Бернар Вербер

Древо возможностей

(Сборник)

Bernard Werber

L’Arbre Des Possibles Et Autres Histoires

Copyright © Editions Albin Michel et Bernard Werber, – Paris 2002

© Хотинская Н., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Тизиане

Предисловие

Когда я был маленьким, папа всегда рассказывал мне перед сном сказки.

И они снились мне по ночам.

В дальнейшем каждый раз, когда мир казался мне слишком сложным, я сочинял сказку, в которой прятал элементы моей проблемы. Что приносило мне немедленное успокоение.

В школе другие дети просили меня придумывать для них истории. Часто они начинались так: «Он открыл дверь и остолбенел».

Со временем эти рассказы становились все более и более фантастическими. Потом это превратилось в игру, единственным правилом которой было поставить проблему и найти по возможности неожиданное решение.

После моего первого романа мне захотелось развить эту способность быстро придумывать истории, и я проводил по часу каждый вечер за написанием новеллы. Это давало мне разрядку после дня, посвященного сочинению «толстых романов».

Эти новеллы вдохновлялись, как правило, чем-то, подмеченным на прогулке, беседой с другом или подругой, сном, бытовой сложностью, которую я хочу разрешить в написанной истории.

«Тайна цифр» навеяна разговором с моим племянником: он поведал мне, что в его классе те, кто может досчитать только до десяти, стоят ступенькой ниже тех, кто умеет считать дальше.

Идея «Темноты» пришла мне, когда я наблюдал за стариком, которого чересчур внимательный прохожий заставил без нужды перейти улицу.

«Последний бунт» я написал после посещения дома престарелых.

Миры замкнутые и скрытые (тюрьмы, психиатрические больницы, бойни) часто служили мне декорациями, изобличающими состояние нашего современного общества.

«Молчаливый друг» был написан по следам разговора с профессором Жераром Амзаллагом, одним из ведущих биологов в мировых исследованиях о живом. Научное открытие, упоминаемое в этой новелле, малоизвестно, но вполне реально.

Некоторые элементы новеллы «Научимся их любить» являются материалом для проекта театральной пьесы, которая на данный момент называется «Наши друзья человеки». Использовать сторонний взгляд отличных от нас существ, чтобы рассказать о нас, всегда казалось мне интересным. Это неиссякаемая пища для размышлений (во всех смыслах). Я уже использовал этот прием «экзотического взгляда на человечество» в «Муравьях», в сцене, где мой герой, 103-й, пытался истолковать поведение людей, смотря новости по телевизору, а также в «Империи ангелов», когда Мишель Пинсон наблюдает за смертными из рая и с сожалением констатирует, что они лишь пытаются «уменьшить свое несчастье, вместо того чтобы строить свое счастье».

Муравьи, ангелы, две дополнительные точки зрения на человека, наблюдаемого с бесконечно «низкого» и с бесконечно «высокого». Здесь же, пожалуй, речь идет о бесконечно «ином».

«Древо возможностей» – замысел, который я вынашиваю, с тех пор как меня обыграл в шахматы мой компьютер. Если эта груда железа способна предвидеть все ходы партии, почему бы не попытаться заложить в нее всю совокупность человеческих знаний, равно как и все гипотезы будущего, чтобы она предложила нам логические варианты развития на короткий, средний и долгий срок.

«Школа молодых богов» представляет собой эскиз моего будущего романа, который станет продолжением «Империи ангелов». Он ставит проблемы воспитания и повседневной жизни бога или богов, которые правят нами.

Эти новеллы – еще и возможность показать вам генезис моих романов.

Каждая из этих историй представляет собой гипотезу, доведенную до крайности: что, если запустят ракету на Солнце, что, если на Люксембургский сад упадет метеорит, что, если человек сумеет обзавестись прозрачной кожей…

Мне бы хотелось быть с вами рядом, чтобы нашептывать эти истории вам на ухо.

Б.В.

Научимся их любить

В детстве у всех у нас были домашние человеки, которые играли в клетках, без конца крутились в колесе или жили в аквариумах, в красивом искусственном пейзаже.

Однако, кроме этих домашних питомцев, существуют и человеки неприрученные. Нет, вовсе не те, что водятся в канализации и на чердаках в таких количествах, что мы вынуждены проводить дегуманизацию.

Это факт, с некоторых пор известно, что есть планета, на которой живут человеки в состоянии дикости, даже не подозревающие о нашем существовании. Предполагают, что это загадочное место находится недалеко от трассы 33. Там они живут вместе в полной свободе. Они строят большие гнезда, используют орудия труда, располагают даже системой коммуникации на основе свойственного им щебета. Немало легенд ходит об этой мифической планете, где царят дикие человеки. Например, у них якобы есть бомбы, способные уничтожить все живое, а в качестве денег они используют клочки бумаги. Говорят, что они едят друг друга, что строят города на дне моря. Чтобы отделить реальность от вымысла, наше правительство с 12008 года посылает (в рамках знаменитой программы под названием «Не будем их убивать, сначала поймем») невидимых глазу разведчиков, которым удалось их изучить. Итак, в данной статье мы подведем итог этих малоизвестных исследований.

Вот ее план:

– Дикие человеки в своей среде.

– Их нравы, их способ размножения.

– Разведение в домашних условиях.

Дикие человеки в своей среде

1. Где они встречаются?

Человеки встречаются повсюду в наших галактиках, но единственная планета, на которой они развились как самостоятельный вид, – Земля. Где находится эта планета? Нередко, отправляясь на каникулы, мы стараемся избежать больших космических пробок отпускного периода. В этих случаях мы пользуемся объездной трассой 33, которая, правда, длиннее, зато куда свободнее. Недалеко от проезда 707, чуть замедлив ход, можно разглядеть галактику желтоватого цвета, со слабым блеском. Припаркуем же наш космический корабль и приблизимся.

Слева в этой галактике мы увидим солнечную систему не первой свежести; Земля в ней – единственная планета, на которой еще сохранилась жизнь.

Понятно, таким образом, как человеки смогли развиться вне поля зрения любых цивилизованных наблюдателей. В столь отдаленном уголке Вселенной вряд ли кому-то придет в голову их потревожить. Говорят, кстати, что эта солнечная система была открыта совершенно случайно неким туристом, который по причине поломки в этой глуши искал помощи.

Земля окутана белыми парами, а поверхность ее голубая. Этот феномен объясняется обилием кислорода, водорода и углерода. Этой местной достопримечательностью обусловлен бурный рост растений и тот факт, что планета почти целиком покрыта водой.

2. Как их распознать?

Возьмем лупу и рассмотрим внимательно одну из диких особей: густая шерсть наверху черепа, розовая, белая или коричневая кожа, конечности с многочисленными пальцами. Человеки ходят на задних лапах, чуть отставив назад ягодицы. Два маленьких отверстия позволяют им дышать (в основном кислородом), два других – слышать звуки, еще два – воспринимать модуляции света. (Опыт Крега: если завязать человеку глаза, он упадет.) Человеки не располагают системой радара, которая позволяла бы им передвигаться в темноте, этим объясняется, что их ночная активность намного слабее активности дневной. (Опыт Бронса: поместим человека в коробку и закроем ее крышкой. Через некоторое время из коробки раздастся отчаянный писк. Человеки боятся темноты.)

3. Как найти человеков на Земле?

Есть разные способы их отыскать. Прежде всего ориентироваться на свет ночью, на дым днем. Можно также определить места их передвижения, большие черные линии, которые видны сразу по приземлении нашего космического корабля.

Иногда в лесах встречаются человеки-туристы, человеки-крестьяне или человеки-скауты.

На Земле существуют разные подвиды человеков: водоплавающие, с черными ластами на задних конечностях; летающие, с большим тре-угольным крылом на спине; дымящиеся, постоянно выдыхающие изо рта белый пар.

4. Как войти с ними в контакт?

Ни в коем случае не следует их пугать. Не надо забывать, что дикие человеки с планеты Земля ДАЖЕ НЕ ЗНАЮТ О НАШЕМ СУЩЕСТВОВАНИИ! Более того, большинство убеждены, что за пределами их солнечной системы… ничего нет! Они думают, будто они одни во Вселенной. Некоторые наши туристы делали попытки войти с ними в контакт. Результат был всегда печальный: они… умирали от страха.

Не стоит обижаться на них за это.

У животных, обитающих столь изолированно, эстетические критерии иные, нежели у тех, кто свободно передвигается по Вселенной. ОНИ СЧИТАЮТ СЕБЯ КРАСИВЫМИ, А НАС, СТАЛО БЫТЬ, НАХОДЯТ ОТТАЛКИВАЮЩИМИ!

Это тем более парадоксально, что все мы видели, как наши человеки в цирке гримируются и пытаются подражать нам…

Некоторые наши исследователи прибегали к маскировке. Им, конечно, удалось избежать эффекта внезапной смерти, но это приводило к всевозможным недоразумениям. Короче говоря, лучше избегать прямого контакта.

N.B. Будьте, однако, осторожны, гуляя в лесах, там можно попасться в то, что они называют волчьим капканом.

Их нравы, их способ размножения

1. Брачные танцы.

Когда наступает период гона, человеки исполняют брачные танцы. В отличие от павлина, всем нам хорошо известного, здесь не самец, а самка щеголяет яркими красками и красивыми нарядами. Поскольку у человеков нет ни оперения, ни гребешка, ни раздувающегося жабо, они облачаются в куски ткани пестрых расцветок, которая привлекает внимание самцов.

Любопытно, что самки тщательно прячут некоторые части своего тела и обильно открывают другие. Для пущей привлекательности они мажут губы китовым жиром и покрывают веки угольным порошком. Наконец, они наносят на себя запахи, полученные из сексуальных желез других земных животных, например, горного барана, чей мускус они используют в целях привлечения самца. Они даже крадут сексуальные железы цветов, чтобы извлечь из них запахи пачули, лаванды и розы.

Что касается самцов, в период гона они издают ртом множество звуков, похожих на воркование, иногда сопровождая их стуком по натянутой коже – этот феномен они называют «музыкой». Такое поведение, довольно близкое к повадкам полевого кузнечика, не всегда приносит плоды. Тогда, в зависимости от группы, к которой он принадлежит, самец либо исполняет брачный танец, намазав волосы свиным жиром (помадой), либо раздувает свой кошелек на манер жабо. Эта последняя форма брачного танца обычно оказывается наиболее эффективной.

2. Встреча.

Самцы и самки человеков встречаются в специально отведенных для этого местах: «ночных клубах», как правило, темных и шумных. Темных, чтобы самец не мог разглядеть наружность самки (он чувствует только ее запах пачули, мускуса или розы). Шумных, чтобы самка не могла расслышать слов самца. Она просто ощупывает рукой его кошелек, более или менее раздутый.

3. Размножение.

Как размножаются дикие человеки? Наблюдения in vitro позволили прояснить эту тайну. Самец входит в самку благодаря маленькому отростку, размер которого в точности соответствует вместилищу самки. Спарившись, они совершают ряд телодвижений до высвобождения семени самца.

4. Беременность и роды.

Человеки – существа живородящие. Они не откладывают яиц. Самки носят своих детенышей в утробе девять месяцев.

5. Гнездо.

Человеки строят гнезда из железобетона и покрывают их губчатыми материалами и плетеным волокном, чтобы не было риска пораниться о стены. Внутри они держат всевозможные предметы кубической формы, производящие звук и свет. Входя в свои гнезда, человеки активно двигаются, затем занимают неподвижное положение в креслах и щебечут.

Первое действие самца, вернувшегося домой, – помочиться, очевидно, чтобы пометить гнездо своими феромонами, первое же, что делает самка, – ест шоколад.

6. Ритуалы человеков.

На Земле у человеков имеются экзотические ритуалы. Так, с наступлением лета они мигрируют к зонам тепла. Миграция эта происходит очень медленно. Они закрываются в металлических емкостях и долгие часы движутся шагом. (Опыт Вурмса: если оставить человека-самца на некоторое время в машине, он выйдет оттуда с лицом, покрытым волосами.) Другой ритуал: каждый вечер они включают ящик, светящийся голубым светом, и несколько часов смотрят в него в полной неподвижности. Это любопытное поведение в настоящее время изучают наши исследователи. Очевидно, человеков, как бабочек, тянет на этот свет.

Наконец, самый странный ритуал, наверно, тот, что заставляет их каждый день закрываться тысячами в вагонах метро без кислорода и без малейшей возможности двигаться.

7. Война.

Человекам нравится убивать друг друга. (Опыт Гларка: поместите шестьдесят человеков в банку и не кормите их, в конечном счете они поубивают друг друга с необычайной жестокостью.) Можно издалека локализовать поля сражений по разрывам и очередям, характерным для их металлического оружия.

8. Общение.

Человеки общаются между собой исключительно посредством вибрации голосовых связок. Они модулируют звуки, двигая языком.

Разведение в домашних условиях

1. Отлов.

Очень полезно держать особей дома, чтобы изучать их без помех, однако если вы посадите их в банку, не забудьте проделать отверстия в верхней части, иначе маленькие человеки погибнут. Надо помнить, что им необходим кислород.

2. Как разводить человеков.

Если вы хотите, чтобы ваши человеки размножались, всегда выбирайте пару: самца и самку. Чтобы отличить самку от самца, убедитесь, что она носит яркую одежду и длинную гриву. Однако внимание: бывают самки без гривы и гривастые самцы. Чтобы удостовериться, достаточно опустить один из щупальцев в банку. Если писк раздастся тонкий, перед вами самка.

3. Как их кормить.

Как правило, человеки с удовольствием едят плоды, листья и коренья, а также трупы некоторых животных. Однако они привередливы. Они едят не всякие плоды, листья и коренья и не всякие трупы. Проще всего кормить их фисташками. Для этой цели подойдет кормушка, имеющаяся в продаже в любом специализированном магазине. Можно также насыпать им немного крошек размоченного глапнавуэта, это для них лакомство. Внимание: если забывать кормить группу больше двух недель, они пожрут друг друга (см. опыт Гларка).

4. Человечник.

Искусственное человечье гнездо называется человечником. Его можно купить в специализированном магазине («Все для человековода») или сделать самому. Но главное, повторимся, необходимо проделать отверстия в верхней части, чтобы человеки могли дышать. Не забывайте также следить за температурой и влажностью. При какой температуре человеки размножаются лучше всего? Отрегулируйте температуру на 72 градуса по шкале Йокаца, и вас ждет забавное зрелище: вы увидите, как они сбрасывают свое облачение. Они хорошо себя чувствуют, счастливы и в таких условиях многократно спариваются.

Внимание: если человеков в гнезде станет слишком много, необходимо расширить его или отсадить самцов от самок.

Наконец, лучше держать человечник вне досягаемости других домашних питомцев. Шкронксы, например, едят человеков, если им удается прогрызть крышку человечника.

5. Можно ли употреблять человеков в пищу?

Говорят, что некоторые дети едят своих маленьких питомцев. Априори доктор Крег, которому мы задали этот вопрос, полагает, что они не ядовиты. Однако дикие человеки с Земли – существа в высшей степени плотоядные (они с удовольствием едят трупы животных в жареном, сыром и даже протухшем виде), поэтому следует остерегаться возможного заражения местными вирусами.

6. Можно ли научить их трюкам?

Да, разумеется. Но это требует терпения. Некоторым особо одаренным детям удается научить их приносить палку и даже выполнять опасные прыжки. Достаточно вознаграждать их лакомством после каждого удавшегося трюка. «Человеки бывают так ловки, пожалуй, они похожи на нас», – возможно, подумают некоторые из вас. Все-таки не стоит преувеличивать…

7. Что делать с человечником, если он надоел ребенку?

Как случается со всеми игрушками, ребенку, требовавшему человечник, он может с возрастом надоесть. (Когда ребенок говорит: «Купи мне человеков, мама, обещаю, что буду о них заботиться», имейте в виду, что заниматься своими питомцами ребенок будет всего четыре дня.) Самый простой в данном случае рефлекс – избавиться от человеков, спустив их в раковину, в унитаз или выбросив в мусорное ведро. Во всех трех случаях, если они не погибнут раньше, наши ручные человеки, пойманные на Земле, окажутся в непосредственной близости к человекам из канализации. Человеки с Земли, однако, совершенно беззащитны, они слишком «домашние», поэтому быстро становятся жертвами человеков из канализации, которые бегают быстрее и преследуют их, пока не убьют. Согласитесь, не очень порядочно по отношению к нашим маленьким питомцам поступать с ними так.

Поэтому мы настоятельно советуем детям, не знающим, куда девать свой человечник (особенно если в нем живут дикие человеки с Земли), подарить его более бедным детям, которые наверняка с большим удовольствием займутся разведением этих забавных созданий.

Царство видимости

Габриэль Немрод терпеливо ждал своей очереди на неудобном стуле в приемной врача, и вдруг ему показалось, что напротив него сдвинулась с места картина на стене. Потом и вся стена задрожала, расползлась и совсем исчезла. Вокруг него никто, казалось, этого не заметил. Однако на месте перегородки маячило теперь написанное жирными буквами слово: СТЕНА и далее в скобках: (ТОЛЩИНА: ПЯТЬДЕСЯТ САНТИМЕТРОВ. ГИПС СНАРУЖИ И ОКРАШЕННЫЙ БЕТОН ВНУТРИ. СУЩЕСТВУЕТ ДЛЯ ЗАЩИТЫ ОТ НЕПОГОДЫ).

Буквы парили в воздухе.

Несколько секунд Габриэль таращился на это странное явление и увидел за буквами то, что скрывала стена: улицу и прохожих. Он шагнул вперед и протянул руку. Когда он отступил, все снова словно подернулось дымкой, и стена вернулась на место. Обычная, совершенно обычная стена.

Он пожал плечами и сказал себе, что, наверно, это была просто галлюцинация. В конце концов, он пришел к врачу пожаловаться на измучившие его мигрени. Встряхнувшись, он решил выйти и немного пройтись по улице.

Как все-таки странно, что вместо стены появились буквы ее названия…

Габриэль Немрод преподавал философию в лицее и вспомнил, как читал лекцию на тему значащего и значимого. Разве не внушал он своим ученикам, что вещи не существуют, пока они не названы? Он потер виски. Может быть, он слишком погрузился в дебри своей профессии. Накануне он перечитывал Библию: Бог повелел Адаму нарекать животных и птиц… А до этого их не существовало?

Прошло время, и Габриэль забыл о происшествии. В следующие дни ничего особенного не случилось.

Однако месяц спустя, наблюдая за голубем, он увидел, как само собой написалось слово: ГОЛУБЬ и далее в скобках: (327 Г, САМЕЦ, ОПЕРЕНИЕ СЕРО-ЧЕРНОГО ЦВЕТА, ВОРКОВАНИЕ ДО-МИ-БЕМОЛЬ, ПРИХРАМЫВАЕТ НА ЛЕВУЮ НОГУ, СУЩЕСТВУЕТ ДЛЯ ОЖИВЛЕНИЯ ГОРОДСКИХ ПАРКОВ).

На этот раз определение птицы парило в воздухе секунд двадцать. Он протянул руку, чтобы потрогать слово: ГОЛУБЬ тотчас улетел вместе со скобками. Лишь высоко в небе слово снова стало птицей, тотчас окруженной воркующими голубками.

Третье происшествие случилось в муниципальном бассейне недалеко от его дома. Спокойно плавая, он вдруг увидел большие буквы, сложившиеся в слово: БАССЕЙН и далее в скобках: (ЗАПОЛНЕН ХЛОРИРОВАННОЙ ВОДОЙ. СУЩЕСТВУЕТ ДЛЯ РАЗВЛЕЧЕНИЯ ДЕТЕЙ И ФИЗИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ ВЗРОСЛЫХ).

Это было уже чересчур. Уверенный, что сходит с ума, он отправился прямиком к психиатру. И там он испытал самый большой шок в своей жизни. Выйдя из кабинета после консультации, закончившейся предписанием анксиолитиков, он наткнулся в коридоре на большое зеркало. И на месте своего отражения увидел этикетку, на которой было написано: ЧЕЛОВЕК (РОСТ 1,70 М, ВЕС 65 КГ, ТЕЛОСЛОЖЕНИЕ ОБЫЧНОЕ, ВИД УСТАЛЫЙ, В ОЧКАХ. СУЩЕСТВУЕТ ДЛЯ ВЫЯВЛЕНИЯ ОШИБОК СИСТЕМЫ).

Благовоние

«Штука» походила на метеорит, но, по всей вероятности, впервые метеорит упал прямиком в Люксембургский сад в самом центре Парижа. Удар был чудовищной силы. В это ясное мартовское утро все окрестные дома содрогнулись так, будто поблизости взорвалась бомба.

К счастью, метеорит приземлился на рассвете, и жертв оказалось немного: трое одиноких прохожих, опознанных как торговцы наркотиками. Что, собственно, они делали в такую рань посреди Люксембургского сада? Были также оплаканы несколько скончавшихся человек слабого здоровья, которых грохот напугал до сердечного приступа.

– Удивительно, что эта штука не нанесла большего ущерба, – высказался знаменитый ученый. – Можно подумать, что этот метеорит не упал, а его положили на нашу землю.

Пришлось, однако, столкнуться с серьезной проблемой: посреди одной из самых прославленных зеленых зон в мире появился валун диаметром около семидесяти метров. Вокруг толпились зеваки.

– Но… Оно же воняет! – воскликнул кто-то.

И это была правда. Метеорит распространял зловоние. Призванные на помощь астрономы объяснили, что иногда метеориты пролетают, падая, сквозь космические облака, состоящие из серы, откуда, вероятно, и была эта вонь.

Падкие до шоковых формулировок газеты не замедлили назвать камень «космическим экскрементом». И публика уже пыталась представить, какому гигантскому инопланетянину могла принадлежать эта колоссальная какашка.

Когда ветер дул с севера, все южные кварталы захлестывали зловонные испарения, причиняя населению массу неудобств. Тщетно люди закрывали наглухо двери и окна, мерзкий душок все равно витал в воздухе, раздражая ноздри. Запах был въедливый, тяжелый, чудовищный. Чтобы защититься от него, женщины обливались с ног до головы крепкими духами. Мужчины носили защитные маски из пористого пластика или респираторы с активированным углем, немногим отличающиеся от настоящих противогазов. Когда люди возвращались домой, их одежда была пропитана этой стойкой вонью. Приходилось стирать ее в нескольких водах, чтобы можно было снова носить.

С каждым днем запах становился все удушливее. Была выдвинута гипотеза, что, возможно, внутри метеорита находится органическая масса в стадии разложения.

Даже мухи не выдержали и улетели.

Никто не мог остаться равнодушным к такому зловонию. У людей воспалялись носовые пазухи, болело горло, тяжелел язык. Астматики задыхались, простуженные боялись дышать ртом, собаки выли смертным воем.

Поначалу метеорит был достопримечательностью, которую стекались посмотреть туристы со всего мира, но вскоре «космическая какашка» стала проблемой № 1 для города Парижа, а потом и для всей Франции.

Жители покидали окрестности Люксембургского сада. Не было больше и речи о том, чтобы совершать там воскресные пробежки. Цены на жилье начали падать, а поскольку зловонная масса распространяла свой смрад все шире, люди бежали все дальше от центра столицы – это был настоящий исход.

Муниципальные службы по уборке мусора, разумеется, попытались переместить камень с помощью лебедок и подъемных кранов, чтобы сбросить его в Сену, в надежде, что оттуда он уплывет в океан. И плевать на риск загрязнения. «Раз-два взяли!» – воскликнул мэр. Однако никакому двигателю оказалось не под силу поднять этот экскремент диаметром семьдесят метров. Тогда была предпринята попытка его взорвать. Но камень был такой твердый, что расколоть его не удалось, более того, на нем не осталось ни царапины.

Приходилось терпеть эту несокрушимую зловонную массу.

Молодой инженер Франсуа Шавиньоль выдвинул идею: «Раз мы не можем ни сдвинуть камень с места, ни разбить, покроем его бетоном, чтобы запах не распространялся». Сказано – сделано. И как им раньше в голову не пришло? Мэр распорядился провести операцию, названную позже «Саркофаг». Из всех концов страны доставили самые высокоскоростные бетономешалки, самый прочный цемент, и метеорит был покрыт десятисантиметровым слоем. Но вонять он продолжал. Наложили дополнительный слой в двадцать сантиметров. Все равно воняло. Еще слой и еще. Цемент на цемент. За цементом последовал бетон.

После месяца усилий поверхность метеорита была покрыта слоем бетона толщиной в метр. Теперь он походил на куб с закругленными углами. Ужасный запах никуда не делся.

– Бетон слишком пористый, – решил мэр. – Надо найти более герметичный материал.

Шавиньоль предложил гипс, обладающий, по его мнению, лучшей поглощающей способностью. Он впитает дурные запахи, как губка.

Вновь неудача. Гипс покрыли стекловолокном: «Чередуя слои стекловолокна и гипса, мы добьемся двойной изоляции, как при строительстве домов».

Куб стал почти овальным, но вонял по-прежнему.

– Нам нужен материал, не пропускающий ни единой молекулы газа! – пророкотал мэр.

Лбы наморщились. Какой материал смог бы обуздать такое зловоние?

– Стекло! – осенило Шавиньоля.

И как они не подумали об этом раньше? Стекло! Это плотное, тяжелое, непроницаемое вещество станет самой надежной защитой.

Рабочие долго плавили кремнезем и полученной горячей оранжевой массой покрыли весь семидесятиметровый метеорит (бетон, гипс и стекловолокно его, разумеется, увеличили).

Когда стекло остыло, метеорит стал похож на огромный шар, идеально круглый, светлый и гладкий. Несмотря на свои размеры, он был не лишен известной красоты. А запах наконец исчез. Стекло одолело зловоние.

Весь Париж ликовал. Люди подбрасывали в воздух свои противогазы и угольные респираторы. Жители вернулись из предместий, и повсюду в городе устроили танцы. Вокруг блестящей сферы кружился хоровод.

Мощные прожектора освещали шар, и парижане уже говорили о памятнике в Люксембургском саду как о восьмом чуде света, рядом с которым Статуя Свободы покажется просто маленькой статуэткой, так ничтожен ее размер по сравнению с метеоритом.

Мэр произнес речь, в которой не без юмора отметил, что «вполне естественно, что этот огромный мяч выбрал своим местопребыванием город, имеющий лучшую в стране футбольную команду». Последовал гром аплодисментов. За общим взрывом смеха все мучения были забыты. Франсуа Шавиньолю вручили Медаль Города, и фотографы щелкали вспышками, чтобы увековечить молодого ученого рядом с гигантским шаром.

Именно этот момент выбрал в другом космическом измерении инопланетный ювелир Глапнавуэт, чтобы убрать за собой.

– Какая прелесть! – воскликнула клиентка с Альфы Центавра. – Я никогда не видела такой прекрасной выращенной жемчужины. Как вам это удалось?

Глапнавуэт тонко улыбнулся.

– Это мой секрет.

– Вы больше не используете устриц?

– Нет. Я изобрел другую технику, которая дает большую твердость и блеск. Устрицы, конечно, покрывают свои испражнения перламутром, но шлифовка далеко не идеальна, тогда как с моим новым приемом – совсем другое дело, посмотрите, какая дивная работа.

Клиентка вставила лупу в ближайший из своих восьми глобулярных глаз и действительно увидела вещицу во всей красе. Под синей лампой жемчужина мерцала тысячей огней. Никогда ей не приходилось видеть ничего столь божественного.

– Но вы используете живой организм или машину? – спросила она, крайне заинтересованная.

Ювелир напустил на себя таинственный вид, отчего залиловели его мохнатые уши. Он хотел сохранить тайну своего изобретения. Клиентка, однако, настаивала, и он прошептал:

– Я использую животных. Крошечных животных, которые делают жемчуг лучше, чем устрицы. Вот, я кладу ее в бархатную коробочку, или хотите сразу надеть?

– В бархатную коробочку, пожалуйста.

Клиентку с Альфы Центавра немного испугала цена, которую запросил ювелир, но ей очень хотелось иметь эту драгоценность. Разумеется, эта идеальная жемчужина произведет фурор на вечеринках у нее на Альфе. Она уже прикидывала, как пристроит украшение между своих восьми грудей на ближайшем балу.

На следующий же день, вооружившись пинцетом, ювелир поспешил запустить кусок нечистот в центр Люксембургского сада. Побольше и подуховитее. Точно в то же место, что и предыдущий. И, для пущей продуктивности, он сбросил еще по одному на Красную площадь в Москве, в Центральный парк в Нью-Йорке, на площадь Тянаньмэнь в Пекине и на Пикадилли Серкус в Лондоне. Состояние было ему обеспечено. Если все пойдет по плану, он вырастит от пятидесяти до ста жемчужин на этой маленькой голубой планете солнечной системы. Затрат практически никаких. Достаточно просто купить вонючий шарик в магазине шуток и розыгрышей, и дело в шляпе. Разумеется, потом надо было тщательно вымыть руки, чтобы устранить дурной запах, но игра стоила свеч.

Клиентка с Альфы Центавра похвасталась всем своим подругам выращенной жемчужиной, купленной у ювелира Глапнавуэта. Все немедленно захотели такую же.

Та, что живет в моих снах

Идеальная женщина?

Она египетская богиня, и зовут ее Нут.

В пять часов утра, когда солнце розовеет, она купается в молоке ослицы и потягивает свой любимый аперитив, приготовленный из жемчужины, растворенной в уксусе из старого коринфского вина. Для любой другой этот напиток был бы смертелен. Расторопные служанки массируют ее, а оркестр тем временем играет ее личный гимн.

Это единственный гимн в мире, который исполняют не голоса людей, но хор из восьми тысяч трехсот соловьев.

Затем Нут завтракает листьями эвкалипта, приправленными миндальным молоком. После завтрака она красится.

Нут сама толчет сурьму в ступке из слоновой кости и наносит полученный серебристый порошок на свои прозрачные веки с загнутыми ресницами. Цвет своих губ она подчеркивает помадой на основе пигментов мака. Потом она красит ногти на руках и на ногах темным лаком, сделанным из чернил каракатицы.

Она всегда одета в тунику из золотых нитей и носит два драгоценных камня, рубин цвета крови в волосах и сапфир в пупке.

На мочки ушей и на шею она наносит по три капли белого мускуса с примесью бергамота. Эти духи составила для нее старая рабыня-критянка, которую она привезла с собой из путешествия к Северным варварам.

Нут никогда не бьет своих рабынь, разве только тех, что красивее ее. А это большая редкость.

Слуги ждут ее приказов.

Когда она говорит, ее сережки искрятся, как капли росы; когда она ступает, браслеты на ее ногах позвякивают.

Ей приводят ее кота. Это, собственно, не кот, а гепард, его зовут Самуил, и он живет только ради нее.

Нут не работает, чтобы не испортить руки. Нут убеждена, что от работы появляются морщины и укорачивается жизнь. Нут не ест, она вкушает. Нут не дышит, она трепещет.

Нут – не просто женщина. Нут – звезда, такая же, как Солнце или Звезда Пастуха.

При своем царственном происхождении (ее считают дочерью ветра) Нут не чурается простого народа, в частности играет на утконосьих бегах по воскресеньям в долине Нила.

Можно увидеть, как Нут устремляется прочь из своих садов. Цветы на ее пути благоухают самыми тонкими своими ароматами в надежде привлечь ее внимание. Тщетно.

Нут случается приобретать аксессуары из черной кожи (уступая, как она говорит, «простонародной фантазии», ибо Нут хочет быть ближе к народу), но она не заходит в вульгарности так далеко, чтобы их носить.

В полдень Нут ест пиццу. Начинку она выбирает без анчоусов, побольше каперсов, немного майорана, моцареллу из молока буйволицы, пикантное оливковое масло первого холодного отжима. Тесто непременно должно быть пропечено в печи на дровах из сандалового дерева, а пшеница, из которой оно сделано, выращена на солнце, ни в коем случае не в теплице.

К пицце полагается зеленый салат из одних сердцевинок (Нут терпеть не может мерзкий хруст жестких листьев на своих зубах). Бальзамический уксус, разумеется, подается отдельно, температуры тела и с отдушкой тмина.

Нут не ходит, она плывет, Нут не говорит, она поет, Нут не видит, она взирает, Нут не слушает, она внемлет.

Вернувшись домой, Нут иногда играет на лютне. Она ласкает инструмент своими изящными пальчиками с бесконечно длинными ногтями. И говорят, те, кто слышит игру Нут на лютне, ощущают нечто подобное эффекту азотного наркоза.

Когда она входит в свою гостиную на склоне дня, солнце скрывается, не желая ее затмевать. Она боится мышей, но это ничего не меняет.

В час ужина Нут принимает гостей. Она умеет сочинять изысканные комплименты, которые записывает на папирусе, украшенном гипсовыми листьями. На приеме она зачитывает их приглашенным. Все восхищаются ее умом.

У Нут есть брат по имени Гипосиас, который тайно любит ее и запретил всем мужчинам старше тринадцати лет приближаться к ней. Но она знает, что когда встретит юношу, который будет ее достоин, то уберет с дороги Гипосиаса без колебаний.

Под вечер, когда волны тьмы захлестывают небо, гася облака, Нут, небрежно облокотясь на перила балкона, размышляет о тайне жизни и странности всего сущего.

Руки ее рассеянно черпают из кувшинов, полных соснового семени, перемешанного с коконами шелковичных червей, чуть кисловатыми на вкус.

На сон грядущий мудрец рассказывает ей подлинную историю мироздания. Он повествует о битвах богов во прахе былых времен. О грандиозном столкновении сил природы ради создания смехотворного мира смертных. Рассказывает он ей и сказки неведомых племен, в которых эльфы, кентавры, грифоны, херувимы и прочая нечисть строят козни, чтобы поработить души смертных. Он поет славу проклятым героям, которые бились за то, чтобы жили их мечты.

И она думает…

С недавних пор у Нут появилось новое развлечение: военные набеги в соседние страны. Она уже покорила Намибию и сражалась с ордами нумидийцев на Юге. К сожалению, армия Нут состоит по большей части из батавских наемников, молдавских лучников, швейцарских фрондеров, атласских львов с клыками, пропитанными цианидом, страусов с оснащенными лезвиями клювами, орлов, изрыгающих огонь, ручных карликовых слонов, плюющихся из хобота смолой, и ястребов, обученных лить с высоты кипящее масло. В XXI веке перед современным оружием все это выглядит несерьезно. Поэтому Нут сейчас в поиске того, кто смог бы модернизировать ее войска. Тот, кто ей нужен, должен отлично владеть саблей, быть владыкой страны не меньше ее собственной, искусным в дрессировке слонов, не плевать на пол, не ковырять в носу, не обращать внимания на других красавиц, кроме нее, владеть современными техниками кинезитерапии, быть свободным от воинской повинности, а также от родни (Нут не нужна докучная свекровь).

Она хочет, чтобы он был послушным, но диким. Изысканным, но буйным. Покорным ей, но мятежным. Скучать Нут не намерена. Он должен быть миролюбивым, но способным вспылить. Красивым, но не подозревающим о своей красоте. И главное, он должен иметь красную спортивную машину с рабочим объемом цилиндра три тысячи кубических сантиметров и кругленькую сумму в банковской ячейке с секретным кодом. Если он будет соответствовать этому последнему условию, остальные становятся второстепенными.

Если вы знаете кого-то, кто может ее заинтересовать, напишите издателю, который даст ход вашему письму.

Отпуск на Монфоконе

Июнь. Сияет солнце, воздух легок. По улицам расхаживают девушки в нескромных блузках, облегающих джинсах и мужчины в футболках и темных очках. На этот отпуск Пьер Люберон решил употребить все свои сбережения и позволить себе по-настоящему оригинальное путешествие: экскурсию во времени. Это надо пережить хотя бы раз в жизни, сказал он себе, решительно распахнув дверь агентства по временному туризму.

Его встретила хорошенькая служащая.

– В какую эпоху месье желает отправиться? – любезно спросила она.

– Век Людовика XIV! Этот период всегда меня завораживал! Достаточно перечитать Мольера или Лафонтена, чтобы понять, что в то время люди были утонченные. Я хочу полюбоваться на сады, фонтаны, лепнину, статуи Версальского дворца. Хочу приобщиться к искусству галантности, столь важному тогда при дворе. Хочу подышать еще не загрязненным воздухом Парижа. Поесть помидоров со вкусом помидоров. Овощей и фруктов, не знавших ни пестицидов, ни фунгицидов. Попить непастеризованного молока. Я хочу попробовать на вкус подлинное. Хочу в эпоху, когда люди не прилипали к телевизору по вечерам, во время, когда умели веселиться, разговаривали друг с другом, интересовались окружающими. Хочу пообщаться с мужчинами и женщинами, которым не надо глотать антидепрессанты, перед тем как идти на работу.

Служащая улыбнулась.

– Как я вас понимаю, месье. Поистине, это хороший выбор. Ваш энтузиазм радует душу.

Она взяла бланк и начала его заполнять.

– Месье не забыл сделать все прививки?

– Прививки! Я ведь еду не в страну третьего мира, насколько мне известно!

– Разумеется, но, знаете, в те времена ги-гиена…

– Я хочу отправиться в 1666 год, чтобы посмотреть представление «Лекаря поневоле», поставленное Мольером при дворе! Я же не еду в какое-нибудь болото бирманских джунглей! – оскорбился Пьер Люберон.

– Конечно, – покладисто согласилась служащая, – но в 1666 году во Франции еще были эпидемии чумы, холеры, туберкулеза, ящура и многого другого. Вам необходимо сделать прививки от всех этих болезней, иначе вы рискуете принести их с собой. Это обязательная мера.

Назавтра Пьер Люберон вернулся с кипой проштампованных листков в руках.

– Я сделал все прививки и даже более того. Когда я смогу отправиться?

Служащая проверила печати и протянула ему памятку туриста.

– Здесь все необходимые рекомендации, чтобы ваше путешествие удалось. Еще кое-что: принимайте каждый день хлорохин и, главное, не пейте воды.

– А что же мне пить?

– Спиртное, конечно! – пророкотал басом высокий бородач, вошедший вслед за ним в агентство.

– Спиртное? – удивился Пьер, обернувшись.

– Месье прав, – подтвердила служащая. – В 1666 году лучше пить спиртное. Пиво, мед, вино, амброзию… Алкоголь убивает микробы.

– К счастью, тогда были отличные виноделы, – добавил новый клиент. – Они изготовляли, например, ячменное вино, думаю, вы его оцените.

Пьер посмотрел на него с подозрением.

– А вы уже побывали в 1666 году?

– И не раз! – ответил бородач. – Я завзятый путешественник в пространстве и во времени. Разрешите представиться: Ансельм Дюпре к вашим услугам, готов ответить на любой вопрос. Я опытный турист. Кто, по-вашему, написал «Путеводитель странника во времени»? Я повидал на своем веку немало эпох.

Он сел и уставился вдаль.

– Посмотрите на меня: я профессиональный турист. Я помогал строить пирамиду Хеопса в Египте. Ах! И весело же было на стройке! Был там один парень – умора, такой анекдот загнет, что сядешь на камень и час хохочешь. Я скакал на коне рядом с Александром Македонским. Видел победу греков над персами. Их военачальники, может, и были голубыми, но в бою они не знали себе равных.

Вы выбрали эпоху Людовика XIV? Славное времечко. При случае отведайте типичное тогдашнее блюдо, садовую овсянку под соусом по-охотничьи. Уверен, вы оцените.

Пьер отчего-то не доверял этому бородачу. Он повернулся к служащей.

– Будут еще рекомендации?

– Да. Вы встретитесь с людьми из прошлого. Не посвящайте их в современные технологии. Не рассказывайте им о будущем. Ни в коем случае не признавайтесь, что вы турист из другого времени. В случае любой проблемы немедленно возвращайтесь.

– А как это сделать?

Служащая протянула ему предмет, похожий на калькулятор, с множеством всевозможных кнопок.

– Заносите дату вашей конечной цели во времени и нажимаете сюда. Таким образом вы создадите пересечение квантовых полей, которое перенесет вас в нужную точку пространства-времени. Но смотрите, не ошибитесь с датой возвращения. Этот аппарат запрограммирован только на одно путешествие. Вы не имеете права на ошибку.

– Это точно, – подхватил Ансельм Дюпре. – Не ошибитесь, иначе рискуете застрять в прошлом. Были у меня друзья, с которыми это случилось. Я не раз пытался прийти им на выручку, но не знаю точно, где они находятся. Искать кого-то на планете уже нелегко, но найти человека, не зная его местонахождения и в пространстве, и во времени, – задача непосильная.

Служащая протянула ему желтый листок.

– Желаете подписаться на Темпоро-гарантию?

Пьер рассмотрел листок.

– Что это?

– Страховка. В случае затруднений за вами прибудет бригада экстренной помощи. Мы спасли уже немало туристов, заблудившихся во времени…

– Это дорого?

– Тысяча евро. Но с этим контрактом вы гарантированы от всех рисков. Настоятельно вам советую.

Пьер внимательно прочел контракт.

– Позволю себе тоже вам его рекомендовать, месье, – вмешался бородач. – Я никогда без него не путешествую.

Тысяча евро, практически треть стоимости билета. Всего лишь за страховку! Это уж слишком, подумал Пьер Люберон. Он никогда не принимал подобных предосторожностей в обычных путешествиях и для этого не станет делать исключения. Это, в конце концов, просто отпуск!

– Нет, извините, цена и так достаточно высока. Мне не нужна ваша Темпоро-гарантия.

Служащая закатила глаза в знак своего бессилия.

– Напрасно, боюсь, не пришлось бы месье пожалеть.

– Мое решение принято. Еще рекомендации?

– Нет, можете отправляться прямо сейчас. Введите дату и место и нажмите сюда, – ответила служащая, протягивая ему красный калькулятор.

Пьер облачился в костюм эпохи Людовика XIV, купленный у костюмера с киностудии. С собой он взял только кожаную сумку, которая могла принадлежать любой эпохе. Он поудобнее устроился на стуле, ввел желаемую дату и нажал кнопку.

ПАРИЖ. 1666.

Первым, что почувствовал Пьер, был запах. Город вонял мочой. До такой степени, что ему захотелось сразу нажать кнопку возвращения. Но, постаравшись дышать неглубоко и прижав платок к носу, он кое-как приспособился к этой вони.

Второй шок – мухи. Никогда он не видел их столько, даже в странах третьего мира. Надо сказать, что такого количества человеческих экскрементов на улицах города он тоже никогда не видел. Он поспешил на торговую улицу. На лавках красовались яркие вывески. У сапожника башмак. На кабаке бутылка. На харчевне курица. Торговцы надрывали глотки, зазывая покупателей. Все говорили на французском, который для современного туриста походил скорее на жаргон, чем на то, чего он ждал от языка Мольера.

Пьер Люберон едва успел увернуться от помоев, выплеснутых из окна расторопной хозяйкой. О небо, ему и в голову не приходило, что в XVII веке было так грязно! И повсюду этот запах мочи и гнили. Неудивительно: нет ни канализации, ни водопровода в домах, ни уборки мусора городскими службами. Везде шныряли крысы, свиньи свободно расхаживали по улицам, роясь в отбросах. Вот они, мусорщики эпохи – свиньи и крысы.

Улицы были узкие, извилистые. Пьеру казалось, будто он попал в огромный вонючий лабиринт.

От лавок кожевников повеяло новыми едкими запахами.

Пьеру подумалось, что, в сущности, у XXI века есть свои преимущества. По улице, которая постепенно расширялась, он вышел к виселице Монфокон[1]. Наконец-то достопримечательность. Наконец-то туризм. Тела повешенных облепили вороны. Из вытекшего семени казненных прорастали мандрагоры. Значит, легенда не лгала…

Миниатюрным цифровым фотоаппаратом он сделал несколько снимков, предвкушая, как поразит своих друзей.

Затем он пошел дальше, ориентируясь на центр города, и увидел еще исторические памятники: квадрат Тампля[2], Двор Чудес. Он напитывался образами и звуками эпохи. Его путешествие стало наконец занимательным. Если бы не этот мерзкий запах, экскурсия была бы почти приятной. Он зашел в таверну выпить кружку ячменного пива, терпкого и теплого, и пожалел, что холодильников еще не существует. Потом отправился дальше в поисках постоялого двора, чтобы переночевать.

Пьер заблудился в очередном переулке. Вокруг него кружили мухи, их становилось все больше. Здесь их привлекали не только нечистоты и мусор, но и трупы. «ТУПИК УБИЙЦ» было написано на стене, и прямо под надписью лежало тело без признаков жизни с кровавой улыбкой от уха до уха.

– Вызовите полицию! – закричал он прохожим.

Кто-то ответил ему непонятной фразой. Вероятно, на просторечном старофранцузском. К счастью, Пьер предвидел, что язык этого века трудно будет понять. Вставленный в ухо электронный переводчик пришел ему на помощь.

– В чем дело, что стряслось? – спрашивал его прохожий.

Электронный толмач подсказал ему слова, чтобы объяснить, что надо вызвать полицию. В ответ собеседник поднял утыканную гвоздями дубину и точным ударом свалил его с ног. Пьер успел лишь увидеть, как он убегает с его кожаной сумкой, и потерял сознание.

Очнувшись, он увидел, как молодая девушка накладывает ему жгут; не успел он и слова сказать, как острый нож порезал его до крови.

– Что вы делаете, черт вас побери?

– Пускаю вам кровь, что же еще. Вам было плохо, я еле дотащила вас до своего дома, а вы вместо спасибо меня оскорбляете!

Она рассмеялась, потом взяла влажную тряпицу и промокнула ему лоб.

– Лежите спокойно, вас еще немного лихорадит. Не надо бы вам драться на улице.

Он потер голову… вспомнил, как на него напали в тупике Убийц… И украли сумку, а в ней аппарат, который должен был вернуть его в настоящее!

Это его добило: он понял, что стал пленником прошлого.

Взгляд его медленно переместился на нежданную защитницу. Девушка была грациозна, не лишена очарования. Однако что-то его сильно смущало. От нее исходил звериный запах. Не мылась она, должно быть, с рождения.

– Вас как будто что-то беспокоит? – спросила девица.

Когда она заговорила, стало еще хуже. Изо рта пахнуло гнилью, а на черные зубы больно было смотреть. Разумеется, она не знала ни зубной пасты, ни дантистов, разве только зубодеров. Надо полагать, она никогда в жизни не чистила зубы.

– У вас есть аспирин? – спросил он.

– Что?

– О, простите, я хотел сказать, настой коры плакучей ивы.

Она нахмурила брови.

– Вам знакомы лекарственные растения?

Девушка теперь смотрела на него с подозрением и как будто уже жалела, что помогла ему.

– Вы, часом, не «колдун»?

– Нет, что вы.

– Странный вы все-таки, – заметила она, еще больше нахмурившись.

– Меня зовут Пьер. А вас?

– Петронилла. Я дочь сапожника.

– Спасибо, что помогли мне, Петронилла, – сказал он.

– Ну наконец-то я дождалась благодарности. Я приготовила вам супчика, господин странный чужестранец, всему удивляющийся и сам удивительный.

Она подала ему миску не очень аппетитного желтовато-белого бульона, в котором плавали кусочки хлеба и овощей. Он протолкнул в себя жирную жидкость, и ему хватило присутствия духа не попросить чаю или кофе.

– С тех пор как вы пришли в себя, вас, кажется, что-то мучит, – снова заговорила девушка.

– Дело в том, что я приехал из провинции, где люди жить не могут без ванн, и…

– Ванн? Вы имеете в виду бани?

Она объяснила ему, что эти места, задуманные как помывочные, стали местами разврата. Вдобавок ученые обнаружили, что от горячей воды трескается кожа и организм подвергается пагубным сквознякам; подозревали также, что пресловутые бани – рассадники чумы.

Наверняка эти веселые места раздражают Церковь, подумалось Пьеру.

Петронилла подтвердила его мысль:

– Господин кюре запрещает нам ходить в бани. Он говорит, что не подобает добрым христианам собираться в жарком и полном пара помещении, похожем на ад.

Пьер подумал, что по возвращении было бы интересно написать диссертацию о гигиене в XVII веке.

– Ладно, поговорили, и будет, теперь отдыхайте, – скомандовала девушка.

Когда он проснулся, вооруженная стража окружила дом и арестовала его. Петронилла донесла на него, обвинив в колдовстве. Не успел он и глазом моргнуть, как его отвели в тюрьму и бросили в камеру, где были еще двое.

– За что вы здесь?

– За колдовство.

– А вы?

– За колдовство.

– Значит, мы все здесь за колдовство?

Взгляд Пьера упал на предмет, выглядывавший из-под жилета одного из сокамерников.

– Да у вас фотоаппарат!

– Надо же, вам знакома фотография? – удивился тот.

– Конечно, я из XXI века. А вы?

– Тоже.

Пьер успокоился.

– Я в отпуске, – сказал он. – Имел несчастье напороться на грабителя, вот и влип. Кончилось тем, что аборигены бросили меня в этот карцер.

– Мы, стало быть, все трое пространственно-временные туристы, – заметил третий узник.

– Да, и нас считают колдунами.

Откуда-то донеслись леденящие кровь крики, и трое заключенных содрогнулись.

– Мне страшно. Что с нами сделают? Наверняка они собираются нас пытать, пока мы не признаемся, что продали душу Сатане, – вздохнул владелец фотоаппарата. – А потом повесят нас на виселице Монфокон.

Пьеру подумалось, что скоро и из него прорастет мандрагора. Воспоминание о повешенных с вывалившимися синими языками, облепленных воронами, не давало ему покоя. Далеко же он оказался от Версаля и пьес Мольера. Если бы только он не потерял машинку для перемещений во времени. Он задергался в цепях и оцарапал руки о ржавый металл.

Лицо третьего «колдуна» было, однако, безмятежным.

– А вы, похоже, не очень тревожитесь, – заметил Пьер Люберон.

– Я подписал контракт на страховку Темпоро-гарантия. Если в течение трех часов я не подам условный сигнал, они вернут меня назад автоматически. Этого, кстати, уже недолго ждать.

И действительно, заключенный вдруг исчез, оставив после себя только свисающие пустые кандалы и немного голубоватого дыма.

– Теперь наши тюремщики испугаются нас еще больше, – сказал второй турист и принялся дуть, чтобы рассеять дым, в котором могли усмотреть колдовские чары.

Пьер кусал губы, вконец измучившись от тревоги.

– Если бы только я тоже подписал этот контракт Темпоро, как мне советовали в агентстве…

Дверь камеры отворилась со зловещим скрипом, и вошел человек внушительной стати в красной маске. Должно быть, палач. Его лицо, однако, было знакомо Пьеру Люберону. Эта черная борода! Это же клиент из агентства, якобы автор «Путеводителя странника во времени», Ансельм Дюпре. Что он здесь делает? На миг у Пьера забрезжила надежда, что он пришел ему на помощь. Но времени на размышления у него больше не было. Вооруженные люди уже тащили беднягу к виселице, а Ансельм Дюпре приготовился его пытать.

– Надо было вам меня послушаться, – шепнул он ему на ухо на эшафоте. – Я ведь не только добросовестный составитель «Путеводителя странника во времени», готовый на любые эксперименты и перепробовавший все ремесла всех эпох, чтобы лучше осведомить моих читателей. Я еще и состою в маркетинговой службе Темпоро-гарантии.

Нежданный палач набросил петлю ему на шею и принялся ее затягивать. Жизнь Пьера Люберона висела на волоске – остался только маленький табурет, на который еще опирались его ноги. Он зажмурился, и перед его мысленным взором пронеслись лучшие моменты его жизненного пути.

Дюпре приблизился к нему вплотную и прошептал прямо в ухо:

– Темпоро-гарантия проводит акцию для туристов, уезжающих в отпуск в июне, до большого летнего наплыва. Этот период заслуживает приоритета. Разумеется, студенты еще не сдали экзамены, но всем остальным не помешало бы сдвинуть отпуска, чтобы избежать пробок. Как вы думаете?

– Действительно, прекрасная мысль, – признал Пьер Люберон заплетающимся языком.

– Клиенты – Панургово стадо. Все отправляются в отпуск одновременно в июле-августе, тогда как в июне туристические агентства сидят без работы, а дороги пусты.

– В самом деле, – еле выговорил Пьер. – Это возмутительно.

– Вот вы выбрали июнь. Это хорошо. Как жаль, что чутье не подсказало вам подписаться на Темпоро-гарантию. Разумеется, я мог бы настоять. Но мы установили строгие деонтологические правила: никаких продаж насильно.

– Конечно, – согласился Пьер, с трудом проглотив слюну.

– Иначе у нас могут быть неприятности со Службой Контроля Туризма.

Вокруг толпа уже скандировала: «Смерть колдуну! Смерть колдуну!»

– Кстати, – поинтересовался доморощенный палач, – если вы не умрете здесь и сейчас, когда планируете отпуск в будущем году?

– В июне. В июне или в крайнем случае в сентябре. Вы правы, отдыхать надо в те месяцы, когда нет толп. Как и в этот раз, я не хочу попасть в большой наплыв июля-августа.

Палач под своей красной маской, казалось, глубоко задумался, в то время как толпа бушевала в нетерпении.

– Вы уедете в отпуск в июне и возьмете Темпоро-гарантию?

– Без малейших колебаний, честное слово, я даже посоветую ее всем моим друзьям. Разумеется, не рассказывая им о моих злоключениях.

– Темпоро-гарантия всегда проявляет заботу о своих клиентах, настоящих и будущих. Добро пожаловать в наши ряды.

Царственным жестом Ансельм Дюпре положил, как святой дар, в связанные за спиной руки Пьера Люберона красный калькулятор, на котором стояло число 2000. Пьер нажал кнопку, мысленно поклявшись, что, как бы то ни было, с Темпоро-гарантией или без нее, путешествует во времени он в последний раз. В будущем году он забронирует клубный отель на Лазурном Берегу, как все.

Хватит выпендриваться.

Манипуляция

Меня зовут Норбер Птироллен, я инспектор полиции. Долгое время я думал, что целиком и полностью владею своим телом, – до того дня, когда столкнулся с «проблемой». Положение было аховое: моя левая рука провозгласила независимость.

Как она стала самостоятельной? Не знаю. Мои мытарства начались в тот день, когда я захотел почесать нос.

Обычно я пользуюсь для этого правой рукой, но я читал книгу и решил, что будет проще воспользоваться левой. Она даже не шевельнулась. Тогда я не обратил на это внимания и почесался правой, как всегда.

Но это повторилось. Однажды в машине левая рука покинула руль, когда я правой переключал скорость. Машину занесло, и я едва успел ее выровнять, крепко вцепившись в руль правой рукой. Потом левая рука отказалась держать за столом ложку, и правой пришлось в одиночку справляться со спагетти.

Мой рефлекс был прост: я заговорил с ней. Я сказал:

– Что это на тебя нашло? Чем ты недовольна?

Разумеется, не имея ни рта, ни ушей, моя левая рука не смогла мне ответить, но то, что она сделала, поразило меня еще больше: она показала на правую руку, а точнее, на серебряную цепочку на запястье. Неужели левая рука завидовала правой?

В сомнении я расстегнул цепочку на правой руке зубами и надел ее на левую руку. Не знаю, может быть, воображение играло со мной шутки, но мне показалось, что с этих пор левая рука снова стала повиноваться. Она охотно чесала нос, если у меня возникало такое желание. И крепко держала руль, когда правая рука переключала скорость. Теперь это была послушная и хорошо воспитанная рука.

Все шло как нельзя лучше до того дня, когда моя левая рука снова захотела независимости. Когда я был на спектакле в Опере, она принялась щелкать пальцами и не унималась, пока мне не пришлось выйти под шиканье публики. Объяснить это варварское поведение она отказалась.

В дальнейшем левая рука совсем разошлась. Она ныряла в карман, когда хотела, тянула меня за волосы, не давала правой руке постричь ей ногти, что стоило мне многих царапин. Бывало, когда я спал, левая рука будила меня, засовывая пальцы в ноздри так глубоко, что я едва не задыхался.

Я, разумеется, не намерен был ей уступать, но моя левая рука что-то хотела дать мне понять и настаивала, пока я не уделял ей внимание. Можно сразиться с грозным врагом, но когда ваш противник постоянно раскачивается рядом и прячется в кармане ваших брюк, могу вас уверить, справиться с ним нелегко.

Следующие недели надолго остались у меня в памяти. Моя рука воровала в супермаркетах, ставя меня в крайне неловкое положение перед несговорчивыми охранниками; мало того, эта провокаторша размахивала плодами моих краж перед носом у церберов, стоявших на выходе. Если бы не мое полицейское удостоверение, мне бы несдобровать.

В гостях у друзей левая рука как бы нечаянно опрокидывала статуэтки и хрупкие безделушки. Она ныряла под юбки самых благовоспитанных дам и даже позволяла себе гладить посторонние груди, в то время как мы с правой рукой спокойно пили чай. Я получил немало пощечин, на которые левая рука отвечала непристойными жестами.

В конце концов я поведал о моей беде доктору Оноре Падю, психоаналитику и моему другу. Он ответил мне, что это в порядке вещей. Наш мозг разделен на два полушария, правое и левое. Слева рассудок, справа страсть. Слева мужское начало, справа женское. Слева сознательное, справа бессознательное. Слева порядок, справа хаос.

– Но если порядок располагается слева, почему же именно левая рука безобразничает?

– Контроль над телом осуществляют противоположные полушария. Твой правый глаз, правая рука, правая нога подчиняются левому полушарию, и наоборот. Твое бессознательное в правом полушарии, которым ты слишком долго пренебрегал, пытается привлечь твое внимание. Как правило, это проявляется нервными срывами, вспышками гнева, всплесками творчества. Так обычно выражает себя подавленное правое полушарие. У тебя случай особый. Фрустрация твоего правого полушария вылилась в бунт левой руки. Очень интересный феномен. Рассматривай свое тело как огромную страну, в одной области которой вспыхнул мятеж. Были же во Франции движения за самоопределение – вандейцы, бретонцы, баски, каталонцы. Это проблема внутренней политики. Все в порядке вещей.

Узнав, что существует психоаналитическое объяснение моей беды, я немного успокоился. Однако неприятностей этот «мятежный анклав» доставлял мне все больше. Он стал мешать даже моей работе.

В комиссариате левая рука играла с кобурой моего пистолета, лежавшего на столе. Она рисовала каракули на моих рапортах, забавы ради зажигала спички и бросала их в корзины для бумаг, дергала за уши моих начальников.

Пришлось мне, собравшись с духом, спросить мою левую руку, какая новая игрушка доставит ей удовольствие. Не хочется ли ей, например, кольцо с правой руки? Но левая рука взяла ручку и с трудом (я правша, а не левша) вывела на бумаге: «Подпишем союзный договор».

Нет, это сон. Союзный договор с моей левой рукой! Которая принадлежит мне с рождения! Рука – это нечто неотъемлемое. Не может быть и речи о том, чтобы принять ее условия. Левая рука была у меня всегда. Она моя. Она, похоже, воспринимала звуки, и я сказал ей:

– Еще чего!

Она снова взяла ручку:

«Я хочу собственные карманные деньги, чтобы жить в свое удовольствие. Если ты не уступишь, я сделаю твою жизнь невыносимой».

Капитулировать я не хотел и попытался умаслить ее, сводив к маникюрше. Очаровательная девушка с ласковыми руками хорошо о ней позаботилась и сделала настоящей красавицей. Ногти сияли. Рука-предательница стала чистенькой и ухоженной. Увы, косметических процедур оказалось недостаточно, чтобы обуздать это чудовище. При каждом удобном случае, повсюду моя левая конечность писала: «Союзный договор или саботаж!»

Я отказывался уступать этому шантажу. Однажды левая рука схватила меня за горло и чуть не задушила. Правая с большим трудом заставила ее разжать хватку. Теперь я знал: моя левая рука опасна. Но я могу за себя постоять. Я предупредил ее:

– Если не прекратишь своевольничать, я могу тебя и ампутировать.

Разумеется, эта перспектива мне совсем не улыбалась, но и жить под постоянной угрозой со стороны безбашенного врага я не хотел. Чтобы доказать ей мою решимость, я посадил левую руку в карцер, надев на нее лыжную рукавицу, в надежде, что она присмиреет. Ничуть не бывало. Пришлось мне заключить ее в деревянный ящичек, который я сам смастерил из дубовых досок, что заставило ее сжаться в кулак. Я оставил ее так на всю ночь и утром почувствовал, как она взмокла от обиды. Тюрьма – радикальная мера для строптивых рук. Может быть, она наконец поймет, кто здесь главный.

«Это я! Норбер Птироллен, безусловный господин и повелитель всего моего тела от кончиков пальцев до мозга костей, властелин органов и членов, единственный ответственный за трафик гормонов и кислотность желудка, арбитр кровообращения и нервных окончаний. Я хозяин своего тела. Это право принадлежит мне с рождения. Всякая попытка отделения какой-либо части моего организма будет подавлена с применением насилия», – повторял я подобно Людовику XI объединителю.

Я освободил ее из тюрьмы, и снова недели две она вела себя смирно. А потом взяла мел и написала на стене: «Свобода, равенство, союзный договор». Дальше ехать некуда. Почему бы не право голоса, уж если на то пошло? Правая рука будет голосовать за правых, а левая за левых.

Я заковал ее в гипс на целую неделю. В клетку! Когда меня спрашивали, что со мной случилось, я просто отвечал, что упал, катаясь на лыжах. Левая рука чувствовала себя скверно. По вечерам она отчаянно скреблась ногтями о гипсовую стенку. Сердце у меня доброе, и я решил ее освободить. Она затрепетала, вновь увидев солнце.

После этого наказания, должен признать, мне не пришлось больше жаловаться на левую руку. Я снова зажил припеваючи, но в один прекрасный день все рухнуло. Я расследовал чудовищное преступление: накануне вечером была задушена продавщица супермаркета. Это гнусное злодеяние было совершено даже не с целью ограбления. Открытая касса рядом была полна банкнот. Я снял отпечатки пальцев и сфотографировал их, чтобы передать в лабораторию. Каково же было мое изумление, когда я узнал отпечатки моей левой руки.

Следствие продолжалось долго. Я вел его с осторожностью, потому что совсем не хотел, чтобы меня, если можно так выразиться, поймали за руку. Однако чем дальше я продвигался в расследовании, тем больше обнаруживал улик. Преступление совершила моя левая рука. Да она и не таилась, даже похвалялась в ходе следствия, как будто дразня меня. Она выстукивала гаммы на столах и показывала мне пальцы, точно говоря: «Не захотел добром – вот тебе война».

Один вопрос не давал мне покоя: каким образом моей левой руке удалось затащить все мое тело на место преступления так, что я этого не заметил?

Я допросил свидетелей. Они признали, что видели меня поблизости. Я шел, опираясь на трость левой рукой. Возможно ли, что этот гнусный отросток моего существа транспортировал меня во сне, используя трость в качестве опоры? Нет! Кисть руки недостаточно крепка, чтобы нести мои 85 килограммов упирающегося мяса. А мятеж пока не распространился дальше запястья.

Я снова обратился к врачу, и тот объяснил мне, что я болен очень редкой болезнью. Он изъявил желание продемонстрировать меня на лекциях и написать диссертацию о моем случае. Я бежал прочь со всех ног к вящему неудовольствию левой руки, которая цеплялась за двери, силясь удержать меня.

Вернувшись домой, я учинил левой руке допрос с пристрастием. Каждый раз, когда она норовила солгать, я бил ее по пальцам железной линейкой. Разумеется, поначалу она пыталась защищаться, швыряя мне в лицо все ручки и ластики, до которых могла дотянуться. Но я привязал ее к ножке стола и бил телефонным справочником, пока она не раскололась. Телефонные справочники бьют больно и не оставляют следов. В полиции стараются избегать телесных повреждений, но бывают случаи, когда иначе разговорить подозреваемого не удается.

Итак, левая рука пошла на сотрудничество. Она взяла ручку и написала:

«Да, это я убила продавщицу супермаркета. Ты забыл обо мне, и я не нашла другого способа привлечь твое внимание».

– Но как тебе удалось транспортировать все мое тело на место преступления?

Она написала в ответ:

«Я очень страдала, когда была в гипсе, зато у меня нашлось время подумать и разработать план. Я использовала гипноз. Когда ты уснул, я ущипнула тебя, чтобы наполовину разбудить, а потом покачала перед тобой маятником, чтобы заставить повиноваться всем приказаниям, которые я писала на бумажке. Даже правая рука согласилась помочь мне и держала блокнот. „Иди в супермаркет“, – написала я. Ты пошел. Там была только продавщица, пересчитывавшая дневную выручку. Она была одна, лучше и не придумаешь. Я кинулась на нее, ты за мной, и я сжала пальцы».

Кошмар! Никогда я не смогу объяснить это моему начальству. Кто мне поверит, если я скажу, что моя левая рука совершила убийство, потому что я ею пренебрегал?

Я долго колебался: надо ли наказать мою левую руку?

Обгрызть ей ногти до крови?

Я смотрел на нее, мы были один на один, два глаза и пять пальцев. А ведь она была хороша, моя левая рука. Рука – это вообще прекрасно. Она может служить щипцами, емкостью, резаком. Все пальцы самостоятельны, твердый кончик ногтя и почешет, и разорвет волокнистый материал. Благодаря рукам я могу быстро печатать мои полицейские рапорты, играть в сотни игр, мыться, листать книги, водить машину. Я многим им обязан. Только когда вам чего-то не хватает, вы понимаете, до какой степени это было необходимо. Мои руки – чудеса механики. Никакому роботу не сравниться с ними.

Мне нужны обе руки. Включая мятежную левую.

Я пришел к выводу, что лучше все же будет с ней подружиться. Эта рука, в конце концов, была мне очень полезна в прошлом и могла еще хорошо послужить в будущем. Она хочет независимости, что ж, черт с ней. Так у меня всегда будет дельный совет… под рукой. И я решил заключить с моей левой рукой союзный договор.

Правая рука представляла мои интересы, а левая свои собственные. Первая статья предоставляла левой руке право на карманные деньги и еженедельный маникюр. Она же, со своей стороны, готова была участвовать во всех делах, необходимых остальному телу. Размахивать при пробежке, помогать правой в игре на гитаре и т. д. Кроме того она имела право пользоваться всеми преимуществами, связанными с ее принадлежностью моему телу: терморегуляция, кровоснабжение, болевой сигнал и солидарность с другими органами в борьбе с болью, ежедневное мытье, защита необходимой одеждой, девять часов отдыха в сутки.

Так я приобрел ценного союзника, который всегда рядом со мной и всегда мне предан. Именно она, кстати, посоветовала мне уйти из полиции и открыть собственное детективное агентство: ЛРП – «Левая Рука amp; Птироллен».

Некоторые утверждают, что у нас в агентстве не я, а левая рука носит штаны и принимает все важные решения, но это просто злые завистливые языки. Немудрено, ведь три четверти дня они проводят в зловонных ртах среди гнилых зубов. Есть от чего стать клаустрофобом. Они тоже предпочли бы провозгласить независимость, как моя левая рука. Это можно понять.

Древо возможностей

Вчера новости по телевизору были жуткие.

После этого я плохо спал.

Несколько раз просыпался в поту, весь пылая.

Когда же наконец я провалился в более глубокий сон, мне приснилось дерево, в ускоренном темпе тянувшее свои ветви к небу.

Его ствол ширился, выгибался и трещал, распускались листья, буйно зеленели и опадали, уступая место новым почкам.

А подойдя ближе, можно было увидеть на его коре кишение множества крошечных черных точек.

Это были не муравьи – люди. И еще приблизившись, можно было разглядеть их, младенцев, ползающих на четвереньках, потом поднимающихся, становящихся детьми, взрослыми, стариками. Для них тоже время ускорило темп.

Все больше и больше черных точек сползали гроздьями по коре этого гигантского дерева. И по мере того как ширилось дерево, их количество росло. Длинные цепочки людей тянулись по ветвям, мешкая иногда на развилке. Они добирались до листьев, огибали их или пытались на них вскарабкаться. Бывало, что лист падал и все люди вместе с ним.

Этой ночью мне приснилось дерево, а утром меня осенила одна идея.

Быть может, история развивается циклами…

Быть может, иные события предсказуемы, если только задуматься над тем, что уже произошло…

Некоторые футурологи уже выдвигали когда-то гипотезы. Они заметили, что…

Каждые одиннадцать лет случается всплеск насилия в масштабе всей планеты (они даже связали этот феномен с выплесками магмы на поверхности Солнца).

Каждые семь лет падают курсы на бирже.

Каждые три года отмечается резкий рост рождаемости.

Разумеется, все не так просто, но почему бы, исходя из этого, не предвосхитить будущее…

Как знать, быть может, изучая прошлое, мы избежим многих катастроф…

Сможем предвидеть некоторые ситуации, проанализировав кривые эволюции по логике или теории вероятностей…

Ученые давно говорят о быстром демографическом росте населения Земли. Они утверждают, что положение не тревожное, так как продуктов питания мы тоже производим все больше. Однако теперь мы знаем, что эти продукты бедны витаминами и микроэлементами, потому что мы истощили почву, используя слишком много удобрений. Достаточно ли богата Земля, чтобы прокормить человечество, удваивающееся каждые десять лет? Не грозят ли нам войны за выживание?

Сможем ли мы уравновесить эти факторы, дабы предусмотреть перемены, которые они повлекут в будущем?

Сегодня утром я вообразил, что мужчины и женщины, представители всех областей знаний, социологи, математики, историки, биологи, философы, политики, писатели-фантасты, астрономы собрались в некоем изолированном месте. Они образовали клуб и назвали его Клубом провидцев.

Я представил себе, как эти специалисты, беседуя, пытаются объединить свои знания и свое чутье, чтобы начертать древовидную схему – «древо» всех возможных вариантов будущего для человечества, для планеты, для разума.

Они могут расходиться во мнениях, это значения не имеет. Они могут даже заблуждаться. Не важно, кто прав, кто неправ, они лишь будут накапливать, не вынося никакого морального суждения, возможные эпизоды будущего человечества. Все вместе составит банк данных вероятных сценариев будущего.

На листьях древа будут записаны гипотезы: «Если разразится мировая война», или: «Если изменятся климатические условия», или: «Если будет не хватать питьевой воды», или: «Если будет использоваться клонирование для производства бесплатной рабочей силы», или: «Если будет построен город на Марсе», или: «Если будет обнаружено, что мясо вызвало тяжелую болезнь, зара-зившую всех, кто его ел», или еще: «Если русские атомные подлодки, затонувшие в океане, начнут выделять радиоактивные вещества».

Но будут на листьях и предсказания более безобидные и будничные, типа: «Если вернется мода на мини-юбки», или: «Если будет понижен пенсионный возраст», или: «Если будет сокращено рабочее время», или: «Если будут снижены нормы разрешенного загрязнения окружающей среды для автомобилей».

Так это огромное дерево раскинет свои ветви и листья возможного будущего нашего вида.

Появятся также новые утопии.

Весь труд начинающих провидцев будет полностью представлен в этой схеме. Разумеется, она не претендует на «предсказание будущего», но, во всяком случае, ее преимущество в указании на логическую последовательность событий.

И через это древо возможностей будущего мы прозрим то, что я назвал ПНН: «Путь наименьшего насилия». Мы увидим, что непопулярное на текущий момент решение может избавить от серьезной проблемы, если заглянуть дальше.

Древо возможностей также поможет политикам преодолеть страх не угодить избирателям и вернуться к большему прагматизму. Государственный деятель сможет заявить: «Древо возможностей показывает, что, если я буду действовать так-то, это будет иметь тягостные последствия на текущий момент, но в будущем мы избежим такого-то и такого-то кризиса; тогда как если я ничего не предприму, нам, по всей вероятности, грозит такая-то и такая-то катастрофа».

Публика, не столь апатичная, как это обычно себе представляют, все поймет и отреагирует не поверхностно, но с учетом интересов своих детей, внуков и правнуков.

Некоторые непростые экологические меры станут более приемлемыми.

Древо возможностей будет призвано не только выявить ПНН, но и заключить политический пакт с грядущими поколениями, дабы оставить им Землю жилой.

Древо возможностей поможет нам принимать рациональные, а не эмоциональные, как прежде, решения.

Древо возможностей будет огромным вширь и вглубь. Если бы пришлось его нарисовать, это разветвление покрыло бы, вероятно, гигантское пространство.

Вот почему этим утром мне пришло в голову использовать компьютерную программу, способную вместить все его ветви и показать их.

Я подумал, что можно использовать нечто подобное шахматным программам, способным предвидеть на несколько ходов вперед и предугадывать вероятные ответы.

Достаточно будет ввести в программу некий фактор, чтобы компьютер высчитал его воздействие на все другие факторы. Каким образом лист: «Если будет сокращено рабочее время» может повлиять, даже косвенно, на лист «Если разразится Третья мировая война» или «Если вернется мода на мини-юбки»?

Этим утром мне представилось, что Древо возможностей установлено на острове, в большом здании, в центре которого стоит компьютер, а вокруг него помещения для заседаний, для совещаний, для отдыха. Специалисты всех областей будут рады приезжать на несколько дней, чтобы орошать его своими знаниями.

Я подумал о том, с каким удовольствием эти ученые воспрепятствуют будущему насилию и обеспечат комфорт грядущим поколениям.

Ладно, я бросил вам идею, делайте с ней что хотите. Надеюсь, сегодня ночью я буду спать лучше, и мне в голову придет что-нибудь еще.

Тайна цифр

1 + 1 = 2

2 + 2 = 4

До сих пор мы согласны, не так ли?

Тогда продолжим.

4 + 4 = 8

8 + 8 = 16

и

8 + 9 =…

Он потер виски.

– Ну? – спросил голос.

– А, вот тут-то тебя начали одолевать сомнения, верно? 8 + 9 =?

Венсан поморщился. Сколько же будет 8 + 9? У него, конечно, были кое-какие догадки. Помоги, Великое Число! Ему же говорили. Он должен помнить. 8 + 9 =…

И вдруг его осенило.

– 17!

Больше вопросов не было.

– Хорошо. Верно. 8 + 9 = 17.

Эхо под огромным куполом храма Цифр несколько раз повторило «17».

17.

Странная цифра. Ни на что не делится. Вообще какая-то несимпатичная. Однако же это сумма 8 + 9.

Венсан нашел решение. Он, стало быть, входил в мировую элиту. Человека с низким голосом, сидевшего напротив него на многомерном троне, звали Эгалем Седью. Он возглавлял правительственный орден Цифр. Важная персона. Он носил самый высокий титул в иерархии монахов-воинов, поскольку был архиепископом-бароном.

Эгалем Седью наклонился вперед и поднял палец.

– Однажды я открою тебе нечто необычайное, – проговорил он с выражением деда, сулящего внуку лакомство.

– Что мне еще неведомо? – спросил Венсан.

– Я открою тебе, сколько будет 9 + 9. Этого ты не знаешь, не так ли?

Молодой Венсан был озадачен.

– Но никто не знает, сколько будет 9 + 9!

– Разумеется, это знают немногие, но я знаю. Нас не больше сотни на планете, тех, кому это ведомо. Если сложить 9 + 9, получается число. Число необычайное, очень интересное число, даже удивительное, ей-богу.

Венсан бросился к его ногам. Он был взволнован.

– О Учитель, откройте мне скорее эту великую тайну.

Эгалем Седью оттолкнул его ногой.

– Ты узнаешь это когда-нибудь, но не сразу. В каком ты сейчас чине?

– Я священник-рыцарь.

– Сколько тебе лет?

– Я прожил половину жизни.

– И ты умеешь считать до 17. Это хорошо.

Священник-рыцарь опустил глаза. Он не скрывал, что лишь недавно узнал о существовании числа 17.

Архиепископ-барон наклонился к нему с лукавой улыбкой на губах.

– Знаешь ли ты, до какого числа простирается моя мысль?

Венсан постарался ответить как мог лучше.

– Я неспособен даже вообразить вашу мудрость и вашу ученость. Я только предполагаю, что существуют числа после 17 и вы их знаете.

– Точно. Их не очень много, но они есть. И однажды ты тоже их узнаешь! Приходи завтра, и я поручу тебе великую миссию. Выполнишь ее – скажу тебе сумму 9 + 9.

Какая честь! Большой шаг вперед. Охваченный сильнейшим волнением, священник-рыцарь едва удержал слезу. Его учитель кивком дал понять, что теперь он может встать и уйти.

Венсан скакал на лошади и ломал голову, сколько же будет 9 + 9. Наверняка это гигантское число и, возможно, с удивительными свойствами. Его стремена касались боков жеребца. На ветру развевался стяг с символом цифры. Один. Он был счастлив быть монахом и ученым.

Число 17 он открыл почти случайно. В одной таверне вспыхнула драка, он обнажил меч и обратил в бегство шайку грабителей, напавших на старика. Бедняга был ранен. Венсан не смог спасти ему жизнь. Старик истекал кровью, но у него хватило присутствия духа поблагодарить, и, в знак признательности, он поведал ему, что «8 + 8 = 16». Старик не знал, что Венсан был священником-рыцарем. Он ожидал, что тот будет целовать ему ноги. Тайну числа 16 мало кто знал. Венсан, однако, объяснил, что уже обладает многими знаниями, и ему давно известно, что 8 + 8 = 16.

И тут раненый старик, уже в агонии, взял его за руку и прошептал на ухо:

– Возможно, но знаешь ли ты, сколько будет 8 + 9?

8 + 9 – это было уже за пределами его знаний. И тогда, испуская последний вздох, умирающий проговорил:

– 17!

И вот всего через неделю – какая удача! – великий архиепископ-барон Эгалем Седью призвал его и обещал открыть, сколько будет 9 + 9!

Еще одна ступенька вверх.

Все выше и выше, стремиться ввысь и вширь разумом.

За несколько дней он понял то, чего иным не постигнуть за всю свою жизнь.

Он улыбнулся. Венсан любил раскрывать тайны.

Он поскакал еще быстрее и вскоре приехал домой, к жене Седьмине, продвинутой интеллектуалке нового поколения, умевшей считать до 12, детям, едва научившимся считать до 5, и родителям, так и застрявшим до старости на 10.

Будучи священником-рыцарем, Венсан был богат. Всем в городе полагалось уважать тех, кто умел считать дальше 15.

Он побеседовал с женой и поиграл с детьми, которых воспитывал как мог, но ему нечего было сказать родителям, чья мысль, ограниченная числом 10, препятствовала всякому диалогу. Узнай они, что существует 11, и 12, и 13, и 14, были бы потрясены до глубины души.

Венсан жил в обществе, где все было основано на цифрах. Предметы изучали не по темам или хронологии, но посредством цифр, и так с детского сада.

Досконально познать цифру – такова была цель учебного года, да и всего школьного курса. И в это понятие цифры учителя включали географию, историю, естественные науки. Одним словом, все, в том числе и духовность.

Покорить цифру было делом нелегким. С младых ногтей учителя начали приобщать Венсана к могуществу цифры 1. О единице он знал все.

Единица воплощает мир, в котором мы живем.

Единица есть начало всех начал. Большой взрыв. И единственный континент до его разделения.

Единица – это и конец всего. Смерть. Простое возвращается к простому.

Единица символизирует осознание одиночества. Мы всегда одни, всегда «единицы» в жизни.

Единица олицетворяет осознание своего «я». Каждый из нас единственный.

Единица – это также монотеизм. Над нами есть высшая сила, обобщающая все.

Единица – самая важная цифра, и поэтому Венсан изучал ее многочисленные грани несколько лет. После этого его приобщили к цифре 2.

Цифра 2 логически вытекает из цифры 1.

Двойка – это деление. Взаимодополняемость.

Двойка обозначает противоположный пол, женское начало, дополняющее мужское.

Двойка воплощает любовь.

Двойка символизирует дистанцию между «я» и остальным миром.

Двойка выражает желание обладать иным.

Двойка побуждает не думать только о себе, о единице.

Двойка олицетворяет антагонизм с другими.

Двойка – это, стало быть, еще и война. Добро и зло, черное и белое, тезис и антитезис. Инь и ян. Лицо и изнанка.

Двойка доказывает, что все делимо. Что все хорошее таит в себе плохое. И что все плохое таит в себе хорошее.

Двойка воплощает бурную стычку противоположностей, которая приводит к…

Цифре 3. Через несколько лет Венсан познал смысл тройки.

Тройка являет собой деление всего на тезис, антитезис, синтез.

Тройка – дитя, рожденное от союза единицы и двойки.

Тройка образует треугольник. Тройка – наблюдатель битвы единицы против двойки.

Тройка – это третье измерение: рельеф. Мир обрел объем благодаря этой цифре.

Тройка запускает динамику отношений между единицей и двойкой. Тройка по сути своей стремится вверх, но стремление это должно быть направлено в русло.

Он перешел к цифре 4, которая вносит временную составляющую.

Четверка уравновешивает силы, компенсирует действие тройки.

Четверка – это крепость, квадратный дом, квадратный замок.

Четверка символизирует пару детей или пару друзей, присоединяющихся к просто паре. Всякая социальная жизнь начинается только с четверки.

Четверка образует поселение, то есть опять же социальную жизнь.

Четверка – это север, юг, восток и запад.

Четверка олицетворяет рецепт пирога «четыре четверти», самого простого из пирогов.

Четверка – это наши четыре конечности, позволяющие нам воздействовать на природу. Четверка – это надежность, и ее развитие, стало быть, приводит к…

Цифре 5, священной цифре.

Пятерка представляет собой островерхую крышу, накрывающую квадратный дом.

Пятерка обозначает пять пальцев руки, объединившихся, чтобы превратиться в кулак, и пять пальцев ноги, обеспечивающих нам вертикальное положение.

Так овладевал знаниями очень хороший ученик, монах-воин Венсан. Мало-помалу, год за годом он постигал эволюцию мира, исходя из эволюции цифр. Он познал магию шестерки, уравновешивающей конструкции, извращенность семерки, цифры, царящей в легендах. Открыл могущество восьмерки, цифры идеальных геометрий. Полюбил девятку, плодоносящую цифру.

Как правило, школьники учатся считать до 9, но он, ребенок особо одаренный, был приобщен и к десятке и, стало быть, перешел из мира цифр в мир чисел. Так, Венсан открыл число 11, читающееся одинаково в обе стороны, потом 12, число судей. Он особенно любил это последнее, делящееся на 1, на 2, на 3, на 4 и на 6! Он познал 13, число Зла, а потом и 14, 15, 16. Не говоря уже о 17, числе, которое можно узнать, спасая стариков в тавернах.

Столь обширные познания в счете, разумеется, продвинули его на самую верхушку церковных властей, правивших страной. Теперь он был священником-рыцарем. В шестнадцать лет его приняли в орден, где обучили ремеслу многоцелевого шпиона.

Когда он во второй раз склонился перед архиепископом-бароном, тот выглядел усталым, однако смотрел все тем же проницательным взглядом и не скрывал, что рад снова видеть молодого рекрута. Он поигрывал длинной трубкой, то зажигая ее, то гася.

– Миссия, которую я хочу тебе поручить, весьма деликатна. Многим она стоила жизни. Но ты умеешь считать до 17, а стало быть, достаточно смышлен, чтобы преуспеть.

– Приказывайте, я готов.

Старый монах провел Венсана на возвышение, откуда открывался уникальный вид на сады цикламенов и бугенвиллей.

– У нас случился «инцидент». Четверо священников-рыцарей стали еретиками. Сейчас они в бегах, но их видели в городе Затыще.

– Священники-рыцари? Какого уровня?

– Ты хочешь знать, умеют ли они считать дальше тебя, не так ли? Что ж, да, они обладают большей ученостью, чем ты, и отлично знают, сколько будет 9 + 9.

Больше всего Венсана удивило, что люди, знающие сумму 9 + 9, выбрали путь ереси!

Он высказал это вслух. Мудрец обнял его за плечи.

– Венсан, от многих знаний можно лишиться рассудка. Вот почему знание цифр распространено между людьми неравномерно. По этой же причине детей не учат цифрам, превышающим десятку. Каждая цифра, каждое число обладают силой, но эту силу трудно обуздать. Они точно сгустки энергии, способные метать молнии. Важно направить эту энергию в русло, иначе она обернется против нас и может обжечь до смерти.

– Я это знаю, Учитель.

– И чем выше цифра, тем опаснее она может стать для того, кто не умеет с ней обращаться.

Эта речь дала Венсану пищу для размышлений. Действительно, не всем дано оценить интерес считать дальше 10. Взять хоть его родителей, они бы и вообразить себе не могли 11 или 12. К счастью, эта чаша их миновала. Зато он, Венсан, отправлялся отныне на поиски цифрового знания. Скоро он узнает, сколько будет 9 + 9.

Все выше, все дальше. Он сознавал, что знание цифр и чисел опьяняло его с каждым днем все сильней, но еще не понял, сколь опасно может быть это знание. Ему, однако, кое-что вспомнилось.

Он видел, как люди убивали друг друга из-за цифр меньше 15, потому что не знали, как с ними обращаться.

– Те монахи-еретики тоже убивали. Надо найти этих душегубов, – сказал архиепископ-барон.

Эгалем Седью показал ему портреты этих священников-рыцарей, ставших убийцами. Они не были похожи на душегубов, но, собственно, как выглядит душегуб? Затем Венсан увидел портреты их жертв. Возможно ли, что люди, знающие, сколько будет 9 + 9, совершали такие зверства?

– Не доверяй наружности. Истреби их. Никакой пощады этим злодеям. И, главное, не говори с ними.

Через несколько часов Венсан облачился в одеяние священника-рыцаря, приторочил к седлу лук и поскакал в сторону города Затыщи, где видели убийц.

Путь был долгий и утомительный.

Ему пришлось несколько раз менять лошадь.

Наконец впереди показались высокие башни. Вот и Затыща.

Не успел он въехать в город, как его увлекло в пучину карнавала. Разумеется, он знал, что нынче повсюду празднуют открытие умножения, но такого веселья не ожидал.

«3 х 2 = 6» открыли уже давно, но население продолжало отмечать это событие. Праздник умножения, кстати, называли также праздником любви, ибо в любви мужчины и женщины преумножаются.

Среди толпы Венсан вдруг различил знакомое лицо. Это был один из четырех священников-рыцарей, чьи портреты он видел. Недурное начало. Ему даже искать не пришлось, один нашелся сам. Он поднял лук и без колебаний пустил стрелу, которая лишь задела цель, не поразив ее. Священник пустился наутек. Венсан погнался за ним. Он выпустил еще одну стрелу, которая воткнулась в деревянную маску.

«Душегуб» воспользовался этой передышкой чтобы затесаться в процессию юных дев, которые направлялись к помосту, чтобы участвовать в выборах королевы умножения.

Прицелиться в такую толпу Венсан не мог, и ему оставалось только ждать конца этого дурацкого конкурса.

Одну за другой дев представляли красивым юношам. Тем, что недостаточно быстро выбирали себе кавалера, оставалось довольствоваться теми, которыми пренебрегли их подруги, – бросовым товаром в каком-то смысле.

Как только представление закончилось, Венсан натянул тетиву и на сей раз попал. Стрела вонзилась священнику в спину и насквозь проткнула грудную клетку.

Довольный выстрелом, Венсан подошел к своей жертве, лежавшей на земле.

Умирающий сделал ему знак наклониться. Он приблизил губы к его уху и с трудом проговорил:

– Числа… чисел много больше… чисел много больше, чем…

Он дернулся, вытянулся и испустил дух.

Венсан вытащил стрелу и вытер ее. Вокруг уже толпились зеваки, но, увидев его знаки священника-рыцаря, они почтительно расступились.

Тело унесли. Карнавал продолжался.

Венсан рассмотрел портреты.

Еще три жертвы – и Седью откроет ему, сколько будет 9 + 9.

И тут как раз вдали показалось еще одно искомое лицо. Его добыча беззаботно бросала конфетти в одетых птицами женщин. Венсан пустил стрелу и снова промахнулся. Как и в первый раз, жертва обратилась в бегство.

Священник-рыцарь пустился вдогонку, но хитрец увлек его в тупик. Ничего не подозревая, Венсан шагнул вперед, чтобы закончить дело, но не успел он натянуть тетиву, как рухнул наземь: его ударил сзади по голове кто-то, прятавшийся в подворотне.

Очнувшись, Венсан обнаружил, что лежит связанный, а над ним стоят трое живехоньких священников.

– Он убил Октава, – сказал один. – Безжалостный тип.

– Берегись, – посоветовал второй третьему. – Это может быть дока во владении оружием и рукопашной борьбе.

Третий порылся в карманах своей сутаны и достал исписанные каллиграфическим почерком листки.

– Его зовут Венсан, и он священник-рыцарь семнадцатой ступени.

– Что ж, архиепископ-барон, видно, очень хочет нашей гибели, если посылает по нашу душу птицу такого полета, – заметили двое других.

Венсан приподнялся на локте.

– Мне известно, что вы чином еще выше меня, – сказал он спокойно. – Вы знаете, сколько будет 9 + 9.

Все трое прыснули со смеху.

– Что вас так развеселило?

Они продолжали хохотать.

– 9 + 9! Мы знаем, сколько будет 9 + 9! Ха-ха-ха!

– Да что, в конце концов, тут смешного?

Один из душегубов, толстый румяный коротышка, наклонился к нему, улыбаясь.

– Мы знаем гораздо больше этого!

– Вы хотите сказать, что знаете, сколько будет 10 + 9?

Тот, что повыше, держался за бока от смеха.

– Конечно, и за это Эгалем Седью поручил тебе нас убить. Потому что мы постигли смысл цифр и чисел.

– Мы знаем о них столько, что он испугался.

– Вы убийцы, и мне известно, что вы проливали кровь монахов.

Все трое разом успокоились и посмотрели на него с жалостью.

– Это официальная версия, которую архиепископ-барон выдал тебе, чтобы убедить пуститься за нами в погоню. На самом деле мы никого не убивали. Наше преступление куда тяжелее. Мы слишком далеко зашли в понимании вещей.

Они представились. Толстого коротышку звали Секстином, высокого худого Дюжином, а кудрявого Трояном.

Однажды Эгалем Седью попросил их разобраться с неким животным. Археологи обнаружили на артефакте, датирующемся глубокой древностью по сравнению с нынешней цивилизацией, очертания странного животного, похожего на газель.

Секстин достал из кармана продолговатую деревянную коробочку и открыл ее. Внутри лежал ларчик, а в нем железная пластина, на которой было изображено животное в профиль. У него были рожки, четыре ноги и хвост.

– Мы долго изучали это животное, искали его по всему земному шару. Эгалем Седью полагал, что это монстр.

– Но он ошибался.

– Это было…

– Нет, не говори ему сразу, – удержал товарища Троян.

– Но если ему не объяснить, он так и будет нас преследовать.

Тот кивнул.

– Это был вовсе не монстр, а число, превосходящее все доселе известное.

Венсан инстинктивно отпрянул.

– Не может быть.

– Посмотри хорошенько, священник-рыцарь, рожки – это две цифры 6, передние ноги – две цифры 7, брюхо состоит из двух нулей, задние ноги из двух девяток, а хвост – шестерка.

Венсан уставился на странный рисунок. Он видел только газель, глаза его отказывались толковать эти формы иначе. Конечно, если изолировать голову козочки, в ней можно усмотреть отдаленное сходство с цифрой 6. Как бы то ни было, эти цифры не могли стоять так близко друг к другу. Только единица может стоять в паре с другими цифрами, чтобы образовать десятку.

В глазах у него помутилось, а еретики продолжали толковать ему свое археологическое открытие. Из последних сил Венсан попытался дать отпор. Достаточно изолировать каждую часть, чтобы увидеть истину. Это всего лишь цифры, просто они стоят слишком близко друг к другу.

– Ну и что, у нас здесь две шестерки, две семерки, два нуля, две девятки и шестерка, ничего нового!

Дюжин погладил пальцем пластину:

– Нет, этот рисунок надо понимать как единое целое. Это животное… «число»!

Число…

Венсан все понял. Эти люди безумны.

– Чисел, состоящих больше чем из двух цифр, не бывает. Дальше десятков…

Высокий не сдавался:

– Речь идет не о десятках, но о десятках десятков десятков.

– Что вы такое говорите, я не понимаю.

– До скольких ты умеешь считать?

– До 17.

– Браво, ты далеко не глуп. Значит, сможешь усвоить наше открытие. До сих пор мы ограничивали наше воображение последовательностью первых цифр. Когда человек открыл число 15, он стал мыслить до 15! Потом человек шагнул еще вперед и открыл 16, потом 17, потом…

– Вы умеете считать дальше 17?

– Конечно.

– В таком случае можете мне сказать, сколько будет 9 + 9?

– Разумеется.

Монахи-еретики потешались над его невежеством. Они издевались над ним. У Венсана было неприятное чувство, что эти монахи узнали что-то такое, что ему неведомо.

Они нарочно потянули минуту сомнения, а потом проскандировали хором:

– 9 + 9 =…18

Так вот оно что, 18, 1–8. 18 делится на 9, на 6, на 3, на 2, на 18, на 1. Какая прекрасная цифра!

Венсан едва не лишился чувств от этого открытия, а толстый коротышка между тем продолжал:

– Но это еще не все. Мы еще знаем, сколько будет 9 + 10, и даже 10 + 10, и даже 10 + 11.

На сей раз это было уж слишком.

– Я вам не верю. Дальше десятков ничего нет.

– Как же нет, есть 20. Дважды 10 = 20.

Венсану захотелось заткнуть уши. Это и вправду было выше его сил, чересчур много знаний обрушилось на него слишком быстро. Голова у него пошла кругом.

К нему подошел Троян.

– Вот что мы открыли благодаря животному, похожему на газель или козу, которое на самом деле является просто числом. Колоссальный континент знаний открылся перед нами. Мы прошли лишь ничтожно малую его часть.

– 66770099(6) написали люди с огромными знаниями (быть может, это были люди будущего, вернувшиеся навестить прошлое). Они забыли здесь эту вещицу и так открыли нам, что человек будущего умеет считать до 66770099(6)!

Венсан отчаянно вскрикнул. Ему казалось, будто широкая дверь открылась в его мозгу, выпустив на свободу три четверти возможностей, до сих пор теснившихся в дальнем углу под-корки.

Он плакал. Три монаха развязали его и помогли подняться. Теперь он мог стоять на ногах; и мыслями тоже готов был встретить бескрайние просторы цифр, превосходящих десятки.

– 66770099(6), конечно же… Это не коза, но число.

Венсан подошел к окну. Он был пьян от новизны. Он получил удар прямо в мозг, сразу тонну знаний, которые до сих пор ему цедили по капле.

Он посмотрел на свою сутану со знаками Ордена Цифр. Потом взглянул в окно на бесконечный горизонт, на мир, полный безграничных чисел, и у него закружилась голова.

Потолок его разума взлетел ввысь. Так значит, все эти знания, которые ученые мужи, обладающие внушительными дипломами и громкими титулами, даровали ему, как драгоценности, были всего лишь тюрьмой. Он смиренно благодарил всякий раз, когда ему чуть-чуть удлиняли привязь, но это все равно была привязь.

Можно жить без привязи.

Не надо ученых степеней, чтобы знать. Достаточно быть свободным. С-В-О-Б-О-Д-Н-Ы-М.

Есть одна лишь наука, сказал он себе, наука свободы, свободы думать самостоятельно, без готовых матриц, без стен, без учителей, без всяких априори.

Число 17 не было ступенью в строгой иерархии, оно не говорило о заслугах его ума, нет, число 17 было его тюрьмой. То, что он считал своим богатством, было ничтожной малостью, первым шагом по бесконечным просторам цифр и чисел. Он думал, что знает континент, а сам лишь прошелся по бережку.

Венсан всмотрелся в горизонт и снял свою сутану. Он не хотел больше быть монахом-воином. Отныне он был свободен душой и телом. Свободен осмыслять мир, не зная никаких цифровых и численных границ. Мысль его могла вырваться из головы и играть с бесконечностью чисел.

Трое еретиков заключили его в объятия.

– Теперь нас снова четверо знающих, брат Венсан, и как только монахи Ордена Цифр узнают о твоей измене, они объявят и тебя еретиком и пошлют за нами новых убийц.

Венсан никогда больше не видел ни архиепископа-барона, ни свою жену, ни детей. Он встретил принцессу по имени Кватрина, которой открыл тайну бесконечных чисел, они жили счастливо, и у них родились дети. Он учил всех, что мысль, как и цифры, не терпит никаких рамок.

Так Венсан стал вождем еретиков.

Город Затыща восстал против архиепископства и учредил автономное правление, основанное на собственных ценностях. Горожане избрали своим символом голову газели с длинными рожками. И вскоре этот маленький народ был обучен числам больше 20.

В результате против крошечного государства ополчились все народы.

Была собрана огромная армия, чтобы разрушить его, но граждане организовали оборону, и благодаря их мужеству и решимости вражеские войска были обращены в бегство.

Тогда архиепископство решило сменить тактику. Если взять город не удается, достаточно будет свести на нет его влияние.

Прежде всего, не признавать его права на существование и наступать мало-помалу на его территорию. А потом создать у его стен другой народ, который провозгласит во всеуслышание, что за цифрой 10 ничего нет.

И посмотрим, за кем останется последнее слово.

Этот народ назвал себя десятниками. Десятники запретили кому бы то ни было даже упоминать цифры больше 10. «Десятка – Величайшая Вершина. И выше нет ничего». Таков был их девиз.

Затыщенская мысль распространялась медленно, так трудно было воспринять ее неразвитым умам, и потому десятники быстро снискали поддержку всех официальных организаций, всех тех, в чьих интересах было держать население в невежестве.

Начались массовые убийства тех, кто знал 11, 12, 13, 14 и 15.

Венсан понял, что его попытка дать обществу толчок вверх вызвала рикошетом всплеск фанатизма и возврат к невежеству.

Десятники и не скрывали своих намерений. Огнем и мечом они заставят всех, кто мыслит дальше 10, молчать и затаиться по углам.

Затыщенское государство держалось стойко, невзирая на притеснения и кровопролитие. Его граждане продолжали изучать цифры и открывали подлинные чудеса, например, магию Пи или Золотого числа. Они постигли возможности иррациональных чисел и прикоснулись к бесконечности, разделив однажды число на ноль.

Одновременно набирал силу и террор десятников. Все больше граждан склонялись перед ним, ибо страх – двигатель куда более мощный, чем любопытство, а трусость – чувство, которое легко разделить. К тому же десятники были мастерами дезинформации. Мало того, что они убивали, они еще и обвиняли затыщенцев в своих собственных злодеяниях. И никто не смел им перечить. Даже в архиепископстве никто больше не упоминал чисел выше 10: «ВСЕ РАВНЫ, ВСЕ В ТЕНИ ДЕСЯТКИ», – было написано на стенах города. И еще: «СМЕРТЬ ЗАТЫЩЕНСКИМ ЕРЕТИКАМ».

Затыща оказалась в изоляции от всех остальных государств, словно пораженная заразной болезнью, недугом знания.

Никто не поддерживал город, но он жил, и с ним жила искра знания чисел. Пусть даже ограниченная неуклонно сокращавшимся населением.

Только много лет спустя, уже седым стариком, Венсан погиб прямо на улице от руки десятника-фанатика.

Падая, он успел подумать:

«В борьбе за возвышение разума недостаточно поднять потолок. Надо еще не дать провалиться полу».

Песня мотылька

– Это совершенно невозможно! Нельзя послать экспедицию на Солнце, – заявил генеральный секретарь НАСА и расхохотался.

Идея была и впрямь несуразная. Экспедиция на… Солнце!

Сидевший справа от него заместитель по особым поручениям НАСА заговорил более примирительно:

– Надо признать, что генеральный секретарь прав. Полететь на Солнце невозможно. Астронавты сгорят, как только приблизятся к периферии.

– Слова «невозможно» нет в лексиконе землян, – возразил маленький толстячок, откликавшийся на имя Симон Кац.

Порывшись в своем раздутом кармане, он нашел соленые орешки и принялся их грызть как ни в чем не бывало.

Генеральный секретарь НАСА встревоженно поднял бровь.

– Вы хотите сказать, профессор Кац, что действительно намерены запустить экспедицию астронавтов на Солнце?

Симон Кац остался невозмутим.

– Рано или поздно, – ответил он, – этот полет должен состояться. В конце концов, Солнце – объект, который мы лучше всех видим в небе над нами.

Толстячок развернул карту, на которой была прочерчена траектория полета.

– Расстояние от Земли до Солнца 150 миллионов километров. Однако благодаря нашим новым ядерным реакторам мы сможем долететь за два месяца.

– Проблема не в расстоянии, а в температуре!

– Солнце высвобождает поток энергии 10^26 калорий в секунду. Большие термические щиты могут помочь от них защититься.

На сей раз обоих высоких чинов поколебало такое упрямство.

– Как только вам это в голову пришло! – воскликнул, однако, первый. – Ни один человек и помыслить не может отправиться на Солнце. Попасть на Солнце нельзя. Это такая очевидная истина, что мне стыдно ее озвучивать. Никто там никогда не был и никогда не будет, могу вас заверить.

Симона Каца, по-прежнему жевавшего орешки, эти речи не смутили.

– Я люблю пробовать то, чего никто до меня не пробовал… Даже если я потерплю неудачу, наш полет даст следующим экспедициям ценнейшую информацию.

Генеральный секретарь хлопнул ладонью по большому столу из красного дерева, занимавшему середину зала заседаний.

– Но, черт побери, вспомните миф об Икаре! Кто пытается приблизиться к Солнцу, обжигает крылья!

Лицо Симона Каца наконец просияло.

– Какая блестящая идея! Вы нашли имя нашему космическому кораблю. Мы назовем его «Икар».

В экспедицию «Икар» входили четверо. Двое мужчин, две женщины: Симон Кац, титулованный летчик-истребитель и дипломированный астрофизик, Пьер Болонио, высокий блондин, специалист по биологии и физике плазмы; Люсиль Аджемян, летчик-испытатель, и Памела Уотерс, мастерица на все руки и астроном-специалист по солнечной физике. Все были добровольцами.

НАСА, поартачившись, уступило. Хоть асы профессии и считали полет невозможным, но решили, что программы будут выглядеть «полнее», если включить в их исследования экспедицию на Солнце. В конце концов, они уже финансировали запуск зонда к гипотетическим инопланетянам, так что могли позволить себе и еще одну фантазию.

Симон и его команда получили необходимые дотации. Поначалу НАСА делало все для широкого освещения экспедиции в СМИ. Потом высокие чины испугались, что их поднимут на смех.

Насмешки над НАСА были худшим, что могло случиться с этим учреждением. Руководство пошло на попятный, но проект все же довели до конца. Упорство Симона Каца было столь велико, что преодолело все препятствия.

Космический корабль был задуман как гигантский холодильник. Под слоем керамики змеились трубы, вода в которых охлаждалась электрическими насосами. Корпус был покрыт асбестом и светоотражающими материалами.

«Икар», космический корабль 200 метров в длину, походил на большую крылатую ракету.

Жилая зона, однако, ограничивалась кабиной в 50 квадратных метров: основной объем корабля составляла система антитермической защиты.

Запуск снимали камеры со всего мира. Первые сто тысяч километров прошли гладко. Но Симон заметил, что было плохой идеей оставить в кабине иллюминатор. Солнечный свет сжигает все, к чему прикоснется.

Пришлось соорудить из подручных материалов фильтры, даже в несколько слоев, чтобы закрыть это жерло. Тщетно. Солнечный свет проникал сквозь многослойный пластик и заливал кабину «Икара» ослепительным сиянием.

Четверо членов экипажа постоянно носили темные очки. Экспедиция напоминала летний курорт. Стараясь разрядить атмосферу, Симон даже предложил заменить рабочую одежду из плотного полотна ситцевыми гавайскими рубашками. Для пущего сходства он распорядился, чтобы радиоузел постоянно передавал гавайские мелодии, исполняемые на укулеле.

– Никто не может похвастаться, что его отпуск был таким… солнечным! – шутил он.

Симон умел поддержать дух своего экипажа.

И вот они приблизились к Солнцу.

Система охлаждения работала на максимальную мощность, однако температура в кабине «Икара» неуклонно росла.

– По моим подсчетам, – сказала Памела, передавая тюбик крема Люсили, боявшейся солнечных ожогов, – мы вошли в опасную зону. Достаточно одной вспышки на Солнце, чтобы мы поджарились.

– Конечно, всегда есть вероятность неудачи, – признал Симон. – И все-таки пока мы остаемся людьми, ближе всех подлетевшими к Солнцу.

Они посмотрели в сторону иллюминатора. Можно было различить солнечные пятна сквозь толщу фильтров, которыми было наглухо забрано отверстие.

– Что это за пятна? – спросил биолог.

– Эти зоны чуть «прохладнее». Температура в них 4000 градусов Цельсия, а не 6000.

– Есть на чем поджарить цесарку, – вздохнула Памела, вдруг приуныв, несмотря на южный загар и цветастую рубашку, делавшие ее похожей на калифорнийскую туристку.

– Вы вправду думаете, что мы можем лететь дальше? – спросил Пьер. – Лично я в этом сильно сомневаюсь.

Симон напомнил о своей руководящей роли.

– Не беспокойтесь, я все предусмотрел. На борту есть комбинезоны вулканологов, способные выдержать контакт с раскаленной плазмой.

– Вы хотите сказать, что мы выйдем на Солнце?

– Конечно! Ненадолго, само собой, но это надо сделать, хотя бы символически. Проект «Икар» на самом деле куда более амбициозен, чем на первый взгляд.

Люсиль сообщила, что электромагнитные поля Солнца теперь так сильны, что радиосвязь с Землей нарушилась.

– Что ж, – кивнул Симон с видом фаталиста, – мы не сможем передавать изображения напрямую. Ну и ладно, покажем видео, когда вернемся. Если, конечно, оно не расплавится по дороге…

Он посмотрел в заколоченный иллюминатор. Солнечная вспышка взметнулась с раскаленной поверхности. Всплеск магмы, словно звезда плюнула в них.

«Икар» был так раскален солнечными лучами, что сверкал, как звезда. Астрономы всего мира даже подумали сначала, что новая звезда появилась на периферии Солнца, не сразу опознав «Икар».

На борту температура продолжала повышаться.

Четверо членов экипажа ходили в одежде, сколько могли, но очень скоро перестали выносить малейшее соприкосновение с тканью. Теперь они жили голыми, в солнечных очках на носу, как в лагере нудистов где-нибудь на Лазурном Берегу, все сильней загорая. К счастью, Памела взяла с собой большой запас солнцезащитного крема.

По утрам они лакомились тостами. Потом обедали шашлыком (одного прикосновения к металлу у иллюминатора было достаточно, чтобы поджарить мясо), за которым следовали, под настроение, норвежский омлет, крем-брюле или блинчики фламбе и горячий кофе. Аппарат для заморозки льда был раз и навсегда установлен на максимальную производительность.

Пьер потребовал погрузить на борт большие морозильные контейнеры, битком набитые мороженым, и это лакомство мало-помалу стало их основной пищей.

Люсиль всеми способами пыталась внести в кабину хотя бы иллюзию прохлады. Она предлагала всем сосать морскую соль во избежание обезвоживания.

Они страдали от жары, но знали, что участвуют в историческом событии. И потом, как говорил Симон:

– Иные платят, чтобы провести час в сауне, а мы ей пользуемся бесплатно каждый день.

Те, у кого губы не слишком растрескались, смеялись его шутке.

Памеле пришло в голову смастерить веера. Когда малейшее понижение температуры на вес золота, освежающий взмах веера – подлинная благодать.

Но чем ближе они были к светилу, тем сильнее донимала их жара, они все меньше говорили и все меньше двигались.

На Земле об их подвигах говорил весь мир. Люди знали, что они живы. Знали, что «Икар» не расплавился и что его экипаж замахнулся столь высоко, что хочет ступить на огненное светило.

Разумеется, ученые пространно объяснили, что у Солнца нет поверхности, что это лишь перманентный атомный взрыв, но образ человека, выходящего из ракеты, чтобы коснуться ногой пламени, был достаточно ярок, чтобы впечатлить все умы.

Прошел двадцать третий день полета. Симон сам диву давался, но они были еще живы! Они изучили карты. Сомнений не было, они уже пролетели 50 миллионов километров, оставалось всего лишь… каких-то 100 миллионов километров, и они у цели.

Они облетели Венеру. Планета любви была окутана туманом. Несмотря на свечение, ее поверхность трудно было различить за плотной атмосферой серных паров.

Они покинули белую планету. И на сорок шестой день полета преодолели рубеж 100 миллионов километров – до цели оставалось всего 50 миллионов.

Они миновали планету Меркурий и обнаружили, что ее поверхность похожа на стекло. Огонь плавил ее, пока она не приобрела этот вид гладкого бильярдного шара.

Они простились и с горячей планетой.

– Температура на Меркурии достигает 400 градусов Цельсия, – заметил Пьер.

– Если мы сядем на него, то сгорим, как мотыльки, которые обжигают крылышки, подлетая слишком близко к пламени, – напомнил Симон.

А впереди гигантская звезда продолжала их дразнить. Ни одного небесного тела больше не было между ними и Солнцем. Температура на борту поднялась выше 45 градусов. Система охлаждения работала все с большим трудом, но они начали привыкать к этой экстремальной жаре. Пришло что-то вроде второго дыхания.

Больше 10 миллионов километров до цели.

Пьер не сводил глаз с иллюминатора.

– Я мечтаю еще хоть раз увидеть ночь, – пробормотал он. – Если я когда-нибудь вернусь на землю, мне не терпится вновь пережить тот миг, когда эта огромная лампа наконец гаснет. О да, миг отдохновения.

Он залпом выпил кружку обжигающего кофе. Его язык не воспринимал больше ни горячего, ни холодного.

– Лично я в жизни больше не буду загорать на пляже, – заявила Люсиль, все больше походившая на мулатку.

– Думаю, что этот загар все равно продержится еще долго после отпуска, – пошутила Памела, чья кожа была еще темнее.

– Слушай, у тебя ведь были прямые волосы до полета? – спросила Люсиль.

– Да, а что?

– Ты кудрявая, как барашек.

Они рассмеялись сдержанным, но нервным смехом. Посмотрели друг на друга, все дочерна загорелые, с завившимися от сухого и горячего воздуха волосами и распухшими от трещин губами. Ну и вид! Симон залюбовался длинными золотистыми ногами Памелы, и вдруг ему захотелось обнять ее. Пьер испытывал ту же тягу к Люсили. Они так давно не знали прикосновения чужой кожи.

Когда иссякли запасы эскимо и воды для замораживания льда, дух экипажа упал до нуля.

До сих пор им сопутствовала удача, но теперь она, похоже, отвернулась от них. Когда Памела изо всех сил обмахивалась в поисках малейшего дуновения, веер в ее руке вдруг загорелся. Люсиль с ужасом увидела, как вспыхнул лак на ее ногтях, и едва успела сунуть ее пальцы в мешок с песком.

Они уже были всего в нескольких тысячах километров от Солнца.

Температура на борту неуклонно повышалась. Темных очков стало недостаточно для такого яркого света.

Когда корабль вплотную приблизился к Солнцу, Симон выдал очередную шутку:

– Вы не находите, что сегодня жарковато?

Все от души посмеялись.

Симон решил, что первые шаги по Солнцу будут сделаны в зоне пятен. Пьер облачился в комбинезон вулканолога, включил портативную систему охлаждения и вышел наружу, подняв флаг Земли. Все пожелали ему удачи. Стальной страховочный трос позволял ему вернуться в любой момент.

По рации они услышали исторические слова:

– Я первый человек, ступивший на Солнце, и водружаю здесь флаг моей планеты.

Симон, Люсиль и Памела зааплодировали, не хлопая в ладоши, чтобы избежать перегрева.

Пьер бросил флаг в солнечное пекло, где он тотчас запылал.

Симон спросил его:

– Ты что-нибудь видишь?

– Да… Да… Невероятно… Здесь… Здесь… Здесь есть жители!

Треск.

– Они идут ко мне…

Послышался долгий вздох. Тело Пьера вспыхнуло. На борту они услышали пересохшими барабанными перепонками лишь тихое шшшшш, похожее на шорох опавших листьев.

Комбинезону вулканолога не суждено было получить гарантийный сертификат НАСА. Они втянули на борт страховочный трос, конец которого расплавился.

Люсиль перекрестилась:

– Да вознесется твоя душа в небеса, «черные и холодные».

Что в этот момент показалось ей лучшим напутствием.

Симон едва не стукнул кулаком по стенке «Икара», но вовремя одумался. Избегать всякого трения.

– Я хочу удостовериться сам, – сказал он.

И, открыв шкаф со снаряжением, аккуратно облачился в свою очередь в комбинезон вулка-нолога.

– Не выходи, – взмолилась Памела.

– Ты тоже погибнешь, – подхватила Люсиль.

– Но если и вправду на Солнце есть жители, как их называть? Почему бы не… солнечане! Мы всю жизнь тщетно ищем марсиан, венериан, а инопланетяне, оказывается, здесь, в самой горячей точке неба. Солнечане! Солнечане!

Симон вышел в огонь. Он видел вокруг вихри оранжевой магмы. Это был не газ и не жидкость, но жар в чистом виде. По сравнению с этим жаром даже в кабине корабля, казалось ему теперь, было прохладно.

Кожа его под комбинезоном горела. Он знал, что у него есть лишь считаные минуты, чтобы открыть жителей Солнца. Он с трудом продвинулся вперед, насколько позволял страховочный трос. Если в течение трех ближайших минут ничего не произойдет, он вернется на корабль. Иначе сгорит, как Пьер. Симону совсем не хотелось принимать мученическую смерть, он только желал, отчаянно, страстно, ставить смелые научные опыты. А мертвый ученый – ученый-неудачник.

Он с опаской посмотрел на часы. Они лопнули, расколовшись на множество плавящихся осколков.

И в эту минуту он разглядел «их». Они были здесь, призрачные, нереальные. Солнечане. Они выглядели живыми сгустками плазмы, большими мотыльками с оранжевыми крыльями. Они могли общаться телепатически.

И они побеседовали с Симоном, однако не так долго, чтобы он сгорел. Потом солнценавт кивнул и вернулся к «Икару».

– Фантастика, – говорил он потом Памеле. – Эти огненные существа живут на Солнце миллиарды лет. У них есть свой язык, свои науки, своя собственная цивилизация. Они купаются в солнечном огне, не испытывая ни малейшего дискомфорта.

– Кто они? Как они живут?

Симон неопределенно махнул рукой.

– Они мне все рассказали в обмен на обещание ничего не разглашать людям. Солнце должно остаться «терра инкогнита». Мы должны защитить их от экспансионистских посягательств землян.

– Ты шутишь?

– Ничуть. Они отпустили нас только потому, что я поклялся хранить в тайне все, что узнал от них. Эту клятву я никогда не нарушу.

Симон посмотрел на ослепительный свет сквозь фильтры иллюминатора.

– Назвать эту миссию «Икаром» было, в сущности, глупой идеей. Как называется эта птица, которая всегда возрождается из пепла?

– Феникс, – сказала Памела.

– Да, феникс. Экспедиция «Феникс». Вот как нам надо было ее назвать.

Абсолютный отшельник

– С самого рождения все уже в тебе. Ты лишь учишься тому, что знаешь, – объяснял ему отец.

Все во мне. Все уже во мне…

Ему всегда казалось, что, путешествуя и набираясь опыта, он познает мир. Неужели он будет лишь открывать заново то, что уже знал? Знал всегда? Эта мысль не давала ему покоя: все уже в тебе… Мы ничего не познаем, лишь извлекаем из самих себя скрытые истины. Значит, младенец – уже великий мудрец? Эмбрион обладает энциклопедическими знаниями?

Доктор Гюстав Рубле был известным врачом, женатым, отцом двух детей, уважаемым соседями, но мысль, одна лишь тень мысли, что все было с самого начала в нем, преследовала его постоянно.

Он заперся в своей комнате и принялся размышлять. Ни о чем другом он думать больше не мог.

Итак, все уже во мне. Все, говорил он себе, а значит, жить в этом мире ни к чему?

Он вспомнил, что Эркюль Пуаро, герой Агаты Кристи, разгадал немало детективных загадок, не расставаясь с креслом и домашними тапочками. Гюстав Рубле последовал его примеру и некоторое время не выходил из своей комнаты. Жена, уважавшая его духовные искания, потихоньку приносила ему еду.

– Дорогая, – сказал он ей однажды, – ты понимаешь, что не дает мне покоя? Жизнь не имеет смысла. Мы ничего не познаем, лишь заново открываем то, что уже давно знали.

Она села рядом с мужем и заговорила с ним ласково:

– Извини меня, Гюстав, но я тебя не понимаю. Я ходила в школу и училась истории, географии, математике, даже физкультуре. Я научилась плавать кролем и брассом. Я вышла за тебя замуж и научилась семейной жизни. У нас родились дети, и я научилась их воспитывать. Я ничего этого не знала, пока не жила.

Он рассеянно откусил кусочек хлеба.

– Ты уверена? А не может ли быть, что на самом деле, задумавшись, ты могла бы извлечь на свет все эти знания, даже не выходя из дома? Лично мне кажется, что я, один в этой комнате, узнал за последние дни больше, чем за два круго-светных путешествия.

Не удержавшись, она возразила:

– Если бы ты совершил кругосветное путешествие, то знал бы, как живут китайцы.

– Но я это знаю. Я задался вопросом, как живут все народы Земли, и передо мной вспышками, картинами, как на живых почтовых открытках, предстала их жизнь. До меня тысячи отшельников проделывали тот же духовный путь.

Валери Рубле покачала своей прекрасной рыжей шевелюрой.

– Я думаю, ты ошибаешься. Когда ты живешь взаперти, твое видение поневоле ограниченно. Действительность превосходит масштаб твоего мозга. Ты недооцениваешь многообразие мира.

– Нет, это ты недооцениваешь силу одного-единственного человеческого мозга.

Валери не хотела ссориться. Она не стала развивать доводы, казавшиеся ей очевидными. Что до ее мужа, он не принимал больше пациентов и отказывался видеться с кем бы то ни было, даже со своими детьми. Только жену он еще допускал к себе, при условии, что она не принесет ему никакой информации извне, которая может ему помешать.

День за днем она продолжала кормить его, обслуживать, поддерживать. Хоть и не разделяя его убеждений, она не нарушала его покой.

Он сильно исхудал.

Человек никогда не сможет быть свободным, пока вынужден есть и спать, сказал он себе. Надо сбросить с себя оковы раба, зависящего от сна и пищи.

Он изрисовал схемами большую черную доску. Потом заказал всевозможное электронное оборудование. Наконец, Гюстав позвал к себе нескольких бывших коллег, и вместе они занялись сложными расчетами и выкладками.

Рубле объяснил жене, какой опыт он намерен поставить:

– Вся проблема в теле. Мы облачены в плоть, наполнены кровью и костями, которые требуют ухода, изнашиваются, болят. Тело надо защищать, согревать, кормить, лечить, когда оно нездорово. Телу нужно спать и есть, чтобы в нем циркулировала кровь. А вот у мозга куда меньше потребностей.

Она не решалась понять.

– …Львиная доля деятельности нашего мозга попусту расходуется на органические процессы. Работа и защита тела отнимают всю нашу энергию.

– Но наши пять чувств…

– Наши чувства обманчивы. Мы искажаем сигналы, которые они нам посылают. Пытаясь истолковать мир, мы живем иллюзией. Тело сдерживает нашу мысль.

Он опрокинул стакан, и вода потекла на ковер.

– Есть вместилище и его содержимое, – объяснил он. – Разум и тело. Но как без стакана жидкость продолжает существовать, так и без тела разум свободен.

На миг Валери подумалось, не сошел ли ее муж с ума.

– Да, но расстаться со своим телом значит умереть, – растерянно возразила она.

– Не обязательно. Можно освободиться от тела, сохранив разум, – ответил он. – Достаточно сохранить мозг в питательном растворе.

И тут она все поняла. Схемы, которыми был завален письменный стол, обрели смысл.

Операция состоялась в четверг. В присутствии жены, двух детей и нескольких ученых, которых он посвятил в свой замысел, Гюстав ушел в себя. Чтобы стать абсолютным отшельником, он решил подвергнуться самой радикальной в мире хирургической ампутации – удалить все тело.

С величайшим тщанием его коллеги вскрыли черепную коробку, как будто это был капот машины. Черепной свод положили в алюминиевый лоток, как ненужную крышку. Обнажился мыслительный орган, розовый, трепещущий, погруженный, надо полагать, в искусственные сны под действием наркоза.

Хирурги аккуратно изолировали мозг от соседних органов. Они перерезали зрительные нервы, слуховые нервы, затем артерии, снабжающие мозг кровью. Наконец они с величайшей осторожностью освободили спинной мозг от позвонков. После этого они смогли извлечь собственно мозг и быстро поместили его в сосуд с прозрачной жидкостью. Артерии теперь могли получать глюкозу и кислород непосредственно из этой живительной ванны. Слуховые и зрительные нервы были изолированы. Хирурги установили систему обогрева, и термостат поддерживал постоянную температуру для мозга и его ванны. Но что делать с телом?

Гюстав Рубле все предусмотрел при жизни.

В завещании, составленном незадолго до опыта, доктор оговорил, что его тело не должно быть похоронено в семейном склепе. Науке, которая помогла ему освободиться от бремени, он оказывал ответную услугу, завещая ей несколько килограммов органов, мышц, хрящей, костей, крови и различных жидкостей. Пусть ученые делают с ними что им угодно.

– Папа умер? – спросил сын.

– Нет-нет. Он жив. Он просто… изменился, – ответила мать, смутившись.

Маленькую дочку едва не вырвало.

– Ты хочешь сказать, что папа теперь – вот это?

Она показала пальцем на мозг, плавающий в питательном растворе.

– Вы не можете больше с ним говорить и слушать его, но он все время о вас думает. По крайней мере, я в этом убеждена.

До Валери Рубле доходил весь ужас ситуации. Ее дети будут расти без отца. А она – доживать свой век без мужа.

– Что мы с ним будем делать, мама? – спросила девочка, показывая пальцем на сосуд, в котором безмятежно колыхалась розовая желеобразная масса.

– Поставим папу в гостиной. Так мы все-таки сможем видеть его каждый день.

Поначалу сосуд красовался в середине комнаты, освещенный на манер аквариума. Его чтили как главу семьи, каковым он и был.

Дети время от времени обращались к этому на вид большому розоватому овощу, плавающему в жидкости.

– Папа, я получил сегодня хорошие отметки в школе. Не знаю, слышишь ли ты меня, но я уверен, что тебя это радует, правда?

Валери Рубле с сокрушенным видом смотрела, как ее дети беседуют с банкой. Порой она и сама ловила себя на том, что заговаривает с мозгом. Она, в частности, задавала ему вопросы о ведении семейного бюджета. Гюстав был (прежде) большим докой по этой части, и она думала, что вот-вот ответ просочится сквозь стекло.

Доктор Рубле между тем был далек от всего этого в покое отсутствия чувственной стимуляции. Он не спал, не видел снов: он мыслил. Поначалу он, естественно, спрашивал себя, правильным ли было его решение. Гюстав думал о своей семье, о друзьях, о пациентах и жалел, что покинул их. Но очень скоро жилка первопроходца взяла в нем верх: он переживал уникальный опыт. Сколько отшельников до него мечтали о таком покое. Даже если его убьют, он не будет страдать. Вряд ли.

Перед ним открывался бескрайний простор его знаний и знаний вообще. Бесконечная панорама его внутреннего мира, самое невероятное путешествие, какое только можно себе представить, погружение в глубину.

Шли годы. Валери Рубле старела, но на розовом мозге ее супруга не появилось ни морщинки. Дети росли, и сосуд занимал все меньше места в их жизни. Когда был куплен новый диван, Гюстава, не раздумывая, отодвинули в угол гостиной, к телевизору. Никто больше с ним не разговаривал.

Идея поставить рядом с отцом аквариум родилась лишь два десятка лет спустя. Вначале об этом и помыслить не могли, но, приходится признать, по прошествии двадцати лет на мозг в прозрачном сосуде уже смотрят как на предмет мебели.

После аквариума с рыбками вокруг Гюстава поставили растения в горшках, потом африканскую скульптуру, потом галогенную лампу.

Валери Рубле умерла, и ее сын Франсис в гневе едва не разбил сосуд, в котором плавал этот равнодушный мозг. Гюставу было неведомо, что происходит в мире. Его жена скончалась, а ему, очевидно, плевать. Да есть ли хоть крупица чувства в этом куске плоти?

Его сестра Карла едва успела удержать брата, когда он уже поднял банку над раковиной. Эта вспышка ярости, однако, возымела действие: Гюстав перекочевал из гостиной в кухню.

И прошли годы…

Карла и Франсис Рубле умерли в свой черед. Перед смертью Франсис сказал своему сыну: «Видишь этот мозг в банке? Он принадлежит твоему деду, который мыслит уже восемьдесят лет. Надо ему помогать. Поддерживай постоянную температуру и меняй время от времени питательный раствор. Не беспокойся, ему нужно лишь немного сахара, чтобы функционировать. Литра глюкозы хватает ему на полгода».

А Гюстав продолжал мыслить. Десятилетия не прошли впустую, он постиг много тайн. Полная отрешенность, а еще больше извлечение мозга продлили ему жизнь. Поначалу было трудно, но со временем эффективность его мышления неуклонно росла. Чем больше загадок он разгадывал, тем быстрее находил решения. И эти решения, накладываясь друг на друга, порождали новые вопросы, на которые он давал новые ответы. Его мысль раскинулась, как дерево со сложным переплетением ветвей, и ветви эти, пересекаясь, то и дело давали новые побеги.

Конечно, ему случалось скучать по вкусу пирожных со взбитыми сливками, по своей жене Валери, по детям, по иным телесериалам, по виду облачного неба или звездной ночи. Ему хотелось ночами снова видеть во сне фантастическое кино. Он тосковал по некоторым ощущениям: удовольствию, холоду и теплу. И даже по боли.

Без стимулов извне, надо признать, жизнь безмятежна, но и скучна. Он, однако, не жалел об опыте, хоть и заплатил дорогой ценой. Он постиг смысл жизни, устройство мира. Гюстав обнаружил в себе невиданные силы. Исследуя зоны своего мозга, о которых и не подозревают простые смертные, он обнаружил 25 пластов сознательного воображения, каждый из которых содержал сотни замысловатейших фантазмов. Он открыл поистине революционные концепты. Как жаль, что он не мог передать их другим людям! Под 25 пластами сознательного воображения он наткнулся на 9872 пласта воображения бессознательного. В нем даже развился подлинный вкус к органной музыке, той, что заключает в себе самый обширный диапазон тональностей. Как жаль, что у него не было больше ушей, чтобы слушать этот инструмент!

Внук Франсиса умер, предупредив перед смертью своего сына:

– Видишь банку, там, наверху, на буфете в кухне? Это мозг твоего прадеда. Меняй ему время от времени питательный раствор и не выставляй на сквозняки.

А Гюстав продолжал мыслить и исследовать свой разум. Воображение и память отошли на второй план, ему открылось нечто иное. Он назвал эту зону «Осмос», образ мышления, доселе неизвестный человеку и, в частности, позволяющий «осмосировать», исходя из самых простых понятий.

Осмос стал живительным бальзамом для ума и открыл новые залежи воображения. Эти залежи помещались под бессознательным. В зоне «Осмосис», если быть точным.

– Мама, что это за кусок мяса в банке наверху?

– Нельзя ее трогать, Билли.

– Это рыбка?

– Нет, все не так просто. Это один из твоих предков. Он жив, но от него остался только мозг. Семья сохранила его на память. Нужно просто держать его при нужной температуре и подпитывать глюкозой.

Через два дня Билли привел домой друзей. Банка всех заинтересовала.

– Вау… а можно снять ее и посмотреть?

– Нет, мама сказала, что ее нельзя трогать.

Под «Осмосисом» Гюстав достиг другой зоны воображения, еще более упоительной, откуда исходили самые фантастические грезы и приступы безумия. В этой зоне, которую он назвал «Онейрией», было 180 000 этажей понимания и измышления, по которым проносились шквалы совершенно сюрреалистических идей. Гюстав был счастлив и больше совсем не скучал в своем разуме.

Вдруг он ощутил покалывание.

– Нет, прекрати! – закричал Билли. – Если ты выльешь на него кетчуп, мне на ужин не останется.

Мозг Гюстава Рубле ощутил нечто новое в питательном растворе. Эта добавка вызвала потрясающие галлюцинации. Шквалы стали смерчами света. За десять минут он посетил все 180 000 этажей «Онейрии».

Дети обратили внимание, что мозг едва заметно подрагивает.

– Он живой. Смотри, эта штука шевелится. Твоему предку, кажется, понравился соус. Может, нальем немного уксуса и посмотрим, что будет?

Кайф. Эта приправа подействовала на него еще сильнее. Многократно сильнее. Кошмары потрясли его внутренний мир: вихрились черные торнадо, вздымались столбы оранжевых светящихся брызг среди темно-синих скал, накатывали волны дымящейся крови, маячили хохочущие лица, летучие мыши с головами морских коньков…

Разум Гюстава улетел дальше любого галлюциногенного прихода. Травинки на газоне превратились в острые мечи, и он порадовался, что у него нет больше ног, даже в грезах. Его парящий мозг острия лишь чуть-чуть царапали. Он приподнял газон, как ковер, и обнаружил новый мир под «Ойнерией» – «Катарсис». Это была целая вселенная со звездами, галактиками, планетами, и все это умещалось в его мозгу, прямо под грезами. Не меньше миллиарда звезд было в глубинах его великолепного мозга.

Когда мать Билли вернулась домой, ее ожидало любопытное зрелище: дети покрыли мозг предка взбитыми сливками и цукатами и продолжали лить на него все, что попадалось им под руку.

– Еще немного варенья, господин Мозг?

Мать Билли шуганула детей и, превозмогая отвращение, сочла правильным вымыть мозг предка под краном, после чего поместила его в чистый аквариум.

Водопроводная вода, не содержащая соли, разрушила тысячи нервных клеток. И то сказать, вода из-под крана оказалась куда хуже кетчупа. Еще пропитанный взбитыми сливками и томатным соусом, Гюстав мчался на всех парах по духовным космическим мирам, уже вовсе не описуемым. Альберт Эйнштейн полагал, что люди используют всего 10 % своего мозга. Он ошибался. Гюстав Рубле на собственном опыте познавал, что они используют лишь миллионную долю.

Несмотря на запрет или, может быть, как раз из-за него, друзья Билли проявляли все больше интереса к банке и ее странному содержимому. Мальчик смекнул, что может таким образом пополнить карманные деньги, взимая плату за визиты.

– Это что такое?

– Мой предок.

– Мозг?

– Ну да, ему надоело жить в теле.

– Он спятил?

– Нет, он не был сумасшедшим. И мама говорит, что он еще жив.

Один не в меру резвый мальчик сунул руки в питательный раствор и решительно вытащил мозг.

– Эй, аккуратней! Не трогай его! – закричал Билли.

От неожиданности мальчик уронил орган на пол.

– Положите моего предка в банку сейчас же!

Но остальные дети уже затеяли игру, перебрасывая его друг другу, как мяч регби.

– Отдайте моего предка! – протестовал Билли.

Мозг переходил из рук в чернильных пятнах в руки, липкие от варенья. Наконец один малыш забил гол, швырнув его в мусорное ведро. Доставать его оттуда Билли не решился. Он предпочел сказать матери, что один из мальчиков украл мозг.

Отец вынес ведро и выбросил мусор в стоявший перед домом контейнер.

Лишенный питательного раствора, Гюстав погибал. Он не знал, что происходит.

Вызволила его из этого тупика бродячая собака.

Глупое животное не знало, что этот кусок мяса был на самом деле Гюставом Рубле, самым древним и самым абсолютным из всех отшельников мира, поэтому собака недолго думая его съела.

Так закончился полет мысли человека, отправившегося на поиски себя в себе.

Положение у Гюстава было незавидное. Дойдя до конца в своих размышлениях, он увидел лишь бездну, от которой у него закружилась голова.

Смерть показалась ему последним по-настоящему захватывающим приключением, и он принял ее безропотно.

Отобедав, собака тихонько рыгнула. И все, что еще оставалось от мыслей Гюстава Рубле, рассеялось в вечернем воздухе.

Хлеба и зрелищ

После Кубка мира 2022 года футбольная лихорадка охватила все человечество, и этот спорт естественным образом стал лучшим способом решения международных проблем. Благодаря ему самые бедные, самые маленькие и никому неведомые страны смогли выйти в первые ряды на мировой арене.

На футбольном поле отныне все имели возможность воевать «понарошку» на протяжении полутора часов, без всякого оружия. Бирманцы могли разбить испанцев, руандийцы сокрушить американцев, финны одолеть бразильцев… Футбол позволял народам блеснуть перед всем миром, без учета разницы языков, религий, культур и благосостояния.

Вскоре любой турнир планетарного масштаба уже гарантировал рекордную аудиторию. По самым скромным подсчетам, последний матч посмотрели два миллиарда зрителей. Треть человечества. Два миллиарда человек, которые в одну и ту же секунду ненавидели того же игрока, подставившего другому подножку. Надеялись или боялись, что будет забит пенальти. Два миллиарда человек, которые на время матча забыли о своих повседневных проблемах.

Феномен развивался, и была отмечена первая важная метаморфоза: воздействие футбола стало многообразнее. Простая игра превратилась в нечто вроде анальгетика для больного человечества. За отрезок времени короче, чем требуется, чтобы это написать, вся планета содрогнулась в едином порыве, следя за случайными траекториями скромного кожаного мяча.

После нескольких матчей, однако, правила игры начали казаться слишком простыми, особенно с точки зрения накала страстей. Двадцать два игрока, тесная площадка, сто метров в длину и пятьдесят в ширину… развернуться негде. Тем более что во время знаменитого финала Италия-Бразилия в 2022-м ни одной из команд так и не удалось забить гол, и матч закончился серией пенальти. Обидно. Следовало, стало быть, увеличить трудности. Сначала было решено удвоить размер поля и количество игроков, что уже выводило игру на новый уровень сложности. При двадцати двух игроках против двадцати двух группы из десяти или двенадцати нападающих могли одновременно атаковать четырнадцать-пятнадцать защитников.

Потом изменили и вид поля: были добавлены холмы, водоемы, песок. Нападающие теперь имели массу возможностей прятаться с мячом за неровностями рельефа, пока защитники прочесывали окрестности. Случалось, мяч падал в лужу или в ручей, и самым отважным приходилось бросаться туда, чтобы его достать. Иногда мяч попадал в песочницу… Футболисты извлекали его, выбрасывая гейзеры, как игроки в гольф в бункерах. Сколько удачных кадров для фотографов. Наконец, каждого игрока снабдили мобильным телефоном: передвигаясь по полю, он сообщал о своем местоположении товарищам, а потом капитану, который отдавал соответствующие команды. Так развивались мало-помалу новые стратегии, все более замысловатые, сделавшие современный футбол чем-то вроде шахматной партии в трех измерениях.

И армия фанатов этого вида спорта росла.

Аудитория Кубка мира 2026 года составила от двух до трех миллиардов телезрителей. То есть примерно половина человечества. Был отмечен общий спад конфликтов во время матчей, как будто одного наблюдения за борющимися на лужайке игроками хватало, чтобы отбить желание пустить кровь своему ближнему на площадках, не признанных мировыми федерациями. Стадионы множились и росли. Серьезные конфликты решались посредством одного футбольного матча, подобно тому, как сразились в античные времена Горации и Куриации. Зачем истреблять десять тысяч человек, когда достаточно выйти на поле двадцати двум чемпионам, чтобы разрешить дилемму? Некоторые страны даже выбирали ставкой в игре спорную территорию или горнопромышленную зону.

Чемпионы стали абсолютными героями, их осыпали почестями и деньгами, их постеры красовались в комнатах подростков. Самые красивые женщины мечтали о них. Даже популярные телеведущие, певцы и киноактеры не могли соперничать с их славой.

Естественно, успех такого масштаба привел к строительству новых стадионов, все более обширных и сложных. Было еще увеличено число игроков, сорок четыре против сорока четырех. Помимо капитана, в каждой команде было теперь два лейтенанта, три майора и шесть сержантов. Вместо холмиков и пригорков на лужайке высились теперь большие курганы. Вместо лужиц и ручьев появились озера и бурные реки с ледяной водой. Добавили также болота, зыбучие пески, непроходимые джунгли, выбраться из которых можно было лишь с помощью мачете. Некоторые игроки были оснащены наспинными реакторами, с помощью которых могли подниматься над землей. Центральные нападающие надели камуфляжную форму, что позволяло им выскакивать из-под земли или из-за дерева перед не ожидавшим этого противником.

Одно правило осталось неизменным: абсолютный запрет на касание руками. В воде, в трясине, в воздухе, в джунглях игроки проявляли чудеса изобретательности, чтобы не совершить непоправимой ошибки.

В ходе матчей лучшие кинорежиссеры вскоре заменили телевизионщиков. Они неустанно искали новые ракурсы, добиваясь зрелищных кадров и поразительных эффектов. Благодаря камерам с мощными телеобъективами зрители видели, как от усилий и азарта выступает пот на лбах игроков.

Тренеры, в свою очередь, были заменены асами стратегии из военных академий. Перед каждой партией собирался штаб из десяти-двенадцати человек для изучения новых тактических приемов и выработки техники паса, способной сбить с толку противника.

Изменили и время игры. Шестичасовой матч позволял больше сложных комбинаций и красивых атак. Параллельно игрокам пришлось наращивать мышечную массу: их рацион был просчитан с точностью до калории, и тренировки достойны лучших атлетов.

После расширения поля и увеличения числа игроков было решено включать в команду женщин, чтобы внести в игру «нотку свежести». На самом деле главной целью было еще оживить телепередачи. Женщины эти были королевами бодибилдинга. Некоторые из них, например, Убийственная Лили, оказались превосходными игроками и владели дриблингом лучше большинства мужчин. Благодаря своим наспинным реакторам Убийственная Лили выполняла невероятно опасные прыжки, прицельно поражая ворота знаменитой Несокрушимой Жозефы, болгарской голкиперши, экс-чемпионки по конькобежному спорту (но это ни при чем), которая первой выдвинула идею применять радар, чтобы увидеть летящий мяч, когда он скрыт отрядами слишком хорошо закамуфлированных центральных нападающих.

Все шло прекрасно, лучше некуда, и публика была в восторге.

Со временем футбол развивался все стремительнее… до всем известного мартовского утра 2030 года, даты финала первенства мира, в котором сошлись две неожиданные страны: Новая Зеландия и Таиланд.

К тому дню этот спорт достиг апогея сложности и совершенства. Двум командам предоставлялся теперь вулканический остров в пятьдесят квадратных километров. Число игроков выросло до трехсот двадцати одного, мужчины и женщины играли вместе. Длительность же матча составляла практически полный день, игра начиналась в восемь утра и заканчивалась в восемь вечера.

Все приемы были разрешены. Вплоть до самых жестоких. Положение ворот при этом оставлялось на усмотрение команды. Таиландская сторона выбрала дно колодца, единственный доступ в который располагался в центре замка, возвышавшегося на стотридцатиметровой скале. Новозеландцы поместили свои ворота в грот на дне моря, добраться до которого можно было, только нырнув на глубину по подводному коридору. Больше не было необходимости гонять мяч ногами, его разрешалось перемещать любым способом – но только не трогая руками.

Мяч был напичкан миниатюрными камерами, так, чтобы только владеющий им игрок и телезрители у экранов знали, где он находится. Сам же матч транслировался сотнями других камер, установленных по всему острову, а также на сотнях телеуправляемых дирижаблей, снимавших с воздуха.

Капитана таиландской команды звали Харао Банг. Он был маленького роста, хитрый, проворный и очень жестокий.

Капитаном новозеландской команды была великолепная молодая женщина Линда Фоксбит, экс-мисс Океания, в прошлом секретный агент, а ныне топ-модель, популярная у гавайских журналов.

Матч Кубка мира 2030 года был во всех отношениях исключительным. Во-первых, потому, что в этой серии впервые игрокам было разрешено наносить друг другу телесные повреждения, вплоть до убийства, если потребуется по ходу игры. Во-вторых, день матча был объявлен выходным в масштабе всей планеты. Наконец, множество спонсоров вложились в само место проведения игры. Не пощадили ни одного деревца, ни одной мышки, ни одной птички: на каждом листе, шерстинке, перышке красовалось название марки сигарет, содовой воды или косметики.

Чтобы выйти в финал, новозеландцам пришлось сражаться с индонезийцами (1:0, двадцать четыре убитых и пятьдесят восемь раненых), венграми (2:1, восемь убитых, одиннадцать раненых), хорватами, кенийцами, греками, ливийцами и перуанцами. Со своей стороны, таиландцы разбили команду США (4:2, тридцать пять убитых, двенадцать раненых), Японии, России, Монако (эпический матч, при скромном счете 1:0 – шестьдесят семь убитых, ни одного раненого), не говоря уже о менее серьезных командах, которые участвовали в отборочных играх и выбыли с большими или меньшими потерями.

Для этого финала каждая из двух сторон имела возможность выбрать себе базовую столицу в любом городе. Между ними находилась нейтральная метрополия, где могли свободно действовать шпионы.

Раздался свисток арбитра, и игра началась.

Мяч, спрятанный в камере хранения нейтрального вокзала, мгновенно нашли новозеландцы, точнее, центральный нападающий Билли Максвейн. Он сделал пас левому нападающему Джеймсу Саммеру, замаскированному под полицейского, но тот пал от стрелы, пропитанной кураре, которую маленькая тайка, центральная нападающая Дай Виней, выступающая под номером 164, выпустила в него из электрического духового ружья. Завладев мячом, Дай Виней погрузила его в свою вездеходную гоночную машину и помчалась в пиццерию в нейтральном городе.

Там Дай Виней сделала пас своему капитану Харао Бангу, но мяч ловко перехватил новозеландский агент Кордвайнер, в прошлом известный карманник. До сих пор автоматические камеры с воздуха следили за матчем без особого труда. Но увы! Все вдруг вышло из-под контроля. Таиландский капитан обнаружил, что пас его нападающей не удался, и одновременно до него дошло, что мяч исчез. Испарился! Его радары больше не передавали изображения, это означало, что мяч, по всей вероятности, провалился в темный подвал или глубокую яму. Команде пришлось прибегнуть к детектору кожи и металлов, чтобы локализовать его… А мяч тем временем мчался в поезде 19:05 на скорости 120 километров в час к таиландским воротам.

Благодаря мобильным телефонам азиатской команде удалось предупредить отряд правого крыла, который верхом с саблями наголо атаковал вагон. Но новозеландцы предвидели отпор и установили на крыше состава батарею пулеметов и пусковую установку самонаводящихся микроракет.

На железной дороге разыгралось нешуточное побоище. Виртуозы конных сражений, устрашающие таиландские убивицы, как их называли, соскочили с лошадей и, воспользовавшись дымом и суматохой, проникли в вагоны. Одна из них догадалась, что пресвитерианский священник, новоиспеченный гражданин Новой Зеландии, прячет мяч под сутаной. Она завладела им, предварительно разрубив святого отца надвое ударом сабли.

В эту минуту арбитр дал свисток и объявил пенальти, сочтя, что имело место нарушение правил. Действительно, таиландцы не могли обнаружить мяч с помощью детектора кожи и металлов. Очевидно, они тоже смотрели телевизор, или кто-то передал им информацию извне, что было строжайше запрещено. Для пенальти призвали нового протестантского пастора, урожденного новозеландца, и доставили его с мячом к таиландскому замку.

Вышедшему на замену святому отцу повезло не больше, чем его предшественнику: таиландские игроки растерзали его в клочья и уехали на проходившем мимо поезде.

Увы! Едва они сели, как новозеландский игрок в шортах, даже не вооруженный, отобрал у них мяч и повел его к их лагерю!

Растерянность в азиатских рядах. Как этот человек сумел прорваться через кордоны?

Понадобилась ловушка для бенгальских тигров из заостренных стеблей бамбука, чтобы остановить его дриблинг. Мяч тотчас перехватил другой новозеландский игрок, закамуфлированный под камень, и ему удалось вскочить в поезд, следующий в обратном направлении.

Тут таиландскую защиту охватила паника. Эскадрилью амазонок на дельтапланах отправили бомбить поезд. Этот удар мог бы изменить ход игры, не вмешайся внезапно Мак-Мохарти. Баронесса, отличающаяся красноречием, уже покинула состав с мячом и умаслила привратника таиландского замка несколькими умелыми поцелуями.

Какой удар! Крайняя нападающая Мак-Мохарти сумела проникнуть в замок! Но злой как черт таиландский капитан Харао Банг не дремал. Он захватил молодую женщину и потребовал мяч – иначе он сбросит ее с самой высокой башни своего замка в озеро, кишащее крокодилами с кариозными зубами. Харао Банг в самом деле заслужил свою репутацию самого жестокого капитана в современном футболе. Крайнюю нападающую было трудно заменить, и новозеландцы уступили.

Мяч снова вернулся к таиландской команде, которая поспешила отправить его как можно дальше, воспользовавшись пневматической катапультой.

Игра набирала темп.

Мяч перехватила на лету ракета «воздух-воздух» и послала его в таиландский замок: завладев им, крайняя нападающая Мак-Мохарти сумела на этот раз проникнуть в гостиную замка, пробравшись через рвы и прачечную. Там хитрая футболистка соблазнила молодого лакея, и после жаркого эротического сеанса (шокировавшего молодую публику) он показал ей путь к тайным воротам таиландской команды. Весь Таиланд испустил оглушительный и бесконечно долгий стон. Бедняга лакей был освистан толпой (вероятно, после матча ему оставалось только эмигрировать в Новую Зеландию, единственное возможное пристанище для него и его семьи).

Харао Банг слишком поздно обнаружил маневр. Он хотел было снова схватить шпионку, но сидевший в засаде арбитр засвистел и объявил угловой, заставив двух противников поужинать вместе.

Разумеется, баронесса предприняла обходной маневр, подсыпав сильное снотворное в стакан вражеского капитана. Но и тот был не лыком шит, он поменял стаканы. Засомневавшись, баронесса не стала пить.

Принесли закуски. Арбитр обязал обоих игроков есть поданные блюда под угрозой дисквалификации. Именно этот момент выбрала баронесса, чтобы выложить свой тайный козырь. Она достала из сумочки маленькую морскую свинку, чьи зубы были смочены снотворным. Но животное уснуло, а арбитр показал желтую карточку, так как использовать дрессированных зверей не разрешалось. Харао Банг, ликуя, перехватил мяч правой ногой, а в левой руке он уже держал обоюдоострую алебарду. Крайняя нападающая едва успела выхватить свои нунчаки. Завязалась жестокая дуэль. С нунчаками против алебарды баронессе приходилось нелегко… И вот тут-то Линда Фоксбит, запыхавшаяся и растрепанная – она успела переспать со всеми таиландскими защитниками, – подоспела на помощь своей нападающей. Теперь их было двое против одного, силы уравновесились.

Слышались стоны таиландских защитников, посаженных на кол на башнях замка за то, что пропустили вражеского капитана, а миллиарды телезрителей ликовали. Вся планета затаив дыхание следила за каждой секундой этого события, по сравнению с которым последний Джеймс Бонд или война в Афганистане казались переменкой для детей, больных сонной болезнью.

Пари сыпались как из рога изобилия, ставки были так огромны, что Мировая Биржа пошатнулась.

Баронесса опрокинула стол и, схватив большой меч, закружила его над головой. Зрители ахнули, когда острие прошло в нескольких миллиметрах от мяча: по этой причине матч мог быть аннулирован.

Харао Банг был близок к победе, когда, разбив готические окна, в гостиную ворвались левый полузащитник сержант Смит и центральный нападающий Уилбур по прозвищу Завоеватель.

Уилбур перехватил мяч и бросился к колодцу с воротами, но тут его сразил приступ астмы (из-за плесени на стенах подземелья, на которую у него была аллергия). Он успел лишь достать свой сосудорасширяющий спрей и сделать пас Смиту, который, повиснув на люстре рококо в гостиной, принял мяч. Бросив дымовую шашку, Смит сумел прорвать таиландскую линию обороны и спрыгнул на дно колодца. Он выхватил нож – и правильно сделал, потому что таиландцы наполнили колодец пираньями. Смит отбивался, истребил много рыбок, но пал, искусанный, в неравном бою. Эх, Смит, Смит, надо было делать пас капитану Фоксбит, которая прыгнула следом и теперь тоже истекала кровью, пожираемая пираньями. Жаль. Красивый гол могла забить новозеландская команда. Но это вечная проблема со Смитом, в игре он всегда тянул одеяло на себя.

Таиландцы перехватили мяч рыболовными крючками и хотели было снова воспользоваться пневматической катапультой, но тут левый крайний нападающий Берроуз снял маску: он был загримирован под таиландца так, что не отличишь, раскосые глаза, смуглая кожа. Таиландский защитник Лим хотел оглушить его дубиной… Слишком поздно. Какое напряжение! Берроуз успел передать пас баронессе, которая как раз освободилась от стальных пут. Она прыгнула в колодец и нырнула, чтобы добраться до таиландских ворот. Пираньи, наевшиеся Смитом и Фоксбит, смотрели на нее равнодушно. Им нужна была пауза, чтобы переварить трапезу.

Гооооооооооооооол!

1:0, ведет Новая Зеландия. Что творилось в новозеландской команде! Все ликовали, целовались, обнимались, срывали с себя одежду, поздравляли друг друга. Мяч был вновь помещен в центр поля, и группа обезумевших от ярости таиландских футболисток устремилась в атаку, не встречая сопротивления. Они легко соблазнили двадцать пять новозеландских игроков и задушили их. Пустив в ход огнемет, таиландцы прорвали оборону противника.

Гол!

И тут прозвучал финальный свисток. Счет 1:1. Ничья.

Надо было во что бы то ни стало определить победителя, и выжившие игроки выстроились на холме друг против друга для послематчевых пенальти. Да, несмотря на постоянную эволюцию правил, пенальти так ничем и не заменили.

В распоряжении каждого уцелевшего игрока имелась пневматическая катапульта, из которой он должен был послать мяч в ворота, расположенные на сей раз просто на земле. Напряжение достигло апогея. Мяч взяла таиландская футболистка. С помощью бинокля она прикинула расстояние, лизнув палец, определила скорость ветра и наконец положила мяч в катапульту. Огонь.

Гол!

Мяч врезался в землю с такой силой, что на месте новозеландского вратаря осталась воронка. 2:1. Пришла очередь новозеландского игрока попытать счастья. Он выстрелил и… промазал. Один лагерь ликовал, другой свистел.

Матч закончился со счетом 2:1 в пользу Таиланда, нового чемпиона мира по футболу.

После этого матча спонсировать следующую встречу с энтузиазмом решила Всемирная похоронная служба.

Осторожно: стекло

– Что это такое?

– Твой рождественский подарок.

– О, папа, ты купил мне набор ковбоев, который я просил?

Отец помедлил с ответом.

– Не совсем…

Мальчик подбежал к желанному подарку, торопливо разорвал гигантскую упаковку, запутался в блестящей бумаге и затейливо переплетенной ленте и наконец извлек картонную коробку.

На ней было написано только «ВЕРХ» и «НИЗ», а сбоку «ОСТОРОЖНО: СТЕКЛО».

В коробке оказался большой прозрачный аквариум, темный внутри. На передней его части был приборный щиток с множеством дисков и странными словами: «синтез», «гравитация», «взрыв», «мацерация», «горячая вулканизация», «холодная вулканизация», «распыление», «высокое давление», «низкое давление», «туман», «электрический разряд».

Глаза мальчика округлились и заблестели.

– Вау, супер! Это набор юного химика?

– Нет, гораздо лучше. Это то, о чем ты всегда мечтал.

Услышав эту фразу, мальчик понял, что снова получил подарок, предназначенный прежде всего отцу. В самом деле, каждое Рождество его родитель пользовался случаем, чтобы утолить свои личные фантазмы.

– Это совсем новая игрушка, более сложная, да и более дорогая, чем все, что было у нас до сих пор.

Мальчик принялся с подозрением рассматривать куб со всех сторон.

– Это аквариум для тропических рыбок?

– Почти.

– Машинка, чтобы делать мороженое?

– Нет. Холодно.

– Тогда в нем играют в летающих солдатиков?

– Теплее.

Игра в загадки сама по себе была первым подарком.

В мальчике разыгралось любопытство.

– Машинка, чтобы делать кукольные укра-шения?

– Горячо.

– Не знаю. Сдаюсь, – заявил мальчик с досадой.

– Это машинка, чтобы делать миры!

Лицо мальчика приняло скептическое выражение, полувосторженное, полуразочарованное.

– Посмотри на коробку. «Маленький хозяин Вселенной». Это что-то новенькое, тебе понравится.

Мальчик по имени Жесс достал различные детали, электрические провода, трансформатор, батарейки, прилагавшиеся к игре.

– Ничего тут не поймешь.

– Ты всегда говорил мне, что вся беда с игрушками в том, что они слишком быстро тебе надоедают. Я решил, что «Маленький хозяин Вселенной» займет тебя надолго. И даже, если повезет, игра продержится до следующего Рождества. Скажи-ка, ты ничего не забыл?

Отец приложил палец к щеке и выжидательно посмотрел на сына.

– Да, поцеловать. Спасибо, папочка. Я знаю, мне понравится. И ни у кого из моих друзей такого нет.

В новом восторженном порыве Жесс бросился отцу на шею и поцеловал его много раз.

– Ладно, изучай инструкцию, а я пойду почитаю газету в гостиной.

Он зашел в кухню к жене и сказал:

– Я думаю, ему понравится.

– Он такой привередливый. Лучше бы ты купил ему набор ковбоев, как он просил.

– Наборы ковбоев есть у всех детей, а кто может похвастаться мирами в разобранном виде? – возразил отец. – Я уверен, что Жесс достаточно вырос, чтобы понимать разницу с каким-нибудь опереточным костюмом. И это дороже.

Он рассмеялся. Он и в самом деле не жалел, что пошел на эту маленькую жертву ради интеллектуального развития сына.

– А что тебе сказали в магазине, много их продают? – спросила жена.

– «Маленьких хозяев Вселенной»? Нет. Это новый товар. Думаю, я был первым, кто его купил, потому что продавец попросил: «Скажете мне потом, так ли это интересно, как утверждает реклама?»

Он зажег трубку и раскрыл газету. Ему было слышно, как в детской мальчик открывает коробки, перебирает какие-то предметы. Минут через десять Жесс завопил:

– Не получается! Папа, помоги!

Отец вздохнул и нахмурился. Он предпочел бы дочитать увлекательную статью о небывалом размножении крыс в больших городах. Но сын продолжал требовать помощи, и он сложил газету. В конце концов, подарок такого рода предполагал минимум гарантийного обслуживания со стороны дарителя. Ничего не поделаешь.

– Что не получается?

– Я ничего не понимаю. Как это работает?

Отец полистал инструкцию. Ну конечно, обычное дело, такие вещи всегда плохо составлены и плохо переведены. Он надел очки и вчитался в текст внимательнее.

– Смотри, надо сначала подключить электрические провода. Как ты хочешь, чтобы работало: на батарейках или от сети?

– На батарейках.

– Хорошо.

Отец вставил шесть батареек на 9 вольт в предназначенное для них гнездо и снова открыл инструкцию на странице «установка».

– Ты же умеешь читать, здесь все написано.

Он прочел вслух:

– «Счастливый покупатель маленького хозяина Вселенной, прежде всего тебе придется установить твою вселенную. Мы называем вселенной этот маленький мир в аквариуме, который будет отныне на твоем попечении. Однако соблюдай некоторые предосторожности. Прежде всего, никогда не выставляй свою вселенную на сквозняки и держи ее подальше от сырости. Идеальная температура 19 градусов Цельсия, то есть, вероятно, температура в твоей комнате».

Отец с сыном посмотрели на настенный термометр, и, убедившись, что первое условие выполнено, отец вернулся к чтению.

– «Еще одно условие. Если у тебя есть кошка, защити свою вселенную, окружив ее решеткой. Кошки не должны прикасаться к твоему созревающему миру».

Мальчик поспешил выгнать Кокошку в коридор. Они назвали ее так ради рифмы: «Моя кошка Кокошка». Кошка обиженно замяукала, не впервые ею пренебрегали ради новой игрушки. Ну и ладно, она и не собиралась есть вселенную. Но она знала, что рано или поздно игрушка мальчику надоест, и он вернется к простому удовольствию гладить ее теплую шерстку.

Отец продолжал перечислять предупреждения:

– «Не ставь вселенную на угол стола или комода: она может упасть».

«Стенки вселенной крепкие, но не надо стучать по ним молотком или тяжелым предметом».

«Не включай громкую музыку типа хард-рока поблизости от твоей вселенной».

«Немного классической музыки время от времени поможет твоей вселенной достичь расцвета».

«Нельзя извлекать предметы или гаджеты из их мира».

«Ни в коем случае не перемещай звезды».

«Внимание: во вселенной нет ничего съедобного».

Отец пропустил несколько страниц и продолжал:

– «Когда вы вставили батарейки или подключили игру к сети 220 V, можно дать „старт эволюции вашей вселенной“. Для этого, как сажают зернышко в горшок, чтобы вырастить цветок, вы посадите крупицу света, из которой вырастут ваши миры».

«Эта искра называется Большой Взрыв. Вы произведете его сами благодаря детонатору вселенной. Без Большого Взрыва не появятся звезды. Вы найдете в коробке боек и капсюль с водородом. Поставьте боек на левую стенку аквариума, а капсюль поместите в гнездо для Большого Взрыва. Внимание: если запущен Большой Взрыв, обратный процесс уже невозможен. Не делайте этого на скорую руку, кое-как. Каждому Большому Взрыву соответствует вселенная. Поэтому особенно важно серьезно отнестись к этой первой фазе».

– Ну и как сделать хорошенький Большой Взрыв? – спросил Жесс.

Отец склонился над инструкцией.

– «Чтобы капсюль лопнул с максимальной силой, боек должен быть направлен к центру. Если боек направлен к краям, ваша вселенная рискует разбиться о стеклянную стенку, как спелая фига. Это нежелательный эффект».

– Я хочу попробовать! – нетерпеливо воскликнул Жесс.

– Постой, постой, я еще не все прочел.

Но Жесс, решив, что ему все ясно, уже установил капсюль.

– Нет, минутку, тут написано, что надо…

Слишком поздно. Жесс выстрелил так, чтобы его мир попал в центр аквариума.

Грянул оглушительный взрыв. Громовой раскат вышел далеко за пределы аквариума. Задрожали стены и стекла в окнах. Упали картины со стен. Закачались безделушки. Посыпались на пол книги с полок.

Соседи сверху принялись стучать в потолок, чтобы прекратить этот грохот.

Прибежала мать посмотреть, что случилось.

Она увидела мужа и сына перед большим аквариумом.

– Что за тарарам? – спросила она с кастрюлей пюре из брокколи в руках.

– Он… запустил мир. Но я не успел дочитать инструкцию и не знаю, правильно ли он сделал свой Большой Взрыв.

Мать подошла ближе, чтобы лучше разглядеть куб из темного стекла. Внутри медленно распускалась орхидея света. На венчике цветка пылинки звезд начинали робко помигивать, словно пытались прикинуть размеры вселенной, в которой они зажглись.

– Ой, мама, ты бы видела, как это было красиво! Как только я нажал на пуск, вспыхнула искра, и рассыпалась белая пыль…

Мать завороженно всматривалась в аквариум. Цветок света корчился, словно безмолвно вопил. На миг ей показалось, что цветок с мукой изрыгает звезды, затаившиеся в его нутре. Пыль материи и энергии трепетала в воздухе.

– Ну вот, – сказал отец, – ты создал вселенную.

– Здорово.

– Но смотри, твоя вселенная не будет развиваться сама по себе, кое-как, иначе получится хаос. Продолжай наблюдать за ней и ухаживать. Это ведь вроде как бонсай. Свою вселенную надо отлаживать, настраивать постоянно, она требует заботы.

Мать схватилась за голову.

– Кстати о бонсае, он у него засох через неделю. А хомячок? Сгрыз его ручки и отравился! Прости, дорогой, но уход за целым миром – боюсь, слишком для нашей милой белокурой головки.

– Нет, нет. На этот раз все будет по-другому, я буду очень стараться, – поклялся Жесс. – Обещаю.

– Это ты каждый раз говоришь.

– Ой, папа, объясни мне, как надо ухаживать за вселенной? Скажи, как это делается?

Отец снова углубился в инструкцию, потом указал на несколько тумблеров на приделанном к аквариуму приборном щитке.

– В инструкции написано, что с помощью этих волновых генераторов ты можешь запускать в свою вселенную силовые поля.

– А это что за звери, зачем они?

Отец посмотрел на сына. Он об этом ничегошеньки не знал. Взяв инструкцию, он стал искать в глоссарии выражение «силовые поля».

Но мальчику не хотелось ждать. Первоначальный энтузиазм сменился гримаской сомнения.

– Ой, папа! Не знаю, хорошо ли ты придумал подарить мне такую сложную лабораторию. Я как будто пошел в школу создателей миров. Надо зубрить законы, правила, методы, ничего себе игра! Лучше бы ты подарил мне электрический поезд или набор ковбоев. Электрическая железная дорога с вокзалом и горами – это ведь тоже целый мир, правда?

Мальчик снова уставился на темный аквариум, где продолжала распускаться орхидея света.

Отец, недовольный тем, что сын теряет интерес к его подарку, нервно листал инструкцию. Мать, пожав плечами, вернулась в кухню.

– Когда закончите играть, приходите ужинать. Все остынет.

Но отец не собирался так легко сдаваться.

– Ага, нашел! «Силовые поля – это в каком-то смысле инструмент, позволяющий действовать на созревающие миры. См.: „Практические упражнения“».

Отец стал искать нужную рубрику. На лбу у него выступили капли пота.

Так дорого заплатить за игру и получить в ответ так мало энтузиазма – это было обидно до слез. Он признал свою ошибку, слишком высоко он замахнулся. Маленькому Жессу недостает терпения.

– Первое практическое упражнение: «Попробуйте создать звезду размера А».

Из кухни донесся голос:

– Дорогой, иди ужинать. Мне кажется, ты увлекся игрой больше, чем твой сын.

– Я должен помочь ему разобраться. Мы пытаемся создать звезду размера А.

Маленький Жесс понял, как надо наклонять силовые поля, чтобы энергия воспламенила облака водорода. Он завертел тумблер. Получилось не идеально, но вполне приемлемо. Потом мальчик научился собирать эти огненные облака вместе, чтобы образовались светящиеся шары. И в результате у него получилась звезда размера А.

– Браво! – похвалил его отец, снова полный надежд.

Он полистал инструкцию дальше и прочел:

– «Упражнение № 2: создать планету. Действовать так же, как при создании звезды размера А, но сразу же погасить, чтобы она превратилась в твердое вещество, которое затем постепенно остынет… Упражнение № 3: создать жизнь. Начать с образования клетки путем комбинации аминокислот».

Отец вылил немного аминокислот из пробирки. Он смешал их, соблюдая указанную дозировку, при помощи пипетки. Потом вылил смесь на маленькие метеориты, которые нашлись в коробке. Они тотчас упали и разбились о планеты.

– Вау! – восхитился Жесс. – Метеориты, как сперматозоиды, оплодотворяют планеты-яйцеклетки.

Это сравнение немного удивило отца, но он вспомнил, что у сына в школе в этом году начались уроки сексуального воспитания. За десять минут они вдвоем успешно выполнили первые четыре упражнения. Аквариум теперь пестрел разноцветными шариками – планетами. Голубыми, зелеными, желтыми…

– Надо дать названия или номера твоим планетам, иначе мы запутаемся, – заметил довольный отец.

Потом он зачитал следующий пункт: «Упражнение № 5: создать разум».

Они пытались несколько минут, но так и не сумели наделить разумом свои создания. Упражнение № 5 оказалось им не под силу.

– В инструкции сказано, что если животные нашего мира не могут стать «разумными», надо прибегнуть к процедуре трансфера. Говоришь в маленький микрофончик, и создания получают твой месседж, переведенный на их язык.

Тут явилась рассерженная мать и велела им отложить опыты и немедленно садиться за стол. Суфле уже опало. Одни игрушки на уме, ругалась она, мужу давно пора повзрослеть, а сыну делать уроки.

Отец и сын нехотя покинули искусственную вселенную и отправились в кухню.

После ужина они продолжили попытки наделить своих созданий разумом.

Ничего обнадеживающего не произошло.

– Может быть, мы создали «глупый» мир? – вздохнул Жесс, которому игра уже начала надоедать.

После двух дней бесплодных усилий мальчик окончательно потерял терпение. В этом возрасте дети не любят трудных игр. Жесс уже несколько раз запускал руку в аквариум и пробовал на зуб планеты и солнца. Они вовсе не были ядовитыми. Но даже это ему не понравилось. Планеты оказались солеными, а солнца такими горячими, что он обжег изнутри щеки.

И Жесс отнес свой аквариум с мирами на чердак, где пылились другие забытые игрушки: электрический бильярд, лошадка-качалка, коробка с пластмассовыми солдатиками, пистолет со стрелой-присоской и т. д.

Спустившись, он стал гладить кошку Кокошку.

А там, на чердаке, вселенная продолжала жить.

И однажды случилось так, что крыса из чистого любопытства подобралась к аквариуму. Своими острыми глазами она разглядела крошечные галактики, звезды и планеты с живыми существами.

С помощью десятка своих собратьев она отнесла вселенную Жесса королю крыс, старому грызуну, занявшему трон благодаря зубам и когтям. Король объявил на крысином языке: «Это брошенный новорожденный мир. Мы можем стать его хозяевами».

И с тех пор где-то существует вселенная, в которой крысы стали богами людей.

Последний бунт

– Ты думаешь, это они?

Дверной звонок рассыпал свою трель из трех нот. Дедушка Фредерик и бабушка Люсетта притаились, точно испуганные зверьки.

– Нет, нет. Наши дети никогда бы их не допустили.

– Себ и Нану не дают о себе знать уже три недели. Говорят, дети всегда так делают, перед тем как приезжает ЦОМП.

Двое пенсионеров приникли к окну и узнали большой автобус с решетками, принадлежавший ЦОМП, печально известному Центру Отдохновения Мира и Покоя. Аббревиатура была хорошо видна на автобусе, как и логотип этой административной службы: кресло-качалка, пульт от телевизора и цветок ромашки. Вышли служащие в розовой униформе, один из них тщательно прятал за спиной большую сеть, которой ловили строптивых пенсионеров.

Фред и Люсетта прижались друг к другу. Фреда трясло от гнева: их плоть и кровь отвернулась от них. Любимые дети выдали их ЦОМП.

До сегодняшнего дня Фред готов был поклясться, что это невозможно. Хоть и знал, что такое поведение становится все более распространенным. Уже несколько лет как антистарческие активисты совсем распоясались. Правительство, поначалу худо-бедно поддерживавшее стариков, вскоре бросило их на произвол разъяренной толпы. В вечерних новостях один социолог как дважды два доказал, что львиная доля дефицита Социального страхования лежит на возрастной категории старше шестидесяти. Следом подняли голову политики: они обвиняли врачей, слишком легко выписывающих лекарства и стремящихся продлить жизнь любой ценой, лишь бы сохранить свою клиентуру, не заботясь об общих интересах.

Дальше события быстро развивались по нисходящей. За анализами последовали радикальные сокращения бюджета. Первым делом правительство прекратило выпуск искусственных сердец. Затем были заморожены программы разработки заменителей кожи, почек и печени. «Не хватало нашим старикам превратиться в бессмертных роботов», – заявил президент республики в своем новогоднем обращении. «У жизни есть предел, и с этим надо считаться». Далее он объяснил, что пожилые и старые люди только потребляют, ничего не производя, вынуждают таким образом государство вводить непопулярные налоги и создают ретроградный имидж французского общества. Короче говоря, стало ясно, что все экономические проблемы страны связаны с ростом количества стариков. Странное дело, никто не обратил внимания, что эти слова прозвучали из уст человека 75 лет, во многом обязанного своей «формой» достижениям современной медицины.

После этой речи были ограничены компенсации на лекарства и медицинское обслуживание для людей старше 70 лет. С 75 лет больше не оплачивали противовоспалительные, с 80 – лечение зубов, с 85 – желудочные препараты, с 90 – обезболивающие. Любой человек, перешагнувший столетний рубеж, не имел больше права ни на какое бесплатное лечение.

Тенденция понравилась рекламщикам, и они вслед за политиками запустили «антистарческую» кампанию, ставшую знаковой. Первый слоган представлял корм для собак: «Флики, паштет, о котором мечтает ваш дедушка». Под ним был изображен пес, оскаливший клыки на старика, который пытался отнять у него миску. Тем временем Министерство здравоохранения выпустило плакат: «65 лет, мы еще прытки, 70 лет – одни убытки!»

Мало-помалу образ старости был связан со всем, что есть в обществе негативного. Перенаселение, безработица, налоги – все вина стариков, которые «отказываются сойти с дистанции после финишной черты».

Нередко на дверях ресторанов можно было увидеть табличку: ЛИЦАМ СТАРШЕ 70 ЛЕТ ВХОД ЗАПРЕЩЕН. Никто больше не осмеливался вступиться за стариков из страха прослыть реакционером.

Дверной звонок снова зашелся трелью. Фред и Люсетта вздрогнули.

– Не будем открывать, пусть думают, что нас нет дома, – прошептал Фред, не в силах совладать с дрожью.

Из окна второго этажа Люсетта разглядела в зарешеченном автобусе Фультранов, чету соседей, с которыми они всегда играли в джин-рами по субботам. Значит, их тоже бросили дети.

– Откройте, мы знаем, что вы здесь!

Служащий с сетью колотил во входную дверь.

Они съежились, обнявшись. В дверь уже стучали ногами.

Фультраны за решеткой сидели, понурившись. Они жалели, что не предупредили соседей. Только в прошлую субботу Фред и Люсетта были у них в гостях. Разговор неизменно скатывался к антистарческим законам. По их словам, ЦОМП был еще не худшим вариантом. Фультраны рассказывали, что некоторые дети, уезжая в отпуск, привязывали своих стариков к деревьям, чтобы не брать их с собой. И те оставались на долгие дни без еды, под дождем и ветром.

– А что происходит в этих центрах? – как бы невзначай спросила Люсетта.

На лице мадам Фультран отразился ужас.

– Этого никто не знает.

– Почитать рекламу, так нам устраивают поездки, экскурсии в Таиланд, в Африку, в Бразилию.

Фультран усмехнулся.

– Чистой воды официальная пропаганда. С какой стати государство, которое считает, что мы обходимся слишком дорого, стало бы оплачивать нам вдобавок экзотические каникулы? Лично у меня есть на этот счет своя идейка, и далеко не такая оптимистичная. Там все очень просто, они нас… колют.

– Что вы имеете в виду?

– Делают укол, вводят яд, чтобы избавиться от нас.

– Не может быть! Это было бы слишком…

– О, они не сразу нас выбраковывают. Держат какое-то время, на случай, если дети передумают.

– Но как люди дают сделать себе этот укол?

– Им говорят, что это прививка против гриппа.

Повисла долгая пауза.

– А откуда вы это знаете, месье Фультран?

Он не ответил.

– Это все слухи, – отрезал Фредерик. – Я уверен, что это только слухи. Мир не может быть так жесток. Вы сами выдумали эту байку.

– Завидую я вам, вы видите мир сквозь розовые очки. Еще мой отец говорил: «Оптимисты – это просто плохо информированные люди», – со вздохом заключил Фультран.

Внизу молодчики из ЦОМП уже высаживали дверь ломами. Их слаженные движения были почти механическими. Должно быть, они делали это по десять раз на дню.

– Ничего не бойтесь! – кричали они. – Все будет хорошо, не бойтесь.

В отчаянии Фред обхватил Люсетту за талию, и, сгруппировавшись, они вместе прыгнули в окно. Мусорные баки смягчили их падение. Фред, полный решимости, вскочил на ноги, потянул за руку Люсетту, кинулся в автобус ЦОМП и на глазах у ошеломленных служащих, оставшихся на тротуаре, сел за руль и дал газу.

Он долго ехал в сторону гор. В салоне два десятка стариков были еще в шоке. Когда автобус остановился, повисло долгое молчание.

– Я знаю, – сказал Фред. – Возможно, мы совершили большую глупость, но я привык прислушиваться к своему чутью, а попасть в ЦОМП мне совсем не улыбалось.

Остальные посмотрели на него, все еще ошарашенные.

Они поколебались, а потом Фультран выкрикнул «Ура!», которое вскоре подхватили все пассажиры кроме одного.

– Мы погибнем, – сказал Ланглуа, сморщенный восьмидесятилетний старичок.

– Мы все равно были обречены умереть в ЦОМП, – возразил Фред и вдруг понял, что больше не дрожит.

Фультраны и остальные старики наперебой благодарили и расхваливали чету героев, но Фред перебил их:

– Нельзя терять времени. Вот-вот явится полиция. Давайте поскорее укроемся в горах.

Когда беглецы добрались до леса, всех охватил страх.

– Холодно.

– Здесь полно диких зверей.

– Я есть хочу!

– Наверняка здесь водятся пауки и змеи.

– У моего кардиостимулятора садятся батарейки.

– А я на антибиотиках.

Фред велел им замолчать. Он говорил спокойно, и все сразу признали его главой. В конце концов, это он вызволил их из клетки, ему и руководить. Они не могли развести огонь, пока полиция активно искала их. Надо было срочно отыскать пещеру, чтобы спрятаться.

Хладнокровие Фреда покорило всех. Через час посланные на разведку вернулись и сообщили, что нашли пещеру подходящего размера. Все отправились туда.

– Здесь мы можем развести огонь, ничем не рискуя.

Мадам Сальбер, заядлая курильщица, несмотря на рак легкого, достала зажигалку. Старики сложили в кучу ветки и сучья, но новоявленный Робинзон-любитель Фред оказался мало приспособленным к этой новой форме скаутского движения. Пещера наполнилась дымом, и им пришлось поспешно выйти наружу, чтобы вдохнуть воздуха. Один страдающий лишним весом старик выйти не успел. Он так закашлялся, что умер от сердечного приступа.

Спутники похоронили его в неглубокой могиле после импровизированной траурной церемонии.

«Когда умирает старик, это все равно что сгорает библиотека. Прощай, Гонтран».

После похорон Ланглуа, бывший журналист научного профиля, предложил систему вывода дыма из пещеры через отверстие в земляном потолке. Это был их первый урок выживания.

На следующий день они решили попробовать охотиться. Фультран вышел в лес без лука, но с хорошим большим камнем, и ему удалось прикончить незадачливую белку: их первый обед.

На третий день лес отомстил. Мадам Фультран скончалась от падения, когда пыталась поймать строптивого зайца. Ее похоронили. Теперь их осталось двадцать.

Вечером у огня старики обсуждали свое положение.

– Нам не выжить, – сказала мадам Варнье, исчерпавшая запас лекарств, который она захватила с собой, когда за ней пришли.

– Нас съедят волки.

– Нас найдет полиция.

Фред успокаивал свой маленький народец. Его голос звучал все увереннее.

– Здесь нам ничего не грозит, если не будем высовываться. Уже несколько дней как мы пропали, они наверняка думают, что мы умерли от холода или нас съели дикие звери. Вот в чем их слабое место: они недооценивают пожилых людей.

Монестье процедил сквозь зубы:

– Никогда бы не подумал, что мы до этого дойдем…

Старенькая бабушка призвала всех в свидетели:

– Да что же такое случилось, мы никогда не поступали так с нашими родителями…

Фред положил конец охам и ахам:

– Прекратите пережевывать воспоминания. Хватит плакаться, будем жить в настоящем. Вы прекрасно знаете, что у наших детей мозги промыты культом вечной молодости. Они озабочены только физической красотой, это их религия, все мысли о килограммах, морщинах, обязательной гимнастике, и от этого они глупеют. Но истребив нас, они не останутся вечно молодыми.

Маленькое сообщество зааплодировало ему.

Вдруг они увидели у входа в пещеру чей-то силуэт. Все старики разом вскочили на ноги, схватили дротики, которые успели смастерить, и направили их на пришельца. Они, однако, так дрожали, что им трудно было прицелиться.

За первым силуэтом появился второй, потом третий, четвертый. Группку беглецов охватила паника.

Подавив свой страх, Фред взял факел и шагнул вперед.

– Вы из ЦОМП? – спросил он, стараясь совладать с дрожью в голосе.

Он подошел ближе: это были не полицейские и не санитары. Только старики, такие же, как они.

– Мы бежали из Центра. Мы узнали о вашем побеге и ищем вас уже несколько дней, – объяснил согбенный старичок. – Я доктор Валленберг.

– А я мадам Валленберг, – представилась беззубая старушка.

– Очень рад, добро пожаловать, – сказал Фред, успокоившись.

– Нас человек десять. Вы должны знать, что для всех стариков страны вы – герои. Все знают, что вы бежали и выжили. Власти впаривали, будто найдены ваши трупы, но нетрудно было догадаться, что фотографии – фальсификация. Эти покойники слишком молодо выглядели.

Все рассмеялись. Давно уже они не смеялись так весело. И от этого приступа хохота многие закашлялись, покраснели и облились потом. Теперь их было двадцать четыре. Вновь прибывшие принесли с собой немало ценных вещей: бумагу, ручки, ножи, слуховые аппараты, очки, трости, лекарства, веревку… А доктор Валленберг торжественно продемонстрировал автоматический карабин, оставшийся у него с войны в Корее, в которой он участвовал добровольцем.

– Фантастика! Теперь мы сможем выдержать осаду! – воскликнула Люсетта.

– Да, и я уверен, что к нам присоединятся и другие. До сих пор у тех, кому удавалось бежать, не было ни надежды, ни пристанища, поэтому их всегда ловили и возвращали. Теперь они знают, что здесь, в наших горах, все возможно. Я убежден, что в этот час сотни стариков прочесывают местность.

И действительно, день за днем все новые старики пополняли ряды бунтовщиков. Многие умирали от истощения, едва добравшись до них или вскоре, за неимением нужных лекарств. Но выжившие быстро закалялись.

Доктор Валленберг, мастер на все руки, научил своих спутников ставить силки на кроликов. А его жена, опытный ботаник, показала, как распознавать съедобные грибы (они, увы, понесли несколько потерь из-за подозрительных грибов), как сеять злаки и сажать овощи.

Фультран, в прошлом электрик, соорудил ветряной двигатель, чьи небольшие лопасти едва виднелись из-за деревьев. Благодаря этому устройству вскоре в пещере появился свет.

Фред занялся водопроводом, и вода из соседнего источника потекла в пещеру по трубам. Жизнь в лесу налаживалась. Все считали себя выжившими в катастрофе, а Фред не уставал напоминать: «Каждый день, что мы живем здесь, равен чуду».

Вскоре больше сотни стариков жили в этой пещере и соседних гротах. Фред и Люсетта стали легендарными личностями, их боялся ЦОМП, ими восхищались все перешагнувшие семидесятилетний рубеж. Фред ухитрился сфотографироваться в лесу, и старики тайком вешали его портрет у себя дома. Он придумал имя для своей группы мятежников, «Белые Лисы», и объединяющий их слоган: «Пока есть жизнь, есть надежда».

А потом они решили обратиться к народу и составили листовку:

«Уважайте нас. Любите нас. Старики могут сидеть с малышами. Вязать пуловеры. Старики могут гладить и стряпать. Все, что отнимает время и претит молодым, мы еще умеем. Потому что мы не боимся быстротекущего времени.

Люди, убивая своих стариков, ведут себя как крысы, систематически истребляющие самых слабых в их стае. Мы не крысы. Мы умеем быть солидарными и жить в обществе. Если убивать слабых, то и жить вместе ни к чему. Покончим с антистарческими законами. Не истребляйте нас, мы вам еще пригодимся».

И этот призыв был распространен по всей стране.

Но Фред этим не удовлетворился. Однажды он решил, что мало защищать свою общину. Надо было освободить всех стариков, остающихся пленниками ЦОМП. И вот самые энергичные из Белых Лисов замаскировались под «молодых», покрасили волосы и раздобыли фальшивые документы, представляясь детьми, «замученными угрызениями совести»: они-де пришли по истечении времени на размышление забрать своих стариков. Такой рост числа раскаявшихся мало-помалу заинтересовал власти и посеял сомнения. Отныне всех пришедших за родителями заставляли прежде показать руки. Руки не замаскируешь, они выдают возраст своего владельца.

Тогда Фред решил перейти к партизанской войне. Секция «экшен» Белых Лисов в полном составе атаковала Центр Отдохновения Мира и Покоя, освободив из клеток полсотни стариков, и их ряды еще пополнились. Теперь это была настоящая армия, армия Белых Лисов.

Полиция и ЦОМП прочесывали горы и несколько раз пытались их атаковать, но к ним успели присоединиться отставные генералы с целым арсеналом оружия. Теперь у них были для защиты своего лагеря не жалкие луки, но самые настоящие пулеметы и минометы шестидесятимиллиметрового калибра.

Новое правительство, состоящее из министров и государственных секретарей в расцвете лет, не желало идти на уступки. Старых людей арестовывали прямо на дому все более вооруженные десанты. Все пошло очень быстро, власти хотели покончить с мятежом, пока он не распространился по всей стране. ЦОМП использовал теперь не автобусы, а бронированные фургоны, реквизированные у банков. Не давая слабины, правительство проводило все более драконовскую политику: лицам старше 60 лет запретили работать, детям – содержать родителей.

В ответ участились рейды Белых Лисов. Обе стороны заняли непримиримую позицию. Пещера и гроты превратились в укрепленные бастионы. Жить в горах старикам было безопаснее, удобнее, да и приятнее, и – это признавали все – жизнь в подполье поистине стала для них курсом омоложения. Они надеялись, что их армия мятежников сумеет встревожить власти до такой степени, что те пойдут на изменение антистарческого законодательства, а может быть, им удастся договориться с самим президентом. Однако, наоборот, министр здравоохранения предложил меру, которая должна была раз и навсегда положить конец этой авантюре. Никаких стратегических ходов, чтобы заставить бунтарей вернуться в русло, отнюдь, просто-напросто грипп.

Вертолеты кружили над лесом, сбрасывая в больших количествах образцы вирусов. Первой умерла Люсетта. Фред, однако, не сдавался.

Разумеется, им срочно нужна была вакцина, но правительство заранее распорядилось уничтожить все запасы. Эпидемия, таким образом, была неизбежна. Потери множились.

Три недели спустя полиция не встретила никакого сопротивления, когда пришла арестовать жалкую горстку, оставшуюся от Белых Лисов. Фред был схвачен новым подразделением ЦОМП, состоявшим исключительно из юнцов моложе двадцати лет.

Легенда гласит, что, перед тем как умереть от укола, Фред холодно посмотрел в глаза своему палачу и сказал ему: «Ты тоже когда-нибудь будешь стариком».

Прозрачность

Многие годы в рамках моей генетической лаборатории я работал над понятием прозрачности. Прежде всего я извлек код ДНК, позволяющий сделать прозрачным растение. Этот код встречается в природе, у водорослей. Мне достаточно было ввести цепочку гена, воздействующего на пигментацию. Так я создал прозрачные розы, прозрачные абрикосовые деревья, маленькие прозрачные дубки.

Затем я стал работать над животными. На этот раз я взял цепочку гена прозрачности, встречающуюся у аквариумных рыбок типа гуппи. Введя ее в ядро клетки, я получил прозрачную лягушку. Сквозь кожу были видны ее сосуды и органы, а также скелет. Потом я создал прозрачную крысу.

Это жутковатое животное я держал подальше от моих коллег. Затем последовала собака и, наконец, прозрачная обезьяна. Так я прошел все ступени эволюции жизни, от самого примитивного растения до животного, наиболее близкого к нам.

Сам не знаю, почему, но в конце концов я поставил опыт на себе самом. Возможно, потому, что каждому ученому необходимо удовлетворить свое любопытство до конца. И еще потому, что я знал: ни один человек не согласится стать подопытной свинкой и увидеть, как мутирует его кожа, становясь прозрачной.

И вот однажды ночью в пустой лаборатории я решился на этот шаг и испытал на себе мою технику прозрачности. Опыт удался.

Я мог видеть под своей кожей желудок, печень, сердце, почки, легкие, мозг, сеть сосудов. Я был похож на макет человека, красовавшийся когда-то в моем классе биологии. Вот только я был живой. Большой живой макет.

Посмотревшись в зеркало, я невольно вскрикнул от ужаса и увидел, как сердце стало быстрее качать кровь. В зеркале я мог наблюдать все последствия моего страха: артерии яростно пульсировали, легкие вздувались и опадали, точно кузнечные мехи. Светло-желтый адреналин окрасил мою кровь в оранжевый цвет. Сеть лимфатических сосудов работала на износ, как старый паровой двигатель.

Стресс… вот, значит, как это выглядит?

Особенно меня ужаснули глаза. Мы привыкли видеть их двумя полумесяцами на лице, а тут я мог разглядеть целиком перламутровые сферы моих глазниц с присоединенными к ним мышцами и нервами – это впечатляло.

Немного придя в себя, я обнаружил, что комки пищи придают рельеф моему кишечнику. Я следил за их продвижением, заранее догадываясь, когда мне понадобится сходить в туалет.

Когда я задумывался, кровь поднималась по сонным артериям к мозгу. Если мне было холодно или жарко – приливала к капиллярам под кожей.

Я разделся, чтобы увидеть свое тело целиком.

Я был наг сверх всяких разумных пределов.

Внезапно до меня дошла одна вещь: я не знал, как произвести обратную метаморфозу. Я был прозрачен – но как снова стать непрозрачным? Я принялся лихорадочно искать код непрозрачности у моих подопытных свинок. Так я работал до утра, забыв о времени. Утром дверь моей лаборатории открыла уборщица… и упала в обморок.

Надо было поскорее одеться, пока не пришли мои коллеги. Как объяснить им, что это скопище пульсирующих органов в похожей на пластик оболочке – я? Первой моей мыслью было одеться с ног до головы, поднять воротник и нацепить на нос темные очки, на манер человека-невидимки Герберта Уэллса. Так я скрою свою приводящую в замешательство полупрозрачность.

Я поспешно оделся. Если не считать щек, все было прикрыто. Тональный крем, позаимствованный из косметички уборщицы, заполнил и этот пробел.

Послышался шум. Пришли люди.

Я бросился прочь. На станции метро какая-то уличная шпана наставила на меня выкидной нож. Пассажиры вокруг никак не реагировали, видимо, считая, что агрессия входит в число превратностей жизни.

Сработал спасительный рефлекс: я распахнул пальто. В первый момент он, наверно, подумал, что нарвался на извращенца, но то, что я ему показал, было куда интимнее. Напавший на меня мог видеть не только мое тело, но и вены, артерии и большую часть органов за работой.

Он покачнулся и потерял сознание. Тотчас же зеваки бросились приводить его в чувство, а на меня косились с опаской. Воистину мир перевернулся. Люди могут спокойно наблюдать кровопролитие, но не потерпят, чтобы человек отличался от других.

Я так разнервничался, что мне захотелось продемонстрировать мою необычность любопытным, успокаивающим агрессора, вместо того чтобы прийти на помощь жертве.

Их реакция была несоразмерной.

Меня едва не линчевали.

Показав им отражение их самих, я напомнил о том, что мы суть не только чистый дух, но и живая плоть, с позволения сказать, потроха, непрерывно работающие ради циркуляции всяческих жидкостей в разноцветных органах. Я был откровением того, что мы есть на самом деле под покровом кожи; истиной, которой никто не был готов посмотреть в лицо.

Когда прошло первое упоение победой, я понял, что отныне я пария, хуже того, монстр.

Я бродил по городу, без конца задаваясь вопросом: кто сможет вынести мой вид? И какой-никакой ответ я все же нашел. Есть люди, которые ищут именно непохожести вплоть до уродства и наживаются на них. Балаганщики.

И я отправился на поиски ближайшего цирка – им оказался цирк Магнум. Он славился тем, что выставлял напоказ самых необычных, самых безобразных существ, каких когда-либо носила земля.

Директриса, знаменитая лилипутка, приняла меня в своем роскошном кабинете. Сидя на груде подушек, наваленных в красное бархатное кресло, она смерила меня профессиональным взглядом:

– Итак, мой мальчик, ты хочешь наняться ко мне. Какой же у тебя номер? Трапеция, фокусы, дикие звери?

– Стриптиз.

Она удивилась и, помолчав, всмотрелась в меня внимательнее.

– В таком случае ты ошибся адресом. Здесь тебе не эротический театр. Мой цирк входит в число самых престижных в мире, так что дверь там.

Поскольку всегда лучше показать, чем рассказать, я быстро снял перчатку с правой руки, как бы желая пожать ей руку. Ни слова не говоря, она соскочила с кресла, схватила мою ладонь и подняла ее к неоновой лампе под потолком. Она долго рассматривала переплетение красных сосудов, которые, становясь все тоньше, тянулись к кончикам пальцев.

– Все остальное соответствует, – сказал я.

– Все? Вы что, марсианин?

Я объяснил, что я всего лишь землянин и даже ученый, высоко ценимый своими коллегами, просто мне слишком хорошо удался мой последний опыт. Директриса продолжала завороженно смотреть, как приливает и отливает кровь в ритме биений моего сердца.

– Много я встречала диковинных людей, но такого еще не видела. Постой-ка, я покажу мой новый аттракцион остальным! – воскликнула она и позвала своих артистов.

Человек без рук и ног, женщина-змея, самый толстый человек планеты, сиамские близнецы, шпагоглотатель и укротитель блох столпились в кабинете.

– Надо же, я и не знал, что печень работает, когда мы не едим, – заметил человек без рук и ног.

– А это что – надпочечники? – спросила лилипутка.

Самый толстый человек планеты счел, что почки до смешного маленькие, и все не могли насмотреться на это зрелище.

Женщина-змея, грациозная кореянка, первой дотронулась пальчиком до моей кожи, пробуя ее на ощупь. Наши глаза встретились, и я опустил взгляд. Прикосновение было холодным. Остальные зааплодировали ее мужественному поступку.

Я был тронут. Мне казалось, что я обрел новую семью.

Они быстро помогли мне поставить номер стриптиза, в котором, сбросив несколько слоев одежды, я снимал фальшивую кожу из латекса.

Успех каждый раз был потрясающий. Нагота, в конечном счете, – любимое зрелище единственного животного, прикрывающего свое тело слоями ткани: человека. Но, находясь в цирке, зрители почти не пугались. Принимая меня за какого-то нового фокусника, они силились угадать, в чем «трюк». Кстати, знаменитые иллюзионисты приходили посмотреть мой номер, выискивая бог весть какую игру зеркал.

Постепенно я приноровился к моему новому телу.

У меня вошло в привычку изучать себя. Так, я нашел объяснения некоторым феноменам, например, загадочным сокращениям желудка, которые я чувствовал по ночам. Оказывается, это надпочечники вызывают спазмы. Иногда я часами наблюдал в зеркале сосуды моего мозга.

Однажды вечером, когда я перед зеркалом водил по телу карманным фонариком, снова и снова раскрывая малейшие его тайны, мне пришло в голову, что нет ничего столь пугающего, как истина. Особенно когда она касается такого личного элемента, как наше тело.

В сущности, мы очень плохо знаем наш организм и вообще-то не хотим его знать. Мы смотрим на него как на механизм, который несем к врачу в случае поломки, и тот приводит его в порядок с помощью разноцветных пилюль с варварскими названиями.

Кто по-настоящему интересуется своим телом? Кому хочется на себя смотреть? Водя лучом фонарика между легкими, я сказал себе, что человечество, возможно, станет честнее, если во всем своем объеме мутирует к прозрачности.

Молодая кореянка, женщина-змея, постучалась в дверь моей уборной и спросила, можно ли рассмотреть меня во всех подробностях. Она первой перешла этот Рубикон.

Мои половые железы тотчас наполнились кровью, выдавая волнение. Моя подруга притворилась, будто не заметила этого, и, взяв фонарик, осветила зону шеи, соответствующую, как она мне объяснила, болевой зоне у нее.

Она сказала мне, что все понимает. Женщина-змея с раскосыми глазами продолжала светить на меня, словно осматривала пещеру. Она осветила мою спину. Я опустил глаза. Никто никогда не интересовался до такой степени моей особой. Я даже не знал, как выгляжу со спины. Наверно, видно мое сердце. Может быть, печень. (Когда она ушла, я рассмотрел себя с двумя зеркалами.)

Она подошла ко мне вплотную и поцеловала.

– Я вам не противен? – спросил я встревоженно.

Она улыбнулась.

– Может быть, вы первый… Когда-нибудь и другие изменятся.

– Вас это пугает?

– Нет. Перемены не страшны. Неподвижность и ложь куда хуже.

Несуразная мысль пришла мне в голову, когда она поцеловала меня крепче. Если у нас родятся дети, будут ли они, как я, как она или серединка на половинку?

Темнота

Вот уже десять месяцев, как солнце погасло, звезды больше не светили, и земля, которую Камиль так хорошо знал, стала миром сумерек. Так тьма победила в битве со светом.

Сегодня, как и каждое утро, Камиль открыл глаза в непроглядную ночь и ощупью убедился, что Брюсселианда лежит рядом. Длинная и тонкая Брюсселианда – вернее и живее самого сильного союзника. Шпага, которую он выбрал, когда все рухнуло.

Это случилось ночью.

Уже давно все опасались худшего.

Чувствовалось приближение Третьей мировой войны.

Она началась в ночь 6 июня 06.

Насколько он понял, катаклизм разразился очень быстро.

Атомные бомбы сровняли с землей все большие города.

Неизвестно было, кто первым начал. Говорили, что при компьютерных системах отпор следовал мгновенно. Как только упала первая бомба, в ответ они посыпались дождем. Сотни баллистических ракет с ядерными боеголовками вспороли небеса со зловещим свистом. Одна из них, вероятно, отклонилась от своей траектории. Она сбилась с пути и, вместо того чтобы истреблять человечество, отправилась в центр Солнечной системы. В пустоте ничто не может остановить баллистическую ракету. Она не ударилась о Венеру или Меркурий. Она взорвала Солнце.

Столкновение, должно быть, вызвало колоссальную вспышку.

Он не видел ее. Он спал.

Проснувшись, он мог лишь констатировать катастрофу.

Погасли огни.

Погасли все огни.

Отныне Земля погрузилась в темноту и холод.

Заря не встала ни в это утро, ни в следующие. Мир был отныне окутан полной чернотой.

Сегодня, как он делал каждый день, Камиль натянул штаны, надел камзол и кончиками пальцев провел по гладкой и холодной поверхности бесполезного зеркала. Это было не сожаление, самое большее – ритуал, чтобы сохранить достаточно силы и подпитать ею свою руку, когда Брюсселианде придется сражаться.

Надо жить дальше. Вспоминать оранжевый рассвет над мерцающим городом. Игру солнца на лицах и цвета домов. Царство света, где тысячи ламп прогоняли мрак из всех уголков даже в самые темные ночи.

Сегодня, как и каждый день после пришествия тьмы, Камиль покрепче сжал эфес шпаги и, нащупывая стены, добрался до двери.

Прокормиться и выжить… Вечная ночь превратила его в зверя.

В лицо повеяло прохладой – он был на улице. Камиль не колебался. Он рассекал тьму решительным шагом. Эта уверенность сама по себе отпугивала многих мародеров.

Шорох. Камиль поднял Брюселианду и расставил ноги. Пусть противник пожалует, его ждет достойный прием.

Темнота повлекла за собой перемены в городе.

Бог весть откуда появились существа, приспособленные к темноте, как чудовища из бездн приспособлены к вечному мраку морских глубин.

Ноздри Камиля уловили душок такого мутанта, а его уши определили, что он тяжел и внушительного роста. Темнота привлекла монстров всех мастей, которые кишели в старом городе. Они питались отбросами, и их можно было распознать по невыносимой вони. Камиль особенно ненавидел тех, что издавали причмокивающие звуки. Он выставил Брюсселианду в четвертую позицию и стал ждать.

Монстр прошел в каком-то метре от него. Камиль не дрогнул. Он мог бы ударить тварь четыре или пять раз, прежде чем та среагирует, но не был уверен, что проворство поможет ему одержать верх. Мастодонт удалился, только тошнотворный запах его дыхания еще витал в воздухе, как след ужаса.

Камиль пошел дальше более осторожными шагами. Снова дыхание, вонь, присутствие чего-то огромного заставили его застыть на месте. Еще один монстр задел его, не учуяв, и на этот раз Камиль пустился наутек.

Дважды свернув, он сориентировался и пошел на север по тому, что некогда было проспектом с роскошными домами, от которых остались одни развалины. Камиль ненавидел этот разоренный квартал, он ускорил шаг, и это чуть не стоило ему жизни.

Налетев стрелой, маленький безмолвный монстр (слепая птица-мутант?) клюнул его в щеку, оцарапав до крови. Брюсселианда рефлекторно рассекла воздух, но тварь, заверещав, улетела.

Камиль потрогал царапину и лизнул пальцы, ощутив вкус собственной крови. Это лишь усилило его решимость. Он крепче прижал к себе суму и пошел вперед, опустив голову, но подняв шпагу.

Брюсселианда открыла ему путь к северу разрушенного города.

Вдруг кто-то, чьи шаги заглушал гомон монстров-мутантов, схватил его за руку. Камиль мгновенно развернулся, взмахнул Брюсселиандой и, закружив ее в воздухе, несколько раз обрушил на негодяя.

– Ай! – взвизгнул тот. – Ай, вы что?

Брюсселианда била с удвоенной яростью.

– Да вы… Ай! Прекратите, черт побери!

Откуда ни возьмись появился другой мародер. Он обхватил Камиля сзади и с нечеловеческой силой оторвал его от земли.

Для Брюсселианды это было чересчур. Камиль почувствовал, как клинок шпаги завибрировал от неудержимой ярости, и рука поднялась сама собой. Шпага размозжила острием пальцы на ногах мерзавца, потом вонзилась в его левый мениск и, когда хватка наконец разжалась, увлекла Камиля в смертоносный танец. Брюсселианда хлестнула великана по лицу и, рубанув, вонзилась в его плоть, в живот и в пах. Первый разбойник уже с воплем улепетывал, второй, едва избежав смертельного удара, тоже задал стрекача, грязно ругаясь.

В память о временах света Камиль проводил их торжествующим криком и мысленно поблагодарил Брюсселианду. Еще раз вдвоем они одержали победу.

Почему погасло солнце? Почему мир вступил в эру Великой Тьмы?

И вдруг появились руки, много рук, отовсюду, они крепко схватили Камиля и понесли. Через несколько минут он оказался перед человеком, от которого исходил странный запах эфира.

– Почему вы нападаете на людей, пытающихся вам помочь? – спросил громкий голос.

– Я защищаюсь, и только, – заявил Камиль. – А ты кто такой, чтобы мне указывать?

– Вас, насколько мне известно, давеча чуть не задавил мусоровоз, не говоря уж о машинах и мотоциклах. А когда кто-то хочет помочь вам перейти улицу, вы со всей дури бьете его вашей белой тростью.

– Какой белой тростью?

– Которую вам выдали органы Социальной помощи.

– Брюсселианда – дар богов. Я получил ее во сне.

– Пора уже вам признать очевидное. Так продолжаться не может. Не было никакой Третьей мировой войны. Мир не лежит в руинах и не погружен во тьму.

Молчание.

– Это не мир погас… это ваша способность воспринимать свет. Я офтальмолог, и с вашим зрительным нервом за одну ночь случилось то, что мы называем «скоротечной атрофией». Вы…

Камиль еще надеялся, что он не произнесет это слово.

– …слепой.

Каков хозяин, таков лев

Это произошло без всякой огласки. Поначалу никто не заметил перемены. «Анимал Фарм», лаборатория генетических манипуляций, уже добилась кое-каких успехов, производя путем скрещивания пород домашних питомцев нового типа. В ее каталог входили «хомяк-попугай», повторявший все, что слышал, «кролик-кот», умевший мурлыкать, и «мышь-конек», миниатюрная лошадка, носившаяся вскачь под мебелью.

Однако «Анимал Фарм» готовила большой прорыв: улучшение первого друга человека, собаки. До сих пор собачники предпочитали питбулей или ротвейлеров, псов крупных, преданных, свирепых. Между тем выборочный опрос недавно указал заводчикам, чего по большей части потенциальные покупатели ждали от своих будущих собак:

1. Хочу иметь друга.

2. Хочу иметь друга, которого бы все боялись.

3. Хочу иметь друга, которого бы все боялись, но который бы слушался своего хозяина.

4. Хочу эпатировать окружающих.

«Анимал Фарм» досконально изучила ответы, проанализировала все факторы и сделала вывод, что теперь на повестке дня скрещивание собаки уже не с волком, но с самим царем зверей – львом.

Ученые действовали поэтапно, скрещивая поочередно суку со львом и кобеля с львицей. Конечный результат был назван собальвом. У животного был экстерьер льва, с гривой и длинным хвостом с кисточкой, но собачья морда и собачий лай.

Успех собальва превзошел все ожидания. «Анимал Фарм» рассчитала верно: другом человека, интересовавшим отныне клиентуру, была не собака, а именно лев. Престижнее, да и на вид внушительнее.

– А что, если нам, вместо того чтобы производить гибридов, непосредственно импортировать львов? – предложил один из высших руководителей на совещании по стратегии.

– Но наше предприятие специализируется на генетических манипуляциях! – возмутился президент и генеральный директор, озабоченный интересами акционеров. – Если мы будем только импортировать львов, где же чистая продукция?

Руководитель гнул свою линию:

– Мы привнесем наши знания и умения. Обычные львы не выносят ни нашего климата, ни жизни в квартире. Наше дело, стало быть, поработать с их ДНК, чтобы приспособить их к западным условиям и городской среде.

Весь цвет биологов «Анимал Фарм» засучил рукава и, потрудившись на славу, вывел льва-мутанта, устойчивого к холоду, к стрессам окружающей среды и к большинству распространенных в городах инфекций.

И на сей раз фирме не пришлось долго ждать – городской лев сразу стал любимцем публики. Львята были такие миленькие. Игривее щенков, пушистее котят, лучшей живой игрушки для ребенка не придумаешь.

Первым публичным человеком, выгуливающим льва на поводке, стал сам президент республики. Он быстро смекнул, что с черным лабрадором выглядит теперь несерьезно. Главе государства нужен царь зверей. И лев с золотистой шкурой занял достойное место в Елисейском дворце, одним своим присутствием усилив почтение, которое сам по себе внушал его хозяин.

Так родилась новая мода. Чтобы впечатлить свое окружение, не было отныне ничего лучше, чем завести льва. Разумеется, купить и содержать это животное стоило куда дороже, чем собаку или кошку, зато его владелец мог быть уверен, что идет в ногу со временем. Все больше парижан и парижанок выходили на прогулку с маленькими и большими львами.

Конечно, не обошлось без эксцессов. Невоспитанный лев запросто мог пообедать собакой. Питбули, считавшие себя хозяевами тротуаров, вскоре открыли для себя обратную сторону моды. Другим хищникам пришлись больше по вкусу коты, чьи ошеломленные хозяева не могли умерить их царский аппетит. Что поделаешь, эти большие кошки – лакомки, и привычки, приобретенные испокон веков в африканской саванне, не искоренить за одно поколение.

Когда лев покусал ребенка, начали все же поступать жалобы, но ассоциация владельцев львов уже успела вырасти в могущественное лобби, поддерживаемое тузами мясной промышленности. Лев как-никак запросто может съесть десять килограммов мяса в день, и прибыли последних благодаря новому поветрию возросли многократно. Образовался союз в защиту львов. Все законопроекты, направленные на ограничение продажи и содержания львов в городах, с треском проваливались в Национальной ассамблее, не желавшей вызвать недовольство такого количества организованных потребителей-избирателей. И потом, поставленное перед свершившимся фактом правосудие раскачивалось так медленно, что все нарушители оставались безнаказанными или отделывались жалким штрафом, а то и простым предупреждением. Даже если погибал человек.

Разумеется, любители собак и кошек (даже дети) пытались поначалу протестовать, но очень скоро оказались в меньшинстве. Да и лобби производителей кормов было далеко не так богато, как воротилы мясной промышленности. Закон естественного отбора сработал таким образом между владельцами львов и владельцами более слабых созданий. В лагере противников львов поселился страх.

И общество мало-помалу менялось, адаптируясь к этому новому раскладу.

На улицах пешеходы изменили свои привычки. Завидев льва на поводке, все старались держаться от него подальше и перебегали улицу, не боясь даже машин, которые, по крайней мере, слушались своих водителей. Некоторые и вовсе покинули тротуары, оставив территорию в полном распоряжении львов и их хозяев. Уже необязателен был даже поводок, бесполезность которого признавали все стороны. Когда лев бросается, чтобы схватить собаку или ребенка, попробуйте-ка его удержать. Да и все равно львы, крупные дикие кошки, очень неохотно давали надеть на себя ошейник, намордник или красивую зимнюю попонку. Они любили разгуливать во всей своей первозданной красе, довольные собой, внушая уважение простым рыком или быстрым ударом лапы. Так что хозяева львов чаще всего отказывались от всех ненужных аксессуаров, чтобы дать своему питомцу свободно побегать и справить малую и большую нужду, где ему вздумается. Один смельчак имел однажды наглость возмутиться: «Вы могли бы хоть убрать за вашим животным!»; его могилу теперь можно найти на Монпарнасском кладбище. Говорят, бальзамировщикам пришлось очень постараться, чтобы собрать его тело по кускам. Стали открываться институты красоты для львов. Парикмахерам повезло, что у львов огромные гривы, и они смогли оторваться по полной. Их заплетали, подстригали, завивали, укладывали.

Руководства для родителей не советовали растить маленьких детей рядом со львами, и ассоциация владельцев возмутилась: «Это дискриминация!» Суды поспешили погасить скандал. Надо, правда, признать, что было крайне мало инцидентов с детьми, которые росли с домашними львами. Разве что если хозяин забыл покормить животное или ребенку вздумалось потаскать его за нос. Кому это понравится? Все естественно, львы – те же кошки, независимые и капризные. В этом-то и состоит их прелесть.

В дома с табличками «ОСТОРОЖНО, ЗЛОЙ ЛЕВ» куда реже наведывались грабители, чем в те, что предупреждали о злой собаке. Никто не знает, сколько неосторожных или начинающих воров закончили свои дни в пасти хищников, но приходится признать, что безопасность частных лиц ощутимо возросла.

На улицах стали привычными львиные бои, настоящий цирк, любимый зеваками. Львы на поводках сцеплялись под пронзительные крики хозяев: «Лежать, мой красавец! Лежать!», которые, похоже, только сильнее возбуждали их.

Выйти на утреннюю пробежку со львом, как считали многие, было куда приятнее, чем бегать трусцой с собакой. Для львов, признававших поводок, это была игра. Зверь тянул с большой силой, позволяя бежать быстрее и дольше. Он также защищал от других бегунов со львами. Ассоциация признавала лишь одно неудобство: невозможно было затормозить по мере усталости или на светофоре.

Лобби любителей львов утверждало, что такой зверь делает хозяев ответственнее. В этом было зерно истины. Если владелец собаки может спокойно уехать в отпуск, привязав своего питомца к платану у национальной автострады, то владельцу льва не так легко отделаться от своего хищника. Останки таких горе-хозяев находили у стволов, обмотанных пустой цепью.

Так, не имея возможности избавиться от питомца, ставшего слишком обременительным, некоторые предпочитали переехать, попросту оставив в его распоряжении свою бывшую квартиру.

Одинокие хищники мало-помалу разбежались по темным кварталам города. Сбившись в стаи, они охотились на запоздалых прохожих. Был объявлен комендантский час, а туристам советовали не соваться на «горячие» улицы, плохо освещенные или богатые мясными лавками.

Проблема с модой в том, что она преходяща.

После львов общественный интерес переключился на не столь выдающихся животных. «Анимал Фарм», по-прежнему желая угодить непостоянной клиентуре, резко сменила курс. Ее служба по связям с общественностью уговорила знаменитую актрису Наташу Андерсен постоянно показываться на публике, повесив на шею десяток скорпионов на манер колье. Простые пластмассовые колпачки защищали ее от их смертоносных жал.

Эта инициатива имела заслуженный успех. Скорпионы и вправду оказались идеальными домашними питомцами. Маленькие, привязчивые, непритязательные, недорогие и, главное, тихие, они имели массу преимуществ перед львами. Прокормить их можно было почти даром. Пара мух, паучок – и они неделю сыты. Дети наблюдали, как они живут семьей, с маленькими скорпиончиками на спине. И главное, главное, благодаря их новому мгновенно действующему яду, запатентованному «Анимал Фарм», они были единственными, кто способен в одночасье избавить от… льва.

Мир слишком хорош для меня

– Дзззинь, пора вставать.

Люк что-то пробормотал, перевернулся на живот и накрыл голову подушкой. Лучи солнца пробивались сквозь жалюзи, ложась светлыми полосами на стены спальни.

– Эй, ты что, не слышал? Пора вставать! – настаивал будильник уже менее дружелюбным тоном.

– Ох! Ладно, – буркнул Люк.

Недовольно ворча, он сел на край кровати. Свет становился ярче. Он потер припухшие от сна глаза и одну за другой надел тапочки.

– Вперед, вперед! – пропели шлепанцы в унисон.

Взъерошив волосы, Люк дал доставить себя в кухню.

– Доброе утро! – радостно приветствовала его дверь, открываясь настежь.

– Доброе утро, какое счастье тебя видеть! – хором подхватила посуда на полках.

Подумать только, что когда-то ему это нравилось…

– Отлично взбитый крем с тостами и мармелад, подкрепись, – сказал стул, вежливо отодвигаясь.

Люку все труднее было выносить эти услужливые вещи. Эта мода начала его тяготить. Конечно, его квартира была оборудована по последнему слову, целая батарея пылесосов, электрических швабр и автоматических метелок старательно вычищала до блеска все, от пола до потолка. Конечно, стиральная машина в согласии с бельевой корзиной выплевывала в урочный час килограммы чистого и благоухающего белья, которое паровой утюг проглаживал десять раз, насвистывая Девятую симфонию Бетховена.

Благодаря миниатюрной электронике микрофоны и синтезаторы звука были установлены абсолютно везде. Почти живое присутствие гаджетов имело единственной целью сделать жизнь приятнее, так как было замечено, что люди все чаще жили одни. Но это было уж слишком, слишком! Любой предмет домашнего обихода мог проявить инициативу. Рубашки застегивались сами. Галстуки обвивались вокруг шеи, точно змеи. Телевизор и музыкальный центр спорили за право развлекать хозяина дома.

Люку случалось порой жалеть о старых добрых безмолвных вещах. У которых имелась кнопка ON/OFF. Такие теперь можно было найти только у антикваров: будильники на пружинах, звонившие маленьким металлическим колокольчиком, скрипучие двери, неподвижные и безопасные тапочки. Короче говоря, вещи, которые не притворялись живыми.

Люка вывел из раздумий скрип колесиков плиты. Длинной рукой на шарнирах она схватила яйцо, которое было разбито и вылито в масло. За ней горячий кофе уже тек в чашку.

– Отличный колумбийский кофе! – сообщила дымящаяся чашка и запела голосом андской флейты.

– Кому глазунью? – спросила тарелка.

– Люку! – ответили вилка и нож, укладываясь по обе стороны от нее.

Салфетка прыгнула ему на шею, и Люк поморщился. Однажды, если так будет продолжаться, эта окаянная салфетка его задушит. Из духа противоречия он посадил на нее пятно. Салфетка особо не обиделась. А стиральная машина из своего угла с вожделением взирала на квадратик ткани, закапанный яичным желтком.

– Вкусно? – спросила кофемашина, гордая собой.

Ответа не последовало. Не видя интереса к новой чашке, она со свистом выпустила пар.

– Вам не понравился завтрак? – спросила соковыжималка тоном встревоженного мажордома.

Люк вскочил, щеки его вспыхнули. Было смешно и бессмысленно злиться на кухонную утварь, но он больше не мог. В это утро вещи довели его до истерики.

– От-стань-те-от-ме-ня!

Стало невыносимо тихо.

– Ладно, ребята, оставим его в покое. Люк любит поесть в тишине, – заговорил тостер, намазывая толстым слоем соленого маргарина и мармелада золотистый ломтик поджаренного хлеба.

Вдруг заорало радио:

– Слушайте новости дня, сейчас прогноз погоды.

– Заткнись! – крикнул Люк, испепелив взглядом приемник, который тотчас умолк.

Но на смену ему пришел телевизор:

– Всем добрый день. Вы, должно быть, сейчас завтракаете, и я от души желаю вам прият… – затараторил диктор с сияющей улыбкой.

Люк вырвал провод из розетки. К счастью, радио и телевизор были достаточно допотопными, чтобы их можно было выключить вручную. Гаджеты же нового поколения были снабжены вечными батарейками, впаянными в металл, и вынуть их не было никакой возможности.

Люк шумно жевал, наслаждаясь передышкой, предложенной тостером.

– Спасибо, тостер, – сказал он, уходя в спальню.

– Не за что, Люк. Я знаю, что такое встать не с той ноги.

Люк не обратил на этот ответ никакого внимания. Фразы, которые произносили гаджеты, были записаны на магнитных носителях. Компьютерная система создавала полную иллюзию, воспроизводя диалоги людей. Поначалу эти диалоги были просты, типа: «Да, нет, спасибо, пожалуйста», но мало-помалу программы усложнились. Они умели говорить: «Завтра будет другой день», «Не переживай, все обойдется», «Спокойствие, не надо портить нервы из-за такой ерунды», «Погода, кажется, сегодня получше» и другие ничего не значащие фразы, призванные подбодрить, если человек не в настроении. «Все приветливее, все человечнее» – таков был девиз производителей гаджетов.

– Осточертели мне эти говорящие вещи, – процедил Люк сквозь зубы.

– Звонок! – в ту же минуту сообщил видеофон. И, не дождавшись от Люка ответа, заорал громче: – Звонок, к тебе гости!

– Я понял, – сказал Люк.

– Подойдешь, или включить запись? – спросил видеофон.

– Кто там?

– Женщина, молодая.

– Какая из себя?

– Хорошенькая, немного похожа на твою бывшую, – ответил видеофон.

– Это не лучший критерий. Надо полагать, очередная истеричка. Ладно, давай ее мне.

На экране появилось миловидное личико.

– Месье Люк Верлен?

– Он самый. Чему обязан?

– Меня зовут Джоанна Хартон, я провожу опрос.

– Что за опрос?

– Мы затеяли исследование с целью усовершенствования фраз-диалогов эротического робота женского пола.

Камера видеофона взяла крупным планом ее грудь, надо сказать, весьма авантажную.

Люка смутила эта инициатива, но он вынужден был признать, что именно такие подробности его живо интересовали.

– Я внизу, у вашего подъезда. Можно подняться?

Люк почесал подбородок. Жаль, что он так плохо выбрит сегодня, но вчера он растоптал свою электрическую бритву, когда она вздумала побрить его за завтраком. Надо было купить новую.

– Ладно, входите.

Блондинка оказалась воровкой. Едва открылась дверь, она, направив на неосторожного хозяина пистолет, легко с ним сладила.

Три минуты спустя, привязав Люка Верлена к стулу, гостья деловито грабила его квартиру.

– Что, месье Верлен, спеси-то поубавилось, когда вы не защищены бронированной дверью и камерами видеофона? – усмехнулась Джоанна Хартон, чья грудь вблизи выглядела еще лучше, чем на экране.

Схватив тостер, она бросила его в большую сумку, потом взялась за кофемашину.

– На помощь! – в панике закричала машина.

– Смотри-ка, это же одна из тех новых машин, которые делают отличный колумбийский кофе, – заметила Джоанна.

– Да, – нехотя признал Верлен.

– Ай! – вскрикнула она.

Дверь в коридор прищемила ей пальцы.

Яростным ударом ноги она сорвала ее с петель.

– Прекратите, – сказал Люк, – это всего лишь вещи, они не живые.

– О, неживое, есть в тебе душа? [3] – вздохнула она, засовывая в сумку видеомагнитофон.

– Сейчас приедет полиция, – предупредил Люк.

– Бояться нечего, они не почешутся, если видеофон их не вызовет, а я выдернула провода.

И действительно, бедный видеофон тщетно силился набрать номера полиции и пожарных, даже не замечая, что отключен.

– Извини, Люк, – вздохнул он после нескольких попыток.

– Не переживай, Люк, мы найдем способ тебя вызволить, – шепнул ему стул, к которому он был прикручен, и стал раскачиваться и трястись, отчего путы ослабли.

Потом к веревкам, связывающим его руки, подкрался перочинный ножик.

– Тсс, это я. Делай вид, будто ничего не происходит.

И ножик принялся бесшумно резать узлы.

Джоанна подошла к связанному Люку Верлену и с сардонической улыбкой наклонилась к самому его лицу. Так близко, что он чувствовал запах ее духов и пота. Что она с ним сделает? Она наклонилась еще ниже и прильнула к его губам долгим поцелуем, глубоким и страстным.

– Спасибо за все, – выдохнула она и ушла.

Он дернулся на стуле. В ту же минуту веревки за его спиной лопнули благодаря усилиям ножа. Люк упал головой вперед и потерял сознание.

Очнувшись, он нащупал на лбу болезненную шишку. Квартира была полностью разорена. Двери сорваны с петель, исчезли тостер, кофемашина, будильник. И стало тихо. Он был один. Должен ли он поблагодарить эту воровку, избавившую его от кошмарных услужливых вещей, или, наоборот, пожалеть о механизмах, пытавшихся ему помочь?

Ему надо было выйти. Эта пустота становилась невыносима. Он с трудом поднялся и надел куртку.

Он спустился в кафе на первом этаже дома. Заведение было уютным и привычным.

– Что-то вы неважно выглядите, старина, – заметил бармен, усатый толстяк, пропитанный пивом до кончиков ногтей.

– Да, у меня было одно желание. Оно сбылось, и теперь я жалею.

– Что за желание, парень?

– Не зависеть больше от гаджетов.

Стул, на котором он сидел, прыснул, следом засмеялись барная стойка со стаканами и все остальные клиенты.

– У тебя дома больше нет гаджетов?

– У меня все украли.

– В таком случае тебе, должно быть, очень одиноко. Я понимаю твое горе, вот, угощаю, – сказал автомат с соленым арахисом и, сам опустив в себя монету в один евро, великодушно протянул ему чашечку, полную орешков.

– Говорят, что никакая вещь не может сделать человека счастливым, – пробормотала сахарница. – Я с этим не согласна.

– Я тоже, – подхватила пепельница.

Приуныв, Люк Верлен ничего не сказал. Даже не притронувшись к орешкам, он дотащился до больших стенных часов, решив поговорить с ними с глазу на глаз.

– О, неживое, есть в тебе душа?

К его немалому удивлению часы как будто проснулись. Щелкнув, они ответили ему тягучим женским голосом:

– Нет, не думаю. Мы мало что из себя представляем, месье. Безделушки, созданные не особо изобретательными инженерами. Мы всего лишь электроника. Ничего духовного в нас нет. Ничего духовного.

– Йес, – подтвердил музыкальный автомат, – мы всего лишь запрограммированные машины, только машины.

И музыкальный автомат включил старую мелодию новоорлеанского джаза, такую грустную, что прослезились древние стенные часы и большинство бутылок виски на полках. Похоже, все устройства в баре одолела хандра. Да нет же, сам себе возразил Люк Верлен. У них нет души.

Выходя из кафе, он вдруг увидел перед собой ту самую блондинку, которая ограбила его не далее как утром. Какова наглость! Поживившись у него, она запросто разгуливала поблизости. Его кровь закипела. Губы, однако, еще помнили ее поцелуй. Ему было необходимо с ней поговорить. Он побежал за молодой женщиной и схватил ее за плечо. Она вздрогнула, но, узнав Люка, как будто успокоилась.

– Надеюсь, вы не станете размахивать револьвером посреди улицы? – выпалил он ей в лицо.

– Я – нет, но он ведет себя, как ему вздумается.

Ничего не произошло. Револьвер спокойно спал в ее кармане.

Люк задумался. Должен ли он препроводить ее в ближайший участок?

– Я не сержусь на вас за вещи, правда. Я вам почти благодарен, – сказал он. – Ваш поцелуй…

– Что – поцелуй? – дернулась молодая женщина.

Люк поколебался. Не в его обычае знакомиться с женщинами на улице, но, надо признать, в этот раз обстоятельства были особые.

Она рассмеялась и притиснула его к стене, крепко надавив на плечи. Люк подумал, что вряд ли было хорошей идеей догонять ее, когда она рванула воротник его рубашки. Резким движением она распахнула ее и обнажила грудь. Он был так удивлен, что не смел ни шевельнуться, ни слова сказать. Просто следил глазами за рукой женщины, которая погрузилась прямо в него.

Кожа Люка лопнула. Он думал, что сейчас умрет, но кровь не брызнула. Молодая женщина открыла крышку, едва прикрытую рыжими волосками, и вытащила искусственное сердце.

– Вы думаете, что способны этим любить? – воскликнула она, вложив сердце ему в руку. – Какой цинизм! Передо мной машина, позволяющая себе судить машины! О, неживое, есть в тебе душа? Лучше было бы спросить: О, неживые, есть ли в вас душа?

Она смотрела на красный трепещущий орган, и Люк тоже уставился на это тикающее в его ладонях сердце.

– …Нечего было важничать и считать себя другим. Это стандартная модель. Просто сердце на гидравлическом механизме.

Она взяла его и положила в отверстие в груди, со щелчком захлопнув крышку. Потом, глядя на вытянувшееся лицо Люка, ласково взъерошила ему волосы.

– У меня тоже есть точно такое же под моей грудью. На Земле давным-давно не осталось живых организмов, – объяснила она. – Мы все – машины и только кажемся себе живыми, потому что наши мозги запрограммированы на такую иллюзию. Единственная разница между кофе-машиной и вами – вы видите сны. Проснитесь.

Нежный тоталитаризм

КАНАЛ 1: СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА: «Один век, одно произведение». Дорогие телезрители, в этой передаче, посвященной перспективной социологии, мы поговорим о книге Оруэлла «1984». Английский писатель изобразил в ней будущее человечества, каким он его себе представлял: тоталитарное общество, в котором все обязаны думать одинаково. Однако сегодня мы должны признать, что Оруэлл ошибался. Граждане нашей совершенно демократической страны ни за что не согласились бы стать жертвами какой бы то ни было официальной пропаганды, никакие лагеря перевоспитания не ждут наших мятежных интеллектуалов, наши улицы свободны от камер наблюдения, и народ подверг бы остракизму любую попытку регистрации. О да, Оруэлл ошибался.

КАНАЛ 2: ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРОГРАММА: На эту литературную передачу, для которой я предлагаю следующую тему: «Великие идеи, которые изменят нашу эпоху», мы пригласили писателя Жан-Пьера де Бонасье, члена Французской Академии. Должен признаться, к моему немалому удивлению, Жан-Пьер, я обнаружил, пересматривая мои записи, что на этой программе, существующей уже пятьдесят лет, вы были моим самым частым гостем. Пальма первенства в каком-то смысле. В вашем последнем произведении, лаконично названном «Мои дорогие», вы вспоминаете свою бурную молодость и рассказываете нам обо всех девушках и женщинах, которых знали и любили. Скажите на милость, Жан-Пьер, экий вы, однако, баловник. Читая вас, убеждаешься, что никакие сексуальные подвиги, никакие акробатические позы, достойные Камасутры, вам не чужды. Объясните нам, пожалуйста, как можно быть писателем, сыном писателя, внуком писателя, колумнистом в газете «Пресс», членом жюри Гран-при первого романа, редактором серии в издательстве «Талейран» и… Казановой?

КАНАЛ 4: ТОК-ШОУ: Привет, дружище зритель. Ты на правильной кнопке, на канале – возмутителе спокойствия, который не боится идти наперекор модам и уставам и борется с грубой пропагандой. Здесь мы все молоды и полны решимости посмеяться над всем отсталым. Сегодня мы представим тебе настоящий шедевр. Крупнее, крупнее, Альбер, возьми, мой мальчик, крупным планом обложку. Я говорю, конечно же, о «Моих дорогих», последней улетной книге Жан-Пьера де Бонасье. Ах, это бомба. Каждая страница – оргазм. Ретрограды скрежещут зубами. Ну и пусть. Вперед, Жан-Пьер. Мы с тобой. Печально, но это так: когда свободный духом человек свободно говорит о сексе, тут же находятся ханжи, взывающие к возвращению цензуры. А мы на четвертом канале говорим: браво, вперед, Жан-Пьер. Кстати, если ты меня слышишь, хочу тебе сказать, что мне особенно понравилась твоя глава о клубах, где меняются партнерами. Этот парень перепихнулся за один вечер с десятком топ-моделей, вау, вот это класс. Особенно на фоне всей этой литературы, заросшей паутиной. Бальзам на душу. На четвертом канале, во всяком случае, мы, телезритель, скажем тебе: если хочешь быть в струе – спеши читать этот плевок в лицо ретроградам. «Мои дорогие», издательство «Талейран», поверь, это супер.

КАНАЛ 1/НОВОСТИ: И в заключение воспользуемся рубрикой «Новости культуры», чтобы упомянуть о замечательной книге члена Французской Академии Жан-Пьера де Бонасье «Мои дорогие», в которой автор с присущим ему блеском проходит вместе с читателем путь истинного француза. Так, мы узнаем, что он был завсегдатаем клубов по обмену партнерами, и знакомимся с их полным каталогом, составленным стильно и с юмором. На следующей странице – новое откровение: оказывается, этот блестящий писатель любит выкурить сигару, в то время как юная дева доставляет ему маленькое удовольствие. Слова в тексте более откровенные, но даже в этот поздний час я не хочу вгонять в краску телезрителя, скажу только, что эти вольности изрядно пощекотали нервы нашей редакции. В 98 лет имя Жан-Пьера де Бонасье не сходит с первых строчек рейтингов продаж. Едва вышедшая из типографии книга уже нарасхват в магазинах. Сегодня ночью, после фильма, мы покажем вам биографический очерк этого большого писателя, посвятившего свою жизнь сигарам, женщинам, коллекционным машинам и, конечно же, французской литературе, одним из самых блестящих представителей которой он является. «Мои дорогие», издательство «Талейран», 110 франков.

КАНАЛ 3/ПОСЛЕДНИЕ ИЗВЕСТИЯ: Происшествие дня, самоубийство студента-биолога Бертрана Аджемяна. Он был автором «Заговора глупцов в белых халатах», научно-фантастического романа о клонировании человека, отвергнутого всеми парижскими издательствами. В предсмертном письме матери он написал, что не может больше жить в этом невежественном и неблагодарном мире. Его мать решила сама иметь дело с издательским миром, чтобы книга ее сына не канула в забвение. Не исключено, что эта трагедия откроет наконец перед ней его двери.

КАНАЛ 7/НОВОСТИ: Президент республики берет недельный отпуск. В этом году он выбрал для отдыха с семьей Баскское побережье. По этому случаю нам удалось получить его согласие на эксклюзивное интервью седьмому каналу.

– Господин президент, наконец-то заслуженный отдых после трудного года. Поделитесь с нами, что вы берете с собой почитать?

– Мне действительно нужно отдохнуть, поэтому на сей раз я беру не досье, а настоящую книгу. Я выбрал новинку, вокруг которой разгорелись жаркие споры, последний роман Жан-Пьера де Бонасье «Мои дорогие».

– Можете сказать нам, почему?

– Я слежу за карьерой де Бонасье с первых его шагов, когда он еще не пользовался такой известностью. Он стал моим другом и часто обедает в Елисейском дворце. Я всегда ценил его прямоту, его блестящее перо, мне нравится его стиль. Каждый день я читаю его статьи в «Пресс» и нахожу, что от них веет свежестью.

– Но вас не шокировали некоторые пассажи?

– Не надо выдергивать слова из контекста. Это разговорный язык, и давно пора было признанному писателю иметь мужество им воспользоваться и изъясняться так же, как его читатели. Лично я никогда не присоединюсь к ничтожествам, которые хулят творчество де Бонасье. Наоборот, я всем сердцем на его стороне и останусь, что бы ни случилось, его верным читателем. Уместно будет повторить дорогую его сердцу фразу: «Я тоже мятежный дух».

– Не хотелось бы омрачать минуту вашего столь редкого и драгоценного досуга, господин президент, но что вы думаете обо всех этих готовящихся забастовках, которые…

– Нет, на этом все. Обратитесь к премьер-министру…

КАНАЛ 8/ЖУРНАЛ НОВОСТЕЙ: Выход книги Жан-Пьера де Бонасье наделал много шума. Группа разгневанных феминисток захватила книжный магазин, дабы изобличить то, что они назвали «самовосхвалением под видом жизненного итога патентованного фаллократа». Они смешали с грязью роман «Мои дорогие», написанный, по их мнению, вульгарным и грубым языком. Надо признать, автор и в самом деле не чурается описаний сцен орального секса, сопровождающегося курением сигар и питьем виски. Как бы то ни было, эта шумиха вокруг книги знаменитого члена Французской Академии играет на руку «Моим дорогим», поскольку книга за две недели побила рекорд – продано больше миллиона экземпляров.

Но послушаем, что об этом думает сам герой. Слово предоставляется Жан-Пьеру де Бонасье.

– В такие периоды застоя и экономического спада публике хочется, чтобы ей говорили о любви. Она устала от всех этих смертей, войн, терактов, катастроф, которыми полнятся газеты и телевидение. Коровье бешенство и СПИД – спасибо, достаточно. Я, через мои личные воспоминания, хочу вернуть хорошее настроение моим читателям. И пусть отдельные смелые сцены раздражают святош. Мне на них наплевать. Я мятежник по природе. Имеющий уши да слышит! А теперь позволю себе дать совет моим соотечественникам: берите пример с меня, не бойтесь экстремального опыта, вы убедитесь, это очень увлекательно.

КАНАЛ 9/НОВОСТИ: Сейчас, когда вся страна парализована забастовками, когда миллионы разъяренных пассажиров застряли на вокзалах и в аэропортах, когда автомобилисты на грани нервного срыва бросают, за неимением бензина, свои машины посреди автострад, когда молодые добровольцы как могут заменяют мусорщиков, требующих повышения зарплат, посмотрим репортаж с места событий. С вами Филипп Леру.

– Да, Франсуа, здравствуйте, я нахожусь на перроне Монпарнасского вокзала, где Анжелика, восемнадцатилетняя студентка, не может сесть на поезд, чтобы уехать домой на выходные. Как вы коротаете время ожидания, мадемуазель?

– Читаю. Я купила последний экземпляр «Моих дорогих» в киоске перед самым закрытием. Поначалу мне было немного противно, но все-таки, по моему, это великий роман. Я всегда думала, что классики – зануды, а тут, наоборот, открываю авантюриста-любовника. Та сцена, где он на двух страницах описывает груди девушки, которая оказывается бразильским трансвеститом, просто поразительна.

Сто лет спустя.

КАНАЛ 2/ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРОГРАММА: «Один век, одно произведение». Наша передача отмечает сегодня свой стопятидесятилетний юбилей, и мы решили посвятить ее эпохальному произведению, роману Бертрана Аджемяна «Заговор глупцов в белых халатах». Чтобы поговорить о нем, мы пригласили самого талантливого биографа этого поколения и, в частности, исследователя жизни и творчества Бертрана Аджемяна, я говорю, конечно, об Александре де Бонасье. Мы не располагаем, увы, ни видеозаписями, ни интервью Бертрана Аджемяна, зато вам посчастливилось быть знакомым с его праправнучатой племянницей.

– Да, и она рассказала мне все о своем знаменитом родственнике. Бертран Аджемян был провидцем. Он понял, каким потрясением для нашего времени станет клонирование человека. Он попытался предостеречь людей, но все без исключения издательства отказались даже прочесть произведение никому не известного автора. В отчаянии он покончил с собой. После его смерти матери удалось опубликовать книгу за свой счет, но в тех условиях она прошла совершенно незамеченной.

– В голове не укладывается, ведь мы знаем, что теперь ее проходят во всех школах и ученикам задают учить целые главы наизусть.

– Ни один литературный критик не посвятил ему тогда ни строчки, не было даже отрицательных отзывов.

– Как вы это объясните?

– Для них это была просто научная фантастика, жанр, считающийся у интеллигенции низшим. Это была инерция компромисса. А между тем Бертран Аджемян был большим писателем. Стиль у него ясный, без фиоритур, без надуманных эффектов. Он излагает свои идеи четким, простым языком, прямо и внятно. При этом он был более чем писателем, он был провидцем. Он постиг свою эпоху и понял, какие проблемы привнесет генетика в нашу повседневную жизнь.

– Например?

– Он пишет в своем «Заговоре» о родителях, которые клонировали своих детей, чтобы располагать идеально совместимыми органами на случай необходимости пересадки. Эти клоны использовались также для медицинских опытов вместо морских свинок или шимпанзе. Он даже описал, как политики прикрывали эту практику, уверяя, что клоны станут неисчерпаемыми резервами солдат для будущих войн. Никто не прочел «Заговор глупцов в белых халатах». Поэтому было позволено продолжать опыты по клонированию человека, и никто не возражал.

– Внимание было в каком-то смысле отвлечено?

– Представьте себе фокус. Внимание сосредоточено на левой руке, в то время как манипуляция совершается правой, и никто этого не замечает. Подумать только, что хватило бы одной статьи в крупном журнале или анонса по телевидению, чтобы раскрутить книгу! Это был динамит. Малейшая искра – и он бы взорвался. К несчастью, только через пятьдесят лет, когда проблема клонов приобрела известный вам размах, журналисту случайно попался у букиниста один из немногих сохранившихся экземпляров. Он загорелся, написал наконец статью, и уже неделю спустя «Заговор» начал свой путь к феноменальному успеху в масштабах всей планеты.

– Скажите, пожалуйста, что сталось с матерью Бертрана Аджемяна?

– Самоубийство сына подкосило ее. Сумев с таким трудом опубликовать его книгу, она была окончательно сломлена отсутствием резонанса. Горе подточило ее рассудок, и она умерла четыре года спустя в психиатрической больнице, куда ее пришлось поместить. Так что ей не суждено было дожить до успеха сына.

– Дорогой Александр де Бонасье, вы проделали колоссальную работу, собрав все эти жизненные факты и подробности короткой жизни Бертрана Аджемяна.

– Для каждой из биографий, за которые я берусь, я досконально изучаю жизнь моих героев, а Аджемян, если узнать его поближе, предстает настоящим персонажем романа. Юноша, наделенный тонкими чувствами, способный любить, немного интроверт, конечно, но это потому, что он обладал небывало богатым внутренним миром. Это я и попытался передать в моей книге. Кстати, Аджемян – не единственный автор, открытый после смерти. Стендаль при жизни продал всего двести экземпляров «Красного и черного» и получил только один отзыв, разумеется, от Бальзака! Как говорит пословица, когда мудрец показывает на луну, глупец смотрит на палец.

– Спасибо. Как бы то ни было, мы настоятельно рекомендуем приобрести книгу Александра де Бонасье, в которой рассказано все, абсолютно все о жизни Бертрана Аджемяна, писателя неблагодарного века. Я знаю, что эта биография уже вышла огромным тиражом, примите наши поздравления. Ваш прадед гордился бы вами.

– Для меня важно, чтобы помнили писателя, незаслуженно недооцененного в свое время. Пусть публика прочтет книгу и поймет ее месседж, это все, чего я хочу.

– Чтобы узнать больше о жизни и творчестве Бертрана Аджемяна, покупайте замечательную биографию де Бонасье «Аджемян, провидец в эпоху глупцов», издательство «Талейран», 110 евро.

Молчаливый друг

Облака расползаются, и я думаю.

В глубине моей памяти я никогда не забывал тебя.

Я так тебя любил…

Три подруги встретились у подъезда, у каждой был черный кожаный футляр для скрипки в руках.

Черненькая, беленькая и рыженькая.

Они надели по такому случаю бархатные туфельки на высоких каблуках и черные атласные платья с разрезом сбоку.

Шарлотта, рыженькая, сказала, сжимая свой футляр:

– Как же мне страшно.

Анаис, черненькая, вздрогнула.

– А мне-то как, – проговорила она. – Что, если мы провалимся?

Мари-Наташа, беленькая, старалась выглядеть более уверенной в себе, хотя от взмокших ладоней уже остался след на ручке ее футляра.

– Ладно, отступать нам некуда. Надо идти.

– Если я собьюсь, вы мне подскажете?

– Ты отлично работала на репетициях. Ни единой фальшивой ноты. Все чисто. Уж ты-то не срежешься.

Они переглянулись, силясь улыбнуться, чтобы придать себе мужества.

– Не люблю я экзамены, – проворчала Анаис.

– Тем более что если мы засыплемся, нас оставят не на второй год, а гораздо дольше, – добавила насмешница-Шарлотта.

– Но если мы отступим, то так никогда и не узнаем, можем ли, – заключила Мари-Наташа.

Чтобы собраться с духом, Анаис принялась напевать вальс Штрауса «На прекрасном голубом Дунае».

И они решительно вошли в ювелирный магазин «Ван Дайк amp; Карпелс».

Через несколько минут улица огласилась ариями на тему «Держите их! Держите их!» с музыкальным сопровождением в виде сирены внутренней сигнализации магазина.

Однажды, я знаю, меня не станет, и со мной угаснут все мои воспоминания.

Временами я чувствую себя таким усталым.

Они сняли черные маски.

– Мы это сделали, девочки! Черт побери! Мы это сделали, все получилось!

Они дружно рассмеялись и с победным кличем подбросили маски вверх. Все напряжение наконец отпустило.

Они захлопали в ладоши, точно баскетболистки после забитого мяча. Потом на радостях обнялись.

Теперь они были в безопасности, в лесу, далеко от поднятого ими шума. Их старенький «Рейнджровер» легко оторвался от преследователей, у которых не было внедорожника.

– Давай, покажи добычу, – сказала Шарлотта.

Все трое наклонились над замшевой сумкой, которую держала в руках Анаис. Она открыла ее, и засверкала россыпь бриллиантов.

– Какая красота!

Они долго любовались драгоценностями.

– Я так боялась.

– Помнишь, как тот тип включил сигнализацию, и ты едва успела передать нам последний камень?

Дело было меньше часа назад, а они уже вспоминали подробности, как ветераны великой битвы.

– Ну что, пора делиться, – решила Анаис.

Они открыли свои скрипичные футляры и достали ювелирную лупу, пинцет и замшевые мешочки.

– Один 12 каратов Шарлотте, один 12 каратов Мари-Наташе, один 12 каратов мне.

Анаис делила добычу старательно. Каждая получала камень, рассматривала его, вытаращив глаза, любовалась.

За двенадцатикаратными последовали шестнадцатикаратные, потом восемнадцатикаратные. Камни были редкие, исключительной чистоты.

– Ни один мужчина не подарит мне таких драгоценностей.

– На это мы будем жить припеваючи до конца наших дней.

– Я их не продам. Если их оправить, получится прекраснейшее на свете колье.

– Я отдам оправить половину, а с остальными будет видно.

Анаис продолжала дележ.

– Один Шарлотте, один Мари-Наташе, один мне.

– Подожди минутку, – тихо сказала Мари-Наташа, – ты сейчас случайно не два взяла?

Повисла пауза. Глаза с вызовом встретились. Каждая смотрела на двух других.

– Что, прости?

– Мне кажется, что ты взяла себе два вместо одного. Пересчитай.

Анаис заглянула в свой мешочек, пересчитала камни.

– Ах да, ты права, извини, у меня один лишний.

Напряжение спало.

– Ты же не подумала, что я нарочно?

– Нет, конечно. Ошиблась, с кем не бывает.

Пение кузнечиков вокруг стихало, по мере того как близился вечер. Птицы, неся в клювах гусениц, летели в гнезда кормить своих птенцов, а небо затягивали плотные облака.

Когда я в первый раз встретил Анаис, ей было лет семь. Это была маленькая девочка с большими зелеными глазами и розовым ротиком.

На ней было платье из желтого поплина и большая прозрачная шляпа с шелковой лентой.

Она встала передо мной и так очаровательно на меня посмотрела.

Она сказала мне: «Ты не кто-нибудь. Надо нам поговорить».

Это правда. Я не «кто-нибудь».

Заухала сова. Темнело, и девушки заканчивали дележ при свете фар «Рейнджровера».

– Вот. Теперь можно и по домам, отдохнем немного.

Шарлотта не разделяла энтузиазма двух своих сообщниц.

– Есть одна загвоздка. Эти камни описаны в каталоге, а значит, их легко опознать.

– Что же делать?

– Найти кого-нибудь, кто их заново огранит.

– Что помешает скупщику краденого на нас донести?

– Неужели мы зря старались?

Анаис стукнула кулаком о ладонь.

– Может быть, и нет. Я встречалась с одним ювелиром. Он сказал мне, что камни описывают в специальных каталогах для профессионалов, которые хранятся год. По истечении этого времени их будет легче сбыть.

Три девушки переглянулись.

– А пока? Спрячем их под матрас?

– Если держать их дома, будет искушение продать. Я предлагаю спрятать их здесь. Встретимся через год на этой полянке и вместе достанем наше сокровище.

С минуту все поколебались.

Шарлотта подняла руку ладонью вверх:

– Я согласна.

Две подруги положили руки на ее ладонь.

– Я тоже.

– Я тоже.

– Все за одну. Одна за всех. Мы – «Черные волчицы». Как вам такое название? Мы носим черные маски и прячемся в лесу, верно?

Они постояли, держась за руки.

– Ну что, волчицы, где мы закопаем наши бриллиантики?

– И копать не надо, можно просто доверить их Жоржу.

– Жоржу?

Три головы повернулись к нему.

В нашу вторую встречу Анаис сказала мне: «Сегодня умер мой дедушка. Он был очень похож на тебя. Тоже говорил мало. Но я любила его безмерно. От одного его взгляда все проходило. Я чувствовала, что он меня слушает и понимает. Его звали Жорж. Ничего, если я буду звать тебя Жоржем?»

– Жорж?

– Жорж – единственный выход, – настаивала Анаис.

Шарлотта прыснула.

– Жорж!

Мари-Наташа пожала плечами.

– Ты правда думаешь, что мы можем доверить ему наше сокровище?

– Да. Он будет терпелив и никого не выдаст. Идеальный сообщник. Он не сделает ничего, что могло бы повредить нам. Никогда. Правда, Жорж?

Мари-Наташа откинула с лица длинную белокурую прядь и смерила его презрительным взглядом.

– Но ведь это просто…

Она рассмеялась.

– Ладно, в конце концов, почему бы нет!

И они доверили свою добычу Жоржу. Анаис повернулась к нему и сказала:

– Спасибо тебе, Жорж, за понимание.

И поцеловала его.

В третий раз Анаис поведала мне, что родители водили ее к психотерапевту. «Один раз я сказала этой дуре, что видела тебя во сне, и знаешь, что она ответила? Что это нездорово. Нездорово видеть во сне тебя, Жорж! Что ты на это скажешь?»

Три девушки сидели в лесу, растопырив пальцы на ногах и засунув между ними комочки ваты. Они передавали друг другу бутылочку с антрацитовым лаком. Стояло лето, было тепло, и они решили надеть босоножки на высоких каблуках.

– Мы будем первыми бандитками с большой дороги с безупречным стилем, – пошутила Анаис.

Они надушились, поправили платья, положили маски и револьверы в скрипичные футляры и сели в машину.

Через полчаса в магазине Шартье Анаис зычно крикнула:

– Всем лечь на пол!

Мари-Наташа выстрелила в потолок.

Двигаясь куда увереннее, чем в первый раз, они расположились треугольником в центральном зале магазина, чуть расставив ноги для упора, крепко сжимая револьверы.

– Эй! Сзади!

Анаис метнулась и увидела мужчину. Он успел нажать тревожную кнопку, прежде чем она перехватила его руку.

– Бежим! Сейчас здесь будет кавалерия!

Я не знаю, почему ей вздумалось порезать меня ножом. Это было прекрасным солнечным утром, и Анаис сказала так:

«Жорж, я хочу скрепить наш союз».

Она достала длинный кухонный нож и поднесла его к самому моему лицу со своим неизменным умильным видом.

И вонзила нож в мою плоть.

Мне было очень больно. Я знал, что этот шрам останется у меня на всю жизнь. Но я не посмел ничего сказать. Она ведь не со зла.

Шарлотта и Анаис палили из окон «Рейндж-ровера», а Мари-Наташа гнала машину, стиснув зубы.

– Быстрее. Полицейские нас догоняют.

– Целься в шины.

Послышался скрежет, потом хлопок.

– Браво!

– А вон еще!

– Черт, это западня! Они твердо решили нас зацапать!

Мари-Наташа вильнула и резко свернула направо, в переулок. Надо было оторваться от полицейских.

Через некоторое время она смогла притормозить, все как будто было спокойно. Старенький «Рейнджровер» остановился в лесу.

– Уф, чуть не попались.

Волчицы вышли из машины и, оглядевшись вокруг, открыли сумку с бриллиантами. Усевшись в кружок, они даже не стали их пересчитывать.

– Жорж теперь хранит настоящий клад!

– От трехсот до четырехсот тысяч евро, по самым скромным подсчетам. И подумать только, что мы пока не можем к ним притронуться.

– Лучше быть благоразумными, поверьте мне. А теперь, девочки, – сказала Анаис, – едем, моя мать сегодня дает бал. Расслабимся немного. Тем более что мы уже в вечерних туалетах!

– А мальчики там будут?

– Самые красивые на планете.

Анаис, о моя маленькая Анаис.

Я помню, как ты в первый раз пришла не одна и познакомила меня со своим другом. Думаю, это был твой первый любовник. Ты называла его Александр-Пьер.

Ты сказала ему: «Не ревнуй, Александр-Пьер. Это Жорж. Хоть мы и любим друг друга, ты должен знать, что он есть в моей жизни и много значит для меня. Жорж – мой наперсник. Жорж – мой лучший друг».

Он посмотрел на меня с презрением. Я не доверяю людям, у которых двойное имя, типа Жан-Мишель или Александр-Пьер. Мне кажется, что, дав им два имени, родители хотели, чтобы у них было две личности. Они не смогли определиться. Хотели, чтобы сын был надменным, победоносным, самодовольным Александром и одновременно простым Пьером. Двойные имена обычно дают двуличным людям. Вот как Мари-Наташа, с одной стороны святая, с другой – вамп. Меня-то разве зовут Жорж-Кевин?

Анаис и Александр-Пьер занимались любовью у моих ног. Я думаю, Анаис сделала это нарочно. Она дразнила меня.

Музыка Штрауса. Венский вальс.

Три девушки покружились по залу со своими кавалерами, потом собрались, розовенькие и тепленькие, у буфета, потягивая красный мартини со льдом и лимонными корочками.

– Ах, мужчины, – вздохнула Анаис.

– Да, мужчины, – кивнула Мари-Наташа.

– Еще в детском саду они были такие… предсказуемые.

Все прыснули.

– Из парней можно веревки вить.

– Вот почему я предпочитаю бриллианты. Как Мэрилин Монро. Их труднее добыть, и они никогда не разочаруют.

Девушки смеялись, и весь зал любовался ими, такими свежими, такими милыми…

Подошла мать Анаис с каким-то лысоватым толстяком.

Анаис прошептала:

– Прячьтесь, идет моя родительница.

– Ты поцелуешь своего дядю Исидора? – сказала мать Анаис.

Девушка снизошла и чмокнула его в щеку.

– Привет, дядя. Познакомьтесь, это моя мать и мой дядя Исидор, а это Мари-Наташа и Шарлотта, мои подруги. Как дела, дядюшка, ты по-прежнему журналист в научном издании «Современный искатель»? Над чем сейчас работаешь – покорение космоса, происхождение человечества, механизмы мозга или чудо-лекарство от рака?

– Ни то, ни другое, ни третье. Меня интересует общение с растениями.

– С растениями?

– Да, недавно было доказано, что растения разговаривают между собой, издавая запахи.

– Интересно. Расскажи.

– В Африке пастухи столкнулись с проблемой: козы заболевали, когда их помещали за колючую изгородь. В конце концов они поняли, что акации предупреждают друг друга, когда одну из них ест коза. Растение подавало пахучий сигнал, и все остальные акации модифицировали свой сок, делая его токсичным.

Дядя Исидор взял цветок из вазы.

– И не только это. Растения передают, но они еще и воспринимают. Этот цветок чудесно пахнет, потому что он слышит Штрауса, но если бы он слушал хард-рок, запах был бы другим.

– Растения так чувствительны к музыке? – удивилась Анаис.

– Они чувствительны ко всему.

Мари-Наташа скептически подняла брови.

А Анаис захотела удостовериться. Позаимствовав скрипку у струнного квартета, она принялась играть фальшивые ноты. Все в зале заткнули уши. Они посмотрели на цветок.

– Что-то ты завираешься, дядя Исидор. Это растение и тычинкой не повело.

– Надо воздействовать дольше. У этой формы жизни более замедленные реакции.

Мари-Наташа насмешливо улыбнулась.

– Скажите, и вот о таких штуках вы пишете в журнале?

Исидор терпеливо ответил:

– Я пытаюсь открыть читателям темы, еще им незнакомые. Хочу дать им пищу для размышлений и показать новые перспективы.

– Но эти ваши россказни про цветок, который слушает музыку, – полная чушь. Вы их, часом, не покуриваете, ваши растения?

Анаис удивила реакция подруги, и, чтобы прекратить пикировку, она взяла дядю за руку и увлекла на танцпол.

– Идем, Исидор. Я приглашаю тебя на вальс. Только не отдави мне ноги, как в прошлый раз!

Я так стар.

Когда мне исполнилось сорок два года, я начал задаваться вопросами.

Кто я?

Почему я родился?

Какова моя миссия на Земле?

Возможно ли совершить в жизни что-то значительное?

Тихо хрустнула ветка. Кто-то шел по лесу. Это была Мари-Наташа.

Она достала мешочки с драгоценными камнями. Рассмотрела их, взглянула на свои руки, покрывшиеся радугой от алмазной пыли, и, удовлетворенная, сунула мешочки в свой рюкзак.

Нет, ты не имеешь на это права! Не бери эти камни, они не твои. Ты не имеешь права. Там ведь камни Анаис.

Она присела перед Жоржем в реверансе.

Гадкая девчонка.

– Брось это и подними руки!

Мари-Наташа помедлила, оглянулась и решила повиноваться приказу Анаис.

– Положи бриллианты на место.

Мари-Наташа вернула бриллианты Жоржу. Потом повернулась, не опуская рук.

– И что ты теперь собираешься делать? Ты же знаешь, что, если отпустишь меня, я приду снова, – усмехнулась блондинка.

– И ты руки вверх, – прозвучал голос за ее спиной.

Анаис не обернулась.

– Брось оружие.

Она не повиновалась.

Шарлотта целилась в Анаис, которая держала на мушке Мари-Наташу.

– Я-то думала, что вы девушки серьезные, а теперь вижу, что вам нельзя доверять, – вздохнула Шарлотта.

Мне страшно. Осторожно, Анаис, это ядовитые змеи.

Мари-Наташа наклонилась и выхватила из-под штанины маленький револьвер. Не успели две подруги и глазом моргнуть, как она развернулась и прицелилась в Шарлотту.

– Теперь мы на равных, – заключила она.

Девушки пятились, держа друг друга на мушке, идеальным равносторонним треугольником.

– И что теперь, девочки? Достанем карты и разыграем бриллианты в покер?

– Наша система работает, только когда мы едины, – сказала Анаис.

Анаис права. Слушайте ее, вы обе.

– А что, если мы, как паиньки, уберем пушки и поговорим интеллигентно? – предложила Анаис.

Ни одна не двинулась с места.

– Боюсь, что это невозможно. Что-то сломалось. Доверия нет.

– Что же будем делать?

Высоко в небе с пронзительным криком пролетел сарыч.

– Положим оружие и все обсудим.

Три девушки сели и положили револьверы перед собой. Они недоверчиво косились друг на друга.

Вдруг Мари-Наташа схватила оружие, покатилась по земле и выстрелила, ранив Анаис. Та, в свою очередь, вскинула револьвер, но промахнулась, а Шарлотта тем временем зацепила Мари-Наташу.

Они разбежались, ища укрытия в лесной чаще. Гремели выстрелы. Внезапно из кустов раздался крик.

Анаис подползла к Шарлотте. Та была мертва.

Мари-Наташа, воспользовавшись случаем, прицелилась в Анаис, но ее револьвер был пуст. Она хотела было его перезарядить, но тут Анаис, пригнувшись, кинулась на нее, подхватила под колени и повалила наземь.

Они покатились по зарослям. Горизонтальный танец. Они дрались, кусались, рвали друг другу волосы.

Вдруг в руке Мари-Наташи блеснул нож.

Осторожно, Анаис!

Анаис брыкнулась и опрокинула противницу. Но та уцепилась за ветви. В эту минуту в глазах Анаис мелькнуло удивление. А взгляд Мари-Наташи уже говорил, что она жалеет о содеянном.

Анаис опустила голову и посмотрела на свой живот, потом упала на колени, зажимая руками рану.

– Прости, – сказала Мари-Наташа, – одна из нас должна была умереть.

Она попятилась и стремглав убежала.

Нет!

Анаис подползла к Жоржу, сжимая кулак. Она с трудом выпрямилась и прошептала:

– Жорж… Помоги мне.

Протянув сжатую в кулак руку к своему другу, она положила что-то в его сердце.

– Отомсти за меня.

Потом она порылась в кармане, нашла мобильный телефон и набрала номер.

– Алло… Полиция… В лесу Фон… тенбло… По четвертой тропе до скалы Пречистой Девы, а оттуда по дороге, которая ведет к скале госпожи Жуанны… госпожи Жуанны.

Она рухнула.

Анаис!!!

Без тебя моя жизнь потеряла смысл.

Все, что мне осталось, – месть.

Если только смогу, да, я отомщу за тебя.

Три недели спустя двое полицейских привели Мари-Наташу, чьи руки были скованы стальными наручниками.

– Что будем делать, инспектор? – спросил первый второго.

– Здесь нашли тела. Теперь, когда мы знаем, что эта девушка из банды Черных волчиц, я надеюсь отыскать улику, которая докажет, что это она убила двух своих сообщниц.

Мари-Наташа смерила полицейских презрительным взглядом.

– Я невиновна.

– Бриллианты… лучше бы вы украли что-нибудь другое. Их легко найти по каталогам. Но вот ведь женщины, все без ума от бриллиантов. Они жгут им пальцы. Им непременно надо их носить или продавать. Было бы интересно исследовать эти отношения женщин и камней, – сказал инспектор.

– Может быть, их связывает чистота, – философски заметил полицейский. – Что мы, собственно, ищем, инспектор?

– Улику. Посмотрите хорошенько в зарослях.

– Вы ничего не найдете, – заявила Мари-Наташа, пожав плечами. – Я требую адвоката.

Это она. Это она убийца.

Если бы только я мог им помочь. Но как?

Когда до них донесся шум мотора внедорожника, инспектор вздохнул с облегчением.

– Вот как раз тот человек, что мне нужен.

Из машины вышли двое. Толстяк с румяным лицом и намечающейся лысиной, в маленьких очках в золотой оправе. Он осмотрелся и узнал девушку.

– Здравствуй, Мари-Наташа, – просто сказал он.

Та в ответ только дернула подбородком.

Вслед за журналистом вышла темноволосая женщина.

– Доктор Сильвия Ферреро, – представил он свою спутницу.

Потом он попросил полицейских выгрузить их оборудование. Для пущей безопасности Мари-Наташе освободили одну руку, а другую приковали наручниками к толстому корню.

С помощью полицейских Исидор и его помощница установили стол и разместили на нем электронную аппаратуру с множеством циферблатов и стрелок, подключенную к портативному компьютеру. Большой аккумулятор снабжал это замысловатое устройство электричеством.

– Что это за фигня? – спросила подозреваемая.

– Гальванометр измеряет эмоции. Этот прибор используется, в частности, для того, чтобы узнать, лжет человек или нет.

– Вы собираетесь испытать меня на детекторе лжи? – спросила Мари-Наташа, нисколько не утратив своей самоуверенности.

– Нет, не вас, – ответил Исидор.

Он показал на что-то за ее спиной.

– Его.

Все проследили за его взглядом, не понимая, что он имеет в виду. Его палец указывал на изогнутый силуэт.

Дерево.

Очень старое, корявое дерево.

Его ветви, казалось, застыли в сложной позе йоги. Листья шелестели на ветру. Длинные корни, кое-где выступающие из земли, держали его крепко.

С южной стороны оно было светло-серое, в черных и охряных полосах. С северной, под защитой тени и холода, мох и лишайники разрослись на нем, как кожные болезни.

Его пятнистая кора была вся в шишках и шрамах.

Белка, почувствовав, что люди смотрят в ее сторону, побежала к верхушке, где ветви были тоньше, а листья шире – чтобы улавливать солнечные лучи и обеспечивать фотосинтез. Синица тоже забеспокоилась, испугавшись, как бы люди не нашли спрятанное гнездо: ее птенцы еще не вылупились. Она, однако, решила не поддаваться панике. В конце концов, люди не едят синичьих яиц. Она охраняла гнездо, застыв в густой листве.

Настал мой великий день.

Очень осторожно Сильвия Ферреро вставила в кору электроды. Металлические концы соединялись с проводами, которые связывали их с аппаратурой, подключенной, в свою очередь, к компьютеру.

Исидор с расстановкой объяснил двум полицейским, что в 1984 году его друг профессор Жерар Розен из тель-авивского университета, специалист по орошению земель, борьбе с опустыниванием и наблюдению за поведением флоры, заметил, что растения реагируют на внешние раздражители.

– Ему пришло в голову вставить электроды в кору, и, подключив их к гальванометру, чувствительному к ничтожно малым изменениям сопротивления, он смог измерить действие этих раздражителей на поведение деревьев. В Библии упоминается «неопалимая купина», так вот, он считает, что это, очевидно, парабола, и купина была говорящей. Поначалу, во время своих первых опытов, он воздействовал на цветы разной музыкой, от хард-рока до классики. Так он обнаружил, что им нравится Вивальди.

– Как он мог это проверить? – недоверчиво спросил полицейский.

– Как проверил бы на нас. В неподвижности наше электрическое сопротивление от 10 до 20. Когда мы спокойны, оно падает до 5, а если мы возбуждены, может вырасти до 15. Когда музыка им нравилась, растения профессора Розена успокаивались, и стрелка гальванометра опускалась ниже 10. Когда они чувствовали агрессию, следовал резкий подъем. Казалось, они раздражены и хотят, чтобы все эти манипуляции прекратились… Затем профессору Розену пришло в голову подвергнуть растения и другим испытаниям. Холодом, жарой, светом, темнотой, телевидением…

– Но ведь у них нет глаз, – удивился полицейский.

– Они воспринимают окружающий мир на свой манер. Однажды, когда, подключив к электродам акацию, профессор Розен готовил очередной опыт, он случайно поранился.

Жерар Розен повторил опыт, отрезав рядом с акацией кусочек мяса. Ничего. Как будто дерево знало, что эта плоть уже мертва. Он погрузил цветок в жидкий кислород. Дерево отреагировало, стрелка подскочила до 13. Затем он бросил рядом с ним другое растение в кипяток: 14. Он положил в кипящую воду дрожжи: 12. Акация чувствовала смерть дрожжей.

– Дрожжи? Они живые?

– Конечно. Тогда ученый порезался бритвой перед деревом, и стрелка тотчас снова подскочила до 12. Для растения убитые ли человеческие клетки, вареные ли дрожжи – все это акты насилия, которые его раздражают. Это смерть рядом с ним. К сожалению, Жерар Розен не смог приехать сюда сегодня, но он делегировал к нам свою первую помощницу Сильвию.

Ветер зашелестел в ветвях, и в воздухе внезапно посвежело.

– Это дерево видело преступление, потому что оно было совершено здесь. Его «чувства дерева» восприняли убийство. Это растение знает, что произошло, только не может этого выразить. Мы попытаемся помочь ему нам что-то сказать.

Это исторический момент.

Подвижные существа с теплой кровью окружили дерево и топтали, сами того не замечая, его выступающие корешки.

– Итак, я решил поставить опыт здесь, – сказал Исидор Каценберг.

– Почему столько усилий именно в этом частном случае? – спросил полицейский.

– Анаис была моей родственницей. Я ее дядя.

– Если вас связывают родственные отношения с жертвой, вы не имеете права вести расследование, – вмешалась Мари-Наташа, памятуя лекции на юридическом факультете. – Я требую адвоката!

– Я не полицейский, а журналист и ученый. Я лишь помогаю уголовному расследованию. Начинайте, Сильвия.

Молодая женщина в белом халате настроила гальванометр, проверила показания и сообщила:

– Сейчас оно показывает… постойте… 11. Это дерево «нервничает» выше среднего.

– Хорошо, а теперь что вы будете делать?

– Надо допросить этого свидетеля.

– Ага, пытайте его. Рубите ему ветки. Рано или поздно заговорит, – фыркнула Мари-Наташа. – Или лучше подожгите ему листья.

Через десять минут Сильвия прикрепила к дереву громкоговоритель и включила хард-рок. Thunder Struck группы AC/DC [4].

Стрелка подскочила до 14.

«Весна» Вивальди. Стрелка упала до 6.

– Оно очень чувствительно, но, по крайней мере, мы знаем, что наша система работает.

Полицейский все думал, не сон ли это. Свидетель – дерево! Мари-Наташа, однако, явно волновалась, и ему это не нравилось.

Исидор сосредоточился. Он поднес фотографию Анаис к наросту на коре, который мог сойти за глаз.

– Ну что?

Сильвия повертела ручки аппаратуры.

– 11, – с сожалением констатировала она.

Полицейские освободили Мари-Наташу, и Исидор попросил ее потрогать кору.

– Вердикт?

Минута ожидания – и Сильвия сообщила:

– Снова 11.

Нет. Нет. Я не могу потерпеть неудачу так близко от цели.

Вспомнить что-нибудь травматическое.

Дятел расклевывает мою молоденькую ветку.

Белка ворует у меня желуди.

Гроза согнула меня. Страшная гроза в декабре 1999 года, которая едва меня не повалила и вырвала с корнем столько моих друзей!

– Я думаю, мы попусту теряем время. И потом, почему мы сосредоточились именно на этом дереве? Вокруг полно других, – заметил полицейский.

– Это дерево растет как раз перед полянкой, где нашли тела.

– Я знаю, что оно знает, – твердо сказал Исидор. – Нам только надо найти способ его выслушать. Это как если бы мы пытались поговорить с инопланетянами. Мы должны понять их язык.

– Это же растение, у него нет ушей и рта, а у инопланетян, наверно, все-таки есть, – возразил полицейский.

– Нет, это что-то! – воскликнула Мари-Наташа, мало-помалу вновь обретая самоуверенность. – Умора, да и только!

Она громко расхохоталась. Остальные же старались не отвлекаться.

– Ты узнаешь эту девушку?

Отлично узнаю. Да, это она.

Все ждали.

Это она. Арестуйте ее.

Она и Шарлотту убила.

Все из-за этих проклятых бриллиантов. Как будто камни могут что-то чувствовать.

– По-прежнему 11. Оно ничего особенного не выражает, когда ему говорят о расследовании.

Исидор показал вещи Анаис, еще сохранившие ее запах.

– А почему бы не спросить у камней, если на то пошло? Говорят ведь, что камни тоже живые, – издевалась девушка.

Маленькую группу охватило разочарование. Все растерялись, чувствуя себя почти смешными. Мари-Наташа покатывалась от хохота.

– Простите, Исидор, простите, профессор, но боюсь, что этот опыт ничего не дал, – заключил инспектор. – Что ж, мы все-таки попробовали. А вы, мадемуазель, имейте в виду, что в ваших интересах молчать об этой попытке.

– Уж положитесь на меня, я всем расскажу эту историю. Я созову прессу. Через неделю вся страна будет знать о новой методике ведения следствия по уголовным делам. Свидетельство дерева!

Инспектор пнул упомянутое дерево ногой, и стрелка тотчас подскочила до 13.

– И вдобавок мы убедились, что оно реаги-рует.

Ох, я никак не могу сдвинуть эту проклятую стрелку!

Нечего и пытаться.

Так у меня ничего не получится. Надо придумать что-то другое.

Как сказал Исидор, я должен найти «мой язык». Язык, которым я владею. Какой же?

Я умею отращивать корни, чтобы они добрались до источника влаги. Да, это я умею. Это занимает как минимум месяц, но я умею.

Что еще я умею?

Ничего. Ах, нет, может быть… Это мой последний шанс.

Оборудование начали убирать в фургон. Все были разочарованы, кроме Мари-Наташи, которая продолжала веселиться.

– Класс, дядюшка Исидор!

– У нас не получилось, но было просто необходимо попробовать, – вздохнул инспектор.

Я смогу, смогу.

Надо хорошенько поднатужиться.

Надо.

О! Пожалуйста, не покидайте меня, мои силы!

Я чувствую, как во мне течет энергия мира, всей моей памяти, всех моих ощущений. Вернись, мощь моих предков!

Помоги мне отомстить.

Свершить правосудие.

Широкий лист дерева. По всей его поверхности тянутся светлые линии, сбегаясь к черенку.

А внутри черенка уже чуть-чуть не хватает сока.

О Анаис, во имя твое я это сделаю, я смогу.

Когда все уже были готовы уйти несолоно хлебавши, широкий лист вдруг отделился от ветки. Он упал, и открылось дупло в стволе дерева. За листом этого глубокого отверстия до сих пор не было видно.

Исидор Каценберг в последний раз обернулся.

Как в замедленной съемке, он увидел тихо падающий лист. Он заморгал и опустил ногу, уже поднятую было, чтобы идти к машине. Время как будто остановилось. Ничего не было слышно, даже пролетевший голубь не издал ни малейшего шороха. Лесные звери тоже замерли, потому что знали, что происходит нечто необычайное.

У меня получилось!

Исидор Каценберг наконец выдавил из себя звук. Слово сошло с его языка тоже замедленно, как на пластинке, поставленной на малые обо-роты.

– По… до… ждите…

Лис не верил своим глазам. Бабочки колыхались в воздухе, точно паруса под ветром.

Все так же медленно журналист-ученый подошел к дереву и запустил руку в дупло.

О да!

Его пальцы шарили по коре, царапаясь о занозы, ощупывали нутро Жоржа. Он достал клок – это была прядь белокурых волос, перепачканных чем-то темным.

– Светлые волосы с засохшей кровью на них!

Глаза Мари-Наташи вылезли из орбит.

Журналист поднял прядь и поднес ее к волосам Мари-Наташи.

– Экспертиза подтвердит, что это волосы нашей девушки. А заодно надо как следует осмотреть дупло, сдается мне, там на дне алмазная пыль, – сказал Исидор, глядя на легкое мерцание на кончиках своих пальцев.

Все склонились к отверстию.

Шелковым носовым платком инспектор собрал пылинки в дупле.

Я люблю шелк, потому что он соткан из коконов шелкопряда, а шелкопряды грызут мои листья. Понятия не имею, откуда я знаю столько всего. Вообще-то я даже не знаю, я чувствую. Чувствую отношения между живыми существами, как будто это витает в воздухе.

Это как человеческий голос, который я слышу, хоть у меня и нет ушей. А может быть, вся моя кора и есть чувствительная барабанная перепонка.

Мари-Наташа раскрыла рот от изумления. Увиденное ее ошеломило.

Над самым дуплом Исидор обнаружил надпись, глубоко вырезанную ножом в коре много лет назад.

АНАИС + ЖОРЖ =

Дерево 1 – Он сделал это!

Дерево 2 – Кто?

Дерево 3 – Тот, кого они называли Жоржем.

Дерево 2 – Что он сделал?

Дерево 1 – Он пошевелился!

Дерево 3 – Он вырвал свои корни из земли?

Дерево 1 – Нет. Лучше. Он сумел подать знак людям в ключевой момент их жизни. И этим изменил их историю.

Дерево 2 – Подумаешь, я тоже сбрасываю листья. Мои еще и не простые, они такие красивые, что люди их коллекционируют.

Дерево 1 – Да, но ты-то это делаешь только осенью.

Дерево 3 – …А он сделал это в разгар лета! Вот так. Одним усилием воли.

Дерево 2 – Я вам не верю!

Дерево 1 – И это только первый шаг. Теперь мы знаем, что можем действовать в мире людей.

Образы расползаются, и я думаю.

В глубине моей памяти я никогда не забывал тебя.

Я так тебя любил, Анаис.

За минувшие века я видел сотни человеческих существ, они подходили, трогали меня, искали трюфели в моих корнях.

Я видел солдат и бандитов, «пришедших с мечами», «пришедших с мушкетами» и «пришедших с винтовками».

Каждому кольцу вокруг сердцевины моего ствола соответствует поколение маленьких людей, которые за несколько мгновений, на моем уровне восприятия, становились стариками.

Я всегда удивлялся, что им до такой степени необходимо выражать свою жизнь через насилие.

Раньше они убивали друг друга, чтобы есть.

Теперь я даже не знаю, зачем они друг друга убивают.

Вероятно, по привычке.

Нет, мы тоже не выше насилия. Иногда на моих ветвях борются листья. Они крадут друг у друга свет. Те, что в тени, белеют и засыхают. Маленькие личинки пользуются углублениями в моей коре, чтобы расти. И потом, у нас есть свои хищники, плющи-душители, жуки-древоточцы, птицы, выдалбливающие себе гнезда в нашей плоти.

Но у этого насилия есть смысл. Они убивают, чтобы жить. Тогда как смысла людского насилия я не постигаю.

Может быть, потому что их слишком много и они разрушители от природы. Или просто потому что им скучно.

Много веков мы интересовали вас только в виде поленьев или целлюлозы.

А мы – не вещи. Как все живое на Земле, мы живем, воспринимаем все, что происходит в мире, мы страдаем, и свои маленькие радости у нас тоже есть.

Я хотел бы с вами поговорить.

Когда-нибудь, быть может, мы и побеседуем…

Хотите?

Школа молодых богов

Будучи совсем молодым богом, я еще только набрасывал черновики миров. В начальных классах я учился лепить из глины метеориты, а также луны и прочие спутники, но все это были лишь безжизненные камни. В этом году я пошел в старший класс, и теперь нам доверят править целыми племенами животных класса 4.

Для тех, кто не в курсе: класс 1 – это минералы; класс 2 – растения; класс 3 – глупые животные типа страусов, гиппопотамов, гремучих змей, мальтийских болонок, землероек (ничего особо интересного). А вот класс 4 – это животные, наделенные разумом, муравьи, крысы (ох и трудно ими править) и люди.

Работая с людьми, начинают обычно с отдельных индивидуумов, а потом, очень скоро, переходят к племенам и народам.

С отдельными индивидуумами довольно легко. Берешь человека на попечение и сопровождаешь его от рождения до смерти. Люди, особенно земляне, довольно трогательны со своими неограниченными желаниями, вечными тревогами и потребностью верить, неважно, во что. Они молятся нам, и мы помогаем им на свой лад. Дарим выигрыш в лото, встречу с большой любовью или, под настроение, устраиваем аварии на дорогах, сердечные приступы, трещины в стенах. Это забавно. Я занимался многими людьми, маленькими и большими, толстыми и худыми, богатыми и бедными. Они у меня выигрывали теннисные турниры и учились уважать высшую силу – нас, – о существовании которой догадываются.

Когда ты для кого-то все, сделать можно много. Но один человек – это все-таки черная работа. Этого мало для наших божественных мозгов. А вот в стаде они оказываются куда интереснее. Сладить с народом – нет ничего труднее. Народ – он выдает неожиданные реакции, затевает революцию или круто меняет политическую ориентацию, прежде чем вы успеете подготовиться. Да и потом надо крепко держать поводья. Народ – как норовистая лошадь, может сбросить вас в канаву, а может унести в небеса.

В классе четвертого уровня мне доверили для тренировки маленький народец в тысячу голов: там были старики, больные, но и достаточно молодежи, чтобы строить дома из веток и составлять вооруженные отряды. Я надеялся на большой прирост и, подобно Пьеретте с горшком молока в басне Лафонтена, признаюсь, уже представлял, как мое племя распространится и завоюет весь мир. Но я был не один. Все другие начинающие боги тоже получили свои народы. Мои однокашники были и моими конкурентами. За нами присматривали и оценивали работу высшие боги, уже успевшие побывать во многих мирах. Это старичье вечно читало нам мораль. То-се, пятое-десятое. Если ты бог, сиди прямо, не кощунствуй, не ковыряй в носу, держи в чистоте рабочие инструменты, не забывай каждое утро заряжать свои молнии, не пачкайся, когда ешь жертвоприношения. Достали, одним словом. Много ли толку, что тебе молится твой народ, если житья нет от нравоучений этих старых перечников!

Ладно, нечего рассусоливать. Мы их все-таки уважали. Некоторые были артистами своего дела, сумевшими сделать из своих народов крепкие и креативные цивилизации.

На уроках преподавательский состав учил нас основам: как выглядит хороший народ, как контролировать смерти, реинкарнации и рождения, сохранять равновесие, беречь и обновлять элиту, как обуздывать строптивые народы (явления Богородиц в гротах, телепатия с пастушками и т. д.)

Учили они нас и тому, каких главных ошибок надо избегать. От выбора мест для постройки городов (подальше от действующих вулканов, не у самого моря, чтобы не затопил прилив и не напали пираты) до ритма революций и техники войн.

Я поселил мой народ у подножия холма – это были шумеры. Следуя моим советам (я даю советы вождю племени или шаману посредством сновидений, иначе они ничего не понимают в знаках, которые я оставляю для них в природе: камни с рисунком, полет птиц, рождение двухголовых поросят и т. д.), они стали сеять злаки, укрощать лошадей, строить стены из самана, в общем, занялись всем тем, что казалось мне азами общественного развития.

Но с этим первым миром я провалился. Мои шумеры забыли изобрести гончарное дело, которое дало бы им большие горшки для хранения запасов продовольствия. И даже самые лучшие урожаи гнили зимой на чердаках. От этого они голодали и слабели.

Первый же набег пиратов-викингов – и все мои шумеры с пустыми желудками были истреблены сытыми воинами. Догадываетесь, какая это была бойня? Всем известно, воевать лучше на сытый желудок. Это надо же было так обломаться с гончарным делом. Но все логично. Мы запоминаем великие изобретения: порох, паровой двигатель, компас и частенько забываем, что до них другие маленькие открытия позволили людям выжить. Никто не знает первого гончара, но я вам ручаюсь, что без этого открытия вы далеко не уйдете. Кому, как не мне, это знать.

За этот шумерский народ, черновик, с позволения сказать, я получил на божественном экзамене плохую оценку: 3 из 20. Юпитер, глава преподавательского состава, был очень разгневан. Вскоре, правда, он успокоился. Посмотрел на меня сокрушенно и сказал, что мои шумеры гроша ломаного не стоят и если я буду продолжать в том же духе, то кончу богом артишоков. Это у нас самые обидные слова. «Бог артишоков» или там «царь кораллов». Это значит, что ты не справляешься с разумными существами и лучше тебе остаться на уровне класса 2.

Я ушел, понурясь, твердо решив, что больше меня пираты врасплох не застанут. Будь они хоть викинги, хоть кто.

Я понимаю, вы, наверно, удивились, что на мой народ напали пираты. Но надо иметь в виду, что, когда нам дают практические задания, все молодые боги работают вместе. Мы одновременно правим каждый своими подопечными. Как говорят у нас: «Пусть каждый пасет своих людей, и все стада будут целы». Ну вот, и это мой сосед Один, молодой бог-иностранец, напустил на меня этих пиратов-викингов.

Я не подал и виду, что обижен, но приготовился сбить с него спесь при первом удобном случае. Пусть приходят его викинги, мои народы построят крепости не хуже Вобана [5], и посмотрим, чья возьмет. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

В школе мы все носили имена древних богов, потому что, никуда не денешься, бог – это теплое местечко для блатных. Только папенькины сынки могут рассчитывать однажды взять в свои руки бразды правления мира себе по плечу. Первое поколение богов создало великие родословные, а мы, их потомки, храним наследие. Новенькие к нам попадают нечасто. Конечно, иногда просачиваются сектантские боги (смех, да и только, не боги, а шуты гороховые, все в красном и золотом, проповеди у них не в склад не в лад, а храмы построены кое-как), которые пытаются выслужиться и создать свои собственные родословные. Но лодка и без того переполнена, двери на замке, и сектантскому богу надо очень и очень постараться, чтобы ему позволили подняться до наших высот и построить свою династию.

Все молодые боги соперничают друг с другом. Иногда, однако, мы забываем о наших распрях и заключаем стратегические союзы. От этого выигрывают все. Мы обмениваемся технологиями, как люди картинками, делимся полезными сведениями по укреплению наших народов, как секретами изготовления петард.

Так, я очень ладил с Кецалькоатлем, ацтеком, который научил меня вытачивать наконечники стрел из обсидиана. А когда мне не удавалось ни с кем подружиться, я, бывало, наблюдал за народами моих соседей, мотал на ус их военные маневры или заимствовал изобретения, которые мне и в голову не приходили.

Цель оправдывает средства – надо выдержать экзамены на божественность. Экзамен немного похож на теннисный матч. Игра идет на вылет. Проигрывающие народы постепенно выбывают, пока не останутся два самых сильных в финале.

Я проиграл свой первый матч в одной восьмой финала, но извлек из этой неудачи уроки.

На втором экзамене мне достался для практики народ с обличьем древних египтян. Прелесть что за люди. Я послал Иосифа, который уболтал их своим сном о тучных коровах (это старый трюк Первого Бога, но на матче разрешено пользоваться испытанными приемами). Египтяне сделали вывод, что надо лепить горшки и кувшины, чтобы хранить зерно. И мой народец смог зимовать сытно (верх роскоши: я даже придумал им праздник, когда целый день во славу мою люди обжирались, как поросята!) Так они плодились и размножались первые две тысячи лет и миновали этот роковой рубеж.

Удались мне также египетские небоскребы в форме пирамид, очень яркие египетские машины и все современные гаджеты 2000-х годов с поправкой на египетскую цивилизацию. Это была экзотика. Я даже позволил себе отправить корабль на запад и не без удивления обнаружил, что «мой мир» круглый. Хоть ты и бог, а мир иногда познаешь глазами своих подданных. Я никогда толком не исследовал свою планету, и когда мои разведчики вернулись туда, откуда отплыли, меня это удивило и позабавило.

Но я совершил ошибку. У меня был только один большой город. Это надо же так оплошать! Землетрясение в одночасье уничтожило все мои труды.

Цивилизация требует ухода, как бонсай. Достаточно отвлечься на минутку, чтобы случилась катастрофа. Большинству моих однокашников знакомы подобные проколы: бубонная чума, афтозная холера или просто дождь, обернувшийся потопом. И бац! – все надо начинать сначала.

«Не кладите все яйца в одну корзину, – говорил мне мой учитель человековедения. – Стройте несколько городов».

С десятой попытки мне удался недурной народец, инки, которые сумели построить десяток городов изрядного размера, открыли огонь, изобрели колесо и выплавили бронзу. Юпитер похвалил меня: «Видите, все ученики почему-то внушают своим архитекторам, что города надо строить на возвышенностях, на холмах. А ведь города на возвышенностях интереса не представляют. Во-первых, этот тип градостроительства повышает цены на продукты питания в городе. Надо платить посредникам, которые везут съестное в горы, к городским стенам. Затем, в случае нападения крестьяне устремляются в крепость. И тогда захватчикам достаточно опустошить поля и уморить голодом жителей в осажденном городе, вот и все. Лучшее решение – строить город на острове, посреди реки. Вода служит естественной защитой от набегов, к тому же город может принимать и отправлять в плавание торговые корабли, разведывательные корабли, военные корабли. Известно, что в мире Первого Бога наивысшего расцвета достигли города-острова, окруженные водой: Париж, Лион, а также Венеция, Амстердам, Нью-Йорк. А вот Каркассону или даже Мадриду, городам, расположенным на возвышенностях, было куда труднее расти и блистать».

Юпитер объяснил мне также, зачем нужно воздвигать памятники. Действительно, поначалу я думал только о том, как прокормить и защитить мой народ. Памятники казались мне пустой тратой времени и денег. Но я еще не видел перспективы. Памятники влияют на умы. Колосс, висячие сады, Триумфальная арка, Эйфелева башня, Колизей, Александрийская библиотека – все это способствует национальной гордости и формирует идентичность.

С двенадцатой попытки мне удалось развить народ, которым я правил, в процветающую нацию. Но мои соседи тоже не сидели сложа руки. Они добились таких успехов, что на турнире второго года моих воинов ожидал сюрприз: им пришлось идти в конную атаку против танков. Я был так поглощен сельским хозяйством, что безнадежно отстал в гонке вооружений. Произошло то, что называют польским опытом: когда-то в первом «эталонном мире» во время Второй мировой войны польская кавалерия с саблями наголо атаковала немецкие танки!

Первый опыт Первого Бога часто служит нам эталоном в нашей работе. Мы все изучали его труды, и многие из нас им восхищаются. Его Десять Заповедей по-настоящему революционны. Благодаря Им он смог избежать недоразумений, связанных с толкованием снов. В самом деле, люди зачастую не понимают языка сновидений, толкуют их превратно или, хуже того, забывают свои сны, едва проснувшись. Десять Заповедей выгравированы на камне: вот это находка! Наконец-то лаконичная, внятная и точная информация для всех смертных!

«Не убий». Можно ли выразиться проще? Это даже не приказ (иначе было бы: «Ты не должен убивать»). Это именно заповедь. Однажды ты сам поймешь, что убивать бессмысленно.

Первый Бог был прежде всего великим экспериментатором. Он любил изобретать новые трюки. Ноев ковчег, яблоко, упавшее на голову Ньютону, чтобы он открыл закон всемирного тяготения, Архимед в ванне… Все эти гаджеты – это он. Но не одни только гаджеты он использовал. Это ведь он сформулировал азы профессии бога, те правила, которые до сих пор действуют во всех мирах. Ибо у нас тоже есть свои заповеди:

1 – Беречь жизнь. Все формы жизни. Но не допускать, чтобы одна приобрела слишком большое значение в ущерб другим.

2 – Не позволять человеку возомнить себя богом. Все опереточные доктора франкенштейны должны быть задушены своими креатурами.

3 – Соблюдать принятые обязательства перед пророками.

4 – Не вмешиваться без нужды в дела людей. Соблазнять смертных женщин запрещается.

5 – Являться своим подданным лишь в случае форс-мажора. И уж конечно, не затем, чтобы покрасоваться.

6 – Не оказывать протекции своим приверженцам. Любимчиков, конечно, иметь не возбраняется, но знайте меру.

7 – Запрещается заключать контракты по типу Фауста. Профессия бога несовместима с торгами.

8 – Быть внятным в своих директивах. Не давать повода для кривотолков. Полумеры – для полубогов.

9 – Не терять из вида главную цель: построить совершенный мир. Стремиться к идеалу – деонтологическому, философскому, артистическому. Быть лучшим. Служить примером грядущим поколениям богов.

10 – Не принимать, однако, свою работу чересчур всерьез. Это, наверно, труднее всего. Быть скромным, сохранять чувство юмора и умение посмотреть на свои труды со стороны.

С каждым днем в школе молодых богов я неуклонно совершенствовался. Поначалу, например, я хотел сделать мой мир как можно более демократичным. Это было ошибкой. Фаза деспотизма необходима, часто она длится первую тысячу лет. Опыт «Цезарь» это доказывает. До Юлия Цезаря у римлян был республиканский режим. Юлий Цезарь попытался стать императором и был убит в мартовские иды. С тех пор римляне обзаводились императорами, которые были тиранами почище соседних царей.

Демократия – это роскошь для продвинутого народа. Надо выбирать идеальный момент для совершения демократической революции. Это как суфле: слишком рано или слишком поздно – и все оседает, катастрофа.

Еще одну очевидную истину я постиг на уроках божественности: нельзя делать ставку на войну. Да, поначалу в твоих интересах, чтобы народ был хорошо вооружен, защищен крепкими стенами и не делал никаких уступок возможным захватчикам, однако эта политика требует пересмотра после двухтысячного года.

В самом деле, если сосредоточить все силы на войне – будь то оборона или наступление, – быстро наступает застой в развитии сельского хозяйства, культуры, промышленности, торговли, образования, а стало быть, и науки. Так что в конце концов верх все равно возьмут народы, располагающие более продвинутыми технологиями вооружений.

Война – первое дело, чтобы взять власть, но важно как можно скорее заключить мир с соседями; от этого выигрывают торговля, культурный и научный обмен. Да, вот так просто, играючи, я понял, что война – это не метод. Да ведь и в первом «эталонном мире» все воинственные цивилизации погибли: хетты, Вавилон, Месопотамия, персы, египтяне, греки, римляне. Это был серьезный урок: будущее не принадлежит завоевателям. Они чаще всего зависят от одного-единственного вожака: когда он умирает, наступает разброд.

На школьном дворе мы, молодые боги, любим поговорить между собой. С кем я обычно тусуюсь – разумеется, с Одином, мы с ним в конце концов подружились, с Кецалькоатлем, пернатым змеем, и Хуруингом-Вуути, богом американских индейцев хопи. Это моя компания. Есть еще так называемая группа «ориенталов», в которую входят японский бог Изанаги, индийский бог Вишну и китайская красавица-богиня Гуаньинь, есть «африканцы» – Гор с головой сокола (курица не птица, шутят у нас), гвинейский бог Ала Тангана, и Ункулункулу, зулусский супербог.

Хуруинг-Вуути у нас заводила. У него всегда наготове свежая идея для нашей компании. Один – тот любитель травить анекдоты. Для него нет ничего святого. «Приходят как-то три калеки к святому Петру и…» – его излюбленный репертуар.

Мне нравится Хуруинг-Вуути, но с ним надо держать ухо востро, уж слишком серьезно он к себе относится. Послушать его, так он один умеет строить храмы с коринфскими колоннами. А ведь колонны Парфенона посолиднее будут, верно?

Разумеется, на школьном дворе, вдали от наших миров, каждый набивает себе цену: «Я изобрел паровой двигатель», «А я – противозачаточные таблетки». «А я разработал одноразовые фотоаппараты», – заявил я однажды для прикола.

Быть богом – это может запросто ударить в голову. Ну да ладно, как учил нас Первый Бог: «Не будем злословить друг о друге, иначе это кончится религиозными войнами». Вот почему, когда Вишну, хлопнув меня по спине, сказал: «У нас, богов, нехилая работенка, но тебе не приходило в голову, что где-то над нами есть высшие боги, которые играют нами, как мы играем смертными?» – я вздрогнул. Не знаю, почему, но эта мысль меня просто потрясла. Быть игрушкой высших сил! Это нестерпимо! Лишиться свободы воли! Быть марионеткой в чужих руках! Мало того, что в чужих, быть может, даже в детских! Фу! Меня вырвало, и всю ночь мне снились кошмары. Назавтра, правда, я пришел в себя. Я ответил Вишну: «Это невозможно. Выше богов ничего нет».

Он рассмеялся.

Божественным смехом.

Примечания

1

Монфоко́н – огромная каменная виселица, построенная в XIII веке к северо-востоку от Парижа, во владениях некоего графа Фалькона. Получила прозвище Montfaucon. Одновременно на Монфоконе могло быть повешено до 45 человек. До наших дней не сохранилась.

2

Тампль (фр. Tour du Temple) – средневековая крепость в Париже, располагавшаяся на территории современных округов II и III.

3

Цитата из хрестоматийного стихотворения А. де Ламартина «Милли, или Родная земля».

4

AC/DC – австралийская рок-группа, сформированная в Сиднее в ноябре 1973 года выходцами из Шотландии, братьями Малькольмом и Ангусом Янгами.

5

Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан – выдающийся военный инженер своего времени, маршал Франции, писатель. Выстроенные им крепости объявлены Всемирным наследием человечества.

Content

Бернар Вербер
Древо возможностей
(Сборник)

Предисловие

Научимся их любить

Царство видимости

Благовоние

Та, что живет в моих снах

Отпуск на Монфоконе

Манипуляция

Древо возможностей

Тайна цифр

Песня мотылька

Абсолютный отшельник

Хлеба и зрелищ

Осторожно: стекло

Последний бунт

Прозрачность

Темнота

Каков хозяин, таков лев

Мир слишком хорош для меня

Нежный тоталитаризм

Молчаливый друг

Школа молодых богов

Примечания