы отправились в Рэдинхауз-Бэй, как делали много лет. Я надеялась, там станет полегче. Но там он начал злиться еще сильнее, злиться на меня, злиться на весь мир. В нем была… Какая-то враждебность. Я начала запирать дверь спальни на замок.

Китти посмотрела на них, подчеркивая резкость последней фразы.

– Но однажды он ворвался в дом, переполненный радостью, заговорил о пироге и о вас, «милой семье». Я догадалась, что дело в девушке, и в глубине души понадеялась: может, это она? Загадочная девушка, которая образумит его. А потом вы пришли в гости, и я увидела малышку Кирсти: такую юную, невинную, совершенно неспособную справиться с раненой душой Марка. И у меня упало сердце.

Элис смотрит на Фрэнка. Интересно, о чем он думает? Он выглядит таким закрытым, таким отчужденным.

– Итак, – продолжала Китти, поглаживая пальцами чашку, – он ходил с ней гулять, был от нее без ума, дарил цветы, водил ее в кино, а потом вдруг пришел домой и заявил, что все кончено, что ему плевать, вернее, «насрать», что он найдет и получше, а она просто маленькая… – Китти осекается. – В общем, он произносил не самые лучшие слова. Но это продлилось всего несколько дней, потом он вроде пришел в себя, приехала его знакомая девушка, он сказал, певица. Он собрался с друзьями на ее выступление. Я испытала облегчение. Большое облегчение. Казалось, он наконец смог пережить смерть моего мужа. Странное увлечение твоей сестрой как будто осталось в прошлом. Он попросил меня уехать на одну ночь, хотел пригласить друзей после концерта и, может, каких-то приятелей из города. Пообещал, что вечеринка ограничится баром. Что все будет под контролем. И разумеется, я согласилась. Я была готова на все, лишь бы он стал немного счастливее. И уехала сюда на одну ночь. Мне даже хотелось побыть одной, отдохнуть от Марка. Но потом… – у нее на щеке дергается мускул, и она стучит ногтями по чашке. – Звонок из телефонной будки, примерно в час ночи. «У меня проблемы». Боже. Никогда не забуду. У меня проблемы. Казалось, я ждала этого звонка с нашей самой первой встречи. И вот. Он едва дышал от боли. «Я умираю», – повторял он. Я умираю! Он не позволил мне вызвать полицию. Я даже не спросила почему – в глубине души я знала причину. Не что случилось, но почему. Я сразу села в машину и приехала за ним в Миддлхерст-Бэй. Он сидел на камнях, в луже крови. Он был бело-синего цвета. Словно труп, выброшенный на берег. Я припарковалась и спустилась вниз по камням, в совершенно неудобных туфлях – я надела первые, что попались под руку. По дороге я порезала чем-то ногу. У меня до сих пор есть шрам. Вот здесь, – она закатывает аккуратные брюки и показывает бледный вертикальный шрам на левой голени. Медленно расправляет штанину и продолжает: – Море той ночью было оглушительно-бурным. Я видела спасателей с фонариками на лодках, видела синие огни в городе. Той ночью старый сонный Рэдинхауз-Бэй ожил. Никогда не забуду. Я спустилась к нему и умудрилась поднять его на ноги. У нас было всего несколько минут. А потом он показал на откос внизу. «Проверь, – сказал он, – мертва ли она».

Фрэнк каменеет, у него расправляются плечи.

– Я спустилась по скалам вниз и увидела ее…

– Ее? – резко переспрашивает Элис. – Вы имеете в виду Кирсти?

– Да, – отвечает Китти. – Конечно. Марк вам не сказал?

– Не сказал что? – голос Фрэнка напоминает мягкий стон.

– Ох, – похоже, Китти растерянна. – Я думала… Что именно он вам сказал?

– Что он отпустил ее. Что она «исчезла» и он никак не мог ей помочь.

– Ох, – Китти бледнеет, ее пальцы находят жемчужину, висящую на золотой цепочке на шее. – Я… Я… Я не знала, что произошло. Сначала я подумала, что они перебрали, полезли в море и потом он пытался ее спасти. Я подошла к ней и проверила пульс, она была еще жива. Но без сознания.

– И вы не вызвали «Скорую помощь»? – жилы на шее Фрэнка напрягаются от ярости. – Вы не…

– Он приставил мне к горлу нож.

– Кто? – скептически спрашивает Фрэнк. – Марк? Я думал, он был ранен? Потерял много крови?

– Он был ранен. Ну, мне так казалось. Когда я вернулась от Кирсти и он спросил: «Ну что?», я ответила: «Она дышит». Он сказал: «Поехали отсюда скорее!» Разумеется, я отказалась. Разумеется. Я сказала: «Нет, я вызову врача!» Тогда он поднялся на ноги и вытащил нож. Обхватил меня сзади, приставив нож к горлу, и я подумала: «Вот и все. Сейчас он убьет меня».

Китти умолкает, чтобы сделать глоток чая.

– Мы отнесли твою сестру ко мне в машину и положили на заднее сиденье.

– Она была еще жива? – не веря своим ушам, уточнил Фрэнк.

– Еще жива. Да. Была жива.

– А вы… Пытались привести ее в чувство?

– Он бы мне не позволил.

– И она умерла? Да?

На глазах у Китти выступают слезы. Она кивает.

– Очень скоро. Мы были на полпути домой.

– На заднем сиденье вашей машины?

Китти начинает плакать. Слезы текут по впалым щекам, и она вытирает их пальцами.

– Мне ужасно жаль. Просто я… Я так испугалась. У него был нож. Я не знала…

– Где она? – Фрэнк тоже плачет. – Где Кирсти?

– Она… О боже. Мне ужасно, ужасно жаль. Мы припарковали машину у меня в заднем гараже, – она показывает в дальнюю часть своего прекрасного сада. – И просидели там несколько часов. В буквальном смысле. С Кирсти на заднем сиденье. У меня была истерика. Жуткая истерика. Мы ждали стука в дверь. Ждали воя сирен, – она на мгновение закрывает лицо руками. – Мы включили местное новостное радио. Ждали и ждали, пока на следующий день наконец не услышали: поиски прекращены. Местные жители на своих лодках все еще надеялись найти тела, но официальные поиски прекратились. Тем вечером ко мне зашел вежливый полицейский и сообщил новости. Марка и твою сестру считали утонувшими. Твой отец был героем, который пытался спасти их ценой собственной жизни. О тебе ничего не сказали. Мне пришлось изобразить шок.

– Но что вы сделали с моей сестрой? – глухо спрашивает Фрэнк. Он поднимается на ноги. – Где она?

Китти съеживается, словно пытаясь исчезнуть. Потом поднимается на ноги и говорит:

– Пойдем.

Элис с Фрэнком встревоженно переглядываются.

– Просто пойдем.

Они встают и следуют за Китти к французским окнам. Она вытаскивает из-за занавески ключ и отпирает дверь. Ведет их через сад, украшенный клумбами с луговыми цветами, заросшими лишайником, кадками и плакучими ивами, в самый дальний конец, где виднеются поля. Там растет дуб, старый и огромный, гигантский шар зеленой листвы на фоне ярко-синего неба.

Китти останавливается рядом с розовым кустом, усыпанным маленькими белыми бутонами.

– Кирсти здесь.

– Вы похоронили ее?

– Нет, не я. Конечно, не я! Ее похоронил Марк. Запер меня в доме и ее похоронил. А я посадила розовый куст. Потом.

Фрэнк опускается на колени, на мягкую весеннюю траву. Опускает ладони и гладит землю. А потом, сдерживая ярость, смотрит на Китти.

– Все эти годы, – надтреснутым голосом говорит он. – Моя мама…

– Не прошло ни дня, чтобы я не думала о твоей маме.

Фрэнк снова поднимает на нее сердитый взгляд:

– Где он? Вы знаете, где он?

– Нет. Не знаю. Мы не общались с того дня, как он заставил меня поговорить по телефону с той девушкой и сделать вид, что я его мать. Не знаю зачем. Видимо, чтобы мне досадить. Сделать больно, – она вздыхает. – Я пожелала ему удачи и сказала, что исчезаю из его жизни, хотя и так почти в ней не участвовала. С тех пор как он сменил паспорт. Ему стало слишком опасно приезжать ко мне или разговаривать со мной. Я сказала, что больше не хочу участвовать в этом фарсе. Выслала ему денег. И понадеялась, что он наконец успокоится и начнет нормальную жизнь. Судя по голосу, эта девушка… Вполне самодостаточна. Я услышала в ее голосе силу. И решила уйти из его жизни.

Фрэнк по-прежнему смотрит на землю, где двадцать два года назад похоронили его сестру. Он разбит.

Элис опускается рядом и обнимает его за плечи.

Он смотрит на Китти.

– Какие были ее последние слова?

Его вопрос пропитан горечью.

– Грэхем, слов не было. Она даже не открывала глаз.

– Я не понимаю, – по его щекам струятся слезы. – Все эти годы вы сидели в своей дизайнерской кухне. Обедали. Смотрели телевизор. Любовались видом, зная, что она там? Как вы могли?

– Но я здесь не живу! – восклицает Китти. – Разумеется, нет! Я живу в Рэдинхауз-Бэй, на чердаке. Я ненавижу это место! Мне очень хочется продать этот дом и куда-нибудь переехать. Но я не могу. Как можно продать дом с телом в саду? Я приехала сюда только из-за той девушки, которая сейчас с вами, – она указывает жестом на входную дверь. – Она мне звонила. Вчера утром. Не знаю, зачем я ответила, правда не знаю. Она дозванивалась часами. Я думала, это Марк, и не отвечала. Наконец звонки прекратились, и через полчаса отобразился другой номер, мобильный. Я инстинктивно, не задумываясь, сняла трубку. Боже. А потом зазвонили в дверной звонок, и я подумала – это она! Побросала в сумку все вещи и сбежала.

– Но мы там были, – говорит Элис. – Это мы звонили в звонок. Мы не видели, как вы уезжали. И машины снаружи не было.

Китти вздыхает.

– Я ушла через заднюю дверь, спустилась по наскальным ступеням. Я оставляю машину внизу, на пляжной парковке. Не хочу, чтобы люди знали, что я здесь. Предпочитаю быть… Невидимкой. И поэтому я здесь, Грэхем, в этом ужасном, губительном доме. Не из-за бессердечности. Честное слово, мое сердце не прекращало болеть с той ночи, как умерла твоя сестра. Ни на секунду.

Разговор смолкает, но все трое остаются на местах: Китти и Элис стоят, Фрэнк опустился на колени возле розового куста. Ужасная немая сцена скорби, вины, ужаса и лжи.

Наконец Элис медленно поворачивается к дому и говорит:

– Нужно увидеть остальных. И сделать несколько звонков.

59

Лили изучает еду, стоящую перед ней. Большая булка, которую официантка опустила на ее блюдце со звуком, напоминающим удар камня. Две тарелки – одна над другой, – соединенные серебряным стержнем. На них – множество маленьких пирожных, и некоторые настолько красивы, что их жалко есть. Крошечные, словно детские, сэндвичи. Один из них только с огурцом.

Лесли разливает чай по маленьким чашечкам и с интересом смотрит на Лили.

– Ну, рассказывай. За что ты полюбила Марка?

Лили пожимает плечами. Это вовсе не дружелюбный вопрос. На самом деле, Лесли имеет в виду: Как тебя угораздило выйти замуж за такого монстра?

– Я полюбила его, потому что он был добрым. И красивым. И сильным. Потому что он уважал меня. И мою семью. Потому что я чувствовала внутри него боль и хотела помочь ему с ней справиться. Я влюбилась в него, потому что он был именно таким мужчиной, о котором я мечтала.

– Но ты никогда ничего не чувствовала? Что с ним что-то не так? И он что-то скрывает?

– Нет. Никогда. Мы были счастливы.

– Почему же он не нашел тебя?

– Мы же не знаем, когда ему удалось сбежать. Возможно, вчера вечером или сегодня утром. Может, он искал меня в квартире. И не нашел.

– Он не звонил?

– Нет.

Лесли поднимает бровь и смотрит на нее с сожалением.

– Он пытается меня защитить. Вот и все.

– Вполне возможно. – Лесли выбирает один из маленьких сэндвичей и отправляет его в рот. Потом смотрит на Лили и говорит: – Ешь.

– Я не голодна.

Это ложь. Она умирает с голоду.

– Давай. Мы можем провести здесь несколько часов. Очень вкусно. Попробуй вот этот, – она кладет Лили на тарелку маленький сэндвич. – Ростбиф с хреном. Восхитительно.

– Нет, спасибо.

– Ну тогда хотя бы съешь свою булочку.

Лили берет в руки каменную булку, отрывает кусочек и кладет в рот. На вкус как цемент.

– На нее нужно положить сливочный варенец. И джем.

– Сливочный? Варенец? – кривит губы Лили.

– Ой, ради бога, – Лесли передает ей маленькую миску с желтоватой массой. – Это всего лишь сливки. Боже. Наверняка вы в Украине едите разную малополезную еду. Это просто булочка с кремом. Она тебя не укусит.

Лили осторожно делает, как велела Лесли: берет немного желтого крема, чуть-чуть джема, кладет в рот и решает, что ей вполне нравится. Хотя ничего не говорит.

– Что будешь делать? – спрашивает Лесли. – Если его найдут? Отправят в тюрьму? Куда ты пойдешь?

Лили вздыхает.

– Я даже не думала об этом. Возможно, поеду домой. В конце концов, мое свидетельство о браке – недействительно. Мне не позволят здесь остаться.

– А ты хочешь остаться?

– Да. Думаю, да. Я считаю, что была готова покинуть Киев, попробовать себя где-нибудь еще. Но пока мне ничего не удалось. Хотелось бы остаться. Но, – она пожимает плечами, – такова жизнь.

– Какая у тебя профессия? – спрашивает Лесли.

– Я учусь на бухгалтера.

Лесли снова поднимает бровь – на этот раз не со скепсисом, а с удивлением. Очевидно, по ее мнению, Лили совсем не похожа на бухгалтера. Может, это и хорошо.

У Лесли звонит телефон, и она снова орет в трубку, раздавая указания. Она выходит на тротуар и начинает ходить туда-сюда, отчаянно жестикулируя. Наблюдая за ней, Лили посещает странная мысль: когда-нибудь, в старости, она хотела бы стать похожей на нее.

Лили съедает булочку и начинает исследовать остальную еду. К возвращению Лесли она съедает три маленьких сэндвича и пирожное с сиреневыми цветочками. Лесли понимающе улыбается.

– Интересно, что там происходит? – говорит Лили.

– Да, – печально вздыхает Лесли. – Мне тоже.

В этот самый момент над дверью звенит маленький медный колокольчик, и в кафе заходят Элис и Фрэнк. Похоже, оба в шоке. Вид у них довольно плачевный. Элис помогает Фрэнку сесть и заказывает чай.

– Что? – спрашивает Лили. – Что там? Вы нашли его?

– Нет, – отвечает Элис. – Нет. Его там нет, и Китти не знает, где он. Но он где-то на свободе, и он опасен.

– Опасен? – Лили пристально смотрит на нее. – Что вы имеете в виду?

Элис терпеливо пересказывает им историю – такую печальную, ужасную и мрачную и при этом такую правдоподобную, что Лили почти забывает: речь идет о ее муже. Но уже на половине истории она знает, что делать дальше. Когда Элис заканчивает рассказ, Лили уже держит в руке телефон. Все кончено. Ее любовь. Ее брак. Ее приключение. Чувства к человеку, которого она на самом деле не знала. Что там говорила на прошлой неделе мама насчет лука? Что нужно разглядеть в человеке все самое плохое, прежде чем решиться разделить с ним жизнь. У нее не было времени разглядеть худшее в Карле Монроузе, но теперь ей все показали, и – нет, она не может любить такого человека и с ним жить. А еще она не может позволить такому человеку исчезнуть и жить на свободе.

Она набирает номер сотрудника полиции Беверли Трэвис и говорит:

– Добрый день, миссис Трэвис. Это Лили Монроуз.

Раздается знакомый терпеливый вдох.

– А, миссис Монроуз, добрый день. Простите, что не связались с вами раньше. Мы по-прежнему ждем…

– Прошу вас. Возьмите листок бумаги. Записывайте. Настоящее имя моего мужа – Марк Тейт. Его считали утонувшим в городке Рэдинхауз-Бэй в августе 1993 года, в возрасте девятнадцати лет. Он виновен в – как минимум – смерти двух человек и физическом насилии над еще одним. Несколько лет назад он сменил личность, взяв имя Карл Монроуз, и в последний раз его видели во вторник, четырнадцатого апреля, примерно в семь часов вечера, в квартире номер один по адресу «Бульвар Вульфс Хилл», Лондон-Роуд, Окстед. Он очень опасен. Я и еще несколько человек попросим защиты на время, пока вы будете его искать. Спасибо.

Она слушает молчание, повисшее на другом конце линии. Представляет, как ручка Беверли Трэвис замирает над блокнотом, а челюсть отвисает.

– Где вы находитесь? – спрашивает полицейская, и Лили слышит в ее тоне незнакомые нотки участия.

Лили рассказывает.

– Никуда не уходите. Оставайтесь на месте. Я свяжусь с полицией Йоркшира. Они немедленно отправят за вами служебную машину.

Лили вешает трубку и смотрит на остальных:

– Вот и все.

Она кладет телефон на стол и чувствует, как сердце разбивается пополам.

Часть IV

Рэдинхауз Газетт

Пятница, 24 апреля 2015 г.

Местный житель арестован через двадцать лет после того, как «утонул»

Статья Лесли Уэйд

Бывший житель Коксуолда и Рэдинхауз-Бэй, Марк Тейт, 40, был арестован поздно вечером в среду по давним обвинениям в похищении и нападениях. Обширная поисковая операция была развернута полицией в трех графствах и закончилась захватом заложников в одной из гостиниц Северной Шотландии.

Тейт считался утонувшим в результате трагического инцидента на побережье Рэдинхауз-Бэй ранним утром в понедельник, 2 августа 1993 года. По предыдущим данным, вечеринка в доме его тети на Рэдинхауз-Бэй вышла из-под контроля и он, а также одна из гостей – Кирсти Росс, 15, – утонули во время ночного купания, находясь под воздействием алкоголя и наркотических веществ.

Отец Кирсти Росс, Энтони Росс, тоже погиб той ночью из-за сердечного приступа, пытаясь вытащить молодых людей из воды. Ее брат, Грэхем Росс, потерял из-за травмы память и был не в состоянии точно восстановить события, послужившие причиной трагедии.

Однако, благодаря серии необычных совпадений в начале этого месяца, Грэхем Росс, 39, смог вспомнить, что случилось той ночью. Он случайно встретил человека, в котором узнал Марка Тейта, около вокзала Виктория в центральном Лондоне. Росс проследил за мужчиной, захватил его по дороге с работы и запер в пустой квартире, недалеко от дома обвиняемого. Тот, находясь под давлением, сознался в имитации собственной смерти в ночь описываемых событий.

Ошибочно полагая, что убил Тейта, Росс отправился в Рэдинхауз-Бэй, где снова потерял память. Местная художница, Элис Лейк, 41, спасла его, обнаружив на пляже своего дома вечером в среду, 15 апреля, и все это время помогала Россу восстанавливать память.

Случайная встреча между мисс Лейк и мистером Россом, а также супругой Марка Тейта, Лилианой Монроуз, 21, в кафе «Шугар-Боул» на Хай-стрит в понедельник утром привела их к дому тети Тейта, Миссис Кэтрин Тейт, 62, из Коксуолда.

Там им наконец удалось полностью восстановить события ночи с 1 на 2 августа 1993 года, в результате чего миссис Монроуз обратилась в полицию и мистера Тейта объявили в национальный розыск.

Мистер Тейт был опознан хозяйкой гостиницы в отдаленном местечке Лох-Хорм, Инвергарри, Шотландия, по фотографии в утренней газете. Из-за отсутствия доступа к Интернету и телевидению мистер Тейт не знал, что находится в розыске, и появление полиции застало его врасплох. По данным местных источников, он захватил хозяйку заведения и ее дочь в заложники и заперся в одной из комнат. Осада длилась три часа, пока полиции не удалось выбить дверь и разоружить Тейта. В настоящее время он задержан в полицейском отделении Инвергарри по обвинению в нападении, сексуальном насилии, похищении, незаконном захоронении, подделке документов, шантаже и распространении наркотиков.

После получения результатов ДНК полиция, возможно, допросит Тейта и по делу о серии сексуальных нападений на женщин в течение последних двадцати двух лет, но эта информация пока не подтверждена.

На следующей неделе Рэдинхауз Газетт:

Эксклюзивный репортаж Лесли Уэйд о встрече Грэхема Росса с Кэтрин Тейт, когда он наконец узнал, что случилось с его сестрой много лет назад.

60

Лили заходит в квартиру. Она не была тут с воскресенья, но понимает с порога: он здесь побывал. Переложил подушки на диване. Забрал свои вещи из ванной. Исчез чемодан. Он принял душ и перевесил полотенце, именно так, как вешал всегда. Зубной щетки нет; кран блестит слишком ярко. Он съел почти всю вредную еду, которую она купила на прошлой неделе, и аккуратно сложил упаковки в мусорную корзину. Вынес пищевые отходы и положил в контейнер чистый бумажный пакет. Он забрал все деньги, которые она оставила в квартире, – около пяти сотен, – телефонную зарядку, пуховик и туристические ботинки.

А еще в раму зеркала над имитацией камина было засунуто письмо с ее именем на конверте. Она снимает пальто и вешает в прихожей. Возвращается и вынимает из рамы конверт. Садится, открывает его и читает. Ее сердце тяжко бьется под ребрами.

Милая Лили!

Я вынужден уехать, уехать куда-нибудь подальше. Хочу, чтобы ты знала: все это время я был вдали от тебя не по своей воле. Один человек схватил меня, попытался убить и бросил, думая, что я умер. Хотелось бы объяснить тебе, что произошло, но я не могу. Все слишком сложно и связано с очень давними событиями. Я вижу, что мой паспорт исчез. Полагаю, он потребовался полиции, когда ты сообщила о моем исчезновении. Возможно, они скажут, что с паспортом что-то не так. Не обращай внимания. Я – Карл Монроуз. Я всегда был Карлом Монроузом, тем мужчиной, которого ты полюбила, мужчиной, который полюбил тебя. Если они начнут рассказывать тебе о других людях, я – ни при чем. Карл Монроуз – хороший человек, у него хорошая работа и хорошая жена. Все остальное не имеет никакого значения.

Я постараюсь тебе позвонить, но пока не знаю когда. Возможно, совсем не скоро. Пожалуйста, не ищи меня. Все равно не найдешь. А если с тобой свяжется человек по имени Грэхем Росс, пожалуйста, избегай любых разговоров. Он сумасшедший, он очень опасен, и он лжец.

На нашем счету есть небольшая сумма, несколько сотен. Прикладываю карту. Пин-код – 6709. Прости, что так мало. И прости, что забрал наличные. И еще кое-что: наша квартира, к сожалению, арендована. В этом я был с тобой не совсем честен и знаю, что мог создать впечатление, будто я – ее владелец. Так что, если только ты не внесешь очередной платеж 13 мая, боюсь, тебе придется искать другое жилье. Прости за этот пробел в моей откровенности. Мне просто хотелось, чтобы ты чувствовала себя защищенной.

Каждая минута, проведенная рядом с тобой, была совершенна, Лили. Как жаль, что мы не встретились двадцать лет назад. Возможно, тогда бы ничего не случилось. Я люблю тебя сильнее, чем любил кого-либо или что-либо за всю свою дурацкую жизнь.

Оставайся такой же потрясающей, любовь моя. И прости!

Карл.

Лили складывает листок пополам и убирает в конверт. Прячет банковскую карту в сумочку и вздыхает. Пробел в моей откровенности. Просто смешно. Какая наглая ложь. Или нет? Может, ее муж и правда верил в то, что он – Карл Монроуз, хороший парень и простой человек. Может, ей удалось излечить его дурные наклонности, пусть даже на время. Она думает о несчастной женщине из Шотландии, о ее дочери-подростке и каково им было оказаться взаперти с Карлом. А потом до нее доходит: они оказались в одной комнате не с Марком Тейтом, а с Карлом Монроузом. И это ее успокаивает.

Лили прячет конверт во внешнее отделение сумочки. Она отдаст его Беверли Трэвис. Это письмо ей не нужно, даже как сувенир. Потом она быстро собирает чемодан, запихивая туда все подряд. За остальным можно вернуться завтра. Она выглядывает из окна и машет Рассу, который сидит за рулем и читает воскресную газету. Он машет в ответ, и она показывает большой палец.

Она собирается работать няней у Расса и Джо. Расс сказал, эта идея появилась у него по дороге из Рэдинхауз-Бэй. Обсудил все с Джо, у которой, видимо, был очередной приступ отчаяния из-за недосыпа, и она согласилась попробовать. Вернувшись из Йоркшира, Лили оставалась у них, пока полиция осматривала квартиру на предмет улик. Странный поворот. Ведь она даже не любит детей. Хотя Дарси оказалась вполне милым ребенком. Даже не заплакала, когда Джо первый раз дала ее подержать, только пристально посмотрела, словно говоря: Ты выглядишь нормально. Джо сказала: «Ты ей нравишься. Знаешь, что у детей генетически заложено выбирать людей с красивыми лицами? Потому что они больше похожи на детей». Лили решила, что это комплимент. Хотя, возможно, и нет.

Джо очень милая, хотя и немного нервная. Но, главное, она ужасно благодарна Лили за то, что теперь может время от времени сходить в спортзал, немного подремать в течение дня и пообедать с подругами. Они будут платить ей пятьдесят фунтов в неделю. Неплохо. Расс отдал ей свой старый ноутбук, и она сможет продолжать дистанционное обучение. И вообще, в Патни очень хорошо. Лучше, чем в Окстеде. Лили надеется, что однажды, когда она закончит учиться, у нее появится здесь собственная квартира. И возможно, когда-нибудь она выйдет замуж за какого-нибудь милого англичанина. Здешние мужчины ей очень нравятся. Насчет женщин она пока не уверена, но начинает к ним привыкать. Или они к ней.

Прежде чем покинуть квартиру, нужно сделать еще одно дело. Она открывает свою шкатулку и роется в куче броской бижутерии, привезенной из Украины в предвкушении вечеров в шикарных клубах и заполненных звездами ресторанах, как она представляла себе в своих глупых мечтах. Достает небольшой бархатный мешочек и заглядывает внутрь. Там лежат обручальные кольца, найденные в ящике Карла. Они принадлежат женщине из Уэльса по имени Аманда Джонс. Она вышла замуж за Марка Тейта в 2006 году, после головокружительного романа, который длился четыре недели. Когда она начала задавать слишком много вопросов и копаться в его вещах, пытаясь понять, за кого все-таки вышла замуж, он сбежал, сорвав кольцо с ее пальца и обозвав ее шлюхой.

Аманда Джонс узнала его по фотографии в газете и сразу отправилась в местное отделение полиции. Она снова вышла замуж, у нее маленький ребенок. Лили отправит кольца Аманде. Деньги ей пригодятся, это уж точно.

Она еще раз оглядывает квартиру, где провела десять дней, будучи замужем за человеком по имени Карл Монроуз, и закрывает за собой дверь.

Расс выезжает с парковки, и они проезжают мимо «Бульвара Вульфс Хилл». Лили смотрит в окна квартиры на втором этаже. Свет по-прежнему мигает. Она снова спрашивает себя, что особенного было в этом мерцании, почему оно так беспокоило ее в те одинокие дни. Вспоминает, как сидела на диване и набирала номер мужа, настойчиво, как безумная, снова и снова. А потом раздался резкий, громкий, звериный вопль. И – тишина. Ее звонки перестали проходить. Теперь Лили знает: это был не зверь, а Грэхем Росс, разбивший телефон ее мужа о кухонную вытяжку за мгновение до того, как попытался его задушить. Она слышала крик истерзанного человека, который наконец признал свою боль.

Она услышала его и похоронила где-то в глубинах подсознания.

На дороге мелькает знак: «Центральный Лондон, 12».

Она поворачивается к Рассу, доброму человеку, и улыбается.

61

Элис выключает в спальне верхний свет, ее лицо освещает лишь неяркая затемненная лампа. Она ставит на стол большой бокал вина, подходит к зеркалу и приглаживает тупыми ногтями растрепанные волосы. На часах 7:58. Две минуты она нервно расхаживает по комнате, каждые несколько секунд останавливаясь у зеркала, чтобы убедиться, что не стала вдруг выглядеть еще хуже. И вот наконец раздаются долгожданные мелодичные позывные скайпа. Она спешит к столу, судорожно вздыхает, прочищает горло и нажимает «ответить».

Вот и он:

– Привет, Элис.

– Привет.

Выглядит уставшим.

– Как ты там? – продолжает она.

– Я… Ну, что сказать… Так себе.

– Да?

– Ага. Похоже, у меня не слишком хорошо получается быть Греем Россом. Оказывается, я в этом полный профан.

– Ох, Фрэнк…

Он улыбается.

– Мне нравится, когда меня называют Фрэнк, – мечтательно говорит он. – Я скучаю по этому имени.

– Для меня ты всегда будешь Фрэнком, – заверяет Элис.

– Я знаю, знаю. И от этого мне…

– Как?

– Немного грустно.

– Почему?

– Потому что мне не нравится быть Греем. Представляешь, дети в школе зовут меня «Пятьдесят оттенков».

Он улыбается, и Элис громко хохочет.

– Ужасно смешно!

– Да уж. Но дело не в этом. Дело во всем. То есть… – Изображение на экране сдвигается, он поднимает и поворачивает ноутбук. – Посмотри на мою квартиру, Элис. Серьезно, только посмотри.

Камера охватывает квадратную комнату с желтыми стенами. Повсюду горы бумаг, потрепанный бежевый диван, дешевая керамическая лампа. Потом он показывает ей обшарпанную ванную с потертым ковриком и засохшим растением на подоконнике. Кухня набита грязной посудой, посреди спальни стоит незаправленная кровать, на окнах болтаются сломанные жалюзи.

– Все так, как я оставил, когда уходил. Серьезно. Так и живу.

– Видала и похуже, – говорит Элис. – А где Бренда?

– Погоди… – изображение дергается, пока Фрэнк обходит квартиру. Потом Элис слышит: – Привет, красавица, вот ты где!

Камера фокусируется на полосатой рыжей кошке, которая сидит, свернувшись на куче грязного белья.

– О, – восхищается Элис, – какая красивая!

– Она меня ненавидит, – отвечает Фрэнк. – Дуется с тех пор, как я вернулся.

Элис не может удержаться от смеха.

– Не смешно! – протестует он. – Насколько я понимаю, в этом мире она – мой единственный друг. Серьезно, Элис. Ты наверняка не захотела бы общаться со мной.

Она снова смеется.

– Нет, серьезно. Я ведь к тому же алкоголик. Или был им, – кажется, потеря памяти из меня это выбила. Слава небесам. Но боже, мусорное ведро на девяносто девять процентов забито пивными банками и бутылками из-под водки. Я не понимаю, как мне удалось так долго продержаться на работе. У меня было несколько выговоров за опоздания и плохую подготовку к урокам. И определенная репутация из-за постоянного перегара. По словам мамы, я отдалился и почти ей не звоню. Так что… – он пожимает плечами, складывает из пальцев букву «Н» и держит перед лицом: – Неудачник.

Элис улыбается.

– Что ж, – говорит она, – зато теперь мы практически на равных.

Фрэнк вздыхает, его лицо становится серьезным.

– Послушай, – говорит он, – я принял решение. Очень важное решение. Мои дела правда плохи… Я одержим чувством вины, зол, ненавижу свою жизнь и не могу двигаться дальше. Просто не могу. Я опять хожу к психотерапевту, но это не слишком помогает, и он советует на какое-то время уехать. – Он делает паузу и опускает глаза. – Он предложил мне лечь в психиатрическую лечебницу. Ненадолго. Окончательно решить проблему потери памяти. До конца разобраться с собой. И я думаю, он прав.

– И надолго ты собираешься ложиться? – Элис охватывает паника. Она собиралась пригласить его на выходные, специально освободила их, рассчитав время таким образом, чтобы он точно смог приехать.

– Понятия не имею. Минимум на четыре недели. Возможно, даже дольше. Просто… – он громко вздыхает. – Я не могу быть с кем-то в таком состоянии. Не могу быть с тобой. А я хочу быть с тобой. Очень хочу.

Элис улыбается.

– Я тоже хочу быть с тобой.

Его лицо светлеет, он распрямляет плечи.

– Покажи собак, – говорит он, – я хочу увидеть собак.

– Хорошо, – она поднимает ноутбук и относит к себе в кровать, где потягивается зевающий Грифф. Пес лениво виляет хвостом, когда слышит из компьютера голос Фрэнка.

– Ого, – удивляется Элис, – надо же! Он тебя помнит!

Она идет с ноутбуком на лестничную площадку, где сидит мрачная Хиро, недовольная, что Грифф не пускает ее в комнату Элис, и спускается вниз, где перед камином лежит Сэди, зябко подрагивая. Кай и Жасмин машут Фрэнку с дивана. Романа появляется из кухни со щеткой во рту и целует экран, оставляя разводы зубной пасты.

Фрэнк вздыхает.

– Люблю твой дом, – признается он. – Скучаю по нему. Скучаю по тебе. Я… – он осекается. – Будут похороны. Похороны Кирсти. Через несколько недель. Ты приедешь?

– Конечно, приеду.

– Хорошо, – говорит он. – Хорошо. Значит, договорились. К тому времени я стану лучше, Элис… Стану… Не знаю кем. Но точно лучше, чем сейчас, обещаю.

– Не надо ничего обещать, – отвечает она. – Просто делай, что можешь. Будь тем, кем можешь. Пусть и не идеальным. У меня очень низкие стандарты, – шутит она. – Клянусь, согласна на любые варианты.

Наконец, к ее радости, Фрэнк смеется.

– Удачи, Фрэнк, – говорит Элис. – Увидимся.

Фрэнк целует пальцы и прижимает к экрану. Элис делает то же самое. Они на мгновение замирают, соприкоснувшись пальцами через экран, и в их глазах стоят слезы.

– Увидимся, – повторяет Фрэнк.

– Буду ждать, – обещает Элис.

И потом экран гаснет.

62

Два месяца спустя

Они хоронят ее в Кройдоне. Где же еще? Точно не в Рэдинхауз-Бэй, где так ужасно оборвалась ее короткая, невинная жизнь. И не в Бьюде, где жили ее бабушка с дедушкой, где выросла ее мать и где, как выяснилось, ее убийца прожил несколько лет в конце девяностых, изнасиловал двух женщин и довел еще одну до состояния околосуицидальной депрессии.

Оставался только Кройдон. По крайней мере, день выдался прекрасный.

Элис чувствует, что вернулась домой, вновь погрузившись в хитросплетения лондонского транспорта. Чувствует, как просоленная прибрежная мамочка растворяется вдали, и представляет себя в хипстерских подвальных кафе, на изрисованных граффити детских площадках и в маленьких магазинчиках, которыми управляют люди с иностранным акцентом. Она любит Рэдинхауз-Бэй, но скучает по Лондону.

Фрэнк встречает ее на перроне в Восточном Кройдоне. Он хорошо выглядит. Он сохранил бороду, которую начал отпускать еще в Рэдинхауз-Бэй, и теперь его подбородок покрывает густая медно-коричневая поросль. Короткая стрижка, хороший черный костюм с темной клетчатой рубашкой и солидные черные ботинки. Фрэнк выглядит именно так, как должен выглядеть модный городской учитель математики. Вот только учителем он больше не работает. Школа продлила ему больничный, когда он вернулся в Кройдон, но после шести недель, проведенных в психиатрической лечебнице, Фрэнк решил, что не хочет возвращаться на работу. И теперь он безработный. Это плохо, потому что он не сможет отвезти их в «Ритц». И хорошо, потому что развязывает им руки.

– Привет, – застенчиво говорит он, нежно целуя ее в щеку и слегка обнимая. – Потрясающе выглядишь.

Элис смущенно прикасается к волосам. Она потратила много сил, чтобы привести себя в порядок. Барсучьи полоски исчезли за весьма нескромную сумму, и на ней странные утягивающие трусы, скрывающие живот. На лице макияж, нанесенный дочерью, весьма подкованной в этом вопросе, как и все ее поколение, знакомое с обучающими каналами на ютьюбе. И платье.

– Спасибо, – говорит она.

Фрэнк ведет ее к своей машине, дрянному «воксхоллу» с грязным салоном. Он извиняется за запачканные сиденья, но она просит его не беспокоиться: ведь он был у нее дома и мог убедиться, что грязь ее ничуть не смущает. Какое-то время ощущается странная неловкость. Элис так давно его не видела, что разрывается между желанием забраться к нему на колени и прижаться изо всех сил и желанием сделать вид, что ей абсолютно все равно.

– Как ты себя чувствуешь? – интересуется она.

– Хреново.

– Ну, ты ждал этого двадцать два года.

– Вот именно, – соглашается Фрэнк, глядя в боковое зеркало, прежде чем объехать паркующуюся машину. – Вот именно.

– Как мама?

– Не в себе, – отвечает он, по-прежнему глядя в зеркало и возвращаясь на свою полосу. – Совершенно не в себе. Неудивительно, ведь я был в таком раздрае. Надеюсь, сегодня она наконец обретет покой. Похоронит свою малышку. Подарит ей мир.

– Да, – говорит Элис, – я бы, наверное…

Она думает о своих детях.

– Нет, даже представить не могу. Не могу, правда.

Она нервничает из-за встречи с мамой Фрэнка. Нервничает из-за всего. Из-за тетушек и пожилых людей, из-за скорби и боли и из-за гроба с тонкими девичьими костями.

– Я привезла кое-что твоей маме, – неуверенно говорит она, прикасаясь к пакету у ног. – Надеюсь…. Даже не знаю. Это рискованно. Ей может понравиться, а может и нет. Но сначала я хотела показать это тебе.

– Конечно, – отвечает Фрэнк, глядя на пакет. – Это одна из твоих картин?

– Да. Как ты догадался?

Он улыбается.

– Ты могла привезти только подарок, сделанный от души. А в свои картины ты вкладываешь душу. К тому же я вижу кусочек рамы.

Она толкает его локтем и смеется.

– Знаешь что, – говорит он, – я еще не завтракал и сомневаюсь, что потом будет возможность поесть. Может, остановимся где-нибудь? У нас еще полно времени.

Она кивает, радуясь предлогу оттянуть встречу с семьей Фрэнка.

Он сворачивает и паркуется возле старомодного кафе.

– Возьми с собой картину. Хочу посмотреть.

Они заказывают сэндвичи, картошку в мундире, диетическую колу и две чашки чая. Обсуждают, как продвигается дело Марка Тейта, высоки ли шансы обвинительного приговора, учитывая недостаток вещественных доказательств. Говорят о женщинах, заявивших о нападениях после его ареста, о «другой жене», появление которой тоже стало полной неожиданностью. Обсуждают удивительно честный эксклюзивный репортаж Лесли Уэйд, который разошелся по всем национальным изданиям и должен расшириться до десятистраничной истории в журнале «Сандей таймс», после того как Марку Тейту вынесут приговор. Говорят о Китти Тейт, как ее арестовали вскоре после Марка и обвинили в соучастии и что сейчас она выпущена под залог до суда. После эксгумации тела Кирсти Китти сразу же продала оба дома местному застройщику по бросовой цене и теперь снимает квартиру в Рипоне. Они говорят о детях Элис и о ее собаках, о том, что теперь все учителя в школе Романы смотрят на Элис как на звезду, ведь ее имя ежедневно появлялось в газетах. Они говорят о времени, которое Фрэнк провел в больнице, и обсуждают его планы на будущее. Они болтают, как старые друзья, побывавшие некогда в необыкновенном путешествии, разделить воспоминания о котором им больше не с кем. Их взгляды встречаются, даря друг другу тепло. Она хочет взять его за руку, но ждет, когда он сделает первый шаг. Это он был разбит и собран воедино. Это он хоронит сегодня останки своей сестры. Он должен задавать тон.

– Тебе лучше? – спрашивает Элис.

Он улыбается:

– Думаю, да. Я чувствую… Чувствую… Что я больше не Грей. Но и не Фрэнк. Кажется… Я чувствую себя Грэхемом.

– И кто такой Грэхем?

– Человек, которым я должен был стать с самого начала. Понимаешь? Грэхем.

Он пристально смотрит на нее.

Она смеется.

– Грэхем, – снова произносит он. – Понимаешь? На-дежный, но амбициозный. Любящий и семейный. У него есть собака…

– У тебя есть собака?

– Нет! Нет. Метафорическая собака. Понимаешь, о чем я? У Грэхема есть интересы и друзья. Грэхем умеет рисовать и неплохо играет в футбол. Грэхем – хороший человек. Не особенно интересный, но хороший. Из Грэхема получится отличный муж.

Элис снова смеется.

– Мне нравится Грэхем, – говорит она. – Правда нравится. Но можно я, как и раньше, буду называть его Фрэнком?

– Ты можешь называть его как угодно.

– Ты к нам приедешь? – спрашивает Элис, опережая события и заранее проклиная себя за этот вопрос.

Но беспокоиться не стоило. Он кивает и улыбается.

– Я хочу приехать. Очень хочу. Приехать к тебе в гости. Когда можно?

Элис чувствует прилив облегчения.

– В любое время! – смеется она. – Хоть сейчас.

Фрэнк тоже смеется.

– Ну, прямо сейчас не получится.

– Нет, – отвечает она, – конечно, нет. Разумеется. Боже, я просто безумная старая карга, да?

– Ты не старая и совсем не карга. И я совсем не против безумства. Даже наоборот.

Он улыбается, и его рука наконец тянется через стол к ее ладони.

– Ну что, покажешь свою картину?

Элис волнуется, доставая ее из сумки. Она провела много бессонных ночей, мучительно размышляя над каждой деталью, пытаясь не переступить тонкую грань между глубоким чувством и слезливой сентиментальностью.

– Вот, – Элис пододвигает к нему картину, и ее ноготь немедленно отправляется в рот. – Что думаешь?

Это павлин. Хвост раскрыт, голова игриво склонилась набок, одна нога приподнята над землей.

– Он танцует, – тихо произносит Фрэнк.

– Да! Я так рада, что ты понял. Я боялась, что это можно принять за припадок. Жасмин сказала, он выглядит, будто он пытается взлететь. Сказала, что ей его жалко.

– Нет, – говорит Фрэнк, проводя пальцем по стакану. – Он танцует. Несомненно, танцует.

– И смотри, – она слегка поворачивает картину в свою сторону. – Обрати внимание на карты. Это Кройдон. По очевидным причинам. А вот это вот, – она показывает на другой кусок, – даже не знаю, как сказать… Я задумалась, что было бы дальше, если бы той ночью с твоей сестрой ничего не случилось. Пыталась представить, как Кирсти Росс могла бы провести свою жизнь. И подумала… Это Суссекс: возможно, она бы поступила в местный университет? А вот здесь… Крит. Возможно, первое путешествие с друзьями? А вот этот кусок это Таиланд – ну, знаешь, путешествие с рюкзаком после школы? Вот Клапхэм – она могла бы снимать там квартиру с каким-нибудь другом. Я подумала, что потом она могла выйти замуж и купить квартиру поближе к родителям, возможно, здесь… – ее палец передвигается по разным частям картины, – в Норбери. Не самое гламурное место, знаю, но, по твоим рассказам о Кирсти, у меня сложилось впечатление, что она была достаточно простой девушкой. Она жила бы по средствам. В своей зоне комфорта. – Она пожимает плечами, смущенная молчанием Фрэнка. – Наверное, это была безумная идея. Попытаться воссоздать ее утраченную жизнь. Подарить ей историю, которой у нее не было. Сделать что-то реальное.

Фрэнк смотрит на Элис, потом на картину. Тяжело вздыхает, и тут Элис замечает: он едва сдерживает слезы.

– Она идеальна, – говорит он. – Правда. Это просто невероятно. И прекрасно. И правильно.

– Думаешь, твоей маме понравится?

– Она просто влюбится в нее, – отвечает он и снова берет Элис за руку. – И в тебя. Я… – он замолкает и качает головой. – Пошли.

Солнце мягко освещает серые улицы Кройдона. В километре отсюда, в зале для прощаний с усопшими, гроб Кирсти устанавливают на белый помост, на котором розовыми розами выкладывают ее имя. Тем временем мама Кирсти прикрепляет розовую розу на лацкан черного пиджака, пока ее бабушка и дедушка распаковывают сыр и крекеры, расставляют бокалы на обеденном столе, раскладывают по тарелкам орехи и нервно поглядывают на часы.

Вокруг крематория уже собирается пресса, одетые в черное репортеры устанавливают камеры на тактичном, но рабочем расстоянии. Похороны девушки, которая больше двадцати лет пролежала, погребенная под дубом в пятистах километрах от дома, девушки, которая умерла в руках человека, которого уже называют Главным Злодеем Великобритании, девушки, которую наконец отыскал потерянный брат, не помнивший собственного имени, – это действительно громкая история. Страна захочет увидеть их лица крупным планом, когда в землю будут опускать останки их потерянной малышки.

В Рипоне, в большой, изысканной квартире с высокими окнами, выходящими на собор, Китти Тейт распаковывает очередную коробку с вещами. Она на мгновение прерывается, когда колокола отбивают очередные полчаса, и думает о том, что через полтора часа Кирсти Росс будет похоронена своей матерью, а она наконец, спустя долгих двадцать два года, снова сможет вздохнуть свободно. Она думает о предстоящем суде, о перспективе попасть в тюрьму и впадает в оцепенение. Потом думает о своем племяннике, ожидающем суда в тюрьме Брикстоуна, в абсолютном одиночестве и абсолютной уверенности в собственной невиновности, обвиняющем весь мир за все плохое, что когда-либо сделал, неспособном ни на истинную любовь, ни на сочувствие, искалеченном до самой глубины своего существа. Китти снова начинает дышать.

В Патни Лилиана Мазур держит на руках свою десятимесячную подопечную, сидя в кафе вместе с новой подругой Дашей. Даша тоже работает няней, ей тоже двадцать один, и она тоже приехала из Украины. Лили рассказывает подруге, что сегодня, спустя двадцать два года после смерти, будет похоронена девушка по имени Кирсти Росс. Она говорит, что ее тоже пригласили на похороны, но она не сможет там появиться, потому что все будут ненавидеть ее, жену мужчины, который убил Кирсти. Она признается Даше, что иногда сама ненавидит себя за то, что вышла замуж за человека, который мог сотворить такое с женщиной. Потом она отворачивается, чтобы Даша не видела ее слез. Ребенок поворачивается к ней и прижимает свою маленькую ручку к ее щеке. Лили берет эту ручку и целует ее.

А здесь, в Кройдоне, в грязном «воксхолле», припаркованном возле дома Пэм Росс, Фрэнк и Элис поворачиваются другу к другу и улыбаются.

– Ты в порядке? – спрашивает Фрэнк.

– Конечно, – отвечает Элис. – А ты?

Фрэнк кивает:

– Я так рад, что ты здесь. Ужасно рад.

– Я тоже рада, что я здесь.

– Я много говорил о тебе. Когда лечился.

– Правда? И к чему вы пришли?

– Основной вывод – мне стоит подождать. У меня пока недостаточно сил, чтобы становиться частью чьей-то жизни, – он делает паузу, и Элис задерживает дыхание. – Дело даже не в этом. Я уже стал частью твоей жизни и знаю, что это хорошо. Вопрос в том, хорошо ли для тебя стать частью моей?

– А ты хочешь, чтобы я стала? – спрашивает она слишком быстро, обрывая вопрос на вдохе.

– Да, хочу, – он поворачивается и смотрит на маленький дом слева. – Но речь уже не только обо мне, понимаешь?

Она наклоняется вперед и смотрит на дом. Он выглядит очень аккуратно. Ухоженно. Блестящий зеленый «пежо 107» на подъездной дорожке, цветные шторы на окнах, сиреневые гортензии на клумбах.

– Я могу заботиться о семье, – говорит Элис.

– Семье с таким багажом?

– Я могу почти все.

Он улыбается.

– Я знаю. Знаю, что можешь.

– О чем ты подумал? – вдруг спрашивает Элис, надеясь еще на несколько мгновений отложить это бремя и услышать что-нибудь легкое, вселяющее надежду. – Когда увидел меня первый раз. На пляже. Под дождем. Что первым пришло тебе в голову? Только честно?

Он улыбается. Берет ее за руку и отвечает:

– Я подумал, что ты такая мокрая… Я даже немного испугался.

Она шлепает его по руке и фыркает. Но понимает, почему он мог так подумать. Она годами играла роль устрашающей женщины, потому что в глубине души была полна страхов. Боялась одиночества. Боялась быть всем чужой. Боялась, что уже упустила все шансы стать счастливой, уничтожила их собственноручно.

Фрэнк обнимает Элис, кладет голову ей на плечо и говорит:

– Я тогда подумал, что ты потрясающая.

– Очень мило, – отвечает она. – Раз уж на то пошло, я подумала, что ты красивый. И тоже очень мокрый.

Он смеется и целует ее в затылок.

– Я рад, что ты меня нашла. Именно ты, а не кто-то другой.

– Я тоже.

– Пойдем?

– Да, – отвечает Элис. – Я готова.

Благодарности

Спасибо Селине Уолкер, моему редактору. Спасибо за сотни канцелярских скрепок и зажимов, за цветные стрелки и клейкие листочки. Спасибо за полную «селинизацию» моей рукописи, в присущей тебе теплой и деликатной манере. Спасибо тебе за то, что сделала мою книгу гораздо лучше.

Спасибо Джонни Геллеру, моему агенту. Спасибо за честность и внимательность и за действительно длинное электронное письмо, показавшее мне, насколько важно для тебя мое творчество. Прежде всего творчество, и только потом – карьера. Так и должно быть.

Спасибо всему коллективу «Эрроу»: Бет, Наджме, Джороджине, Джемме, Кассандре, Аслану – и Мелиссе Фор за умопомрачительную обложку.

И спасибо всем из «Куртис Браун», а особенно Катрин, Мелиссе и Люку.

Как всегда, спасибо Риченде Тодд за редактуру. С тобой очень приятно работать.

В США спасибо моему бывшему редактору в «Атриа» и моему новому редактору в «Атриа» – и ту и другую зовут Сара, и обе одинаково великолепны. Спасибо Ариэль, моему чудесному агенту. И конечно, моему издателю, несравненной Джудит Кёрр, за верность и страсть, за чудесные ужины.

Спасибо всем моим прекрасным читателям, всем продавцам и покупателям книг, и библиотекарям, которые заставляют книжный мир вращаться и дают мне возможность сидеть в кафе и писать истории. Спасибо моей семье, моим друзьям, моим соседям, людям, из которых состоит моя жизнь, без которых… и т. д. и т. п.

И последнее – но не менее важное – спасибо всем моим коллегам и друзьям-писателям. Из писателей получаются самые лучшие друзья, это чистая правда.

Примечания

1

Камера сенсорной депривации, или флоатинг-капсула, – камера, изолирующая человека от любых ощущений. Представляет собой бак, в который не проникают звуки, свет и запахи. Бак заполнен раствором высокой плотности (раствором английской соли в воде), температура которого соответствует температуре человеческого тела. Помещенный в бак человек пребывает как будто в невесомости.

Content

Лайза Джуэлл
День, когда я тебя найду

Часть I

1

2

3

4

5

6

Часть II

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Часть III

51

52

53

54

55

56

57

58

59

Часть IV

60

61

62

Благодарности

Примечания