Макс Фрай, Александр

Все о мире Ехо и немного больше. Чашка Фрая

О том, как появилась эта книга.

Она возникла из двух вещей: из разговоров и «подвешенных» книг в магазине электронных книг.

Что такое «подвешенная» книга?

На сайте электронных книг Макса Фрая есть страница, которая называется «чашка Фрая»[1]. Любой человек может зайти на сайт и оплатить одну или несколько электронных книг – чтобы кто-то другой, у кого нет денег или возможности платить онлайн, мог унести с сайта книжку из списка «чашки». По этому же принципу в некоторых кафе «подвешивается» чашка кофе – чтобы ее выпил кто-нибудь еще, кто угодно, зашедший с улицы.

О каждой из этих книг можно было бы отлично поговорить, подумал я, когда первый раз смотрел раздел «чашка Фрая». А потом подумал: а почему бы и нет.

Тогда я написал названия всех книг списка «чашки» на полосках бумаги, а полоски положил в шляпу. Их оказалось тридцать три («Энциклопедию мифов» и «Первую и Вторую линии» я беру вместе, потому что было бы смешно сначала рассказывать о втором томе, а потом, полгода спустя, о первом). И в течение трех лет время от времени мы с автором вели разговоры, каждый разговор – вокруг одной из тридцати трех книг. Одновременно в своем блоге я получал от читателей вопросы к объявленной книге – и здесь хочу поблагодарить всех, кто их задавал. Некоторые вопросы пришлось перефразировать, на некоторые – отвечать не по одному разу или отвечать частями. Когда вопросов не подбиралось или когда у нас бывала тема для разговора вроде о книжке, а вроде и не совсем о ней, я задавал вопросы сам.

Вот так и получились наши разговоры.

Чаще всего мы говорили через экран, но несколько записей осталось после встреч живьем, и каждый раз как нарочно: к примеру, глава по «Ключу из желтого металла» писалась в Праге, основном месте действия книги, а глава «Темная сторона» – в Венеции, и, кажется, как раз после этого приключения стало понятно, что «Чашка Фрая» уже пишет себя сама. К этим разговорам я дописывал собственные соображения, иногда о книге, иногда – почти что о королях и капусте, как это уже принято в книжных беседах. Тридцать три книги и три года. Ну как тут не выловить золотую рыбку. По-моему, нам удалось.

Чашка первая

«Горе господина Гро»

Я не буду говорить о всей книжке, а только о двух центральных парах, двух родителях, очень разных во всем и очень похожих в одном: они оба сделали своих детей не по любви.

Один – в бесконечном нарциссизме, а второй – в бесконечном горе.

То и другое у нормальных людей объединяет непрожитая травма, и, в общем, как все нормальные люди, ни Хумха, ни Габа не смогли с нею справиться самостоятельно. Хумха Йох – чуть ли не образец родителя-нарцисса, но его нарциссический склад личности проявился, как я понимаю, задолго до рождения сына. Габа Гро, лекарь, потерявший любимую жену, – человек, настолько далекий от эгоизма, насколько возможно, – превращается в нарцисса, слепого, глухого, ничего не желающего знать об истинном положении дел, – когда позволяет своему горю занять все имеющееся пространство.

Про Хумху можно сказать, что он позволяет то же самое своему безумию. И, по-моему, это для колдуна совершенно равно горю.

Что делает горе? Оно ищет кого-то, кто взял бы на ручки. И родитель-нарцисс (оба родителя в этой книге) «создает» себе ребенка, предполагая (в слепоте горя или безумия, а в обычном человеческом случае – просто травмы), что они с этим ребенком будут чем-то вроде сферического коня в вакууме – никаких вмешательств извне, никаких влияний, никаких действий наружу. Родитель создаст ребенка, тот будет его вечным утешением. Он никуда от родителя не денется – внешнего мира не существует, куда ему деваться.

Казалось бы, если так сильно болит, что тебе нужно постоянное болеутоляющее – попробуй вылечиться. Обратись к кому-то.

Но, во-первых, внешнего мира не существует, во-вторых – он враждебен.

И будь ты детский врач или один из самых могущественных колдунов Мира – исход один и тот же, сидеть тебе в своем горе или безумии, пока не умрешь или не случится что-то, что выбьет тебя из кокона.

(В случае с Хумхой даже смерть не очень-то повлияла.)

И вот, в бесконечном своем горестном одиночестве, родитель делает себе ребенка. Чтобы взял на ручки. Чтобы утешал. Чтобы быть не одному в этом коконе горя или безумия.

А ребенок, эгоистичная и своевольная тварь, прежде всего хочет на ручки сам. Особенно, пока мал. Да и вырастая, тоже как-то сохраняет собственные желания.

И что делает Габа? (Который в испытывании горя оказался колдун покруче, чем даже Хумха, того на такой абсолют все-таки не хватило, локальный и страшный талант у человека.) Он делает дитя, которое никогда не вырастет, не подвержено влиянию внешнего мира почти совсем и которое ничего не хочет. Кроме одного – чтобы кто-то взял на ручки ее саму.

А выпущенное на свет горе немедленно начинает занимать все отведенное ему пространство, то есть столько, сколько может. Никаких ограничений на него Габа не наложил. Все, что ему было нужно – чтобы полегчало и не возвращалось больше. Он остается слеп и глух к тому, что замечает уже весь город, и, скорее всего, если бы не вмешательство Джуффина, так бы и остался слеп и глух.

Он порождает на свет ущербное существо с единственной функцией: возьми меня на ручки. Так, как делают все травмированные родители. После чего это существо отправляется на поиски того, кто взял бы на ручки его. А поскольку в окружении таких не находится, порождает свое. А то – свое. Так появляются травматики. Жуткая штука на самом деле.

Кофе, сыну Хумхи, повезло в том, что, во-первых, был все-таки человек, а во-вторых – быстро сбежал. Если бы его папе пришла в голову идея слепить себе сына-голема, еще неизвестно, чем бы дело кончилось.

Но все схожие признаки налицо. Информация из внешнего мира не поступает или поступает в искаженном виде (его причитания по поводу карьеры и занятий сына), масса усилий тратится на то, чтобы устранить из общего с ребенком пространства как можно больше народу (будь его воля, Хумха бы всех разогнал, другое дело, что у призраков не так велики возможности, но припомните-ка, какими словами описывает любая мама-нарцисс подруг или приятелей своего ребенка, если ей хоть на минуту кажется, что они ребенку ценнее, чем она сама).

И никакая личная сила не спасает.

Вот так выглядит ад в чистом виде, ничем не контролируемый и не сдерживаемый – бери на ручки, дрянь, и заткнись.

И он тоже занимает все отведенное ему пространство, если ничего не делать.

Ну и на сладкое, то, что меня страшно развеселило в свое время – каждая книжка цикла все-таки игра, хоть и очень всерьез, и в каждой есть чисто игровые перевертыши. Вы никогда не задумывались, кто такой Абилат Парас, лучший лекарь всех времен и народов?

Айболит Парацельс.

А теперь вопросы к Максу Фраю.

Вопрос читателя: Мне бы хотелось узнать, почему Коба. Вот просто – почему он такой, явный диктатор, существует в книгах любимого мною автора, очень бережно относящегося к жизни. Но автор неоднократно говорил, что он вообще-то писатель-документалист, вообще ничего не придумывает – так что примем за рабочую гипотезу, что настоящий диктатор существует в Ехо, неплохо себя чувствует и дружит с королем. Это меня несколько смущает, но это тоже не вопрос. Нельзя же спрашивать: «А вот меня тут смущает – что мне с этим делать?»

М.Ф.: На самом деле формулировка: «А вот меня тут смущает – что мне с этим делать?» – практически идеальная. Потому что, да, совершенно верно, проблема всегда с нами, с нашим восприятием, с нашими интерпретациями. А не с кем-то (чем-то) снаружи, которое просто есть – вот такое, какое есть.

Идеальный ответ на этот идеальный вопрос – жить с этим. Это вообще нормально для человека – жить с противоречиями, неувязками, тем, что не укладывается в голове, бесит и обманывает ожидания. Мы на этих тренажерах накачиваем себе красивые сознания с рельефными мышцами духа. Ну или зарабатываем грыжи. Кто как. Это, собственно, и есть жизнь сознания, угасания которого так боится почти все человечество, включая истово верующих. Хотя бы поэтому имеет смысл наслаждаться всеми камнями, которые лежат у нас на душе, косвенно доказывая ее (души) существование.

…Что же касается Кобы.

Вообще-то, диктаторы как таковые кажутся мне скорее трагическими фигурами, чем «нехорошими бяками». На месте диктатора мне всегда видится вполне заурядный человек, попавший в капкан власти и безнаказанности – ну и понеслась душа в ад. Или еще куда подальше. В школе, классе, кажется, во втором или третьем, учительница дала нескольким отличникам проверять тетрадки с домашним заданием остальных учеников. И я очень хорошо помню, как мы дружно исчеркали все красными карандашами и понаставили двоек там, где работа была сделана на четверку. С тех пор я довольно много знаю о природе диктатуры и бесконечно радуюсь, что большей власти мне никто никогда не предлагал.

Впрочем, допускаю, что некоторые диктаторы и тираны так прям и рождаются нечеловеческими исчадиями ада с выпученными от злобы глазами и сотонинским клеймом во лбу. Но все равно их злодейское величие меркнет перед ежедневным подвигом так называемых простых людей, строчащих анонимки на соседей по коммуналке ради возможного освобождения комнаты, аккуратно подвергающих подследственных пыткам в рабочее время с перерывом на обед и так далее. Тирания всегда опирается на массовую подлость в гораздо большей степени, чем на личность тирана. Строго говоря, только на нее. В обществе, где все люди не способны вести себя подло, пресловутая диктатура/тирания станет всего лишь одним из способов управления государством, со своими достоинствами и недостатками. Лично мне такой способ управления не нравится – ну так мне вообще ничего из придуманного людьми не нравится, кроме анархии, до которой уважаемое человечество пока, увы, не доросло.

В общем, лично меня тайное родство Кобы с каким бы то ни было тираном, если что, совершенно не шокировало бы. Потому, хотя бы, что мы с вами понятия не имеем, чем сейчас занят тайный, неизреченный и немыслимый двойник читателя, задавшего вопрос. Не факт, что у автора вопроса такой двойник непременно есть, но он вполне может быть. Никогда заранее не знаешь, в каком измерении у тебя тайный близнец внезапно отрос! И этот самый двойник автора письма вполне может вот прямо сейчас пожирать живьем беззащитных невинных геологов, забравшихся в какое-нибудь запретное подземелье под Третьей Горой Ихилосс, на Седьмом Арль-пути, в Гийярде. Например.

Мы не ответственны за поведение своих тайных неизреченных двойников, о которых и вспоминаем-то только в некоторых снах и забываем задолго до пробуждения, вот что я хочу сказать.

Вопрос читателя: Макс затащил Кофу в другой мир, соответственно, Кофа получил возможность путешествовать по мирам, видеть сны и уходить на Темную сторону. Но Джуффин как-то говорил, что на таком вот «человеке Мира» держался Тайный Сыск, что он – что-то вроде опоры Сыска.

И как они теперь без опоры? (Понятное дело, что справятся, это Тайный Сыск, для них все возможно, но все же как?)

М.Ф.: Ну, ровно так же, как сегодня справляется без таблеток от запора человек, который по рекомендации врача принимал их курс восемь (например) лет назад и благополучно вылечился. Как справляется без материнского молока пятнадцатилетний подросток. Как справляется без присмотра воспитательницы детского сада сорокалетняя мать семейства.

Я хочу сказать, все меняется. Любая живая система нестабильна. Правила, которые работали вчера, будут только мешать и связывать по рукам и ногам сегодня. Изменения – это не из ряда вон выходящее событие, это нормально, это просто жизнь.

Вопрос читателя: Как сэр Кофа смог попасть на посиделки в «Кофейную гущу»? Насколько я помню, он единственный из всей команды, кто не мог гулять по Темной стороне, ибо он человек иной природы, более «земной», скажем так. Как ему удалось преодолеть себя?

М.Ф.: На основании всего, что Кофа успел рассказать о себе, я, честно говоря, подозреваю, что Кофина «земная природа», т. е. почти полная неспособность к Истинной магии – следствие ворожбы его заботливого отца. А на любое колдовство найдется способ его отменить.

Кроме всего, не следует упускать из вида, что в этой истории замешан сэр Макс, а он – такой специальный полезный хитровыкрученный ноль, который может прийти к любому нормальному солидному числу и как-то почти нечаянно его на себя поделить. И делятся как миленькие, и результат всегда один – бесконечность (возможностей).

Чашка вторая

«Одна и та же книга»

О снах, жизни и литературе

В этот раз я хочу поговорить о литературе, осознанном сновидении и – повседневной жизни.

Итак, одна и та же книга.

И начну я прямо с того же, с чего начинается сборник.

Жизнь и сновидения – страницы одной и той же книги.

Шопенгауэр

(Здесь, как в той самой шутке про «чтобы тайна, секс и монаршая особа» присутствуют все три составляющие разговора: книга, жизнь и сновидения.)

А вот еще одна цитата:

Литература всегда казалась мне своего рода разновидностью сна (пожалуй, единственной легкоуправляемой разновидностью). Чтение – искусство сновидения для ленивых; писательство, по большому счету – тем более.

Макс Фрай

И третья, из самого первого рассказа сборника:

Всякий город – таинственное и удивительное место, но это мало кто замечает.

Если вооружиться всеми тремя, то самое интересное начинается, если подставить в третью вместо слова «город» последовательно «сон», «книга» или «жизнь».

Причем правдивость никак не пострадает.

Смотрите:

Всякий сон – таинственное и удивительное место, но это мало кто замечает.

Всякая книга – таинственное и удивительное место, но это мало кто замечает.

Всякая жизнь – таинственное и удивительное место, но это мало кто замечает.

Правда, в каждом из трех вариантов слушатели, скорее всего, будут оспаривать разное. В первом случае – будут спорить с «мало кто замечает», во втором – со словом «всякая»: есть книги интересные и не очень, – а в третьем, я думаю, пожмут плечами и скажут «может быть, чья-то, но не моя».

А теперь я скажу очевидное, но иногда нужно говорить и очевидное.

Практически все книги Макса Фрая – это пособие по овладению осознанным сновидением и превращению повседневной реальности в таковое. То есть превращению «не таинственного и не удивительного» и «чужого» – в мало того, что таинственное и удивительное, но, и это самое важное, – в свое.

Причем рецепты повторяются из книги в книгу, из рассказа в рассказ: приведи в порядок свои сны, будет проще с жизнью. Хочешь что-то поменять – съешь или выпей что-нибудь, это, конечно, принцип Алисы, но ведь «Вниз по кроличьей норе» – это именно рассказанный сон.

И вот более точная инструкция: хочешь поменять не просто что-то, а с одного конкретного на другое конкретное – заведи ритуал.

И описанных ритуалов на перемены – более чем достаточно, практически на все случаи жизни.

…Существует множество практик работы со снами и их символикой, и те, кто умеет читать символику, часто пользуются снами – как ответами на вопросы, например.

Скажем, мучает вас какая-то ситуация, не можете вы решить, что делать, не можете даже понять, как к ней относитесь и чего хотите – можно тщательно сформулировать вопрос к собственному подсознанию и получить на него ответ в виде сна.

А есть совсем прекрасная штука: осознанное сновидение. Это не означает, что все сны, которые вы видите, должны быть непременно осознанными. Скорее уж, лучше, чтобы далеко не все. Но вопрос, заданный в осознанном сновидении, получает самый точный ответ, инструкции – ясны и четки, и если им следовать наяву, результаты иногда просто поражают. В собственном сне вы всемогущи, и если вы осознаете, что спите, то ваши действия превращаются в тот самый совершенный и единственный жест, который приносит совершенный результат.

Что-то вроде того состояния, которое получают герои Роулинг, напившись зелья удачи.

(Можно сказать, что именно в осознанном сновидении пребывает сэр Макс, выходя на Темную сторону. Но это так, к слову.)

Так вот, в практике осознанного сновидения есть одно хорошее упражнение.

Чтобы вспомнить, что спишь – а с этого все начинается, – можно поставить в сознании «якорь». Это могут быть несовместимые с реальным положением дел события или явления, а может быть – некий предмет или набор действий. Причем желательно, чтобы это были очень простые, повседневные действия. Очень свои. Выпить чашку кофе. Скрутить сигарету из душистого табака.

Тело производит привычное действие, а разум, в котором установлена «зацепка», проводит быструю инвентаризацию: это я, я пью кофе, я стабилен, окружение – пластично. Ура, это сон, пойду-ка я погуляю.

Так вот.

Эти якоря действуют в реальной реальности совершенно тем же способом.

Ритуал, «привязанный» к определенному состоянию, возвращает в это состояние из любого морока, из любой невнятицы, на том же принципе построены все толковые инструкции для действий при чрезвычайных обстоятельствах.

И множество героев множества рассказов в сборнике «Одна и та же книга» учатся создавать такие ритуалы – и смотрят, как меняется мир, если самому оставаться в стабильности и не утрачивать любопытство.

А когда научаешься сохранять стабильность (да, в общем, прежде всего, самого себя), то очень быстро обнаруживаешь, насколько пластичен мир. Насколько, если как следует держаться за якорь, равномерны и разнообразны его потоки, как легко образ или слово обрастают плотью.

Насколько совершенен может быть каждый жест.

Это действительно одна и та же книга. Более того, это своя книга.

Совершенно конкретного авторства.

После чего вполне можно сказать и наяву:

«А пойду-ка я погуляю».

И ответы на вопросы:

Вопрос читателя: В рассказе «Sweet plum» помогает «вспомнить все» сливовый табак. Вот эта тема – она очень страшная и очень манящая, понимаешь, что лучше бы подальше от нее, но влечет неудержимо. У меня даже словами толково спросить вряд ли получится. Мне кажется, это самое страшное – забыть настоящее. Какие есть способы защиты от такого забвения? Мне очень нравится, когда этими способами выступают вот такие конкретные детали, а не умозрительные сферы, которые поди руками потрогай. Сливовый табак, например. Как и почему что-то становится таким якорем? И можно ли их специально, сознательно расставлять, чтобы всегда находить дорогу обратно?

М.Ф.: Очень сложный вопрос. В том же смысле сложный, в каком торт «Наполеон» – очень много слоев, очень много ответов.

Начать придется с того, что вы задаете этот вопрос человеку, отдающему себе отчет, что нет никаких гарантий и никаких доказательств, что сегодня я – та же самая личность, которая легла спать вчера. И что реальность вокруг та же самая, никакой уверенности у меня тоже нет.

То есть я, конечно, не думаю, будто моя жизнь – непрерывная череда бессвязных галлюцинаций, отягченных приступами ложной памяти. Но допускаю (среди многих других версий), что вполне может быть и так. Почему нет.

Единственная ценность, которая может быть у человека с подобным подходом к делу – это, конечно, сознание. Вот та самая штука, которая воспринимает и осознает информацию, данную мне в ощущениях и прочих раздражителях – она, безусловно, есть. И она – не личность, не память о событиях в жизни личности (так в некоторых снах я ничего не помню о собственном бодрствовании, зато с той же степенью уверенности помню массу других событий, не имевших места наяву, но при этом помнящий-непомнящий персонаж, несомненно, именно я).

Можно еще очень много говорить на эту тему, но лучше сразу заключить: значение имеют только ясность сознания и осознанность каждого поступка. А что становится для нас ключом к прояснению и осознанию – сливовый табак, капуста, телефонный звонок, молитва, запах, какой-нибудь привычный ритуал, тесное кольцо на пальце, заклинание, дружеская рука на плече, приступ боли, с детства знакомое стихотворение, выстрел, необходимость управлять автомобилем, ведро воды на голову, птичий крик – совершенно неважно. Лишь бы были такие ключи.

И вопрос от меня:

Скажи, пожалуйста, по-твоему, раз писательство и сновидения – настолько близкие процессы, насколько близки те «личности», которыми человек пишет и видит сны? Лично для тебя. Насколько похожи твои писатель и сновидец друг на друга – и насколько они похожи при этом на тебя в целом?

М.Ф.: Мне кажется, что меня-сновидцев очень много. Целая толпа разных личностей. Личность – это же просто способ, которым проявляется наружу суть, а я (то «я», которое и есть суть или что-то вроде) нуждаюсь в разнообразии, как огонь в кислороде. Чтобы гореть!

(Наяву у меня все-таки более-менее одна личность, постоянно изменяющаяся, но вполне линейно и последовательно. Это и понятно: так называемая реальность гораздо менее пластична, чем сны, что с нее, материальной, взять.)

Скажу больше, мне не раз снились сны, в которых мне приходилось быть сразу двумя личностями одновременно. Несколько раз – палачом и его жертвой, видимо, чтобы мало не показалось. И чтобы сразу дошло, как мало отношения имеют все эти маски к сути, к огненной точке в темноте, которая и есть что-то вроде «я».

И пишет, конечно же, именно эта точка. А личности бродят вокруг и мешают, как малые дети. Чем меньше они орут, тем лучше идет работа. Думаю, если однажды они совсем умолкнут, можно будет написать то самое слово, которое – сама жизнь.

Но пока работаем с тем, что есть.

Чашка третья

«Книга для таких, как я»

Начиная с названия, это, конечно же, мистификация, причем многоуровневая, как в «Мешке с костями» Стивена Кинга. Зная этого автора, берешь книгу с таким названием и ожидаешь именно что мешка с костями, буквального, а потом на десятой странице тебя поджидает цитата: «В сравнении с самым тупоумным человеком, который действительно шагал по земле и отбрасывал на нее свою тень, – вроде бы сказал Харди, – любой персонаж романа, пусть и идеально выписанный, – мешок с костями».

(Вы это запомните, пожалуйста, насчет любого персонажа, выписанного автором, мы к этому еще вернемся.)

Хм, думаешь ты, кажется, мешок с костями будет не буквален… И живешь в литературном мире, персонажном, книжном, вместе с Майклом, мешком с костями, плодящем такие же мешки.

После чего Кинг, уже ближе к концу книги, вынимает-таки этот мешок с костями, настоящий мешок с неупокоенными костями, как кролика из шляпы. И ты понимаешь, что тебя водили за нос всю книгу.

Так в чем, собственно, мистификация «Книги для таких, как я»?

Прежде всего – в том, что выдуманный когда-то автор-персонаж работает в этой книге читателем. Читателем запойным, ищущим, проживающим множество книг как множество жизней.

Он читал все то же (или почти все то же), что и мы, язык его чтения – русский, следовательно, либо русская проза, либо переводы. Он вырос на тех же сказках в тех же изданиях, на которых выросли мы.

То есть, по сути, «такие, как я» – это все. Любой читатель, взявший в руки этот сборник эссе о читателях, авторах, книгах и литературе вообще, написанный одним из самых страстных читателей на свете. Написанный почти на бегу, урывками, по случаю. Я лично очень легко могу себе представить эти статьи как записи на автоответчике из «Энциклопедии мифов». Надиктовал и дальше помчался.

А теперь минуту внимания. Речь идет о выдуманном персонаже. Выдуманном авторе. Который адресует книгу таким, как он. И много в этом мире наберется таких, как он?

То есть книга, обращенная ко всем, не может быть отдана никому, если точно следовать инструкции. Нет больше таких, как он, выдуманный писатель Персуорден покончил с собой в третьей книге «Александрийского Квартета», хотя вот он бы, мне кажется, оценил красоту этой ленты Мебиуса.

У этой ленты есть еще один виток. Я почти уверен, что автор и создатель сэра Макса либо не знает об этом витке сам, либо прочно о нем забыл.

Еще одна цитата, из «Лекций по русской литературе» Набокова.

Идеальный читатель.

«Он не принадлежит ни к одной определенной нации или классу. Ни один общественный надзиратель или клуб библиофилов не может распоряжаться его душой. Его литературные вкусы не продиктованы теми юношескими чувствами, которые заставляют рядового читателя отождествлять себя с тем или иным персонажем и «пропускать описания». Чуткий, заслуживающий восхищения читатель отождествляет себя не с девушкой или юношей в книге, а с тем, кто задумал и сочинил ее. <…> Ему нравится книга не потому, что она помогает ему обрести «связь с обществом» <…>, а потому, что он впитывает и воспринимает каждую деталь текста, восхищается тем, чем хотел поразить его автор, сияет от изумительных образов, созданных сочинителем, магом, кудесником, художником. Воистину лучший герой, которого создает великий художник – это его читатель».

А раз так, то мы и есть эти самые персонажи, все, кто страстно и запойно читает книги, потому что если каждая очень хорошая книга, гремя своими мешками с костями, в итоге создает хотя бы одного «лучшего героя» книги, читателя этой самой книги, то «для таких, как я» – это как раз для нас.

«Нам-то еще ничего, жить можно. Вот те, которые не придуманные… Тыщу лет на складу пылятся…» – говорит Додо в спектакле по «Алисе в Стране чудес», два виниловых диска моего детства, не слышал их уже лет двадцать, помню каждую интонацию.

Это про нас. Для нас. И ради нас. Уже придуманных.

Знаете, я недавно, пытаясь рассказать о том, что такое человек и зачем он вообще именно такой, какой есть, сказал: «Есть нравственный закон внутри нас и звездная бездна над нами, казалось бы, что в них общего. У них есть связь. Зависимости нет. А связь – есть. И связь эта – человек».

Человек – это такое удивительное промежуточное звено, которому для получения смысла жизни необходимо заглядывать в бездну, которой, в свою очередь, чтобы обрести смысл, нужно иметь наблюдателя, – впитывающего, воспринимающего, восхищенного, сияющего, выдуманного этой бездной и выдумавшего ее самое.

А автору я задал только один вопрос, но очень важный.

Скажи, что для тебя есть идеальный читатель?

М.Ф.: Правда, по моему опыту, всегда сумма разных утверждений, иногда противоречивых. Хотя лично мне хотелось бы, чтобы было как-нибудь попроще.

Поэтому вот тебе краткий перечень ответов на твой вопрос:

– Идеального читателя, конечно же, не существует, хотя бы уже потому, что реальность, в рамках которой мы все сейчас живем (и, в частности, происходит этот разговор), совершенно не приспособлена для чего-либо идеального. И с чего бы читателю быть исключением.

– Идеальный читатель – это просто читатель, который умеет читать. Я сейчас не о какой-то выдающейся способности хитроумно проникать в потаенные глубины авторского замысла, а о простом умении складывать из букв слова. Сложил из «ж», «о», «п», «а» слово «жопа», а не, к примеру, «вечность» – вот и молодец. Прочитал, что написано!

– Идеальный читатель – это, конечно же, тот читатель, чья жизнь изменилась от прочитанного. Неважно, как именно, неважно, до какой степени. Если читатель прочитал про яблочный пирог и пошел его печь, это тоже годится. Просто в такие моменты (то есть, когда под влиянием текста совершаются поступки) строятся мосты между несбывшимся и сбывшимся. А иногда даже между невозможным и произошедшим, всякое бывает.

А литература (по крайней мере, та ее часть, которая интересует меня) – для этого.

– Когда речь заходит о читателях, я всегда первым делом вспоминаю драму «Враги» Яромира Хладика. Ну, то есть, строго говоря, не саму драму, а рассказ Борхеса «Тайное чудо», персонаж которого, приговоренный к расстрелу, сокрушается, что не дописал еще два акта драмы «Враги», просит у Бога год, чтобы закончить работу, и получает его. Расстрел при этом не откладывают, просто последняя секунда жизни в восприятии Хладика растягивается на год, и автор волен сколько угодно дописывать, переделывать и править свой текст. «Он трудился не для потомства, даже не для Бога, чьи литературные вкусы были ему неведомы. Неподвижный, затаившийся, он прилежно строил свой незримый совершенный лабиринт», – пишет Борхес.

Так вот, мой идеальный читатель – тот, кто понимает, зачем Яромир Хладик дописывал и доводил до совершенства эту свою чертову пьесу.

– Еще мой идеальный читатель – тот Бог (та версия Бога), к которому можно обратиться с такой вот дурацкой просьбой и получить согласие.

– Борхес, кстати, тоже мой идеальный читатель. И не только потому, что умер задолго до того, как мне пришло в голову что-то написать. Хотя это, безусловно, прибавляет ему очков.

– Но гораздо важнее, что я его люблю. Мой идеальный читатель – каждый, кого я люблю. Не обязательно всю жизнь, можно всего пять секунд. Любовь всяко вне времени и измеряется точно не им.

– …У моего идеального читателя карие глаза, коротко стриженные темно-русые волосы с проблесками ранней седины, рост 178 см., вес 71 кг. Ему тридцать четыре года и восемь месяцев. Он живет в Мичигане.

Ясно, что это описание может быть заменено любым другим без какого-либо ущерба для смысла сказанного.

– Потому что идеального читателя, как уже было сказано, не существует.

– Но это совершенно не мешает ему быть.

Чашка четвертая

«Власть несбывшегося»

О магии и телесности

Прежде всего, обе книги под этим заголовком – «Возвращение Угурбадо» и «Гугландские топи» – о смерти. Вернее, даже не так: об умирании. Смерть как таковая – не самая худшая штука, а вот умирание как процесс не обрадует никого. Особенно от таких вещей, которые приходят в этих книгах в виде смерти.

Герои этих книг теряют тело. И те, кто попал под действие эпидемии, и Теххи, и даже теплая компания вампиров, засевшая на задворках каторжной тюрьмы: совершенно понятно, что их тело – скорее видимость, чем настоящая плоть, они действуют сознанием куда более внятно, чем физикой.

(При этом колдун Угурбадо расселяется на два тела разом – и всякое его умирание служит ему на пользу, а не во вред, и только от мертвецов он может принять исключительно смерть, а не силу.)

В этих двух книгах не просто много смертей. В них человек вольно или невольно вынужден так или иначе наблюдать собственное умирание – все, вплоть до коменданта Нунды и самого Макса, который вполне вознамерился остаться в том самом болоте, в которое завел коменданта.

Эти книги полны телесности. Страха утраты этой самой телесности – какой бы она ни была, – и медленного, слишком медленного сбывания этого страха.

И вот что мне любопытно. Как связаны телесность и магия?

Ведь насколько по-разному колдуют все маги в Ехо – в зависимости от того, насколько явна их телесность. Джуффин, который, скорее всего, давно уже не имеет человеческого облика, колдует, как свистит. Он смеется, он дурачится, он получает огромное удовольствие. Иногда настолько явное, что за ним теряет суть того, что происходит, слишком увлекаясь процессом.

Кофа – самое плотское существо из всей компании, – колдует обыденностью. Простые волшебные вещи – это о нем. Он курит трубку, он проводит руками по лицу, он появляется в нужном месте в нужное время, информация – очень большая часть его магии.

Магия Лонли-Локли в огромной степени опирается на то пространство, которое он занимает. Именно колдовать ему приходится не так уж часто – как правило, достаточно присутствовать. Он колдует как дышит в буквальном смысле этого слова.

И только Максу необходимо передвигаться, причем очень часто – на очень значительные расстояния. Самое серьезное его колдовство совершается им на ходу, особенно когда ему необходимо кого-то вывести, недаром он едва не гибнет, когда по глупости берется кого-то не вывести, а завести, то есть делает жест, абсолютно противный его природе.

Макс колдует ногами.

Пожалуй, цикл Ехо – самая разнообразная в смысле магии книжка. Один волшебник здесь так же не похож на другого, как не похожи между собой художники разных школ.

В мире Гарри Поттера, к примеру, волшебство более-менее универсально, оно гораздо больше похоже на вождение автомобиля, чем на живопись.

В мире волшебника Земноморья – тоже очень мало что зависит от личной склонности мага, выпускники острова Рок точно так же «сертифицированы», как и выпускники Хогвартса.

Мне всегда представлялось, что настоящий, действительно сильный маг вовсе не пользуется словами, снадобьями или, упаси Боже, волшебной палочкой. Что он действует всем телом разом, всем собой, внося в пространство сбой или поправку, называйте как хотите – которая расходится от него кругами во все стороны разом, все шире и шире, меняя мир навсегда.

Что это всегда усилие, причем не менее физическое, чем на более тонких уровнях.

Что магия идет от него, как звук, как свет, как музыка. Как невидимая взрывная волна. Что если и есть жест в этом движении, то это жест-фиксация.

Если бы я мог колдовать, самые сложные штуки я делал бы, покрепче обхватив себя руками и привстав на цыпочки.

Вопросов по книге всего два, потому что это очень большие вопросы.

Вопрос читателя: «Расплата», ожидающая Макса за переселение в наш мир членов Ордена Долгого Пути, – она уже наступила, еще наступит или вообще давно в прошлом (до событий этой книги, почему бы нет)?

М.Ф.: С таким же успехом можно спросить, какой будет расплата ветра за то, что он хлопнул чьей-то форточкой и разбил стекло (ну или просто страшно выл в печных трубах, доведя до предынфарктного состояния дюжину нервных старушек). Правильный ответ: да не будет никакой расплаты. Хотя стекло стоит денег, а у старушек были другие планы на выходные.

На этом можно было бы и закончить. Дескать, ветер – это ветер, дуть – его природа, а если у нас с ним проблемы, то сами дураки. И с Максом то же самое, такой уж он у нас сэр.

Но это, конечно, будет только небольшая часть правды. А часть правды говорят, когда хотят сбить с толку. Я – не хочу.

Вся правда состоит в том, что расплаты (в смысле наказания в той или иной форме) вообще не бывает. Ни для кого. Это ложная концепция. Мне кажется, она возникла и оказалась столь устойчивой потому, что дрессировать детей и животных проще всего именно в рамках системы «наказание – поощрение». Люди уже много веков используют этот нехитрый метод и думают, будто Бог (судьба, мироздание, собственное бессознательное и т. п.) тоже обращается с ними как с детьми и животными. А это, конечно, не так. Никто нас не дрессирует. Мы тут не в стойле, а в большой игре.

С тех пор как представители так называемой западной культуры, к которой мы все принадлежим, стали интересоваться культурой восточной, в нашем словаре появилось слово «карма», которая представляется западному сознанию аналогом наказания за грехи и поощрения за не-грехи. Поскольку массовый интерес никогда не бывает глубоким, вся многотысячелетняя философия быстренько ужалась до интернетовской шутки «плюсик в карму», которая дурна не потому, что глупа, а потому, что лишает понятие «карма» смысла. Карма – это просто причинно-следственная связь, извините, капитан Очевидность вышел покурить, я пока за него.

Вместо наказаний и поощрений существуют причины и следствия. Это действительно вполне очевидно и обычно не вызывает возражений у человеческого ума. Возражения у него вызывает тот факт, что логика, действующая в поле этих причин и следствий, нам неизвестна. И не потому что страшная тайна, просто в человеческий ум эта логика не помещается. Непостижимая она, такие дела.

И непостижимая логика эта работает, причем только она и работает, нравится нам это или нет.

Все, что можно сделать в такой интеллектуально невыносимой ситуации – внимательно следить хотя бы за одной человеческой судьбой – своей. И стараться не интерпретировать ее в рамках системы «наказание – поощрение», а пробовать нащупать внутреннюю логику этой конкретной игры. Очень трудно, я понимаю. Но интересно же. Я вообще не знаю, что может быть интереснее, потому что, узнавая подлинное устройство и законы функционирования микрокосмоса (себя), мы одновременно получаем информацию о макрокосмосе. То есть об устройстве Ваще Всего.

Я могу подсказать один ключ к этой головоломке, простой, но хороший: жизнь сознания – это непрерывное накопление опыта. Ясно, что любой наш поступок приносит нам дополнительный новый опыт. А любой новый опыт – это вклад в формирование как сознания, так и личности, в которую оно упаковано. Мы непрерывно меняемся вследствие собственных поступков, вот в чем штука. И эти внутренние перемены влекут за собой перемены внешние, потому что внешний мир любого человека – это зеркало (капитан Очевидность докурил, вернулся и взялся диктовать).

Иными словами, если в разгар лета облиться с головы до ног сахарным сиропом, нас немедленно облепят пчелы и другие любители сладкого. Это будет не «расплата», а просто вполне предсказуемое и естественное следствие нашего поведения.

Если при этом наш предыдущий жизненный опыт приучил нас бояться насекомых и не приучил сдерживать свой страх, мы начнем визжать и дергаться. И нас тут же искусают, причем, опять же, не в наказание за грех рукомахания, а следуя своим естественным природным реакциям.

А если у нас есть опыт обращения с насекомыми и опыт, содействовавший формированию механизмов самоконтроля, мы будем стоять ровно, дышать спокойно, и нас не искусают. Это, конечно, будет не «награда», а естественное следствие нашего поведения, причем не просто так внезапно проявившегося, а заранее сформированного опытом всей нашей предыдущей жизни.

Вот так в первом приближении выглядит действие так называемой кармы. Мне кажется, теперь наконец довольно наглядно получилось.

Что же касается отдельно взятого Макса и вампиров, логика его персональной судьбы, как я понимаю, такова, что в мае 1995 года он оказался в Берлине, куда прибыл, по его собственным словам, чтобы навестить неких старых знакомых. Кто такие эти знакомые, догадаться несложно. Особенно зная Макса, который, конечно, тот еще балбес, но с обостренным чувством опекунства. Конечно, рано или поздно он должен был начать беспокоиться, как они там устроились.

А о том, что произошло с Максом в Берлине в мае 1995 года (ну или просто примерещилось ему в ходе того путешествия в Берлин), рассказывается совсем в другой книжке. Угадайте, в какой.

Но повторяю, это не «расплата». Это просто следствие, причем не одного-единственного поступка, а целого множества поступков и некоторых личных качеств, эти поступки определивших.

Вопрос читателя: Были ли в Орденах какие-то принципиальные различия по направлению магии? Скажем, Орден Ледяной руки явно ориентирован на превращение собственного тела в артефакт и действие с помощью этого артефакта. Исходя из рассказов Лонли-Локли, его Орден был ориентирован на накоплении силы внутри себя. Орден Часов попятного времени описан как копящий силу прежде всего на восприятии.

Или все зависит исключительно от того, как действовал первый Великий Магистр?

М.Ф.: Ответ на этот вопрос невозможен без оговорок: «Насколько я знаю», «если я правильно понимаю», «на основании разрозненных сведений» и т. п. Потому что я пока действительно не так уж много знаю как об Эпохе Орденов, так и функционировании каждого Ордена в частности.

И то немногое, что я знаю, свидетельствует о том, что направление развития каждого Ордена действительно целиком и полностью зависит от его Великого Магистра, причем не только от первого, но от любого текущего (по мере их смены). Потому что Великий Магистр – что-то вроде дирижера.

Мне как раз недавно пришла охота послушать вторую Венгерскую Рапсодию Листа, под рукой диска не было, пришлось слушать онлайн. А там, в онлайне, несколько разных оркестров с несколькими разными дирижерами. Некоторые версии, как оказалось, вообще слушать невозможно. Некоторые – хорошо, но непривычно. Потом, с шестой, что ли, попытки, нашелся тот вариант, который мне знаком и поэтому кажется «лучшим», а остальные пошли лесом. Хотя везде одна и та же вторая Венгерская Рапсодия – казалось бы, какая разница. Так вот, разница огромная.

Вторая Венгерская Рапсодия – это у нас, предположим, Очевидная магия. Оркестр – действующие адепты Ордена, Великий Магистр – дирижер. То есть главный интерпретатор. Как он пожелает (точнее, как он сможет), так и будет. Какие музыканты с его точки зрения не тянут, будут изгнаны, новых наберут в соответствии с дирижерскими требованиями. И в результате сколько дирижеров, столько прочтений.

И, кстати, мне кажется, что именно поэтому все так паршиво получилось с Орденами. В смысле, самые толковые Великие Магистры свои Ордена распустили, остальных перебили (в лучшем случае, просто разогнали), а победивший вроде бы всех на свете Орден Семилистника, судя по отзывам сведущих лиц, время от времени мелькающих в разных книгах, здорово снизил качество магической подготовки рядовых участников и на долгое время стал просто дополнительной властной институцией – я имею в виду его мужскую часть, о девочках, которыми дирижирует Сотофа, отдельный разговор.

Так вот, штука в том, что ни один человек не уведет других людей дальше своего человеческого предела. И если для оркестра это не беда, то для магического Ордена – тупик. Вопрос только в том, насколько быстро все в этом тупике окажутся. Если Великий Магистр крут, несколько тысячелетий интересной жизни его окружению обеспечено. Но тупик все равно неизбежен. Потому что смысл магии, строго говоря, в том и состоит, чтобы перешагнуть человеческий предел и идти дальше.

Иными словами, в идеале во главе магического Ордена должна быть сама магия. Ну или человек, давно и прочно вышедший за свои человеческие пределы. Именно поэтому женщинам Семилистника с Сотофой очень повезло, но это – редчайший, уникальный случай.

Чашка пятая

«Жалобная книга»

О трикстерах

Трикстер – «ум без чувства ответственности», антигерой, ловкач, нарушитель установленных законов, джокер.

Некто, для кого процесс игры важнее, чем сама игра, ее ставки и результат.

Самый известный, пожалуй – Локи, породитель конца света, лживый бог, предатель. Основная палка в колесах деяний асов.

Знаете, что есть «Жалобная книга», о которой сам автор говорит, что это «единственная его книга, которую он хотел бы отменить»?

Если не она сама – трикстер среди других книг Фрая, то она, по крайней мере – поиск трикстера. Она ищет его на протяжении всего текста, шарит, как лучом прожектора, перескакивает с персонажа на персонаж, и, что самое интересное, Макса за находку не считает.

А ведь кто есть сэр Макс из Ехо? Джокер, конечно же. Вырванный Джуффином и компанией из очень широкого рукава – вероятности? всего-на-свете-возможности? – осуществленная выдумка.

Во всяком случае, везде он выступает в этой роли. И в большинстве книг его основная миссия – спасти мир вообще или небольшой его участок в частности.

А в «Жалобной книге» трикстер не он. В «Жалобной книге» он как раз – более чем лирический герой, со всеми плюсами и минусами этого амплуа. И что ему совсем несвойственно, в этой книге он живет в одном и том же чувстве постоянно, причем таком сильном, что необходимо пожирать чужие чувства-судьбы, чтобы заглушить это единственное, доминирующее: панику. Всю книгу он паникует (хотя и держится молодцом).

Самое точное описание трикстера, которое я когда-либо видел, звучит вот так:

«Заратустра танцор, Заратустра легкий, машущий крыльями, готовый лететь, манящий всех птиц, готовый и проворный, блаженно-легко-готовый».

И в него превращается Юра-Чингизид.

Причем превращается после того, как отправляется на подвиг во имя всеобщего дела накхов, потягаться с неизвестной ведьмой. То есть встает на классическую позицию героя.

Возвращается он из этого похода в совершенно другом состоянии, он весел, взъерошен, напряжен и расслаблен одновременно, «блаженно-легко-готовый». И то, что он делает, скорее не спасает мир накхов, а подрывает его к чертовой матери, но одновременно – дает выход, то есть все-таки спасение.

В мирах Стругацких есть персонаж, которого я вспоминаю, когда «не идет». Все, что угодно, от текста до настроения. Это Вечеровский. Стильный, язвительный, нарушающий все мыслимые правила кофеман и пижон, для которого ответом на любые неурядицы служит слово «работа», благо таким, как он, для этого нужны только карандаш и лист бумаги.

Абсолютно бесстрашный, веселый, взъерошенный, напряженный и расслабленный одновременно, блаженно-легко-готовый.

Дело в том, что он – тоже трикстер, хотя вряд ли Стругацкие имели в виду именно это. Причем в абсолютно классическом смысле, потому что чем он, собственно, занят: он противостоит отмене конца света, потому что ему, видите ли, не нравится то, как этот конец света отменяют.

То есть по сути Вечеровский гробит мир – в пределе. При этом – противостоит трусости, насилию, панике, да чему только не противостоит. Я как читатель всегда, с самого первого раза, был и остаюсь на его стороне.

То, что на позиции трикстера стоит такой несомненный герой и спаситель мира как Шерлок Холмс, причем в последние годы – особенно на этой позиции, ведь первое, что звучит в его адрес в новейшей экранизации – фрик, – уже даже не удивляет.

Но вот до Холмса я, пожалуй, не могу вспомнить настолько очевидного одновременно «против всех обычаев» и «спаситель и герой».

И даже он, как я читал, на свое время как раз должен был хорошо вписаться в общую картину, потому что это общая картина была «джентльмен-любитель знает и умеет в рамках своего всего лишь увлечения гораздо больше, чем профессионал, которому за это платит государство».

И, кстати, это всегда одиночки. Я хочу сказать, что спасают они не людей, а именно ситуацию, мир. Вечеровский принимает работы, но до душ его коллег и до того, пойдут ли они вместе с ним, ему дела нет. Накх Чингизид взламывает систему, замыкает пространственно-временной парадокс, но уходит один. Холмс – ну, Холмс вообще регулярно заявляет, что его увлечение – просто альтернатива кокаину.

Их эгоизм настолько абсолютен, что становится антиэгоизмом в пределе, в рамках мира, а не каждого отдельного человека.

(И всем троим идеально соответствует Принц Хаоса, Рыцарь Мечей в колоде Таро, если уж на то пошло).

Это совершенно новое в литературе поколение трикстеров, появившееся сравнительно недавно: одиночка, эгоист, мизантроп, чрезвычайно деятельный, очень профессиональный персонаж, который идет вразрез со всеми правилами и традициями, но вскрывая систему изнутри, отменяет конец света, хотя иногда ставит себе цель совершенно противоположную.

При этом, замечу, трикстеры эти живучи настолько, что даже убивший их автор не в состоянии не воскресить своего персонажа. Вечеровского не убрать даже прямым попаданием метеорита.

Процесс игры для них важнее, чем ставки или результат.

И знаете, я как-то им очень верю.

Холмсу, Вечеровскому, накху Юре.

Если конец света и можно чем-то отменить, не в панике, а по-настоящему, то это самой игрой, а не сорванным кушем. Белой рубашкой, чашкой кофе, прямой спиной, работой в любых условиях.

Ну и вопросы.

Вопрос читателя: В околоцигунских кругах я встречал людей, умеющих влезать в чужую шкуру. Правда, с целью лечения, а не для проживания чужой жизни. Книги Фрая эти товарищи всегда воспринимают как суровый реализм. И вообще не понимают, почему на полках они стоят в разделе фантастики.

Возможно ли научиться некоторым техникам накхов или все-таки это некий природный дар?

Макс где-то в середине книги рассказывает о том, что все бытовые проблемы идут у него под грифом «неважное». Именно поэтому деньги как бы сами собой зарабатываются, в его городе почти не бывает пробок, если надо срочно решить какой-то вопрос, нужные люди сразу же попадаются на пути. У меня у самого иногда так получается. Но чаще все-таки увязаю в бытовухе. Меня часто выбивает из состояния игры в состояние серьезной, трудной взрослой жизни. Как научиться задерживаться в игре дольше? Или вообще остаться в этом состоянии навсегда?

М.Ф.: Мне кажется, влезать в чужую шкуру могут довольно многие. В разной степени, конечно. Большинство – эпизодически и, скажем так, не по собственному желанию, а когда «само» накатит. На некоторых «само» не накатит никогда. Но это – вопрос желания, намерения и практики (как вообще все).

Насчет сурового реализма товарищи правы, конечно. Вообще, хорошо, что на свете есть «околоцигунские» и прочие граждане, чей опыт восприятия хоть немного выходит за рамки так называемого обыденного. От этого ощущение, что постоянно разговариваешь с ямкой, которую сам же перед этим и вырыл с целью сообщить ей очередной медицинский факт об ослиных ушах царя Мидаса, сменяется пониманием, что ты на самом деле сидишь на подоконнике распахнутого окна и разговариваешь с людьми, идущими по улице. Это большая радость – полноценный диалог.

А вопрос, как научиться задерживаться в игре дольше – это вопрос всей жизни. Я имею в виду, мы все этот вопрос так или иначе всю жизнь решаем (ну или не решаем и живем очень плохо, скучно и трудно), потому что умение не поддаваться сокрушительной заземляющей силе материального мира – это же не разовый фокус, а процесс, который должен идти всегда. Остановился – ушел на дно, выныривай и начинай все сначала.

Штука в том, что книжному Максу противостоять этой заземляющей силе довольно легко. И не потому, что он книжный персонаж, а потому, что его жизнь действительно наполнена вещами гораздо более важными, чем всякая «трудная взрослая жизнь». Не всем настолько везет – чтобы вот так сразу обрести свои прекрасные сверхценности, на фоне которых меркнет все остальное. Но «не везет» – это вовсе не означает «ничего не получится». Просто на первом этапе будет гораздо трудней. И в такой ситуации очень здорово иметь возможность обратиться за практическим советом к тем же «околоцигунским товарищам», например. Даже простейшие дыхательные практики делают с нами (людьми) такие чудеса, что пару лет спустя сами себя не узнаем. При том, что через пару лет – это по-прежнему будет только самое начало пути. Потрясающая перспектива.

Вопрос читателя: Как сейчас автор думает-видит-чувствует: «слизнуть судьбу» – действительно значит лишить кого-то шанса на бессмертие?

М.Ф.: Хороший вопрос.

Автор сейчас думает, что «Жалобная книга» – единственная его книга, которую он хотел бы отменить. Чтобы она исчезла отовсюду, включая читательские головы – и все.

Потому что эта книжка – неправда. То есть даже хуже – полуправда. Местами настолько достоверная, что вместе с этой достоверностью как по маслу идет и полная чушь – вот про это пожирание людей целиком, вместе с бессмертной душой, в частности. Штука-то в том, что способность «читать» других людей, «слизывать их судьбы» есть у многих; не в таком объеме и не с такой четкостью воспроизведения, как у книжных накхов, но все-таки это довольно распространенное умение. И одновременно вот это состояние полубесчувственности, отстраненности от собственной жизни – оно тоже очень многим знакомо. И у большинства читателей происходит мгновенное, полное узнавание по одному из этих пунктов, а то и по обоим сразу: точно! Правда! Все так и есть!

А оно не «точно» и не «правда». Наше узнавание обоих описанных состояний вовсе не означает, будто одно проистекает из другого. Эти штуки вообще не взаимосвязаны. Никак!

Не то чтобы автор сел на табурет, напряг гениальный мозг и всю эту пугающую хрень зачем-то выдумал, а теперь жалеет, что не выдумал чего-нибудь поинтереснее. Напротив, автор ничего не выдумывал, а радостно записывал все, что с условного неба на него валилось. В итоге автор написал книжку и был ею очень доволен, а какое-то время спустя внезапно пришел в себя, как после тяжелой болезни, отягощенной бредом и галлюцинациями. Просто болезнь эта протекала в пространстве текста, и бред с галлюцинациями (точнее сказать, морок) тоже касались только текста.

С тех пор автор с недоумением смотрит на эту страницу своей биографии и периодически спрашивает себя голосом дебильного мальчика из анекдота: «Мама, фто это было?»

Мама молчит. Не знает.

Пока мне более-менее очевидно только одно: эта книжка стала чем-то вроде выкупа из московского плена. В том смысле, что закончив ее, удалось наконец уехать из Москвы, где мы прожили 11 лет, и стоило только начать смотреть куда-нибудь в сторону с целью навострить лыжи, как обстоятельства тут же складывались таким образом, что уехать не удавалось. Как только вышла «Жалобная книга», так сразу все и сложилось. Мгновенно. И очень легко.

Зачем все это нужно было городу Москве – отдельный вопрос. Ответа на него у меня пока нет. Может быть, ей просто понравилось, как о ней написали в «Энциклопедии мифов», и она хотела продолжения банкета?

Зачем это было нужно автору, я тоже не знаю. Ну, разве что, опыт, чтобы больше мороку не поддаваться? Может быть, так.

Зачем это было нужно накхам, которых на самом деле нет? Интересный вопрос. По крайней мере, книжка уже столько лет назад вышла, а их все равно нет. И это хорошая новость.

Что же касается читателей, им просто следует относиться к «Жалобной книге», как к чужой выдумке (как вообще-то и принято относиться к беллетристике). Если не верить каждому написанному там слову, а просто получать (или не получать) удовольствие от описанной там странной истории, все сразу встанет на свои места: книжка как книжка. Интересная вполне. Общий наш с вами страшный сон, один на всех.

Нет, не сбудется.

Вопрос читателя: Мне кажется, (тогда еще, много лет назад показалось), что жадность накха – это жадность писателя. Острое любопытство к чужой жизни и желание войти в другого, и прожить его, если уж не к обоюдному удовольствию, то как придется. Это верно?

М.Ф.: Если уж прибегать к такой метафоре, то, скорее, жадность читателя, по-моему. Все-таки накх не создает биографию жертвы своими руками, а лопает, что дают.

Чашка шестая

«Няпиzдинг, сэнсэе»

Об осознанности

В этот раз мы решили просто поговорить – вся книжка «Няпиzдинг, сэнсэе» сложилась из разговоров, так почему бы не продолжить ее разговорами еще немного.

Можно считать, что к ней добавились дополнительные три-четыре страницы, такое вот уникальное издание.

А навел нас на эту мысль вопрос.

Очень простой, очень сложный, говорить об этом можно бесконечно, да так ничего не сказать и в то же время что-то сдвинуть в общей картине мироздания.

Вопрос читателя: Осознанность. Что это такое? Определенный вид восприятия? Способ фокусировки внимания? Осознанность – она либо есть, либо ее нет? Или бывают степени осознанности?

Я: Давай поговорим об осознанности как о состоянии. Готовых рецептов нет. Но есть одна штука, действительно общая для всех, и я очень хочу услышать, что ты о ней скажешь. Я говорю о наблюдателе. В какие моменты он вдруг берет и возникает. Как действует. Насколько он ты сам и насколько же не ты сам. Что у него от тебя есть и чего у него твоего совсем нет.

М.Ф.: То, что мы, не зная, какое подобрать слово, называем «наблюдателем», оно – «я» и есть. Никаких других «я» у меня при себе нету.

Потому что «наблюдатель» – это и есть сознание.

Отдельный интересный вопрос, почему мы вынуждены подыскивать название для этой штуки вместо того, чтобы просто назвать ее «я». Беда в том, что определение «я» уже занято черт знает чем.

Я хочу сказать, когда человек (и я тоже) говорит: «я», – он обычно имеет в виду свою личность, иначе говоря, ту часть себя, с которой его ум хорошо знаком.

Я бы сказал, что есть масса относительных «я» и только одно – абсолютное, что никак не отменяет присутствия относительных.

Да, хорошая поправка. Чего только не присутствует. И любое относительное «я» – очередная маска, дежурная личность. Хорошо если рожденная сознательно, под конкретную задачу, но, будем честны, обычно «получившееся само», т. е. сформированное совокупностью опыта, химии организма и прочих факторов – так вот, любое относительное, получившееся как бы само «я» человек обычно искренне принимает за чистую монету. И любое из этих относительных «я» обычно знакомо человеку куда лучше, чем «я» абсолютное, т. е. сознание. Потому что оно, сцуко, спит. И счастье, если видит при этом хоть какие-то сны – в смысле, имеет хоть какой-то контакт с происходящим здесь и сейчас.

Мне вообще кажется, что в том и состоит основная задача всякого проходящего квест «человеческая жизнь» – тормошить эту штуку. В смысле, наблюдателя. То есть себя. Ужасно интересно в этом смысле все устроено – все, натурально все вокруг заточено под более и более глубокое усыпление сознания. Но те, кому повезло однажды сформулировать запрос на его пробуждение, подтвердят, что благодаря самой постановке вопроса все усыплявшие прежде факторы, начиная с телесной немощи и заканчивая информационным полем вокруг, начинают работать на пробуждения сознания. Вектор развития события зависит от человеческой воли, иначе задача была бы невыполнима.

Для меня всегда самым интересным был вопрос, каким образом мы вдруг среди всех прочих «я» определяем то самое абсолютное? Если убрать гипотетического учителя с палкой, вышибающего на мгновение дух из ученика (я всегда считал, что именно это мгновение дает возможность встретиться с абсолютным «я», пока остальные в отключке), такого учителя еще пойди найди. А вот ты можешь рассказать, что, условно говоря, «вышибает дух» из тебя? Я сейчас, конечно, не о «пойти на перекресток, дождаться ветреного дня, задрать голову вверх и ощутить бездну у себя над головой». Я скорее о чем-то, довольно близком к игре в бисер. О некоем стечении обстоятельств, случайном или нарочном, которое пробивает не хуже палки учителя.

Ты понимаешь, какая штука. Я плохой отвечатель на такого рода вопросы. Потому что у меня с сознанием проблем никогда не было. Оно всегда было довольно близко к поверхности. И очень живое. Я хорошо помню свое раннее детство, когда я – это было именно «я». Очень слабенькое, беспомощное, как после тяжелой болезни (на самом деле, как потом оказалось, в ее начале, потому что человеческая жизнь – определенно тяжелая болезнь сознания), но совершенно живое. Скажу больше, никаких других «я» в ту пору не было. Потом они формировались натурально у меня на глазах. Я до сих пор помню многие процессы, вся разница между мной-сегодня и мной-тогда в том, что сегодня «я» лежит гораздо глубже под всеми этими… э-э-э… культурными слоями, зато оно обучено о себе говорить. И для «я» это спасение, потому что говорение – хорошая работа для сознания. В полной коме о себе особо не поговоришь. Строго говоря, почему мне так в жилу все эти писательские практики: пока я формулирую, я – это совсем я. Почти без вредных ароматизаторов.

Но в этом смысле люди очень по-разному устроены. Единственное, что действительно нужно всем – это паузы, уединение, возможность выскакивать из потока повседневности (в том числе и приятной, праздничной повседневности, а не только из каких-нибудь бытовых рутин).

Но соблюдение этого условия ничего не гарантирует, конечно.

Единственная гарантия – это воля. При условии, что она несокрушима, а это, увы, тоже не факт.

По-моему, это очень хороший ответ. Ответ «пишите, стараясь формулировать потщательнее» гораздо лучше, чем «идите в полночь на перекресток» и так далее. Хотя бы потому, что «пишите» – это не разовое действие, а довольно упорный и часто нудный труд.

Это не всем подойдет, я точно знаю. Более того, это подойдет очень и очень немногим.

Говорение, понимаешь, годится (наверное) чувакам вроде меня, у кого какой-никакой контакт с собой уже есть. С детства, когда он был чем-то само собой разумеющимся, а инструмента для обсуждения этого с собственным умом (слов) еще не было. Им есть, куда строить мост из слов. Но никакой мост не поможет тому, для кого пока нет другого берега. Это будет мост из чепухи, ведущий никуда. И, кстати, наличие множества таких мостов из болтовни-ни-о-чем дискредитирует и обесценивает подлинные мосты.

Советовать всем подряд писать – то же самое, что советовать всем подряд принимать психотропные вещества. Которые действительно очень полезны тем немногим, у кого все так удачно совпало, что и «я» более-менее не в коме, и химия организма такова, что вот это вещество обеспечит нужной силы удар. То есть один человек из, условно говоря, миллиона, получит просветление. Еще сто тысяч чокнутся, семьсот тысяч захотят продолжения банкета, остальные помрут. С писаниной не так очевидно, как с наркотиками, и последствия кажутся более безобидными, но тупик есть тупик, как бы он ни выглядел со стороны.

Писать полезно не всем. Вот просто не всем, поверь! Для многих это дополнительная активизация ума, и без того беспокойного. Антимедитация. Ничего смертельного (обычно), просто пустая трата времени.

Очень многие люди, которые помнят себя в раннем детстве (условно говоря, до пяти лет), вспоминают, как они могли подолгу сидеть, пырясь в одну точку. И как подолгу смотрели в окно, раскосив глаза, или напротив, скосив их к переносице. Все они помнят, что это было самым прекрасным и приятным состоянием, все сокрушаются, что с возрастом утратили и дар легко входить в это состояние, и привычку к такому занятию, и потребность в нем. Все с возрастом все чаще это вспоминают и пытаются воспроизвести (скорее, надеются, что со временем начнут пытаться, мы – люди, мы инертны). Все это я к чему. Да к тому, что многие дети умеют медитировать, как дышать. Может быть, вообще все, просто в разной степени. Может быть, не все (потому что все-таки очень разный уровень развития сознания у всех рожденных людьми), этого я пока просто не знаю.

Вот пишу тебе про медитацию и с ужасом вспоминаю, что многие люди, походившие в разные йога-студии и прочие семинары из серии «путь к себе», уверены, что «медитировать» – это «думать о хорошем». Мама дорогая! Тогда как медитация – это же остановка ума. Все знают, как трудно перестать думать, но трудно – если надолго. Все, кто пробовал, знают, что на пару секунд вполне можно задержать мысли, как дыхание. Этой малости может оказаться достаточно, чтобы столкнуться с «наблюдателем», осалить его, зафиксировать.

Это то, что может стать «другим берегом»? Ну, для начала?

…Я не знаю, что ответить на твой вопрос про «другой берег». В смысле, что будет совсем правдой. Наверное, правда в том, что для кого-то – да, отличное начало! А для кого-то – нет, разочарование и потерянное время. В чем эти, блин, красавцы (люди) действительно разные – так это в способах достижения внутреннего молчания. Кому-то, понимаешь, резкого перепада атмосферного давления в похмельное утро достаточно. А кому-то десятилетия практик до фени.

Тогда давай поставим вопрос вот как: что означает «тормошить»? Где еще можно столкнуться с внутренним наблюдателем? Ну вот учиться – в любом возрасте, причем желательно у учителей, а не самому, чтобы границы ставили извне, – это точно «тормошить». Для многих – ездить, хотя это тоже не универсальный метод. А еще?

Ездить, кстати, очень мало кому на пользу. К сожалению! Для большинства поездки – это информация-информация-информация, ум возбуждается, и «я» из-под его воплей вообще не слышно. Это не означает, что ездить не надо. Надо. Но не называть это «духовной практикой», а честно сказать себе, что это просто такое удовольствие.

А что насчет «разных степеней осознанности»? Существуют они или нет?

Степени осознанности! Это очень смешной вопрос, но одновременно и удачный. Потому что на него можно ответить: не степени! не степени, а сроки! Одна секунда каждый день – это уже немало. Минута осознанности в день – очень круто. Я не смеюсь сейчас. Просто настоящая осознанность – это гораздо сложней и глубже, чем кажется. Это не просто понимать: «сейчас я зол потому-то и потому-то, а вести себя надо так-то». Это – присутствовать в своей человеческой жизни полностью. И без посторонних.

…Многие, понимаешь, действительно считают «осознанностью» просто способность отдавать себе отчет в своих действиях (их мотивах, причинах и т. п.) Но это вовсе не осознанность, это дисциплина ума. Штука совершенно необходимая, кто бы спорил (хотя, кстати, далеко не всем, разные бывают люди). Но осознанность – это совершенно другое. Она не имеет отношения к уму (и поэтому протискивается в редкие щели его молчания). Осознанность имеет отношение к совершенно непознаваемому. Причем непознаваемому для ума, который – просто инструмент познания мира, обычно рассказывающий себе, что он и есть владелец инструмента, заказчик. Ну и обслуживает собственные интересы, работает на себя. Вот поди объясни такую штуку при помощи ума (который необходим для формулировок) людям, которые будут все это читать тоже при помощи ума. Все равно как заключенным через стенку перестукиваться – только когда охрана дремлет.

Этим, собственно, мы и занимаемся во время подобных разговоров. Наши «наблюдатели» перестукиваются через стенку. А охранники (наши умы) вопят: это просто так шум, потому что в здании старые перекрытия и вообще крысы! Не слушайте! Это не значит ничего! Вот, кажется, только этим я и занимаюсь: стучу во все стены подряд, пока бдительная охрана (умы читателей) уверяют их, что никакого смысла в этом стуке за стеной нет.

Чашка седьмая

«Ключ из желтого металла»

О Праге и об игре

История о настоящем баловне судьбы, между прочим.

История о том, как им стать, как удержаться на этом поприще и как продолжать доверять себе, миру и вдохновению даже тогда, когда смысл жизни, такой очевидный, оказывается не внутри и не снаружи, а где-то в неуловимом фокусе, неверном и дрожащем, как солнечный заяц.

Заяц мечется, скачет, не дается в руки, но воспламеняет все, на чем задержится чуть дольше, чем на минуту.

«Пусть играет, пусть. Пусть пугает, пусть сбивает с толку, пусть не разъясняет правил, – шептал я, прислонившись спиной к теплым от солнца камням Тынского храма. – Только бы продолжал играть, лишь бы Ему не надоело, хоть бы не передумал, не отвлекся на что-нибудь другое, потому что я уже не хочу жить как-то иначе. И, кажется, не смогу».

Очень полезное, между прочим, заклинание, и очень сильное.

Но, по моей прихоти, говорить я сегодня буду только об одном герое этой книги, а также герое сотен других книг. Я в нем живу, в этом герое.

Это заклинание, обладающее неимоверной силой, – потому что Он играет всегда, даже если отвлекается на что-то другое, – точно так же верно для Праги-как-героя, в которой разворачиваются эти события и еще множество других событий других книг. Она играет всегда.

Я живу в ней уже шесть лет, видел ее всякой, даже с высокой водой.

А до того – пробирался по ее узким и темным улочкам на множестве страниц прочитанных книг. Поэтому когда я здесь поселился, я некоторое время чувствовал себя эдаким книжным героем – такое иногда бывает в осознанных снах, ведешь себя сквозь реальность, в которой возможно все, и в то же время понимаешь, что это просто чей-то роман, отличный, к слову, роман, то ли детектив, то ли мистика, то ли кулинарно-архитектурный справочник, а ты в этом пространстве – как рыба в воде, но в любую минуту может случиться все, что угодно.

В Праге вообще хорошо побыть литературным персонажем.

Потому что у литературного персонажа непременно есть автор, и бывает очень интересно проследить за этим самым автором из пространства той книги, которую он пишет. Потому что автор, разумеется, тоже я.

А Прага – пространство, декорации и самый честный игрок на свете.

Я жил в чрезвычайно интересных городах. Некоторых – несомненно литературных. Я имею в виду города, которые активно вмешиваются в книги, где хотя бы упомянуты. Вот Питер, например. Абсолютно литературный персонаж. Но с ним играть надо очень аккуратно, хотя бы потому, что он довольно часто жульничает.

Венеция – не просто жульничает, она получает от этого огромное удовольствие.

А Прага играет предельно честно. Вот какие правила сам установишь, такие и будут. Она как тот ангел-хранитель из анекдота: «Так, жена – стерва, начальник – козел, дети – грубияны. И зачем ему все это? Но выполнять придется».

Скажешь Праге – хочу мучиться и видеть за каждым фонарем беспросветную тьму! Пожалуйста. Вот тебе мучения, вот тьма, все, как скажешь.

Скажешь – хочу мистики бессмысленной! – будет мистика бессмысленная. Скажешь – хочу смысла в каждом жесте, в каждой тени, – будет смысл.

Удивительное место.

Собственно, я совершенно уверен, что нигде больше ключ от дверей Гекаты найтись-проявиться не мог. Такое место. Кладешь слова – получаешь живое.

В этом смысле Прага – какой-то дальний родственник из клана Аддамсов. Чем эта семейка так прекрасна и притягательна? Да прежде всего тем, что их декларация совершенно не расходится с действительностью, во-первых, а поддержка членов семьи всегда абсолютна – во-вторых.

«Кальпурния Аддамс! Венсди все про нее знает, она ее просто боготворит. Кальпурния танцевала голой на площади и соблазнила священника, после чего была сожжена на костре как ведьма. Но вы, пожалуйста, не беспокойтесь, мы Венсди сказали: сначала закончи колледж».

И дело совершенно не в том, что они – маньяки-убийцы, хотя они (и Прага тоже), несомненно, маньяки-убийцы. Маньяк-убийца Дебби, которая не в силах признаться самой себе, что ей нравится убивать, никак не вписывается в клан и терпит полное поражение – потому что постоянно требует считать ее милой пай-девочкой, которую просто поставили в невыносимые условия.

Прагу нельзя поставить в невыносимые условия. Она сама кого хочешь в такие условия поставит.

Но она умеет играть.

И она очень азартный и честный игрок.

Причем, как всех действительно очень сильных игроков, процесс ее волнует гораздо больше, чем результат.

Можете как-нибудь попробовать встать под Орлоем или на узкой улочке и как можно убедительнее предложить: «пошути со мной».

Мало не покажется.

А теперь вопросы.

Вопрос читателя: Пан Болеслев очень убедительно просит у Фила ключ, рассказывает душераздирающую историю о близнецах. Вполне понятно, что Фил готов отдать ключ, который изначально не был чем-то жизненно важным для него. Но оказывается, что так делать ни в коем случае нельзя. Вопрос: как??? Как отличить то, что ни в коем случае нельзя отдать кому-то, оно предназначено тебе, оно для тебя, и ты для него – как ключ и замок – от того, чем нужно и можно поделиться, чтобы поддержать, спасти другого.

История ведь не о том, что «не дай никому ключ». То есть понятно, что ключ настоящий всегда создаешь сам. Но при этом изначально-то ему представляет Болеслев ситуацию так: у тебя есть то, что для меня является желанным ключом. Помоги. И если бы не сон, то естественно в этом случае таки помочь. Как не отдать свои ключи, кому не надо (бесполезность их в данном случае очевидна, но ведь бывает и правда ключ в твоих руках), но при этом же не превратиться в жлоба, который просто никому ничего никогда?

М.Ф.: Ну так нет же единого рецепта для всех. Потому что единого рецепта для всех не бывает. Все остальное бывает – то есть вообще все, прикиньте: драконы, черти, ангелы, колдуны, инопланетяне, подснежники в декабре, священный Грааль, лиловые динозавры и неразменные пятаки. Но только не универсальный рецепт правильного поведения во всех ситуациях. Человек рожден на этой прекрасной земле специально для того, чтобы пробовать, ошибаться, рисковать, набивать шишки, все портить, спасать ситуацию в последний момент, погибать под руинами, воскресать и сразу садиться на кнопку на глазах у заинтересованной публики, прибывшей полюбоваться воскрешением. Если кто-нибудь скажет вам, будто обладает тайным знанием, позволяющим избежать подобных ошибок, сразу вызывайте санитаров.

Как говорил персонаж другой книги, которую мы будем обсуждать не сегодня, а когда-нибудь потом: «Горе тому, кто посвятил себя изучению магии и при этом не знает, что такое вдохновение!» Только «изучением магии» следует считать не манипуляции с волшебной палочкой, а всю человеческую жизнь в целом. Потому что именно этим мы с вами тут и занимаемся, хотим того или нет. Такие вещи о себе лучше знать, потому что осознание их придает дополнительную глубину и смысл всем нашим поступкам, включая ошибки, которые, повторю, совершенно неизбежны.

А теперь, когда мы с вами худо-бедно смирились с отсутствием универсального рецепта, я вам его все-таки дам. Это очень простой рецепт, хотя на практике часто оказывается трудновыполнимым: следует слушать свое сердце и одновременно – весь мир. Поодиночке эти советчики могут ошибаться (вернее, быть неправильно понятыми), но в дуэте никогда не подведут. И полезный разъяснительный сон пошлют, будьте покойны. Ну или еще каким-нибудь способом выскажутся, с учетом способностей и склонностей клиента. И слушая их, в «жлоба» не превратишься, этот минимум нам гарантирован. Потому что жлоб уж точно руководствуется в своих решениях не сердцем, а личной корыстью. Ну или просто реализует хватательный рефлекс. Получив совет слушать сердце, жлоб будет гыгыкать или вежливо кивать, в зависимости от полученного воспитания, но в любом случае не поймет, о чем вообще речь.

И напоследок хорошая, обнадеживающая (хоть и разочаровывающая отчасти) новость. Пока человек не готов слушать свое сердце и весь мир, хрен ему в руки попадет мало-мальски серьезный ключ. Максимум – иллюзия, будто такой ключ у него есть. Но какая разница, как распорядиться иллюзией, от которой никакого проку, кроме дополнительного повода поговорить?

То-то и оно.

Вопрос читателя: У меня есть просьба к автору: еще раз поговорить о том, когда дверь – не дверь.

М.Ф.: Штука в том, что дверь – всегда дверь. Зачем усложнять? Просто за разными дверями нас ждут разные вещи. Дверь – хороший символ, понятная метафора, но это совершенно не гарантирует, что наши ожидания, связанные с дверью, непременно будут оправданы.

Ожидания – это та еще бомба, честно говоря. Знали бы вы, как много настоящих чудес и шансов упускает каждый человек в те моменты, когда сталкивается с чем-то, не соответствующим его ожиданиям. А за дверью они скрывались, или просто посреди улицы валялись – дело десятое.

Вопрос читателя: Нужно ли было стрелять в Абалкина?

Спрашиваю потому, что, кажется, в какой-то из книг уже было об этом.

М.Ф.: Не помню, честно говоря, в какой книге и что именно было на эту тему, и Абалкин, вообще-то, не имеет отношения к предмету текущего разговора, но стрелять в него, конечно, было не надо. Стрелять вообще лучше пореже, хотя руки порой чешутся, я понимаю это, как никто.

Но вообще, для меня «Жук в муравейнике» (любимая моя книга Стругацких, пожалуй) – такой символический роман о несостоявшемся просветлении, где Экселенц – ум, который, как известно, охотней убьет носителя и себя вместе с ним, чем согласится допустить выход на новый уровень развития, где ему (уму) будет отведена служебная роль.

Вопрос читателя: Мне показалось, что в книге фактически никто и ничто не противодействует Филиппу? Это же удивительно!

М.Ф.: Неудивительно!

Все препятствия создаются на его пути исключительно для того, чтобы еще больше раззадорить, чтобы он не бросил свою затею, то есть – помогают.

Так, кстати, всегда кажется, пока смотришь на чужие приключения со стороны. Потому что главное противодействие обычно идет изнутри. Да и внешние противодействия чаще всего – просто наглядная материализация последствий внутренней борьбы. Мы (люди) всегда меняем мир (как минимум, ближний), и редким счастливчикам удается делать это сознательно, хотя бы иногда.

Мне кажется, с книжными персонажами все-таки проще, потому что у читателя есть возможность за их внутренней борьбой проследить. Но это почему-то не помогает. Видимо, люди склонны обесценивать чужую внутреннюю борьбу, особенно если она не сопряжена с необходимостью ходить на постылую службу и прочими проблемами такого рода.

Вопрос читателя: А если бы из двери выскочил Ктулху и всех сожрал? В чем секрет, как открывать двери, чтобы Ктулху не вылез? Это Филипп – такой особенный, правильный парень (да, я думаю, что и это тоже. В конце концов, он же смог вывести автобус!) Или это просто – хорошая, правильная дверь? А как ее отличить от условно «плохой», за которой – беда?

М.Ф.: Если и есть секрет, то он совсем простой: поменьше думать о Ктулху. Ну, то есть на самом деле вообще о нем не думать. А если думать, то не испытывая страха, как о нейтральном погодном явлении. Ну да, может за дверью обнаружиться ветер, дождь или Ктулху, нормально, работаем с тем, что есть.

Потому что Ктулху страшен, только пока мы его боимся. Точнее так: Ктулху – это порождение нашего страха. И пока мы находимся в его власти настолько, что не можем прогнать его образ из собственной головы, никаких дверей нам открывать не следует. Даже дверь уютной домашней уборной, особенно в темноте. Потому что Ктулху, несомненно, уже там. Доедает наш месячный запас туалетной бумаги с запахом маргариток.

Сперва бесстрашие, основанное на полном и беззаветном доверии ко всему происходящему с нами, а потом двери. За всякой дверью, открытой в страхе перед бедой, нас будет поджидать беда. Это очень важное правило техники безопасности. Хотя соблюдать его бесконечно трудно, это я понимаю совсем не абстрактно, а опираясь на опыт – собственный, в том числе.

Вопрос читателя: Как и когда открылась дверь в этой (нашей) реальности? Она открылась?

М.Ф.: Она еще открывается. Это очень долгий процесс (все самые важные события парадоксальным образом растянуты во времени и не могут считаться окончательно свершившимися еще долгие годы после своего завершения). И каждый из нас может помочь его правильному течению – доверием к процессу и личным бесстрашием перед ним, о котором мы тут так много говорили.

Чашка восьмая

«Властелин Морморы»

О важности хорошего вкуса

«Многие говорят правду. Но в отсутствие вкуса это – сплошная беспомощность».

Чарльз Буковски

Давно, знаете ли, пора.

И дать мое определение вкусу, и поговорить о том, почему вкус – это так важно, чуть ли не решающе. Если у человека есть вкус, у него есть шанс выбраться из самой незавидной ситуации – не просто живым, живыми многие выбираются, но целым.

Если исходить из самой тяжелой и самой насущной задачи, которую необходимо решить человеку в течение своей жизни, то воспитание вкуса – как раз и будет тем самым универсальным инструментом, который для этого отлично приспособлен.

А задача эта очень проста: проживая все травмы жизни, пережить травму смерти.

Я уже много раз говорил о том, что такое травма, скажу еще раз: любая травма – это нарушение целостности. Неважно, физическая или эмоциональная, первое, что мы чувствуем при получении травмы – мы чувствуем разрыв собственной целостности. Это выражается в утрате связи с самим собой, в обесценивании себя и всего своего опыта (какой вообще в чем смысл и прок, если сию секунду так больно), в панических и хаотических реакциях.

Вы спросите, при чем тут вкус. А вот при чем.

Каким образом при получении травмы восстанавливается целостность?

Как можно вернуть себе же свою ценность, ведь к этому (сию секунду, когда больно) нет никаких предпосылок, никаких оснований.

Если тебя, слабак, можно ранить так сильно, ты – не ахти какая ценность. Вообще-то.

А теперь подумайте минуту, что, собственно, обслуживает эстетическое чувство. Прежде всего и перво-наперво. Избыточную, неоправданную, легкоразрушаемую красоту, которая не несет никакой функции, кроме отражения гармонии – в той или иной степени.

Смогли бы мы обойтись без всего того, что связано с понятием «хороший вкус»? Без музыки, сложной к восприятию. Без живописи, не имеющей никакого утилитарного назначения, той, которая не часть декоративно-прикладного искусства, а которая – все вот эти вот направления и стили, часто вообще не воспринимаемые ничем, кроме какого-то странного пятачка сознания, да и тот – то потухнет, то погаснет. Без красоты, которая не обслуживает функциональность.

Да обошлись бы. Выжили бы. Для выживания что особи, что вида – в красоте нет необходимости, она всегда появляется тогда, когда грань «лишь бы выжить» смещается в сторону «а что еще, кроме просто выжить».

К ценности этой не-функциональной красоты нет никаких оснований. И все же мы не сомневаемся в ее ценности, если у нас развит вкус.

…Вкус – это воспитание внутри себя стержня, который дает возможность отделить себя самого, свои потребности, страсти, страхи, все сиюсекундное – от чего-то, что больше, чем просто потребность, просто сиюсекундная эмоция. Отделить гармонию от пользы. И не требовать, чтобы гармония непременно была полезной, применимой лично к нашим нуждам, хотя наоборот – почему бы и нет, дело не лишнее.

И вот когда ребенок видит красоту в окружающем мире, красоту, которую он может узнать и объяснить, почему это красиво – это тоже очень важный момент, он связан с усвоением опыта и эмоций – у него воспитывается вкус. Он начинает разделять «это красиво» и «я это хочу для себя (потому что это поможет мне выжить)». Он начинает присваивать ценность тому, что лично для него его персональной ценностью не является.

Начиная с узора на крыльях бабочки и заканчивая Саграда Фамилия, невозможному с точки зрения архитектуры собору в центре Барселоны.

Удивительное дело, но тем, кто это умеет, гораздо легче при травме восстанавливать собственную целостность и ценность. Не говоря уже о том, чтобы видеть эту целостность и ценность в окружающих.

Умение разделять гармонию и пользу, умение восстанавливать целостность своего «я» в считанные секунды после нанесенного удара – это куда важнее и серьезнее, чем умение не получать эти самые удары. Потому что даже если избегать травматических ситуаций всю жизнь, рано или поздно столкнешься с потерями, с болезнью, со смертью, наконец.

Чем, собственно, занимается Лаздей, человек, лишенный вкуса напрочь, с моей точки зрения.

(По определению автора, он еще и садист, но даже если убрать его садизм, все равно останется тот самый кадавр Выбегалло, единственная цель которого – захватить побольше материальных ценностей, закуклиться и остановить время. Только бедняга Лаздей даже на это не способен по той простой причине, что ему нужна публика. Он не способен оторвать себя от фона, на котором он выигрышно смотрится, потому что сам по себе в собственных глазах этот горе-маг не имеет никакой ценности. Это удивительно, но это так.)

Лаздей удовлетворяет самый простые, самые детские потребности. Ему необходимо кормить собственную значимость – иначе она съест его самого. Ребенок, объятый чувством собственной значимости, моментально доводит до сведенья окружающих все свои потребности – потому что сам не может их удовлетворить, он не может сам поесть, сам успокоиться, часто даже заснуть сам не может. По мере роста (и воспитания вкуса, если повезет) ребенок учится знать, что если он чего-то хочет, неудовлетворение этого желания его не убьет. Можно подождать, можно чем-то и поступиться – и это не убавит твоей собственной ценности, наоборот.

Так вот, Лаздей, бедолага, застревает в том состоянии, в котором отказ окружающих удовлетворять его потребности означает умаление его ценности. Если у кого-то есть, а у него нет – он хуже, беднее, обделеннее. Не умея отделить ценность от пользы, он совершенно искренне ни во что не ставит, к примеру, силу человеческого духа. Не говоря уже о таких вещах, как привязанность и сострадание.

Жалкое, должен я сказать, положение.

Тотальная зависимость от людей, которых ты сам же и презираешь.

Что может быть беспомощнее.

…И ответы автора. В том числе и про вкус. Тут интересно вышло. Я получил ответы раньше, чем написал текст. Поэтому пусть у вас будет два варианта определения вкуса. Пусть у нас всех будет два варианта. Они оба более чем правдивы, но дают возможность более широкого охвата. Вообще, метафора (а вкус из тех понятий, что можно объяснить только метафорически) – ключ к пониманию мира. А метафора без широкого охвата невозможна как прием.

Вопрос читателя: Возможно ли было жителям Морморы «проснуться» самим, если бы не добрый дядя Джуффин? Потому что когда Джуффин рассказывает о «параде-алле», устроенном на улицах Морморы, то оно ж даже смешно. Но понимаю, что без его ироничного голоса за кадром, а в твоем собственном сне было бы не до смеха. И все же – они могли бы сами освободиться из этого кошмара?

М.Ф.: Нет, я не думаю, что жители Морморы (на самом деле, не Морморы, конечно, а вольного города Гажина) могли бы сами освободиться от кошмара. И «добрый дядя Джуффин» – это в данном случае не совсем правильно сказано. Акцент в данном случае следует делать не на том, что дядя Джуффин именно добрый. Для дела важно, что он умный, умелый и азартный. И очень могущественный. Это, собственно, всех и спасло. Штука в том, что человек обычно не в силах самостоятельно справиться и с гораздо меньшим страхом. С такой пустяковой проблемой, как, скажем, боязнь пауков к специалистам идут. А если не идут, продолжают бояться пауков всю жизнь. А теперь вспомните, что жителей Гажина били страхами адресно, по самым уязвимым местам. Бороться с этим страхом смогли единицы. Сколько призраков людей, убитых Лаздеем Махикалой за попытку сопротивления, в финале собралось в местном Тайном Сыске? То-то и оно. Вот таков процент горожан, обладающих достаточной силой духа, чтобы противостоять страху. Думаю, пропорция вполне правдоподобная, если не оптимистическая: на активное и добровольное (то есть, без приказа сверху о всеобщей мобилизации) сопротивление злу, к сожалению, всегда способно меньшинство. Добавим, что этим людям не хватило знаний и могущества, чтобы победить наваждение, так партизанам часто не хватает оружия, чтобы эффективно бороться с оккупантами. Так что нет, без посторонней помощи жители Гажина это зло не одолели бы; другое дело, что не будь Джуффина, за дело пришлось бы браться каким-нибудь другим специалистам, как минимум того же уровня. Иных шансов нет.

Вопрос читателя: Почти в самом конце Джуффин говорит о тайне паутины на небе Темной стороны, которую сотворил Лаздей. Из этой паутины Джуффин потом сплел Макса?

М.Ф.: Хорошая идея. Но нет, насколько мне известно, никто никого из паутины не плел. Паутина эта нужна для других целей, она – инструмент сохранения или, напротив, искажения участка реальности, соответствующего данному фрагменту Темной стороны. Мне кажется, знать такие подробности о мироустройстве интересно вне зависимости от того, связаны ли они с технологией рождения главного героя.

Вопрос читателя: Что же такое – вкус? Как бы это объяснить красавцу Лаздею?

М.Ф.: Что касается хорошего вкуса, мне кажется, тут есть (как минимум) два уровня. На глубинном уровне хороший вкус – это сочетание способности ощущать движение потоков энергии и потребности находиться в гармонии с этими потоками. На поверхностном уровне хороший вкус – фишка сугубо социальная, то есть сочетание знания о том, что в данном обществе в данную эпоху считается проявлением хорошего вкуса и умения применять свои знания на практике. На поверхностном уровне вкус легко (ну, относительно легко) воспитуем – соответствующее образование, внутренняя дисциплина, практические занятия, короче, и сорока лет не пройдет, а хороший вкус у нас уже есть!

Думаю, что и на глубинном уровне вкус вполне воспитуем, потому что, по идее, существуют всякие практики, которые развивают способность ощущать движение потоков энергии. Ну а что касается потребности, всякий получивший опыт гармонии, будет стремиться его повторить, потому что гармония – это наслаждение.

Возвращаясь к нашему Лаздею, я внезапно понимаю, что развивать в нем вкус наверное лучше не надо. Потому что садист с плохим вкусом хотя бы со стороны (пока он за нас не принялся) смешон. А садист с хорошим вкусом обаятелен. Зачем нам обаятельное зло? Чтобы нам было приятно, когда оно нас пожирает? Спасибо, не надо. Предпочитаю иметь возможность поржать напоследок (и возможно, таким образом победить пожирающее меня зло).

Возникает закономерный вопрос: но если можно развить вкус на глубинном уровне, там, где энергии так сладки, а гармония упоительна, почему бы не сделать это с Лаздеюшкой? Совершенно невозможно оставаться садистом, сливаясь с гармонией.

Так вот. Плохая новость состоит в том, что мировой гармонии нет никакого дела до наших представлений о добре и зле. На то она и гармония, чтобы включать в себя абсолютно все. Все потоки силы, всех существ, преобразующих эту силу в действие и строящих этим действием себя. Я хочу сказать, что можно наслаждаться гармонией, будучи садистом. И человек, по каким-то причинам попробовавший однажды такой способ, вряд ли согласится измениться, потому что наслаждаясь мучительством, он одновременно наслаждается своим местом в общем космическом танце, а от таких ощущений добровольно не отказываются. Отдельный вопрос – с какой стати человек попробовал именно этот способ? Почему не выбрал наслаждаться чем-нибудь более приятным и безопасным (для окружающих)? Но штука в том, что никогда мы не открыты для диалога с миром в такой степени, как в раннем детстве, и первый, самый сильный и впечатляющий опыт, полученный в практически бессознательном состоянии – вполне лотерея.

Поэтому очень часто оказывается, что уже к трем (например) годам человек обладает персональным опытом достижения гармонии. И, совершенно не осознавая этот опыт, будет сражаться со всем миром за право оставаться таким, каким стал благодаря этому опыту. Другое дело, получится ли у него. Это зависит только от личной стойкости. Многих жизнь ломает, и они становятся нормальными, очень несчастными, не очень жизнеспособными людьми. Ну, зато не садистами. И, увы, не святыми. И вряд ли уже когда-нибудь узнают, кем могли бы стать.

Вот кстати, что наверное на самом деле имеют в виду, когда говорят о «предназначении». Обрести предназначение – это принять ту форму, в которой у нас лучше всего получилось ощутить гармоничное течение космоса и стать его частью. Какая-то часть человека помнит этот опыт и тычется наугад, силясь его повторить. Мало у кого получается на самом деле. Очень мало у кого.

Дух живет, где хочет. И если есть зло (то, что мы считаем злом) – значит, оно пока включено в полный божественный комплект мироздания. И значит, есть злодеи, объективно находящиеся на своем, правильном месте. Я так не играю, конечно, но оно так есть.

В идеале, воспитание должно начинаться на том этапе, когда процесс вписывания в мировую гармонию еще можно перехватить и взять под контроль. Лаздей слишком поздно попал к Джуффину. Не повезло.

Может быть, были бы у него шансы с существом гораздо более опытным и могущественным. Которое могло бы (и захотело бы), например, пересечь Мост Времени и вмешаться вовремя). Теоретически шансы есть у всех. Но иногда – исчезающе малые.

Чашка девятая

«Простые волшебные вещи»

Об очевидном и неочевидном опыте

В эту же книжку, помимо «Простых волшебных вещей», входит повесть «Тень Гугимагона».

Что объединяет эти две истории?

Ну, например, то, что в обоих случаях обучение происходит не методом получения сразу рабочего и полезного навыка (как это обычно бывает во всех остальных книжках цикла Ехо: 1. мне дается инструкция – 2. о, я это умею – 3. я с успехом это применяю. Может быть, я как-нибудь еще распишу довольно нетривиальный способ «вырастания» героев цикла, но не в этот раз). Так вот, не методом получения сразу рабочего и полезного навыка, а методом получения бесполезного на первый взгляд и даже травмирующего опыта.

Оба случая происходят не с Максом – ему такой способ обучения недоступен вплоть до «Неуловимого Хаббы Хэна». В первом случае опыт, который ему пока некуда деть, получает Шурф, а во втором – горе-капитан, наследник волшебного платка, придающего невероятную убедительность всему сказанному.

Тело Шурфа (без ведома Шурфа) используется для путешествия между мирами, причем сам Шурф этот опыт не получает (но получает его тело, что важно), более того, в процессе этих путешествий получает массу неприятнейших впечатлений и переживаний. Капитан корабля внезапно обретает навыки оратора-гипнотизера, но лишается их начисто, как только утрачивает талисман.

И вот тут-то бы и поговорить об обучении как таковом.

Нужно, конечно же, быть Шурфом Лонли-Локли, чтобы опыт, который получило тело, остался тем не менее при Шурфе и был отложен в некое хранилище, тщательно помечен «воспользоваться при случае» и никоим образом не протрачен и не забыт. Шурф, как известно, совершенство в смысле воли и организации.

Во втором случае опыт получает куда менее волевая личность, и ему необходим непременный талисман на замену, чтобы хоть как-то исправить ситуацию, в которую его завел заемный, присвоенный навык. И тем не менее можно быть уверенным, что имея талисман, он, скорее всего, благополучно убедит набранную команду, что все отделались очень дешево, а то и наберет себе все-таки доброхотов на то самое плаванье, в которое хотел пуститься. То есть та кроха опыта, которую он получил с присвоенного навыка, будет пущена в ход по крайней мере один раз.

Вот это то, чего большинство из нас совершенно не умеют делать, потому что обучены совсем другому.

Современная педагогика уже много лет пользуется многократным повторением как наилучшим способом освоить материал. И это работает в математике, живописи, спорте – оттачивается один и тот же, многократно один и тот же жест, пока не встанет так хорошо, что превратится в навык, после чего на него можно ставить новый жест и оттачивать уже его.

Но как только речь заходит о жизненном опыте, эмоциях, судьбе – это правило почему-то перестает работать.

Очень мало кто воспринимает эмоции как результат, как схему, которую можно воспроизвести. При том, что получать эмоции как результат мы все отлично умеем. Огромное количество ссор, например, основным продуктом имеет эмоции, которые другим способом не получить, но спросите десять человек, ради чего они ссорятся, и девять из десяти скажут вам «чтобы донести до партнера то-то и то-то», «чтобы улучшить отношения», «чтобы попустило наконец». Особенно, если это эмоции не положительные, а отрицательные – никто не хочет признаваться, что жаждет отрицательных эмоций, это не принято. Но получает. А поскольку отрицает получаемое, результат в целом выходит куда ниже, чем он есть на самом деле. Вернее, воспринимаемый результат получается куда ниже, чем он есть на самом деле, зато невоспринимаемый – растет как снежный ком, и в итоге мы получаем состояние «все плохо», оставаясь якобы в неведенье, откуда же он взялся. Опыт набирается, но мы не можем им пользоваться сознательно. Зато прекрасно пользуемся несознательно. А поскольку в сутках только двадцать четыре часа, то мы очень часто в итоге понятия не имеем, на что они у нас ушли. На эмоции? Бросьте, эмоции не в счет.

Но если бы Шурф из случившейся с ним истории вынес бы только «какой-то гад со стороны сотворил со мной отвратительную вещь, хорошо, что все благополучно закончилось, больше я не хочу об этом думать» – он никогда не начал бы путешествовать между мирами. Правда, тогда бы это был не Шурф.

У Шурфа Лонли-Локли, с его предельной концентрацией, есть одно качество, которое из просто обучаемого человека превращает его в эталон результативного обучения.

Это его доля во всем, что с ним происходит, даже если он при этом без сознания. Что бы с ним ни сотворили, он всегда определит ту часть, которую творил он сам – и всегда запомнит, что именно он делал и с каким результатом.

Собственно, это и есть судьба. Или по крайней мере хороший способ ее построить.

Ну и вопросы-ответы.

Вопрос читателя: Макс говорит Меламори о том, что в случае, когда хочешь на что-то решиться, помогают две вещи – упрямство и судьба. С первой вроде все понятно, а как насчет судьбы? Есть ли какой-то способ понять, чего она от тебя хочет? Что делать, если в месте, где находишься, не слишком приятные условия существования уже созданы, а в каком направлении оттуда двигаться – еще непонятно?

М.Ф.: Что тут скажешь – слушать надо, что говорят. А говорят, к сожалению, часто довольно невнятно – с нашей точки зрения, точки зрения людей, которым приходится вот прямо на ходу, с середины, учить язык, на котором говорит с нами реальность. Совершая ошибки, набивая шишки, но и успехи делая немалые (тот факт, что мы все еще живы – это тоже большой успех). На самом деле, если быть внимательным, всегда можно увидеть в хаосе окружающих обстоятельств события, отвечающие на наш главный внутренний вопрос, подталкивающие и подсказывающие.

У меня в последние годы самая любимая техника – просто спрашивать вслух. Вот так честно, вслух, формулировать: «Я не понимаю, что делать, подскажите». Тогда ответы становятся гораздо более четкими, захочешь – не ошибешься.

Хотя иногда требуется очень много мужества, чтобы эти ответы принимать. Они не всегда желанные.

Еще один технический секрет. Штука в том, что следование своей судьбе (призванию, предназначению, как хочешь назови) дает силу, а отказ от следования ей – опустошает. Очень часто, к сожалению, это становится заметно только когда мы уже превращены в руины. Поэтому тут нужна огромная чуткость. Состояние, которое чаще всего называют «вдохновением», а мне удобней (потому что точнее) называть «горением внутреннего огня» – признак того, что мы на верном пути. Не нужно ждать, пока станет совсем худо. Одно только отсутствие внутреннего огня – признак, что мы заблудились. Чем раньше начнем искать развилку, где это произошло, и менять путь, тем лучше.

Я: Я бы добавил еще, что первым признаком утраты вдохновения – до самого вдохновения часто не доходят, многие вообще не знают, что это такое, – является отсутствие любопытства. Отсутствие не уверенности даже, а хотя бы надежды, что если задать вопрос, получишь на него действительно интересный ответ. Вот когда это исчезает (обычно еще в школе) – нужно очень быстро что-то делать, а то покроешься коркой в два счета, какой уж там огонь.

М.Ф.: Мне кажется, очень точно про любопытство.

А вдохновение, конечно же, всем (ладно, почти всем) знакомо по детству – когда игра увлекает настолько, что забываешь вовремя прийти домой, это оно и есть. Внутренний огонь. К сожалению, в рамках современной культуры, его принято гасить – из так называемых разумных соображений. Большая часть процесса умерщвления, именуемого «воспитанием» именно про это. И, как ни жестоко это звучит, выживают (не умерщвляются) только сильнейшие. Те, чей внутренний огонь настолько велик, что скорее допустит гибель своего обладателя (лучшие из нас действительно часто умирают молодыми), чем согласится погаснуть.

Это, понимаешь, такая штука… в детстве этот внутренний огонь горит как бы отдельно от тебя. Он как будто сам по себе, ты не умеешь его ни вызвать, ни управлять им. Настоящее вдохновение – как мастерство. Ты зовешь – и оно приходит. Ты можешь мобилизоваться на что-то, можешь пригасить его, знаешь, как поддерживать. В детстве тебе только показывают, что такое внутренний огонь, что такое состояние, когда он возникает. После этого нужно сделать усилие, чтобы поместить его в себя. Кому-то везет – и они это делают нечувствительно, в игре-обучении. А кому-то – нет. И «уходит детство» равно «уходит вдохновение».

Опыт есть опыт. По крайней мере, мы все можем вспомнить, как это бывает. И знать, чего именно нам не хватает, когда его не хватает. А его не хватает всегда. Мне кажется, кстати, здесь (в реальности, данной нам в ощущениях) это вообще главная фишечка, общая схема работы: получить всего много и даром, насладиться, утратить, нажить негативный опыт, исключающий возможность возвращения дара, вернуть его, вопреки почти полной невозможности, на новом уровне, все танцуют. Здесь, по-моему, абсолютно все так устроено.

Похоже на то, да. Обучение – ни к черту. Педагоги давным-давно вывели, что разовый опыт – почти ничего не дает, необходимо множество повторений, постоянное возвращение к новому знанию, вот тогда оно усвоится. Отлично работает в хорошей школе. Но! Почему-то никто не применяет это к жизненному опыту! Почти никто! Самое большее – совет «хвалите ребенка». Не «дайте ему пережить снова и снова то, за что вы его похвалили», а «хвалите его»!

Ну вот здесь – так. Почему-то. Будь я автором этого проекта, можно было бы сейчас сказать, что доживете до моих лет, поймете, в чем была фишка. Ну, черт его знает, может и поймем.

Вопрос читателя: Можно ли поподробнее о том, что такое Сердце Мира? А есть ли что-то похожее у нашего Мира или их физиология разительно отличается?

М.Ф.: Как я понимаю, структура наших реальностей действительно разительно отличается. В смысле, ничего похожего на Стержень Мира и Сердце Мира (места, где стержень выходит, условно говоря, на поверхность), у нас нет. Что такое Стержень Мира, можно только предполагать (потому что даже тамошние ученые отвечают на этот вопрос недостаточно полно и убедительно, поди такую информацию в человеческую голову умести). Похоже, Стержень Мира – это мощный поток энергии, настолько созидательной, что на этом потоке эдакой омелой родилась вполне себе материальная реальность, населенная кем-то вроде людей.

Что касается обратной стороны Сердца Мира, о ней мы пока не знаем почти ничего. Доподлинно известно, что там был Угурбадо, известно, в каком виде и с какими способностями он оттуда вернулся. Вкратце, там его слабость стала его силой, а все ресурсы, как я понимаю, были доведены до полного (индивидуального, конечно) максимума. Но один Угурбадо – это все-таки слишком мало, чтобы делать выводы.

Я подозреваю, что загадочные маги древности, о которых так много, восхищенно и невнятно говорят разные великие люди современности типа Джуффина, ходили на обратную сторону Сердца Мира – иначе с чего бы они были такими крутыми. Явно отточили себя об хорошее, годное точило. Но пока это – просто догадки. Что там на самом деле и прояснится ли этот вопрос, я пока не знаю.

Вопрос читателя: Как выглядит ремесло в Ехо? Вот эти самые простые вещи, которые становятся волшебными? Нет ли в Холоми специальной камеры, в которую пускают лучших ювелиров, чтобы они могли поработать совсем без магии? И другой, неподалеку, чтобы, скажем, зарыть получившуюся вещь в землю, а потом лет через десять выкопать и посмотреть, что получилось? И как ведут себя в Ехо просто очень старые вещи?

М.Ф.: Надо начать с терминологической поправки. «Простые волшебные вещи» – это импортные вещи, то есть изготовленные вдалеке от Сердца Мира. Которые при этом, попадая в Ехо, приобретают дополнительные магические свойства. То есть Очевидная магия усиливает ту магию (другой природы, в том числе и простую магию человеческого внимания и намерения, хорошо знакомую нам), которая была в эти вещи вложена. Там где-то в тексте Кофа (кажется) как раз подробно объясняет, что означает этот термин.

Еще надо сразу сказать, что если ремесленник хочет поработать без Очевидной магии, ему не надо прятаться в Холоми. Достаточно просто не читать никаких заклинаний. Она (очевидная магия) сама насильственно в предметы не запрыгивает.

Тут штука в том, что в Ехо и окрестностях народ избалован доступностью Очевидной магии. И другую просто не применяет! Ну, массово – точно нет. Неспособные к Очевидной магии потомки драххов практикуют какую-то свою древнюю «лесную» магию, у них выхода другого нет. (Кстати, видите, как разумно все было устроено: возле Сердца Мира испокон веков жили люди, не способные к магии Сердца Мира, к источнику особо не припадали, и все были довольны; кто ж знал, что с Уандука и Чирухты такие толпы способных понабегут.)

Так вот, в других землях Очевидная магия работает с большим трудом (считай, не работает), но это не означает, что магии там нет вовсе. Она есть. Разная, разной природы и разной степени эффективности. В Уандуке, как я понимаю, вообще такая круть творится, что угуландцам и не снилось (вернее, снилось, но не все). Короче, в других землях колдуют иначе. И эффект «Простой Волшебной Вещи» получается, когда Очевидная магия накладывается на какую-то другую. Вот в чем штука.

Что же касается очень старых вещей, они будут вести себя по-разному. Все же зависит от того, кто, как и для чего эту вещь делал, что в нее вкладывал.

Чашка десятая

«Наваждения»

В вопросах, которые мне оставили по поводу этих двух книг, «Зеленые воды Ишмы» и «Сладкие грезы Гравви», был один крайне важный.

Как отличить наваждение от реальности?

И сегодня я буду писать об этом, потому что для меня это один из постоянных вопросов. Практически вопрос жизни и смерти.

С одной стороны – никак. Все дается нам в ощущениях, никакой другой картины мира, кроме той, которую мы воспринимаем, у нас нет. С этой точки зрения мы все живем каждый в своем наваждении.

Вопрос всегда в полученном опыте.

Когда-то очень давно я спросил одного молодого человека, что, кроме удовольствия побыть в искусственно моделированной среде, могут дать ролевые игры. И он ответил мне с большой убежденностью – опыт!

– ?Вот смотри, – сказал он, – ситуация: герой подходит к воротам города или замка и должен убедить стражников впустить его. Это же живые навыки! Ты учишься! Это потом очень пригождается в жизни!

– ?Ничего подобного, – сказал я. – В ситуации с реальным замком стражники просто не станут тебя слушать. Они начнут стрелять. И очень метко.

(Это не означает, кстати, что ролевые игры ничего не дают. Разумеется, я так не считаю. Это прекрасный способ познакомиться с самим собой, условные ситуации вообще прекрасно знакомят нас с самими собой, а наваждения – особенно.)

Когда мы находимся в замкнутой сфере своих представлений, ее центральная фигура – мы сами, а мир полностью нам подчинен, вот в чем главная отличительная черта наваждений. У наваждения нет фидбэка, за одним только исключением: если тот, кто строит наваждение, в состоянии воспроизвести в нем полностью весь мир, во всех деталях, если его внутренний опыт (хотя бы в потенциале) способен вобрать все имеющиеся во всемирном поле возможные конфигурации – вот тогда его наваждение не будет отличаться от реальности.

(Но тогда речь, извините, не идет о человеке. Поэтому этот случай мы рассматривать не будем. Хотя, забегая вперед, я полностью согласен с формулировкой «совершенное безумие».)

Потому что все проверяется опытом. В наваждении нет необходимости выносить опыт – просто меняются условия игры, мир подстраивается под игрока, игрок скорее поменяет мир, чем будет осваивать новый опыт.

Вот как с этими стражниками. В реальности они пришлого одинокого гостя и слушать бы не стали, – что ж, этот вариант не подходит, берем тот, в котором стражники разговаривают и даже договариваются. Это и есть построение мира под собственные навыки.

При наваждении наращивается (трансформируется) навык.

В реальности – наращивается (трансформируется) опыт.

Наваждение всегда либо равно тому, кто находится в его центре, либо меньше, чем он.

Реальность – всегда больше.

Да, в наваждениях мы тоже получаем опыт, но у нас нет необходимости его трансформировать, осваивать, у нас нет необходимости менять себя. То есть можем поменять, если захотим, – но принуждения к этому нет.

В реальности без трансформации опыта мы не получим от нее необходимый отклик. Или получим отклик, который нам совсем не понравится.

Одна из любимейших моих книг – это «Принц и нищий» Марка Твена. Том Кенти до того, как попасть в королевский дворец, несколько лет «играет» в принца. Настолько, насколько это для него возможно. Даже, помнится, учит латынь, что для него, нищего мальчика, – невероятные высоты. То есть получает навыки.

При этом попав в настоящий королевский дворец, он обнаруживает, что система взаимоотношений высшей знати, низшей знати, армии и простонародья – гораздо сложнее, чем он мог себе представить. Всех его навыков, полученных в ходе ролевой игры в «принца» хватает только на то, чтобы сойти за безумца. И, кстати, спасает его в итоге его очень доброе и храброе сердце. То есть то, что он получил опытом, а не навыками. А отнюдь не скверная латынь или умение подражать цветистым речам царедворцев. Вот они как раз в реальности оказались признаками безумия.

У принца, попавшего в среду нищих, нет ни малейшего навыка жить в этой среде, зато есть куча опыта общения с куда более сложными людьми, чем семья Тома Кенти. И что в итоге? В итоге он очень быстро находит себе свиту, выходит из нескольких очень тяжелых ситуаций – и успевает прервать коронацию, а также вернуть себе то место и положение, которое считает своим.

Оба получают массу новых навыков. Но опыт Тома при этом остается опытом нищего мальчика – хотя и невероятный для этого нищего мальчика. А опыт Эдуарда остается опытом принца – точно такой же невероятный для принца. Реальность реагирует на нищего как на принца, а на принца – как на нищего, но ни тот, ни другой при этом не подчиняются ей, но, меняя себя, получают отклик от реальности, снова меняют себя, снова получают отклик – и так пока не меняются местами обратно, то есть не приводят реальность в соответствие с собственным «наваждением» (персональным восприятием себя).

Это и есть точка отсчета. Когда мы охвачены наваждением, нам не нужно менять реальность. Мы и так прекрасно справляемся – воображая себя принцем, Том Кенти палец о палец не ударил для того, чтобы привести воображаемую среду в соответствие с реальной. Нам более чем достаточно самого наваждения. Опыт внутри наваждения остается навыком до тех пор, пока он не опробован на реальности. Пока не получен фидбэк, причем не просто фидбэк, а некое нарушение стабильности, некая «проверка материала». Вот тогда навык превращается в опыт.

Проще говоря, чтобы опробовать, хороша ли твоя латынь на самом деле (которая совершенна в мире твоих представлений), придется заговорить на ней с кем-то, кто знает ее лучше, чем ты сам.

Но для этого необходимо выйти за рамки наваждения. Тут никуда не денешься.

И вопросы, и ответы:

Вопрос читателя: Зачем Джуффин отправил Макса в далекое и долгое путешествие в Куманский халифат, а затем еще и в Черхавлу, если можно было просто спрятать Мелифаро в пригоршню и попасть в Кумон Темным Путем?

М.Ф.: Ну так ясно же (теперь), чем занимается сэр Халли в Тайном Сыске – прежде всего, обучением своих сотрудников. А тут можно обучить кучу народу сразу: Макса с Кофой отправить в Уандук, на дело, Мелифаро подольше подержать в состоянии транса – когда еще такой опыт доведется получить. А спрятать Мелифаро в пригоршню и попасть в Кумон Темным Путем можно было в любой момент – если Макс с Кофой не справятся. Я хочу сказать, что на самом деле риска-то не было. Но если бы об этом знал Макс (подозреваю, что Кофа знал и относился к поездке как к заслуженному отпуску, он Куманский Халифат очень любит), он бы, конечно, не выложился целиком. Ну, это известная методика обучения: моделируется игровая ситуация, но ученик считает, что ситуация самая что ни на есть настоящая.

Вопрос читателя: Макс упоминает, как на Темной стороне Шурф однажды сказал, что воспоминания и наваждения бывает невозможно отличить друг от друга. При этом здешний Шурф, кажется, придерживается иной точки зрения. Возможно, неким образом Коба дает ответ и на данный вопрос, когда отвечает Максу насчет «не так и не этак» (если трактовать это как «все может быть и так, и этак»).

Но все же: как отличить воспоминание от наваждения?

М.Ф.: Как отличить воспоминание от наваждения? – да никак. Потому что, по большому счету, они суть пережитый нами опыт. То есть одно и то же.

Удивительное на самом деле совпадение, потому что всего полчаса назад у меня в голове крутилось ровно вот это. Что нет никакой разницы между, скажем, королем в изгнании и сумасшедшим, решившим, будто он король в изгнании. Или между человеком, испытавшим настоящее предательство близкого, или не пойми с какого перепугу решившим, будто близкий его предал, а тот – ни сном, ни духом. Потому что опыт во всех случаях равновелик. А значение имеет только опыт. Он нас формирует.

Все это, повторяю еще раз, по большому счету.

По малому же счету, мы все (внезапно!) теперь возвращаемся с Темной стороны и резко меняем мнение по этому вопросу:)

Потому что нас окружают живые люди, и очень желательно, чтобы наше поведение выглядело адекватным и никому не навредило. Так лучше для всех.

Поэтому, отдавая себе отчет, что воспоминания и наваждения суть одно и то же, мы быстренько собираем волю и разум в кулак и прикидываем, какая часть нашего опыта разделена окружающими (и потому будет сочтена «реальной»), а какая часть опыта принадлежит только нам, поэтому ее следует скрывать. Не рассказывать членам семьи, что мы тут все короли в изгнании. И не обвинять ближнего в предательстве, которое он не совершал. Тут делопроизводство должно быть на высочайшем уровне, всякому опыту своя папка и не смешивать.

И не смешивать!

Я: На самом деле насчет «никакой разницы между королем и сумасшедшим» я бы поспорил.

М.Ф.: Для него, изнутри, такой разницы нет, если его безумие безупречно.

По той простой причине, что лишь воображающий (и только воображающий) себя королем будет воображать в рамках доступного ему опыта.

Совсем не факт. Информационное поле никто не отменял. А безумие отлично позволяет с ним взаимодействовать.

Но ты прав – в том смысле, что полноценным опытом может считаться только безупречное безумие, а не «полет фантазии на крыльях воображения».

Для этого нужно иметь абсолютно совершенный аппарат восприятия информационного поля, а в таком случае уже – хоть король, хоть Господь Бог.

…Ну, скажем так, неплохой аппарат надо иметь. Это да. Речь идет о качественных наваждениях (качественном безумии). Поверхностный бред никого не интересует!

Возвращаясь к разнице между воспоминаниями и наваждениями – изнутри ее нет, зато она очень хорошо заметна снаружи, извне. Например, мы помним, как превратились в слона. Прямо посреди квартиры в панельном доме. Наши соседи совершенно точно знают, что мы не превращались в слона! Но внутри нас этой разницы нет, если мы теперь точно знаем, как чувствует себя запертый в малогабаритной квартире африканский слон. Это теперь наш опыт.

Поэтому вполне можно сказать, что разница между воспоминаниями и наваждениями такова, что за первые нас не упекут в дурдом.

Но за вторые тоже не упекут – при условии, что мы способны к анализу и самоконтролю.

Я здесь отвечаю сразу из двух позиций. Потому что – совершенно верно! – любой правдивый ответ – это несколько ответов сразу. Правда всегда многослойна.

И последнее. Такие вещи обычно вслух не говорят, но я иногда все-таки проговариваюсь.

Бывает, что сила убеждения отдельного человека столь велика, что его наваждение превращается в воспоминание. То есть в факт не только внутренней, но и внешней, разделенной с другими людьми, жизни.

Реальность пластична и меняется в обе стороны. Вот прямо сейчас, пока мы тут болтаем по переписке, наше общее прошлое незаметно изменяется волей какого-то незнакомца, вспомнившего, что все было как-то иначе. Но эти процессы, понятно, совершенно невозможно отследить. Ну или почти невозможно. «Почти» – это прекрасное слово. Щель между возможным и невозможным, в которую можно протиснуть не только себя, но и весь мир. Когда у меня будет фамильный герб, я его там напишу: «ПОЧТИ».

Вопрос читателя: Можно ли жить как-то по-другому в Мире Паука? В смысле не плести паутину? Или тогда Мир Паука выплюнет или уничтожит того, кто попытается жить иначе? И если «иначе» доступно обитателям этого мира, то что оно из себя представляет?

М.Ф.: В дневниках Льва Толстого есть прекрасный эпизод: «Приходили мужики, спросили про смысл жизни. Я сказал». (Цитата неточная, по памяти, но суть именно такова.) Так вот, подобные вопросы ставят меня на место Льва Толстого. Но, в отличие от графа, я не справляюсь.

То есть я не могу взять да и сказать: «Делайте так-то и так-то и будет вам то-то и то-то». Я могу только заметить, что на протяжении всей своей обозримой (для нас) истории авангард человечества (то есть самые сильные духом люди) ищут ответ на этот вопрос. Все известные нам духовные практики суть результаты этих поисков. Способов попробовать жить в Мире Паука по каким-то иным законам найдено очень много. Ни один из них не универсален, потому что каждому человеку на том этапе развития, на котором он сейчас находится, подойдут разные методы. Я даже не могу сказать, что «хоть что-то лучше, чем ничего», потому что иногда неправильно выбранный путь отнимает все время жизни и все силы, а в итоге приводит в тупик.

Но это не означает, что не надо пробовать, рисковать и стараться. Любая попытка выскочить за пределы человеческой участи ценна сама по себе. Это такой сокрушительной мощи намерение, что оно уже само по себе изменяет мир. И наш (человеческий) долг – делать эти вклады. Хотя бы одним только желанием, хотя бы смутным интересом к «такой» теме, хотя бы непонятной, почти не осознаваемой тоской по чему-то неопределенному.

Я: Слушай, мне кажется, мы забыли о главном: договориться, что такое вообще наваждения.

Ролевая игра или, скажем, история принца и нищего – это вообще никакие не они.

М.Ф.: Наваждение – это, строго говоря, реальность, данная нам в ощущениях, но не с кем не разделенная (за исключением совместных видений, но и тогда реальность будет для маленькой-такой-компании, ни с кем больше не разделена).

Для примера. Мне однажды (еще в школе) приснилось, что я – фашист в концлагере, и у меня там страсть (фильм «Ночной портье» появился сильно позже, и очень меня удивил рядом чисто стилистических совпадений с моим сновидением). Сон был такой яркий, что его эпизоды путались с настоящими воспоминаниями. У меня с тех пор есть очень интересный и специфический опыт, который никак не мог быть получен в реальности. И он при этом важный и яркий. Он меня отчасти сформировал. Просто не надо бегать и рассказывать, что я – настоящий фашист, а так-то все в порядке, все мое при мне, я теперь знаю, как это.

Еще для примера. Я хорошо помню дедушку, который учил меня читать. Он реально научил! А что дедушка снился-мерещился, или не знаю уж что там было, так это спасибо моему самоконтролю, что я не бегаю по родственникам и не требую рассказать, кто это был. Они бы очень удивились. Но читать-то я с тех пор умею.

Ну или чтобы совсем от снов уйти. Однажды в городе Одессе мне довелось по рассеянности сесть в троллейбус, который ехал по улице Малиновского, где даже соответствующих проводов нет. А потом – выскочить, чуть не обосравшись от ужаса. И это тоже опыт, который с тех пор со мной, просто доказать я никому ничего не смогу, если захочу.

В Германии под Мюнхеном меня в последние две поездки накрывало состоянием Людвига Баварского. Я именно благодаря этому наваждению знаю теперь немножко больше о том, как связан король с землей, где он король. Мне больше неоткуда было бы взять этот опыт, а теперь он есть. Опять же, просто немножко самоконтроля в нужный момент, и дурдом мне не грозит, а опыт – со мной.

…Вот эти примеры – то, что я называю «наваждениями». И я говорю об этом. А не о фантазиях, играх и прочих недоразумениях. Которые, кстати, тоже дают опыт, только другой. Опыт взаимодействия одного игрока с остальными, как в ролевых играх, опыт чужой социальной роли, как у принца и нищего. Но это уже другой разговор.

И еще самое главное.

Наваждение обычно не имеет никакого отношения к сфере наших представлений о мире. Или имеет, но таким хитровыкрученным образом, что все равно не имеет.

Наваждение вообще-то – совместная работа информации извне и нашего сознания, которое ее интерпретирует. Но без информации извне – это уже не наваждение, а фантазия.

Абсолютно согласен.

Думаю, вопрос должен быть переформулирован вот каким образом: не что отличает наваждение от реальности (да ничего, кроме неразделенного ни с кем опыта), а что отличает качественное наваждение от полета фантазии, пусть даже очень качественного.

Да. Но слушай, вот мне бы в голову не пришло, что хоть кто-нибудь понимаете слово «наваждение» иначе, чем я. Все смыслы кажутся такими очевидными, когда они в голове.

Кстати, на примере книжки, точнее, конкретного визита в конкретную Черхавлу было бы интересно поговорить о неразделенности даже общего, казалось бы, опыта.

Это же просто песня: три человека (не забываем о спящем, спрятанном в пригоршне) попадают в одно зачарованное место. Но о разделенности наваждения вообще речи нет, все трое получают три разных опыта.

Макс – опыт пребывания в красивом, но опасном для него («стремном») месте с последующий попыткой пленения, Кофа – совершенно бесценный опыт перехода из одной системы интерпретации в другую (он, как мы помним, видит обе версии Черхавлы – подлинную и принявшую подходящую для человеческого восприятия форму, его преимущество не только здравый смысл, но и то, что вся эта ситуация ему не особо близка, в ней нет ничего личного, а вот посмотрели бы мы на него, появись там его папа! А бедняга куманец получает только опыт бессознательного состояния, он спал в пригоршне и вообще все пропустил. В том числе, момент, когда его оставили в зачарованном месте, приговорив видеть чужие сны!

И это, конечно, так похоже на все, что происходит с нами постоянно, никаких так называемых наваждений даже не надо.

А «навык» и «опыт» – это все-таки вряд ли антонимы. И вряд ли возможно поставить вопрос таким образом, что мы получаем или одно, или другое. Обычно все вместе!

Навык формируется в результате определенного опыта, он – его прямое следствие, вот и все. Для оттачивания навыка нужна некоторая повторяемость опыта. Ну, у меня в голове смысл слов – такой, по крайней мере.

То есть и тут терминологическая недоговоренность у нас, мне кажется.

Вот это как раз и показалось мне тут самым важным – разделение навыка и опыта. Навык как опыт, полученный в сфере в вакууме – и превращенный в освоенный опыт, неотделимый от личности – методом проверки владения этим навыком, но уже в разделенной с другими реальности.

Грубо говоря, пока Элиза Дулиттл вопит «в-аааааааа-у!», ее новые речь и манеры – навык. Опытом они становятся, когда меняется базовая реакция.

Ну вот видишь, а для меня и то, и другое – навык. Просто новый, неотработанный и хорошо усвоенный.

А опыт – это вся совокупность ее жизни у профессора. И ее ощущения, когда она там жила, и все мысли, которые приходили при этом в голову.

Чашка одиннадцатая

«Большая телега»

Как способ переписания мира

Способ путешествовать, описанный в «Большой телеге», – это гораздо больше, чем путешествие как таковое. Обычно люди едут в другие страны за отдыхом, за новыми впечатлениями, за новыми знаниями – то есть, по сути, увеличивать себя.

Те, кто путешествует по городам «Большой телеги», – едут увеличивать мир.

Среди всех историй меня в сборнике поймала одна, и даже не история, а фраза – «все золото дорог Лейна». С того момента, как эта фраза появляется в тексте, текст, по сути, превращается в точное (с инструкциями) описание осознанного сна – вплоть до того, чтобы проснуться в реальности, этим сном немного, самую малость, подправленной.

Что происходит – для начала – в рассказе? Среди множества городов, названия которых очень мало что говорят даже «Гуглу», появляется некий город Лейн, сначала такой же, как эти города, а потом набирающий силу, как ветер.

В него сначала ведут мысли, потом золотые дороги, а потом в него уже ведет все – ноги несут туда путников, рельсы несут туда поезда, а поскольку этот город – приморский, то и корабли, задумавшись, начинают, видимо, немного выворачивать в его сторону, хотя идут вовсе даже из Марселя в Калькутту.

Что происходит со мной, читателем? Я начинаю истово верить в этот город. Вернее, даже не в сам город, а в дорогу в этот город, как в дорогу домой.

(Иногда дорога домой драгоценней самого возвращения домой, то состояние, в котором несешься, целеустремленный, как сила тяготения, и нет ничего, что остановило бы тебя на пути к дому. Когда доберешься – будет совсем другая история, но идти по верной дороге домой все равно, что быть принцем; порог дома переступают уже короли.)

Фразой «все золото дорог Лейна» меня сносило, как течением.

В сущности, откуда мы знаем, что существует тот или иной город? Все эти Эльче-де-ла-Сьерра, Марвежоль, Отерив, которые «дотошный читатель может найти на карте Европы – воспользовавшись, к примеру, Google Maps»? Лично я никогда не был ни в Марвежоле, ни в Оттериве, и чем эти имена хуже, чем Лейн?

Все, что у нас есть, – это свидетельство путешественника. Никто не знает наверняка, есть эти города на самом деле или нет, и Лейн, поставленный с ними в один ряд, становится таким же настоящим и несуществующим, как все остальные.

Поэтому, когда из шляпы выпала бумажка с надписью «Большая телега» я, поразмыслив, узурпировал право задавать вопросы, чтобы задать их все самому.

Я: Расскажи о Лейне. Откуда он взялся? Где находится, как туда попадают – только случайно или можно и целенаправленно взять и пойти? И есть ли у него своя звезда в созвездии Большой телеги?

М.Ф.: О Лейне я знаю больше, чем, скажем, Гриновский Пик-Мик об Арвентуре. Но, будем честны, ненамного.

Это же процесс, не особо поддающийся описанию – как мы узнаем о разных вещах. Вдруг откуда-то появляется фраза: «Все золото дорог Лейна», – и ты думаешь, что это красивая фраза, надо бы ее записать. А записав, понимаешь, что знаешь уже какие-то подробности. Например, что там зеркальное небо – не то чтобы оно сделано из зеркала, просто такой оптический эффект, скорее всего, непостоянный, как, скажем, облачность.

Небольшое отступление: мне кажется, единственное, что действительно необходимо для сбора подобной информации – это дисциплина сознания. Чтобы, с одной стороны, слышать, что тебе говорят (что, вероятно, ты сам себе говоришь из какого-то невозможного далека), и заставлять себя (это огромное усилие) переводить на человеческий язык хоть какую-то часть полученной информации, чем больше, тем лучше. А с другой, сохранять невозмутимость, не выскакивать с этой информацией на площадь. И вообще не мельтешить. А придумать способ с ней работать; художественная литература и вообще искусство во всех проявлениях в этом смысле совершенно незаменимая штука. Я иногда жалею, что жизнь моя сложилась так, что мне не удалось реализовать свои способности к математике и пойти в ученые. Так вот, на самом деле, зря жалею. Не будь у меня такого прекрасного инструмента конвертации собственных видений в беллетристику, черт его знает, удалось ли бы мне вот так спокойно ходить по городу среди бела дня, не размахивая рукавами смирительной рубашки. Потому что моя дисциплина сознания велика, но совсем не безгранична.

Как добраться до Лейна – хороший вопрос. Как всегда, когда речь заходит об иной реальности, правильный ответ состоит из нескольких: «совершенно невозможно», «у каждого свой путь», «некоторым вообще не надо в Лейн, им надо в какое-нибудь другое место», «если все время смотреть в темноту внутреннего пространства примерно под правой скулой, можно кое-что разглядеть», – и так далее. Бесконечное «так далее». Чем больше составных частей и чем больше они противоречат друг другу, тем точнее ответ.

Но, в общем, в «Большой телеге» есть пара рассказов о людях, попавших в Лейн. Об одном из них (приехавшем на Корсику) известно, что он просто вернулся домой. Я так понимаю, это был один из заблудившихся ловцов книг, попавший в классическую ловушку: он «вспомнил» свою жизнь в той реальности, куда пришел на охоту, ну и влип. О другом известно, что он этот Лейн увидел в Северном море, сел в лодку и рванул. В написанной несколькими годами позже книге «Ветры, ангелы и люди» есть рассказ о ребятах, которые вообще нашли консульство Лейна в Риге (впрочем, после того, как почти забрели туда, гуляя по берегу Черного моря).

Вот еще одна подробность, которую я знаю точно: Лейн – город приморский.

И еще одна: от Шамхума туда день езды в автомобиле. Ну, то есть сперва надо спуститься с горы в долину на канатной дороге, потом взять автомобиль в пункте проката, который там уже какое-то время работает. Очень полезный бизнес, из Шамхума, если бы даже там были автомобили, так просто не съедешь, нет у них там нормальных дорог. А путешествовать-то всем хочется, в том числе и таким вот образом.

Так вот, спустившись в долину утром и взяв автомобиль (нечто на него очень похожее), вы к вечеру будете в Лейне. По дороге, примерно на середине пути, будет такой прекрасный озерный край, где не грех задержаться, но если не задерживаться, к вечеру приедете в Лейн. Это, получается, километров семьсот-восемьсот по моим прикидкам.

В ту пору, когда писалась «Большая телега», мне, разумеется, приходилось искать в интернете некоторые города, на которые легли звезды, потому что их названия были мне незнакомы. И надо было понять, как туда добираться. И конечно, мне хватило любопытства поискать Лейн. Ну мало ли что, на всякий случай. Так вот, тогда никакого Лейна на этой планете не было.

Я хочу вернуться к тому, с чего начал. К способу переписать мир.

Самое главное в «Большой телеге» не просто написано между строк. Оно вообще не написано. Оно сыграно, как игра. Та самая игра с мирозданием, от которой оно не может отказаться даже под конец света, как будущий Святой Людовик не может отказаться от игры в мяч, даже если это последний день мира – потому что «чем игра в мяч хуже любого другого дела во время конца света». А литература – это несомненная игра в мяч с мирозданием.

Со вчерашнего, ну, в крайнем случае, с позавчерашнего дня, город Лейн на карте существует. Я говорю «со вчерашнего», потому что именно вчера я тоже на всякий случай пошел в Google и посмотрел.

Город Лейн находится во Франции, в Бургундии. Он очень небольшой и пока что довольно далеко от моря. Но знаете, лиха беда начало. Перенесем. Счет в этой игре все равно всегда в нашу пользу.

Чашка двенадцатая

«Тубурская игра»

Об усилии и фатализме

Тубурская игра.

Оказалось, что о ней не так-то просто писать.

Потому что уж либо писать все, либо ничего, а если писать все, то исключительно в повелительном наклонении, причем только тем образом, каким глагол работает в хохенгроне, то есть без существительного, действие обтекает предмет, как свет, таким образом проявляя его в мир – через обтекание действием и признаками, а не через суть предмета.

И вот берем мы глаголы как обозначение пространства вокруг предметов и ставим их в повелительное наклонение.

Как будто беги не останавливайся переливайся говори не принадлежи пребывай везде сужайся до отрицательного беги сильнее беги.

Собственно, это будет наиболее полное описание того существительного, которым можно обозначить «Тубурскую игру».

Надо сказать, что для меня настоящее, существенное чудо – вот как выворачивание Мира наизнанку – всегда было связано с длительным напряжением и работой. Потому что молнии эти с пальцев, всяческое «Акцио!» или даже «Авада Кедавра!» – это не чудеса. То есть не существенные чудеса. И между ними и существенным чудом разница примерно такая же, как между пришитой к рубашке пуговицей и платьем от Шанель. Совершенно разный объем вложения себя, труда и времени.

И ничего удивительного в том, что на эту работу – по выворачиванию Мира – призывается Нумминорих.

Я только отчасти могу себе представить, какой это для него ежедневный тяжелый труд – его нюх. Особенно если учитывать, что эмоциями его небо не обидело, палитра его переживаний – очень глубока и обширна.

По сути, он делает усилие размером со всю историю. Понятное дело, ставит совсем другую цель в начале, трижды тридцать раз меняет условия происходящего, перебирает сны и страны – но все, что он делает, вытекает одно из другого так же плавно, как глаголы в хохенгроне. Только для Нумминориха они все в повелительном наклонении – его сон не позади него, а впереди, и еще неизвестно, кто кого преследует.

Ниже автор отвечает на вопрос о том, как сочетаются судьба и свобода воли – я тоже хочу об этом кое-что сказать. Если исходить из того, что свобода воли – это усилие, причем направленное к существенному чуду, то судьба при этом будет тем самым неназываемым, но подразумеваемым существительным, который обтекается этим глаголом, обозначается им и делается благодаря ему видимым.

Я в этой книжке хочу быть всем: всеми снами, смешной девочкой Клегги, ветрами и языком хохенгрон. И – обязательно – шапкой. Причем наизнанку.

И только двумя людьми я там совсем не хочу быть: Нумминорихом и Датчухом Вахурмахом.

Потому что жизни ни того, ни другого я, наверное, не выдержал бы. Особенно Датчуха. Но вот он, кстати, больше всего страдает оттого, что не может ни к чему применить усилие. Когда все одинаково, даже ветер – бессмертие и всемогущество превращаются в нечто очень неприятное. И, действительно, не стоящее малейших усилий.

На самом деле все наоборот, конечно. Особенно с тех пор, как шапка вывернута наизнанку.

«Тубурская игра» – отличное заклинание-противоядие от концепции того, что «счастье – это однообразно». (Отравляющим заклинанием мне видится «все счастливые семьи похожи друг на друга». Уж конечно, то ли дело нечастные – день скандал, день примирение, опять скандал, тут не заскучаешь.) Последующие книги Фрая, мне кажется, тоже эту линию продолжают – рассказывать о жизни как о счастье.

М.Ф.: Для меня концепция об однообразии счастья – это нечто настолько невообразимо нелепое, что мне бы в голову не пришло с этой идеей как-то специально бороться. Просто я, в отличие от глубоко уважаемого мною фантаста Льва Толстого, несокрушимый кондовый реалист. В смысле, вижу жизнь примерно такой, какова она есть, а не собственные идеи и концепции. И жизнь эта столь сокрушительно разнообразна во всех своих проявлениях, включая состояния, которые люди готовы считать счастьем, что захочешь, а не приведешь ее к единообразию. Однако в главном ты совершенно прав: рассказывать о жизни как о счастье (и не только читателям, но и себе, своему мрачному скептическому уму) – одна из моих главных задач.

Вопрос читателя: Я так понимаю, что большинство сновидцев с удовольствием отправятся в Вечный Сон, даже зная, что они будут этим Вечным Сном сожраны. И, собственно, об этом говорит Кегги Клегги: «Вечный Сон уничтожает своих сновидцев? Жизнь делает то же самое!» Почему сновидцев НАДО разбудить и не дать им там погибнуть?

Где лежит грань между свободой воли и тем, что позволяешь себе плюнуть на эту самую свободу воли гибнущего и спасти его?

М.Ф.: Это, на самом деле, хороший вопрос, вернее, два вопроса. Ответы на них кажутся мне очевидными, а зря. Никакие они не очевидные, конечно.

Во-первых, тут такая штука. Если мы допускаем наличие у всякого человека бессмертного сознания, сразу же становится понятно, что относиться к этой бессмертной части следует бережно. И когда опасность грозит не только телу, но и сознанию (а Вечный Сон, если вы помните, именно такой случай), имеет смысл хорошо подумать, а не пришло ли время поберечь свою задницу. Ну, то есть не задницу, а бессмертную душу. Но и задницу тоже, куда ж мы в бессмертии без нее!

Именно поэтому с Вечным Сном не все так замечательно, как хотелось бы.

А вопрос про грань между свободой воли и необходимостью спасать совсем прекрасный. Я в этом смысле совершеннейший фаталист. И думаю, что бегать по белу свету с криками: «А ну, кого тут спасти вопреки его свободному волеизъявлению?» – пожалуй, не стоит. И даже не только потому, что это фраппирует окружающих. Просто практической пользы от такого поведения не будет. Мы все равно никого не спасем, только окончательно дискредитируем саму идею спасения.

Возвращаясь к истории, изложенной в книжке, мы с вами обнаруживаем, что Нумминорих не то чтобы сам придумал себе развлечение спасать Кегги Клегги от Вечного Сна. Он вообще о ней не думал, занимался своими делами, пока его не позвали к начальству и не дали задание упомянутую Кегги Клегги спасти. И тогда ее спасение стало его делом. Понимаете, о чем я говорю? Не всем, конечно, так везет – быть вызванными в кабинет начальства и получить задание, сформулированное нормальным человеческим языком. Но так или иначе, мы обычно узнаем, какое дело наше, а какое – нет. А знаете, что происходит, когда человек занимается своим делом? Он становится инструментом судьбы, а значит, частью той воли, которая превыше любой индивидуальной воли и любого индивидуального выбора.

Мой ответ, разумеется, имеет смысл только в том случае, если для вас наличие некоторой высшей воли, не то чтобы вовсе отменяющей индивидуальную человеческую, но, скажем так, корректирующей ее, столь же очевидно, как для меня. Если нет, мой ответ не имеет для вас никакого смысла. Но можно переформулировать: когда ваша свобода воли приводит вас к решению кого-то спасать, это надо делать. А когда не приводит, то и говорить не о чем.

Вопрос читателя: Интереснее всего узнать, конечно, что чувствует, думает, делает теперь хозяин вывернутой шапки. Если я правильно понимаю, то гостей у него прибавилось.

А вот остался ли он хозяином Игры?

М.Ф.: Мне кажется, что после того, как шапка Датчуха Вахурмаха была вывернута наизнанку, Мир изменился таким образом, что его игра закончилась навсегда, и началась совсем другая игра. По идее, это должно быть более-менее понятно из текста. Но если нет, то тоже нормально. Какая Вселенная без недоговоренностей и тайн?

Чашка тринадцатая, часть первая

«Книга Огненных Страниц»

О подоплеке и истинной расстановке сил

В этой чашке сначала будет разговор, а потом – мои соображения на тему, которая меня давно занимает: безумие мага.

Так что начнем с вопросов.

Я: Самый главный вопрос по этой книжке сводится вот к чему: что случилось с Миром, спалил ли Макс какой-то параллельный или как. И вообще – да что ж такое там произошло-то?

М.Ф.: Давай начнем с того, что никто ничего вообще не спалил. А строго наоборот.

Если уж начинать, то давай начнем вот с чего: кто ему все-таки подсунул Книгу? Был ли в курсе Джуффин или его сочли слишком маленьким еще?

Джуффин был не в курсе. И не факт, что теперь в курсе. Хотя с его аналитическими способностями должен, по идее, прийти к тому же, к чему пришли мы.

А самое главное – с моей точки зрения – как те, кто подсунул, определили, что пора? Внутри себя или что-то все-таки снаружи щелкнуло?

Вот сразу скажу, как они там чего определили, понятия не имею. Но если даже у талантливой молодежи в лице Джуффина и Шурфа идеальное чувство времени, думаю, у старших мальчишек во дворе с ним еще лучше.

То есть сработал внутренний будильник, да? Просто я подумал – не возникла ли книга магистра Дрогги, причем одновременно в прошлом (где он ее создал) и в настоящем (где попалась Максу), когда в Мире сложилось то самое «пора».

Думаю, так оно и было.

Вообще, если бы этот цикл прочитал Шерлок Холмс (слабо представляю, как его заставить, но предположим), он бы, дочитав до «Тихого города», спросил: «Ватсон, вы заметили тут одно странное несовпадение?» И Ватсон возмутился бы: «Как, всего одно?! Да это фантастика вообще, никакой логики тут быть не может, все концы с концами не сходятся!» А Холмс сказал бы ему: «Нет, Ватсон, все вполне держится в рамках внутренней логики цикла. Я вижу только одно несовпадение, зато фундаментальное». «Ну и какое же?» – раздраженно спросил бы Ватсон (которому вообще не нравится цикл, но пришлось его читать за компанию с другом). «Король Мёнин позволил себе вернуться из Тихого Города раньше оговоренного срока. И заметьте, ничего не случилось». Единственный вывод, какой можно из этого сделать: Мир к тому моменту уже был благополучно спасен. Цел и невредим, как новенький. Удивительно, что Джуффин это прощелкал, но на самом деле, неудивительно, потому что спасение Мира для него сверхценность, непосильная задача, с которой надо справиться. Мы всегда делаем ошибки вступая в область своих сверхценностей и непосильных задач, это факт. И Джуффин в этом смысле проявил себя вполне человеком. Паника оказалась сильнее здравого смысла, и он понесся исправлять то, что уже не нуждалось в исправлении.

Я был всегда уверен, что тот Джуффин, который брал на работу Макса, никогда не стал бы заменять его в Тихом Городе. Даже пытаться бы не стал. Совершенно не в его характере. И совершенно не в характере Мёнина, между прочим, уходить из Тихого Города. У него-то ответственность в позвоночный столб вшита.

Так что Мёнин, выходит, знал.

Я не сомневаюсь, кстати, что Мёнин пытался ему объяснить, но Джуффин не слушал. Или не поверил. Или поверил, но решил перестраховаться. Мы, дорвавшиеся до ответственности за судьбы Мира эгоцентрики, всегда такие дураки.

Вообще, что касается «старших мальчишек», таинственных древних магов, которые затеяли игру. В «Хрониках Ехо» совершенно не зря появился Магистр Шаванахола. Он, конечно, эксцентричный тип и явно не в теме (не в ЭТОЙ теме), но общее представление о характере этих древних дает. Они реально мальчишки. Игроки. Это самое важное о них. Думаю, они Джуффина позвали играть только за его азарт (а это действительно фундаментальная черта его характера, его неизменной бессмертной части, Джуффин такой же игрок, как древние, только молодой еще, поэтому не такой юный и храбрый, как они. Но это как раз дело наживное, от него не уйдет).

Вот, кстати, хороший вопрос: кто и как изменился с изменением Мира? Мёнин – явно нет. Джуффин – явно да. Лонли-Локли, вообще, как кажется, вышел за кадр и его не задело. Остальные – может быть, не настолько чувствительны по молодости? И вот еще что: очень скоро после этого пошел погулять Гуриг и окончательно сдал главу Семилистника. Вещи, если вдуматься, совершенно невероятные.

Да, ты абсолютно прав насчет изменений и невероятных вещей. Давно можно было догадаться, что там у них случилось с этой чертовой книгой. Обновление Мира уже пошло вовсю, этакая ранняя весна, со всеми вытекающими последствиями. Но я такой эстонский Холмс. И не только я. Мы все знатно притормозили. Причем простительно это только Максу: когда проворачиваешь такое дело, одной своей волей и любовью возвращаешь к жизни целый погибший когда-то Мир, не понять, что сделал – нормальная защитная реакция психики. Не надо такое о себе сразу понимать. Лучше уж мучиться приступами паранойи и перебирать разные идиотские версии. Для психического здоровья, как ни странно, это полезней.

Ну, объяснений, которые вполне прокатывают на поверхностный шокированный взгляд, ему там полный подол накидали.

Но вообще это была, конечно, очень красивая задумка. Зачем Вершителей тысячелетиями в Тихом Городе мариновать, когда можно решить все одним коротким спектаклем. Взять одного, способного к бесконечному отчаянию и наделенного при этом способностью никогда не сдаваться, инсценировать гибель Мира лично для него и посмотреть, как он будет вытягивать все из подлинного небытия своей любовью и ослиным упрямством «будет или по-моему, или никак». Если вытянет – молодец, нет – придумаем что-нибудь еще. Говорю же, мальчишки они, храбрые и азартные, эти древние. У других не получилось бы.

Вообще, отдельно замечу, как хорошо быть автором, который не умеет сочинять! Можно все быстренько записать, как Мировая Бездна на душу положит, а потом годами с этим разбираться. Расследование проводить. И ужасно собой гордиться, когда удастся наконец понять, что там на самом деле было. И с удивлением отмечать при этом, что все сходится!

Сотофа входит в эту клику безобразников?

Я думаю, она была в курсе. Но вряд ли среди инициаторов. Не ее почерк.

Думаю, у нее были свои планы на случай провала. И свои способы проследить, чтобы провала все-таки не было.

Ну, с Сотофы сталось бы все это время на Мосту времени проторчать. Просто на всякий случай. Я бы на ее месте торчал. Был бы Лонли-Локли постарше – торчал бы он, как я понимаю.

Ну, например. Я вообще думаю, она очень много усилий положила со своей стороны для того, чтобы все сошлось. Но усилий совсем иного рода. Мне до сих пор сложно представить, каких именно.

Лонли-Локли в этой истории отдельно интересно выступил. Мало того, что даже в наваждении участия не принимал (хотя, по идее, никого не спрашивали, вот что воля несгибаемая делает), но умудрился же как-то вовремя прийти и вытащить. Штука в том, что с точки зрения затеявших игру, спасать Макса было совершенно не обязательно. Можно, но не обязательно. Он свое дело сделал, дальше – как пойдет. Поэтому хороший конец этой истории точно не их заслуга.

То есть выходит вот что. Макс, появляясь в Ехо, по сути, берет на себя все функции Вершителя в Тихом Городе. Он прекрасно тоскует и чуть не помирает от нежности, никуда из Ехо не деваясь. Запросто, его на это хватает. После чего Мир начинает поворачиваться вспять – не может не. После чего появляется Книга.

Да, именно. Такая логика.

Тогда, в общем, неудивительно, знаешь, что Макса выпихивает в Тихий Город. Но совершенно не по тем причинам, которые думает себе Джуффин.

Спаситель не может оставаться в спасенном мире – пока как следует не изменится либо мир, либо он сам, либо оба сразу. Некоторые вещи должны идти без прямого свидетельства.

Да, конечно. Я думаю, что Миру было с ним очень трудно. Если бы он помер или хотя бы чокнулся безвозвратно, Миру было бы сильно полегче. Именно по этой причине, которую ты сформулировал.

Интересно, что Лонли-Локли выступает совершенно в Максовом репертуаре – или по-моему, или никак.

Лонли-Локли всегда в этом репертуаре выступает. Они именно поэтому близнецы, а не из-за Обмена Ульвиара – у них суть одна и та же. Бессмертный стержень. Совершенно идентичные маги, так бывает. А что там поверх наворочено – ну, по приколу Мирозданию такой маскарад.

Да нет, почему маскарад. Просто функции должны быть парными – они же отлично меняются в Кеттари, запросто, стоит одному кувырнуться чрез голову – тут же кувыркается другой.

Ну да. Но все равно маскарад же. Все развлекаются, особенно мироздание.

Нужно добавить еще одну штуку. Простую, но важную.

Мне много раз доводилось читать – и в письмах читателей мне лично, и на всяких там читательских форумах в ту пору, когда у меня еще хватало любопытства (и нервов) за ними следить – такую версию: дескать, содержание «Книги Огненных Страниц» – это и есть правда, а все остальное – иллюзии бедного глупого Макса.

Так вот, во-первых, «Книга Огненных Страниц» – это все-таки просто страшная сказка для одного могущественного Вершителя. Очень жестокая, но необходимая для возрождения Мира. И фрагменты правды о происхождении Макса туда добавлены были просто для художественной убедительности. Потому что человек всегда бессознательно знает правду (вообще всю) и натурально всем телом откликается на нее, когда слышит, хотя умом при этом может совершенно не соглашаться и не принимать. О таком эффекте даже просто хорошие писатели вроде меня знают, а уж маги древности и подавно в курсе. Мы все используем этот метод, когда хотим вас убедить.

И во-вторых.

Чуваки. Пока вы придерживаетесь этой чудовищной нелепой (и очень глупой) концепции, будто злобное, мерзкое и прочее скотское – это всегда правда, а все остальное – утешительные выдумки для наивных дурачков, вы сами, своими руками, своей созидательной волей, своими силами поддерживаете существование ада на этой прекрасной земле, совершенно для такого свинюшника не приспособленной. Делаете вклад в умертвие, которое все равно уже проиграло свою битву, во все стороны, в прошлое и в будущее, навсегда, но трепыхается, конечно, чего бы не потрепыхаться напоследок, когда тебя так вкусно кормят своими бессмертными душами, совершенно бесплатно, за одно только право почувствовать себя умнее других.

И чтобы не забыть. После всех этих наших расследований и открытий возникает неизбежный вопрос: а как же идея, что читатели, полюбившие Ехо, внесли свой вклад в спасение Мира? Что, все было неправда? И все зря?

Так вот, ответ на этот вопрос: любовь никогда не бывает зря. Выздоравливающему организму нужны витамины. Там, на самом деле, как угодно могли пойти дела, а сейчас все так стремительно развивается в сторону нового золотого века, что уже понятно, как полезны были Миру эти пилюли. Имеет смысл продолжать в том же духе. Ну, любовь вообще всегда имеет смысл. Особенно для самих любящих – добавляет Капитан Очевидность. Но мы ему эту банальность простим.

Если учитывать, что часть этих витаминов пошла Максу – не зря же он призраком болтался – то все не просто так и не впустую.

Именно.

Чашка тринадцатая, часть вторая

«Книга Огненных Страниц»

О безумии мага

Я начал записывать свои соображения о безумии мага, и так получилось, что одновременно у меня состоялась пара разговоров.

Разговоры были о времени.

О том, что в какой-то момент любой человек вдруг обнаруживает, что конечен. Что у него, по сути, впереди еще в лучшем случае несколько десятков лет, и все. Не так, как мы в детстве понимаем смерть, – ну да, она есть, когда-нибудь. А так, как мы понимаем будильник. Он тикает. И очень скоро прозвонит. А пока тикает. Каждый день, зараза.

И что, несмотря на эти несколько десятков лет, в тот момент, когда совершается это печальное открытие, как правило опускаются руки. Это если повезет. Бывает, что накрывает таким отчаяньем, что просто выйти на улицу невозможно себя заставить.

Какой вообще смысл во всей этой чертовой жизни, если вот он, будильник, тикает. И хорошо еще, если будильник. А то ведь бывает и бомба с часовым механизмом. Она тикает гораздо быстрее.

И это странным образом пересеклось у меня с раздумьями о состоянии безумия мага.

Состояние я это определяю вот как: когда сила уже есть, и есть даже некоторый опыт, но все твои деяния кажутся тебе самому мизерными, суетой какой-то дурной, беличьим колесом, просто твое отличается от общечеловеческого тем, что оно в огнях, фейерверках и с музыкой, как карусель в луна-парке, а по сути – все то же самое. Какой толк тогда в этой силе, практически божественной, если ты упираешься во всю ту же утрату смысла?

Тут самое главное – не пытаться обсудить это с другими людьми.

Потому что девять из десяти других людей тебе скажут: ну вот, наконец-то. Вот теперь ты знаешь, каково нам, через это все проходят, это возрастное, ничего с этим сделать нельзя.

По сути, настоящее безумие мага может запросто начаться именно оттуда. С этого самого «все через это проходят».

Потому что на самом деле – нет, не все.

Все проходят через что-то, это правда.

Но вот через что именно – имеет смысл смотреть там, куда они из этого вышли.

И вот тогда получится, что либо проходят не через то, либо не проходят, а намертво застревают.

Юнг (а он хорошо знал, что такое безумие мага, он его себе, судя по «Красной книге», тщательно спровоцировал) писал, что доля бессмертия дается каждому человеку при рождении. Но потом наступает время, когда этой части недостаточно. И за бессмертием целиком нужно спуститься в ад и побыть там.

Из этого многие (очень многие) делают вывод, что если превратить свою жизнь в ад, окажешься именно в том аду, в котором обретают бессмертие.

Здесь нужно сделать отступление и поговорить о разнице между трагическим восприятием мира и бесконечной трагедией. Трагическое восприятие мира было у Бродского. Именно это говорили о нем его коллеги по университету, где он блестяще вколачивал в пустые головы мировую литературу. «Только с горем я чувствую солидарность». При этом – мировая слава на неродном языке и Нобелевская премия. Бесконечный труд, несмотря на его очевидную бесполезность – и что в этом смысле может быть нагляднее, чем толпа студентов на зачете по литературе, – вот что такое трагическое восприятие мира.

А бесконечная трагедия – это паника плюс не-восприятие мира. То, что парализует. Если трагическое восприятие мира толкает человека на то, чтобы увеличить себе лекционные часы – оно истинно. А если на то, чтобы опустить руки, искать виноватых, лелеять обиды – ложно.

Так вот, разница между адом Юнга и тем адом, в который человек может превратить свою повседневную жизнь, очень близка к разнице между трагическим восприятием мира и бесконечной трагедией.

Настоящий ад – это то, куда всунула Макса Книга Огненных Страниц.

Настоящий ад Лонли-Локли начался тогда, когда перед ним встал выбор: либо не спать, либо очень неприятная смерть. И тогда же началось его настоящее безумие мага – а не тогда, когда он нахлебался воды из аквариумов.

Безумие мага – это огромная, гигантская сила, которой оказывается недостаточно ни на что. Это на самом деле неправда, как было неправдой ни в случае Макса, ни в случае Лонли-Локли. Но ни тот, ни другой не имели ни малейшего представления, что с этой силой можно делать, кроме как просто ее ощущать.

(Вышли они из своего безумия в разные точки, но главное – вышли.)

…В этом смысле наши отношения с бессмертием довольно похожи на отношения неумелого еще мага с собственной огромной силой. Вот она вроде бы как есть, только а толку-то.

В какой-то момент во всех магах (или просто во всех людях) некая их составляющая, самая важная, самая драгоценная, становится неравна им самим. Сила или бессмертие – по сути, разницы нет. Нечто, что больше, чем ты сам. Просто ты наконец дорос до того, чтобы понять, насколько больше.

Я это вижу необходимой, хотя очень тяжелой стадией. Чем больше у человека силы (у любого человека), тем тяжелее эта стадия ему дается. Потому что всю эту силу, все это бессмертие, божественную суть, необходимо присвоить себе обратно, снова сделать частью себя, а на первом этапе это выглядит как предложение присвоить себе Эверест. Например, методом поедания оного.

И вот тогда все будет зависеть от того, придумает этот человек свой собственный персональный и уникальный способ присвоения или нет.

Эгрегоры (или, в варианте Ехо, Ордена) могут помочь, но до определенного уровня силы, как любая школа. Любая школа научит писать, а вот что именно писать – придется все равно придумывать самому.

Выгода (и очень большая) быть магом здесь довольно забавна: не отвертишься. Человек, не практикующий осознанность, может отдать свою ответственность за присвоение бессмертия эгрегору. И отлично себя чувствовать.

И даже, чувствуя себя более старшим, мудрым и опытным, говорить при этом магу: «Не парься, через это все проходят».

Чашка четырнадцатая

«Темная сторона»

Я видел, видел, как поднимается в каналах зеленая вода, просится в город, карабкается по ступеням, скребется в окна, лижет балконные решетки прозрачным языком. И если бы я больше ничего не видел в жизни, этого было бы довольно.

После того, как «Ключ из желтого металла» и вопросы к нему обсуждались непосредственно в Праге, а «Книга Огненных Страниц» выпала тринадцатой, можно было бы не удивляться тому, что ровно на запись о Темной стороне мы оба – я и автор – окажемся в Венеции. Я не удивлялся, есть вещи, которым просто радуешься оттого, что они есть, и той красоте, с которой тасуется колода.

Так или иначе, но мы оказались там. И на Темной стороне заодно.

И теперь мне нужно как-то записать все это, а я все еще не знаю, как.

Мы почему-то решили, что дома нам будет неинтересно делать эту запись – и отвечать на ваши вопросы, – к тому же, дома был весьма пунктирный интернет. И мы решили, что вечером, когда поутихнет жара, мы доберемся до какого-нибудь кафе с доступом в сеть, сядем и спокойно все запишем.

Так или иначе, когда стемнело, мы пошли в город.

Я не буду расписывать, как именно мы оказались на набережной, двигаясь по направлению к заливу, но дело шло к полуночи, в воде отражались фонари, мы удалялись от шумной и освещенной Сан-Марко, наши шансы на кафе или бар с интернетом таяли с каждым шагом, но мы упорно шли, твердо уверенные, что идем писать про Темную сторону.

И вот когда мы были уже далеко за мостом Академии, когда осталась позади Салюте, а под ногами был один только мокрый камень, я услышал звук.

Он был похож на очень далекий салют, одиночные выстрелы.

Ба-бах. Пауза секунд в десять. И снова – ба-бах.

Звук доносился не справа, слева или вообще откуда-то с воздуха. Он бил в ноги. Набережная под нами вздрагивала от каждого удара. Я шел и слушал его всем телом, как всегда всем телом слышу этот город.

Ба-бах. И пауза. А потом снова – ба-бах.

Снизу, в город, билось его водяное сердце. По набережной ходили люди, официанты сновали от ресторанов к полутемным террасам на плаву. В воде отражались фонари.

Мы в итоге нашли кафе, но, конечно, ничего не стали писать. И вообще то, что было дальше, я, видимо, рассказывать не буду никогда – не потому, что это тайна, а потому, что про такие вещи рассказывать бесполезно. И писать про Темную сторону в тот вечер тоже было бесполезно – имело смысл только идти.

Все, что я могу сказать: я рад, что со мной это случилось. И, в общем, не удивлен. В Венеции всегда попадаешь туда, куда хочешь попасть, даже если совершенно не представляешь себе, что такое это «куда». Или вообще считаешь, что в этом мире подобное попадание невозможно.

…Я думаю, имеет смысл начать с записи из блокнота автора, сделанной примерно в эти дни, в тот же вечер или чуть позже, я не помню, но это уже и неважно:

Темная сторона – (условно) измененное состояние сознания, позволяющее видеть ту сторону реальности, которая не воспринимается в так называемом нормальном состоянии. Интересно, что это измененное состояние сознания оказывается для каждого нормальным, естественным. Потому что оно – и есть норма. А так называемая «норма» – морок, помрачение рассудка. Временное, конечно.

Вопрос читателя: В «Дороте, повелителе манухов» Шурф и Макс попадают на так называемую Изнанку Темной стороны. Шурф начинает исчезать, таять, но по желанию Макса этот процесс прекращается. Почему желания Макса исполняются на Темной стороне, вроде как уже сто раз объясняли: из-за того, что Макс сам отчасти соткан из той же материи, что и Темная сторона, является ее детищем и все такое. А почему на Изнанке Темной стороны его желания все такие же могущественные? Чем Изнанка принципиально отличается от самой Темной стороны?

И еще, в то время как Шурф все же чуть не исчез, спасенные Максом люди даже не начали исчезать. Почему на Шурфа пребывание на Изнанке так подействовало, а на остальных нет? Неужели только из-за его нехороших ожиданий, почерпнутых из древней рукописи? Или что-то еще повлияло?

М.Ф.: Это так сложно, что придется отвечать строго по пунктам. А то я совсем запутаюсь.

1. Для начала хочу напомнить, что речь в книжке «Дорот, повелитель манухов» шла не просто об изнанке Темной стороны. А об изнанке Темной стороны замка Рулх. Изнанка Темной стороны вообще штука загадочная и малоизученная, потому что не так уж много способных туда проходить. Однако доподлинно известно, что у разных участков Темной стороны разная изнанка. Это довольно важно понимать.

1.1. Теперь будем разбираться по порядку.

1.2. Что такое Темная сторона очень внятно сказано в книжке «Слишком много кошмаров». Цитирую:

«…проходит какое-то время, новичок набирается опыта и однажды понимает, что Темная сторона – это вовсе не волшебное подземелье, а его собственная способность видеть изнанку вещей и продуктивно с ней взаимодействовать. Ну или не очень продуктивно. Как пойдет.

Но рано или поздно до нас доходит, что и это – далеко не полный ответ на вопрос. Потому что если бы речь шла только о состоянии сознания, мы бы бродили по городу, как безумцы, утратившие связь с реальностью, не видя и не слыша ничего вокруг. Ну или не бродили бы, а сидели бы все в том же подвале, мирно галлюцинируя вдали от посторонних глаз. Однако когда мы уходим на Темную сторону, мы оказываемся там целиком, со всеми потрохами. Наши бесчувственные тела не валяются где-нибудь в укромном месте, кротко ожидая возвращения сознания.

На этом месте следует сделать вывод, что природа Темной стороны – явление не просто неизвестное, но непознаваемое. Взаимодействовать можно, понять – нет. Впрочем, однажды я доразмышлялся до того, что Темная сторона – это особое состояние материи. И то, что кажется нам «дорогой» туда, на самом деле – процесс нашего преображения. То есть перехода в иное состояние не только сознания, но и материи. Тогда, помнится, даже сэр Шурф счел мою формулировку достаточно точной, а он в этом смысле придирчив как никто.

Поэтому будем считать мою гипотезу рабочей. И, кстати, она прекрасно объясняет, почему большинству новичков нужны все эти долгие блуждания по подземельям, а, например, Джуффин в свое время мог провалиться на Темную сторону помимо своей воли – просто не в меру развеселившись. А лучший в Мире нюхач Нумминорих безошибочно проходит туда по запаху. У каждого свой способ превращаться, вот и все».

1.3 Если принять вышеизложенную гипотезу как верную (а она может считаться верной, пока не появится противоречащая ей или, напротив, уточняющая информация), логично будет предположить, что т. н. изнанка Темной стороны – это возможность выхода в таком вот преображенном состоянии в некоторый, условно говоря, реальный мир. В «Дороте, повелителе манухов» ребята вышли в совершенно конкретном немецком городке. Однако, скажем так, вышли они там, будучи не совсем людьми. То есть оставаясь сотканными из другой материи. Видимо, это неплохое объяснение появления в нашей реальности разных существ как бы из мира духов. По крайней мере, некоторых из них. И отсюда же убеждение, что ходить на изнанку Темной стороны не надо, там все исчезают. Получается, это и правда опасно, мало кто выдерживает пребывание в материальном мире в не совсем материальном, скажем так, состоянии. Проще исчезнуть! – как сказал бы на моем месте какой-нибудь уроженец Арвароха. Но «мало кто» не означает «никто». У некоторых, как мы видим, время от времени получается.

2. Теперь будем разбираться с вопросом, почему Шурф чуть не исчез и так далее.

2.1. Желания Макса на изнанке Темной стороны такие же могущественные, потому что его природа осталась прежней. Мы уже разобрались с тем, что Темная сторона – не место, а состояние сознания и материи. Поэтому желания Макса немедленно исполняются не в каком-то месте, а пока он находится вот в таком состоянии, которое, как я понимаю, усиливает проявления воли, и так неслабенькой. Тут, наверное, следует добавить, что, вероятно, тот феномен, который в Мире называют «Вершителем» – это в первую очередь способность вообще всегда пребывать в этом состоянии, но, скажем так, отчасти, в ослабленном режиме, все-таки материальная реальность подобные процессы очень тормозит. От торможения получаем знаменитое «рано или поздно, так или иначе» – это уж как материя поддастся.

2.1.1. Самое забавное, что многим из нас это состояние усиления воли за счет частичного перехода в иное состояние сознания и (возможно даже) материи ох как знакомо. Просто в условиях нашей реальности оно накатывает короткими приступами. Ой! – Что с тобой? – А… уже ничего.

Но кое-что мы и за эти считанные секунды натворить успеваем.

2.2. «Почему на Шурфа пребывание на Изнанке так подействовало, а на остальных нет? Неужели только из-за его нехороших ожиданий, почерпнутых из древней рукописи?» – спрашивает читатель. Отвечаем: ну конечно! Все, что происходит с нами, происходит по причине нашего твердого убеждения, что именно так и бывает всегда, только так и возможно. А любой выход за рамки этих наших представлений о возможном мы от растерянности объявляем «чудом». Ну или хотя бы удивительной случайностью.

2.2.1. А теперь вспоминаем, что в случае Шурфа речь идет о человеке с колоссальной волей и дисциплиной сознания. Думаю, он стал бы исчезать даже если бы тому не было никаких объективных причин. А они были. Переход в какой бы то ни было реальный мир в состоянии Темной стороны, как мы говорили выше, маловероятен. То есть, я думаю, он-то как раз смог бы пройти, но только если был бы твердо убежден, что для него это возможно. Убежденность вообще мощный магический инструмент.

2.3. Что касается всех остальных, они прибыли на изнанку Темной стороны в заколдованном состоянии. В виде неодушевленных предметов. Поэтому переход прошел для них безболезненно. Похожий эффект, кстати, описан у Стивена Кинга, в книжке про лангольеров. Там в момент перемещения самолета в прошлое, а потом обратно в настоящее, уцелели только спавшие пассажиры. Бодрствовавшие исчезли. Получается, и Кинг эту штуку откуда-то знает – в бессознательном состоянии переходы даются полегче.

Чашки пятнадцатая и шестнадцатая

«Энциклопедия мифов»

Этот выпуск сдвоенный, потому что речь пойдет об «Энциклопедии мифов», томе первом и втором.

И вот что я давно хотел записать. Потому что твердим мы это с автором раз за разом в той или иной форме, но до сих пор так и не дали внятного и развернутого пояснения вот к чему:

«Меняйте контроль на осознанность, меняйте, не то пропадете, потому что в осознанность вдохновение входит, а в контроль – никак».

Думаю, пора рассказать, зачем она нужна, эта самая осознанность. Что в ней такого лакомого, что на ней так настаивают.

В чем разница между осознанностью и контролем?

Прежде всего в том, что контроль все-таки у большинства людей, выросших у своих родителей, означает, как правило, только «нельзя».

И опыт, набираемый в состоянии контроля, это опыт, стиснутый множеством рамок, которые мы вольно или невольно себе ставим. Попробуйте мысленно поставить эксперимент, скажите про себя: «Контроль означает, что я…»

И посчитайте, сколько раз там прозвучит «что я не…»

Ни одно человеческое существо не связывает вдохновение с запретом. Запрет – это обязанность, рамки, оценка. Не говоря уже о том, что контроль очень часто базируется на внешних якорях. Мы сверяем свое поведение с неким паттерном, даже просто «контролировать чувства» означает прежде всего «не выказывать чувства».

Поэтому очень часто опыт, полученный в состоянии контроля, лишен вдохновения. Бывает, что он не лишен радости, но вдохновения – лишен.

Хотя бы потому, что контроль, повторюсь, идет обычно снаружи, даже контролируя сами себя, мы используем наружные вешки.

Тогда как осознанность – это сугубо внутренний процесс. Осознавая свои переживания, мы раскладываем их, как Король-ворон в «Джонатане Стрендже и мистере Норрелле» раскладывал сны на столе, мы в них всматриваемся, мы не выставляем оценки, не сравниваем – мы проживаем.

Опыт, полученный в состоянии осознанности, абсолютно уникален, но не потому, что до сих пор его никто не проживал, а потому, что нам становится все равно, проживал его кто-нибудь или нет – сейчас его проживаем только мы, вот я, вот мой опыт, я потом сравню, если будет время и желание, а сейчас я полностью погружен в процесс, который не имеет ни рамок, ни оценок, ни аналогов. Самое главное – не имеет оценок и аналогов.

Я не раз слышал, «после «Гарри Поттера» и «Школы в Кармартене» страшно писать что-то свое о магическом образовании, там уже все есть, что хочется». И я вдруг подумал: а ведь правда! Если бы я держал в голове, что все прекрасные тексты уже написаны (в том числе и те, в которых есть все, что хочется), я никогда ничего не смог бы записать.

И вот это и есть контроль, рамки, сравнительная шкала. Когда ты что-то делаешь, ты держишь в голове все, что уже было сделано на эту тему до тебя, причем сделано наверняка лучше, чем можешь сделать ты.

В этом смысле осознанность обратна контролю.

Но только в этом.

Точно так же, как и контроль, она позволяет сохранять целостность своей личности во время любых событий. Как и контроль, она позволяет эти события лучше и полнее переживать. Точно так же, как контроль, она удерживает от панических реакций.

Но, в отличие от контроля, осознанность позволяет сохранять первозданность опыта. Все, что когда-либо было, конечно же, учитывается. Просто сейчас, сию секунду, прежде всего имеет значение то, что это происходит не с кем-то, а с тобой. Целостность личности нерушима. Ты знаешь, что кто-то уже написал отличную книгу (и не одну) о магических школах. Но этот кто-то – не ты. Пока ты себя контролируешь, тебе нельзя писать новую книжку. Или по крайней мере, ты обязан написать нечто новое или не хуже. Сказать, что ждет любого автора сразу за этим соображением? Правильно, прокрастинация.

Осознанность, придавая уникальность каждому жесту и переживанию, дает возможность вашей личности раскрываться, не опасаясь, что сейчас придут и отщипнут от нее кусок. Кто это придет, спрашивается? Да кто угодно. Оценочная шкала: посмотри, личность, какая ты маленькая по сравнению с. И она становится меньше. Чувство вины или стыда: личность, скажут тебе, что ты маешься дурью, вместо того, чтобы работать, личность, тебе будет стыдно показывать другим все эти свои переживания, – и личность съеживается, забивается в угол или обрастает броней с вот такими шипами в виде агрессии и критиканства – заранее, на всякий случай.

Так вот, состояние осознанности аннулирует оценочную шкалу, чувство вины и чувство стыда. Все происходит только внутри вас. Извне поступают исключительно возбудители, а ваши эмоции – полностью автономная от всего система. Потому что все процессы осознанности идут изнутри наружу. А контроль – с оценками, виной и стыдом – снаружи внутрь.

Вы будете изумлены, когда увидите, как велика и целостна ваша личность, если ее не сравнивать ни с чем и ни с кем.

И это позволяет реализовывать вдохновение. Реализация вдохновения возможна только при потоке изнутри наружу. Имея обратный поток, вы даже при наличии вдохновения не сможете на материальном плане сделать ни шага. Контроль и оценка порождают прокрастинацию. «И начинанья, взнесшиеся мощно…» – и далее по тексту.

А теперь об «Энциклопедии мифов».

Вернее, даже не о ней самой, а о понятии, которое там введено (там и еще в «Жалобной книге») – о судьбокрестках.

Это пространства, которые, как пересечения силовых линий, вспыхивают на месте сопряжения и навсегда меняют тех, кто через них прошел.

В этом смысле Макс является судьбокрестком сам по себе – он и есть пересечение двоих, двух параллельных жизней, которые схлестнулись и переплелись так, что давно не разобрать, кто из этих двоих – выдумка, а кто живет «настоящую» жизнь.

По сути, любой человек с двойником – выдуманным или реальным – живет гораздо больше, чем одну жизнь. Для этого даже не обязательно иметь двойника, все мы по крайней мере читаем книги, и проживаем, как накхи, жизни героев этих книг, каждый второй (если не каждый первый) обязательно да примерял на себя либо плащ мушкетера, либо убор из орлиных перьев. Обязательно хоть немного, но жил в выдуманном, параллельном пространстве.

У всех нас, детей литературы (в большей степени, чем кинематографа, но там тоже есть где развернуться) за спиной множество дверей, которые перемещаются вместе с нами и в которые мы можем нырнуть (и ныряем), когда хотим отдохнуть или просто сменить одну шкуру на другую.

Так вот, что делает Макс, человек-перекресток, человек-выдумка из плоти и крови, причем делает практически неосознанно: он превращается в судьбокресток сам. Он несет с собой это пространство сопряжения силовых линий в любую точку, в которой оказывается.

И тогда в этой точке образуются новые, невскрытые слои, вернее, не образуются, а проступают, как морское дно во время отлива, если можно себе представить, что море при этом тоже никуда не исчезает, а просто становится еще одним слоем.

С ним творятся невероятные вещи практически на каждом шагу. Он встречает домовых, бессмертных, оборотней, полубогов – на множество статей в двухтомнике «Энциклопедии мифов народов мира», у меня он тоже есть, стоит на полке, любимое чтение.

Но вот что я хочу сказать. Все эти невероятные вещи и существа – и есть главы «Энциклопедии мифов» буквально. Ими полна литература, все персонажи, с которыми сталкивается Макс – так или иначе мелькают в книгах, созданных человечеством, ни одного незнакомца, все узнаваемы.

(Если бы они не были узнаваемы, нам с вами неинтересно было бы читать целых два тома о чем-то совершенно нам не близком и не понятном.)

Я хочу всем этим сказать, что подобные штуки – превращать любое пространство в судьбокресток – способен делать каждый из нас, в большей степени – если он жадный и дотошный читатель, в меньшей – если хотя бы просто читатель.

Собственно, мы это и делаем, если бы о любом из нас была бы написана книга, в которой действовали бы все пространства, в какие мы входим в течение дня, не осознавая этого, не отслеживая – это была бы книга точно таких же увлекательных приключений.

Каждый из нас превращает пространство вокруг себя в судьбокресток, несет его, как Стрендж нес вместе с собой свою Башню Тьмы.

Как правило, мы это делаем неосознанно. Макс тоже не сразу догадывается, каким образом можно управлять этим пространством.

Но вообще-то, достаточно его просто начать чувствовать.

Может быть, поначалу будет жутковато. Зато скучно не будет точно.

И вопрос автору. Причем очень хороший вопрос, очень связанный с тем фактом, что мы крайне редко пользуемся всеми пространствами вокруг нас. Чтобы ответить на него, пришлось записать целый разговор.

Вопрос читателя: На происходящие с Максом чудеса у него постоянно возникает отпор, желание отменить, окрестить «просто сном».

Это такой литературный прием, ну, чтоб персонажу конфликта добавить, а читателю – чтоб не заскучал; или так в действительности происходит всегда: отрицание, неверие, блокирование и что там еще? Если в действительности, то почему? И какой от этого человеку прок?

Такая реакция не только у Макса, я ее замечал и у героев в «Сказках старого Вильнюса», например.

М.Ф.: Так это же просто нормальная реакция человеческого ума. Естественное поведение.

В действительности происходит еще жестче, к сожалению. Обычно человек вообще НЕ ВИДИТ и НЕ СЛЫШИТ того, что выходит за рамки его представлений о естественном ходе вещей.

Должен быть огромной силы раздражитель, чтобы пробиться к сознанию, всегда готовому интерпретировать необычное событие как отсутствие событий.

Строго говоря, это связано с интересами вида. И тут уже не открутишься, придется сказать, что человек – вечное поле битвы между интересами вида и интересами духа.

Интересы вида заключаются в том, чтобы физически здоровая особь выбрала максимально подходящего партнера, дала потомство, выкормила его и освободило место, то есть завернулась в простыню и отползла на кладбище. И все!

Вся информация, мешающая этому процессу, будет проигнорирована, пока ее возможно игнорировать. И когда невозможно, она тоже будет игнорироваться какое-то время.

Но тут – сюрприз-сюрприз! – на сцене появляется дух со своими интересами. Строго говоря, он тоже хочет размножаться. В смысле, преумножаться. И человек кажется ему вполне подходящим партнером для такого безобразия.

Я: Я недавно читал исследование о цивилизациях, их закономерностях в подъемах и спадах, и в нем приводилась интересная мысль: любому обществу, чтобы развиваться, необходимы бездельники. Нет бездельников – нет развития. Необходимо, чтобы были люди, свободные от бесконечных обязанностей по добыванию и защите, чтобы начались открытия, серьезное искусство и прочие интересные вещи.

То есть на самом деле интересы вида – в некотором отдаленном будущем самого вида – напрямую связаны с тем, чтобы кто-то занимался умножением духа.

Поэтому – все-таки, все-таки – потребность умножать дух вшита в человека на уровне инстинктов? Просто, может быть, чуть глубже – вторым рядом за инстинктом самосохранения, что ли, но все-таки инстинктом?

М.Ф.: В том-то и дело, что это происходит вопреки инстинктам.

Я, видишь, такой бодрый тон беру и по-гусарски шучу о желании духа размножаться, а все почему. Потому что тема очень страшная, на самом-то деле. Потому что я поднимаю эту тему, сидя тут в человеческом теле, которое отличается от большинства человеческих тел только тем, что у него инстинкты чуть-чуть слабей. И в некоторых случаях управляются волей. Выхода у них другого нет. Но воля волей, а за этим человеческим телом все равно глаз да глаз.

У меня печальная новость: к интересам вида все это имеет крайне мало отношения. В интересах вида – питаться, размножаться, желательно быть при этом защищенным от непогоды и прочих катаклизмов. Все остальное – лишнее. В интересах вида – простота. Все достижения культуры и цивилизации – это просто небольшие победы духа в этой войне. Очень небольшие, по моим меркам. Но, наверное, на самом деле серьезные, просто я максималист.

Я хочу сказать, что когда дон Хуан, ставший для нас уже кем-то вроде сумасшедшего, но мудрого дедушки, о котором рассказывают семейные байки – так часто и в таком контексте мы с тобой поминаем его в разговорах – так вот, когда дон Хуан говорит, что человеческому уму проще убить своего носителя, чем отказаться от иллюзии правоты, он совершенно не преувеличивает. И вот зачем, собственно, нам нужны все эти прекрасные качества, рекламируемые лучшими образцами художественной литературы – воля, храбрость, неукротимость, железная дисциплина – чтобы совладать с той частью себя, которая желает исключительно фыр-фыр-фыр, а вовсе не опыта, выходящего за рамки интересов вида.

Так вот. Условия задачи таковы: человек – поле боя интересов вида и интересов духа. Трагикомизм ситуации в том, что дух выходит на это поле боя, облачившись в противника, как в скафандр. Потому что без тела ему в человеческом мире делать нечего. А тело у нас, извините, так получилось, из животного мира. Это не то чтобы «плохо». Но это многое затрудняет.

Однако если уж Дух решил, что будет заниматься умножением себя при помощи этого инструмента, он от своего намерения не отступится. Упрямый!

Это же в Книге Еноха проклятые ангелы навсегда лишены возможности говорить с Господом? Неважно; важно, что это – очень точная метафора наших текущих дел.

Правда, однако, заключается в том, что в отмене проклятия заинтересованы обе стороны. Это наш шанс.

Так вот, возвращаясь к далеким предкам наших баранов. То есть к началу разговора. Господь всегда пытается поговорить со своими проклятыми ангелами (было бы не так, можно было бы объявить его самозванцем, поскольку быть Господом = быть бесконечным приятием). И точно так же Дух всегда пытается поговорить с человеком. С любым. В этом смысле, мы все равны.

То есть они, конечно, не «пытаются», а просто говорят. А мы не слышим – в силу специфики устройства человеческого тела, в том числе, заложенных в него способов интерпретации поступающих сигналов. Но иногда некоторые из нас все-таки что-то слышат и видят. Это называется повышенная восприимчивость. Или еще как-нибудь называется; неважно. Важно, что в этом вопросе мы не равны совсем. Все рождаются с разным уровнем восприимчивости, у некоторых он практически несовместим с жизнью (некоторые тяжелые случаи аутизма тому пример), у некоторых таков, что никакие сигналы, кроме, разве что, обрушения на голову небоскреба восприняты не будут. А у некоторых – в самый раз, чтобы иногда видеть и слышать всякие удивительные вещи, выходящие за рамки наших представлений о возможном. Казалось бы, благословение. А как бы не так.

И страх? Страх этот – от страха ума, что его сейчас отменят за ненадобностью?

Ну так да! И еще страх тела, что оно после этого сдохнет.

Почему? Вот у меня вопрос вопросов. Почему тело боится сдохнуть от взаимодействия с духом?

Ну как почему. Потому что с точки зрения интереса вида все это и правда ненужные и опасные игрушки. От взаимодействия с духом тело может забыть пожрать, перехотеть размножаться, а может и вовсе выйти из строя, не выдержав текущего сквозь него потока силы. Это все правда так. Тело по-своему право.

Инстинкт самосохранения у него!

И этот инстинкт самосохранения из него никто не вынимал. И не вынет, потому что его полное отсутствие несовместимо с физической жизнью. А я так понимаю, в интересах духа взаимодействовать с нами вот именно здесь на этой земле, в таком виде, в каком мы тут есть. По-моему, он большой любитель делать невозможное. И мы, к счастью, опять же, все в него.

Ну вот, понимаешь, с моей точки зрения, это как знать, что надо вовремя пожрать – и безумно бояться, что не пожрешь вовремя. То есть паника на пустом в общем-то месте.

Нет. Не на пустом месте. Есть процессы, которые тело не выдерживает. Умирает, сходит с ума и так далее. И никогда заранее не знаешь, какие процессы твое тело выдержит, а какие нет. Не зря же все известные духовные практики обязательно заняты укреплением тела. Чтобы выдержало этот ужас, который будет с ним твориться, когда в него войдет чуть-чуть больше Духа, чем входило позавчера.

Если ты не пропустил это место, читая Кастанеду, наверное, помнишь, что дон Хуан объясняет Карлосу, что человеческий мозг выбрал систему интерпретации информации, наиболее подходящую умеренно крупному хищнику: добычу видно, врага видно, куды удирать тоже видно, а все остальное, все эти духи, тени и неорганические существа в интересном процессе питания не участвуют. Не будем их воспринимать вообще, чтобы не отвлекали. Лучше, чем он все равно не объяснишь.

И вот такая интересная фишка: умственно человечество развивается быстрее, чем физически. То есть мы уже радостно читаем всякую дерриду и медитируем на цветки лотоса (кому что). А тело с инстинктами и системой интерпретаций еще из древнего полуживотного мира. Нам уже и надо бы другое, чтобы воспринимало побольше, но пока не выдали. И из этого конфликта рождается удивительное, невиданное чудесное чудо: интеллектуал-материалист. Чей ум способен (теоретически) вместить в себя очень много духа, а тело пасует: ему воспринималку не выдали. Сидит такой проклятый ангел, рассуждает: Я не могу поговорить с Богом, следовательно, Бога нет.

(Мы все понимаем, что словами «Бог», «Дух» мы обозначаем некую вездесущую непознаваемую силу, а не дяденьку, который прыгает по облачкам и следит, кто чего неправильного скушал в постный день? Я на всякий случай напоминаю.)

У нас не может быть никакой золотой эры, пока сытый человек сидит с айфончиком на теплом унитазе, испытывая при этом совершенно звериные пещерные страсти. То есть желая утвердиться поближе к корыту с хряпой и иметь при этом как можно более широкий инструментарий отпихивания от хряпы посторонних. Пока сытость не отменяет жадность и жестокость, человек просто не дорос до собственного унитаза. Вот пусть сперва до него дорастет, а потом о золотом веке поговорим.

Дело в том, что удивительные события обычно случаются с теми, у кого есть хоть какой-то шанс что-то с ними сделать. То есть с теми, у кого сознание все равно развито больше, чем в среднем по палате.

А вот это ценное замечание к списку «зачем вообще эта осознанность». Вот хотя бы для того, чтобы с тобой случались удивительные события.

Понимаешь, как. Страх действительно может парализовать и тело, и ум. Вопрос только в том, остается ли в этом параличе нечто способное действовать. Очень круто, когда оно есть. Оно – воля. Иного моста в бессмертие из этого нашего адочка я пока не могу вообразить.

Чашка семнадцатая

«Ворона на мосту»

Об уникальном опыте

Нет ни одного человека, который не испытал бы уникальный опыт.

Тот самый, который вербализуем плохо или никак. Тот самый, который прежде всего (и с этим согласны все) ввергает в одиночество.

Я говорю об опыте, который принято называть «магическим», хотя, с моей точки зрения, посещения инопланетян, например, к нему относятся, а к магии – пожалуй, нет.

Его часто невозможно пересказать. К тому же, считается, что попытки пересказать в большинстве случаев приведут только к кручению пальцем у виска или поспешной смене темы.

Вам не кажется, что здесь есть некая логическая нестыковка?

Уникальный опыт, так или иначе, проживали все. Вон, стоит мне упомянуть о том, что сплошь и рядом с людьми случаются необъяснимые вещи, – и готово дело, каждый второй собеседник в компании, где зашла об этом речь, скажет: да, случаются, причем вот персонально со мной, только я рассказать об этом никому не могу.

А почему не можете, собственно?

Почему в девяти случаях из десяти вы уверены, что реакция будет от пожать плечами (не самая худшая) до «не пора ли тебе показаться специалисту», почему? Если этот уникальный опыт случался практически со всеми, почему его настолько невозможно обсуждать, почему, когда с ним обращаешься наружу, почти все окружающие как будто…

Пытаются его обесценить? Превратить в нечто унизительное, в нечто, в чем стыдно, неловко, глупо и опасно признаваться?

У меня нет однозначного ответа, но есть одно наблюдение.

Что превращает переживание в опыт? Его усвоение. А что можно считать усвоением? Я думаю, усвоенным, прожитым опыт становится тогда, когда последующие действия того, кто его прожил, меняются, потому что опираются на новый опыт. Золотое правило: человек научился чему-либо не тогда, когда что-то узнает, а когда он знает, что с этим знанием делать.

Человек научается умножению не тогда, когда где-то прочтет, что дважды два равно четыре, и даже не тогда, когда перебирает счетные палочки, а тогда, когда опираясь на это знание, сможет умножить двадцать два на двадцать два.

Следовательно, уникальный опыт должен приводить к уникальным действиям.

Я недавно пересмотрел второго «Терминатора». И, пересмотрев его, внезапно сообразил, что самое главное в истории Сары Коннор не то, что она сидит в сумасшедшем доме, пытаясь (или уже НЕ пытаясь) предупредить людей о грозящей гибели. Полагаю, все, кто проживал нечто подобное, могли бы отождествить себя с нею – тотальное одиночество уникального опыта, настолько тотальное, что окружающим проще запереть тебя в сумасшедшем доме, чем разделить с тобой – нет, не опыт, а хотя бы вынесенное из него знание.

Это произошло только с тобой, тебя никто не понимает и не слышит, более того, если ты станешь настаивать на истинности своих переживаний, тебя постараются изолировать.

Так вот, главное не в этом.

Главное в том, что сидя в этом самом сумасшедшем доме, под гнусной химией, с клеймом а-социала, Сара Коннор ставит на попа свою кровать и подтягивается на ней, как на турнике. И делает это, вне зависимости от того, сколько гнуснейшей химии ей после этого вкатят.

Поэтому и только поэтому в тот момент, когда необходимо действовать, она полностью готова к этому действию.

Скажите, кто из вас, условно говоря, повстречав инопланетян, попытавшись донести их послание до остальных и потерпев в этом полный провал, будет каждый день снова и снова расчищать посадочную площадку, пометив ее белыми камнями?

Очень условно говоря?

Кто приводит себя в полную готовность и сохраняет ее, несмотря ни на что?

Мне кажется, именно в этом кроется желание обесценить уникальный опыт. Причем желание всеобщее – и того, кто его пережил, и того, с кем его пытаются разделить. Потому что если его не обесценить, если признать его чем-то существенным, придется действовать, исходя из него. Придется совершать на посторонний взгляд бессмысленные, безумные вещи, причем совершать изо дня в день. Придется отстаивать этот уникальный опыт, и ладно бы перед всеми остальными, это еще как-то можно обойти.

Его придется отстаивать перед самим собой.

Придется превратить свою жизнь в постоянное, неослабевающее усилие, подчинить все действия, рутинные и последовательные, этому самому опыту.

Но если такого превращения не произошло, то знаете что? Да, пережить вы этот опыт пережили. Но получить – нет, не получили.

Дальше будет ответ автора на один интересный вопрос непосредственно по книге, а потом я допишу еще кое-что.

Вопрос читателя: Сэр Шурф рассказывал, что он имеет такое качество: приняв решение он незамедлительно приступал к действиям, не выжидая благоприятного момента, никак не отодвигая искусственно. Причем это было еще до встречи с сэром Джуффином. Это врожденное качество или приобретенное за недолгую на тот момент жизнь? Если приобретенное, то как оно приобрелось?

М.Ф.: Я думаю, это все же так называемое врожденное свойство характера, усугубленное очень счастливым детством. Он же был очень счастливым и избалованным ребенком, а такие обстоятельства, как минимум, не убивают в человеке бесстрашие.

Плюс, конечно, время. В смысле, эпоха. У человека папа из Ордена на выходные приходил. И приносил с собой все орденские привычки, замашки и правила поведения.

Более того, дома перед сыном папа наверняка хорохорился! И являл себя более крутым и храбрым колдуном, чем на самом деле. И жизнь в его пересказе представляла собой более простую штуку, и обстоятельства были в его устах легко преодолимы. Вот такое базовое представление о мире получил человек: папа самый крутой, я весь в него, мы можем все, чего захотим. Очень хорошая база для «берешь и делаешь». Чего откладывать-то, если я тут самый главный?

Я: Ты можешь расписать этот тип избалованности? Потому что на самом-то деле он довольно редкий.

М.Ф.: Редкий – не то слово. Абсолютно уникальный. В нашем случае совпали следующие факторы:

– безгранично и безусловно любящий отец, который при этом не живет постоянно в доме, а время от времени приходит навестить, такой типичный отец-праздник.

– все остальное время рядом находятся слуги, взрослые люди, над которыми ребенок волен измываться, как угодно, отец это поощряет. Он сам потом признался, что нарочно нанимал бестолковых, чтобы приучить сына к высокомерию и одиночеству. Ничего так, да?

– при этом у ребенка выдающиеся способности к магии, и у него получается не просто все, что он задумал, а даже все, до чего он додуматься не успел.

– одновременно человек очень рано нашел свое настоящее призвание, которое, по его словам, состояло в том, чтобы получать новые знания и реализовывать их на практике. Призвание открылось в тот момент, когда он впервые в жизни встал перед задачей, которая не решалась сама, автоматически (надо было вылечить найденного лиса), и решил эту задачу легко и успешно. Получив бонусом лютую эйфорию от встречи с призванием.

Опять же, ничего себе опыт.

Все это в сумме дает нам человека, который ощущает себя властелином мира, как минимум. Но скорее все-таки всей Вселенной сразу.

Потом, конечно, начинается так называемая «настоящая жизнь», в рамках которой появляются и старшие, с которыми нельзя обращаться как со слугами, и враги, которых не очень просто убить, и невыполнимые задачи. Это все приводит к внутренней драме таких масштабов, что оценить их мало кто способен (для этого надо сперва оказаться в шкуре несостоявшегося властелина мира). Но картина мира к этому моменту уже нарисована, внутренний стержень сформирован, и привычные способы поведения наработаны. Вот и получаем то, что получили. Практически неубиваемое и очень удачливое, потому что, каких бы ошибок ни наваляли при его воспитании, талант, выращенный в любви – это невероятной мощи фундамент.

И вот тут я хочу немного дописать именно о Шурфе.

В «Вороне на мосту» с ним случается один уникальный опыт за другим, но с интересующей меня точки зрения имеет смысл рассмотреть два.

Потому что первый он пережил, а второй – получил.

Первый – это, конечно, набор силы. Ослепило, превратило в количественно иное существо, но не изменило качественно. Ни одна черта Шурфа, кроме алчного любопытства, не была задействована в этом наборе, да и от любопытства скорее была взята алчность, а не все целиком. И получилось, что в этом опыте нечему было меняться. Возникшее существо не имело цели, не имело, по сути, даже личности. Абсолютный сферический конь в вакууме. Действия, которые это существо совершало, были продиктованы не личностью Шурфа, не даже логикой, а все той же алчностью.

Поэтому на самом деле так забавно и обидно для него выглядят предположения Джуффина: «Голова упирается в небо, в груди бьется бессмертное сердце, у ног копошатся крошечные, никчемные человечишки, вполне пригодные для вылизывания твоих сапог и больше, пожалуй, ни для чего. В каждой руке – труп врага, голова одного уже откушена, второй ждет своего часа, впереди – вечность». Забавно – потому что гипертрофированная алчность примерно так и выглядит, нелепо и лишенно любого мало-мальского «а дальше-то что», кадавр Выбегалло, полностью удовлетворенный. А обидно – потому что правда. Потому что сам отдался алчности и превратился в кадавра, собственными руками, вот молодец, ничего не скажешь.

Со вторым уникальным опытом все гораздо сложнее.

Будучи по крайней мере в потенциале властелином мира, Шурф обладает не только очень важной способностью «берешь и делаешь». У него также наличествует уникальное качество «наблюдаешь, но не адаптируешь». И то, и другое продиктовано очень четким зазором (почти водоразделом) между его «то, что есть» и «то, что должно быть (я хочу, чтобы было)». Причем это самое «должно быть» включает в себя истинность, проявленность, осознанность. Это не просто «должно быть», это высший пик любой вещи, максимум ее проявления.

При том, что Шурф всегда вожделеет второе, он никогда, ни при каких обстоятельствах, не путает его с первым. Обычно люди добиваются такого состояния не четкостью зазора, а его размерами. «Я не могу себе это позволить». Или «ну, это все мечты, вряд ли они сбудутся, а реальность – вот она». У Шурфа этот зазор очень выражен, но – зато – очень мал. Сначала потому, что он – крайне избалован, а потом потому, что он – весьма могущественное существо. И в состоянии менять мир под собственное «хочу».

Именно на этом базируется его очень малый зазор между «мне необходимо» и «я иду и делаю». В тот момент, когда осознаешь необходимость чего-либо, сразу умозрительно видишь результат – максимальный – своих усилий. После чего кладешь себя на достижение этого результата – настолько, насколько возможно при данном уровне собственного мастерства и знаний. Это совершенно уникальное качество, зачаток его был у Шурфа с самого начала, но именно пережитый – и прожитый – опыт Хумгата довел это качество до такого совершенства, что личная концентрация Шурфа больше не позволяла ему, например, видеть вещи не такими, какие они есть.

Я имею в виду, что едва выйдя из Хумгата, он увидел Джуффина – таким, каким его, судя по всему, не видел никто, даже он сам. Более того, Шурф, может, и был бы рад его таким не видеть. Но после опыта Хумгата у него уже не было выбора.

Собственно, все, кто пережил уникальный опыт, проходят это состояние: у меня есть выбор или у меня нет выбора.

Можно уклониться от того, что диктует полученное переживание. Можно заретушировать его – человеческое сознание способно на невероятные вещи.

А можно – решить, что выбора нет. Что зазор между тем, что есть и тем, что есть на самом деле, – свой, персональный зазор – должен быть четок и пренебрежительно мал. И что все действия впредь будут продиктованы качествами этого зазора.

Что это дает. Во-первых, действительно, почти невыносимую остроту восприятия бытия, более чем мучительную, потому что одновременно со своим очень четким виденьем невозможно игнорировать то, что все остальные (почти все) видят иначе. Что они неритмично дышат, двигаются, думают, что они не в силах сконцентрироваться ни на чем, что у них между решением и действием может пройти жизнь, и сделать с этим ничего нельзя. Это – очень тяжелая сторона освоения уникального опыта. Понимание того, что наличие этого опыта у тебя – ни разу не гарантия того, что он есть у кого-то еще, даже – и вот это я выделяю особо – даже в том случае, если с вами произошли одни и те же события. И не просто понимание, а принятие этого.

Остальные стороны менее тяжелы, хотя не менее мучительны, потому что воздействуют всегда или почти всегда. Состояние покоя при указанном размере зазора – вещь недостижимая.

Во-вторых, – неиссякаемое любопытство, удовлетворять которое – одно из сильнейших наслаждений, сильнее, чем наслаждение насыщения. Разве что утоление жажды можно сравнить с этой штукой, я имею в виду реальную физическую жажду.

В-третьих, кристально чистое понимание того, как все работает. Ну, хорошо, не все, а то, что доступно обозрению и наблюдению. Это дает осмысленность всего. Прежде всего – собственной жизни. Не говоря уже о жизни вообще как явления.

В-четвертых, как бы это помягче… Ну, если называть вещи своими именами – бессмертие и всемогущество, да. То, во что превращается Сара Коннор, когда идет реализовывать себя в рамках полученного опыта, не в силах ни остановить, ни отменить никто. Болид. Ядерная реакция.

Заметьте, я не сказал – неуязвимость. Нет. Вот чего нет, того нет.

Зато каждый жест, усиленный вот этим всем, что я перечислил, бьет точно в цель. Он результативен, он осмыслен. Никаких хаотических метаний.

Со стороны – очень похоже на магию. Собственно, это она и есть – обозримая часть этого огромного айсберга.

Другое дело, что та часть, которая под водой – не просто больше, а в разы сложнее и интереснее.

Но это уже совсем другой разговор.

Чашка восемнадцатая

«Обжора-хохотун»

О призвании, зависимости, о Стражах, Древних Орденах и Тайном Сыске

На самом деле – все книги цикла Ехо так или иначе рассказывают либо об обретении себя, либо о потере себя в попытке следовать призванию. Потому что большая часть безумных магистров, в сущности, занята именно этим – они следуют призванию, но делают одну и ту же ошибку, путают цель со средством, а страх – с побуждением.

(Собственно, именно эту ошибку подробно демонстрирует Лонли-Локли, напившись воды из дырявых аквариумов, сила как самоцель – разрушительна, и дело не в ней, а в умении с ней обращаться, а много ее или мало – дело наживное и, как ни странно, десятое. Это вообще распространенное заблуждение: что если какого-то ресурса будет в избытке, понимание, на что его тратить, придет само. Не придет. Никогда не приходит, если уж совсем честно. Хотите эксперимент? Представьте, что у вас каждый день под подушкой появляется миллион евро. Гарантированно, но с одним условием: его нужно потратить. Может, не сегодня, но нужно. Попробуйте проследить, на какой день вы не сможете сходу придумать, куда девать деньги.)

Хотя, пожалуй, нет. Не совсем так. И вот тут впору поговорить о том, чем призвание отличается от зависимости.

И поэтому сделаем мы вот что.

Сначала здесь будет разговор, который у нас получился, потому что собирались мы поговорить о Стражах, но внезапно вышли на тему, которой сами не ожидали – Древние Ордена, усталость Мира и действительная цель и смысл Тайного Сыска.

Я: А для тебя это книжка – о чем? Я же знаю, что у тебя всегда есть ген-линия.

М.Ф.: О чем книжка – елки, хороший вопрос. Мне кажется, она про Стража, это все-таки главное. Ну, как вообще существо такой природы устроено. И как функционирует та его часть, которая понятна нам.

Ну, то есть задача точно такая была: разобраться со Стражами.

Для меня Мелифаро всегда был такой интересной конструкцией: он настолько сложносочинен, что от этого очень прост. Я имею в виду, в той части, которая коммуницирует с человеческим миром (даже магическим человеческим миром) он прост и ясен, как золотая монета.

Вообще-то, имея в необходимости налаживание коммуникации со своим вторым, становишься либо замкнутой системой, либо очень хорошим коммуникатором, это как раз понятно. Но вот часть с человеческим миром, например, страшно азартна. Вот это – способ коммуникации? Или часть характера?

Потому что у Мелифаро азарт именно коммуницирующий. Вот у его братца-пирата – игровой. А у Мелифаро – коммуницирующий.

Эдакий Джек-Тормошитель.

Ну, особенностей характера никто не отменял, конечно. Но вообще тут важно понимать что. Он же до первого похода на Темную сторону ничего о себе не знал, но очень явственно ощущал свою неполноту. Он там даже говорил, что наряжался, чтобы себе понравиться. Какому-то там еще «себе». Конечно у него будет коммуницирующий азарт, еще бы!

При этом у него собственная неполнота не вызывает страдания. Он не из того теста, из которого делают страдальцев, – отчасти как раз потому, что второй у него УЖЕ есть, всегда есть, нет только осознанной коммуникации с ним.

У него, в общем, такая радостная неполнота, избыточная (потому что его даже в неполноте больше чем кого бы то ни было в полноте), проявляющаяся в виде шила в заднице в основном. Он еще не знает про своего второго, но сила всех других реальностей через него фигачит все равно. Он, в некотором смысле, фонтан.

При этом он во всей этой истории (в Тайном Сыске) совершенно комический персонаж, потому что типичный Хороший Мальчик! Воспитанный в отличной семье, добрый и не без моральных принципов (семейных, собственно). И вот он смотрит на этих монстров, которые с его представлениями о хорошем, мягко говоря, не согласуются. При этом своим Вторым (местом соединения с Вторым) он видит, какие они клевые, с такими обязательно надо быть рядом. Его же реально шокируют перчатки Шурфа (и его якобы вседозволенность), и все эти разговоры между коллегами. И Макс его потом будет шокировать, когда появится, не меньше, чем перчатки. Он еще и поэтому «Джек-Тормошитель» – ему все время приходится сводить неприятие одной своей части и полное приятие другой.

А Джуффин знал заранее, столкнувшись с Мелифаро в первый раз, что тот – Страж?

Я совершенно не сомневаюсь, что знал. И именно поэтому позвал в Тайный Сыск (от Мелифаро там много пользы, но обходились же как-то без него раньше, и дальше бы обошлись). А тут – Страж невоспитанный (необученный) бегает. Стражей мало, учить их особо некому (подозреваю, что раньше в некоторых Орденах вполне могли учить), кто кроме меня?

И вот что еще мне интересно, и в связи со Стражами, и вообще – очень часто Джуффин выступает либо свидетелем, либо катализатором обретения призвания теми, кто с ним сталкивается. Он нарочно или это у него просто побочный эффект такой?

Я думаю, это в очень большой степени его смысл. По крайней мере, его текущий смысл.

Джуффин проговаривается (мне кажется, даже не раз), что у него открылось призвание такого рода, после которого обычно бегут основывать новый магический Орден. В самый неподходящий момент – когда эти Ордена как раз заканчивали разгонять. И тут вдруг Король с предложением возглавить специальную магическую полицию. Ну он и возглавил – в первую очередь потому, что сообразил, какое это отличное прикрытие. А что народу мало – ну, наверное, призвание не вынуждает заботиться о количестве.

Орден орденом, но ведь Абилат – вне Сыска. И та милая ведьма с лисьими хвостами в прическе, забыл, как ее звали – тоже вне. И все равно катализатор срабатывает. (Иногда причудливо, но тем не менее.)

Но формально числиться в Тайном Сыске совсем не обязательно. Если есть люди, которых можно быстренько научить, отправить работать самостоятельно и время от времени помогать, можно поступить и так.

Джуффин эффективен в лучшем смысле этого слова. При нем надолго задерживаются те, кого надо учить и опекать долго. Вон Кофа, к примеру, с которого (как мне кажется) медленно-медленно снимается неспособность к Истинной магии, которая (как я сейчас понимаю) – не врожденная, а следствие папиного колдовства. Хумха не был бы Хумхой, если бы не попытался сделать сына бездарью. Не получилось, к его огорчению. Но на самом деле получилось! Просто лишь отчасти. Кофа таким крутым родился, что бездарь в его исполнении – это вот так.

Папа просто не очень знал об изнанке. Он – такой типичный угуландский маг, для которого, кроме Очевидной магии, ничего не существует. И еще я думаю, что, когда колдовством превращаешь человека в бездарь, это не формулируется: «пусть он не умеет делать то-то и то-то», – а: «пусть он утратит доступ к самым ценным своим способностям». Но вышло так, что у Кофы талант к Очевидной магии и прочему – не самая ценная способность, а такая, по мелочи. Не очень важная. Вот и сохранилась.

Я думаю, штука в том, что Джуффин наследует традицию древних Орденов, о которых известно крайне мало, но совершенно очевидно, что Мир они на куски не разнесли, а напротив, очень гармонично с ним сосуществовали. Он проговаривается, что имел дело с древними – они позвали его помогать отменять конец Мира. И, не сомневаюсь, воспитали заодно. То есть Орден у него получился типичный древний. Не имеющий никакого отношения к новейшей (предапокалиптической) традиции магических Орденов.

О, вот это действительно интересно. А как выглядели эти самые древние Ордена? Чего там искали?

И вот Хонна, например, он – старой школы? Или уже нет?

Про древние Ордена известно пока крайне мало. Но ясно, что они были, во-первых, достаточно круты, чтобы, в частности, отменить конец Мира (отчасти чужими руками, отчасти все-таки своими, вспоминаем «Книгу Огненных Страниц»), а во-вторых, умели не вредить Сердцу Мира. Ну или не очень вредить, так, что оно выдерживало нагрузку. Впрочем, тут им возможно просто повезло: при них Мир был моложе и Сердце Мира еще не успело устать от постоянного, гхм, взаимодействия с желающими поколдовать.

Я вообще сейчас думаю, что испорченность новейших Орденов – безусловно, следствие несовершенства их Великих Магистров. В первую очередь их страха, который – основа всего зла. И я думаю, что страх этот – не часть их природы, а следствие постоянного взаимодействия с силой уставшего Сердца Мира. В общем, вся эта история с новейшими Орденами – своего рода попытка самоубийства Мира, который устал от долгого неправильного использования. Как-то оно примерно так.

А Хонна, конечно, не древний, а современный. Просто удачный случай. Характер у него оказался хороший, подходящий. И голова отличная. Вот не зря же всплывает информация, что Орден Потаенной Травы лучше всех умел защищаться. Это, на самом деле, объясняет, почему они так круты. Просто страх Великого Магистра и остальных продвинутых адептов был осознан, тщательно отделен от мух и котлет и обезврежен. Вот у нас страх, вот ему лучшие в мире способы защиты. Все, страх, сиди, жуй конфеты и не мешай нам заниматься делом. И страх действительно успокаивается – вот же защиты у нас! И не мешает всему остальному.

Оно действительно так работает – и у нормальных людей тоже. Совершенно не обязательно быть Магистром Хонной, чтобы осознать свой страх, дать ему годную кость и утихомирить. Но это работает, когда кормление страха костями не становится самоцелью, а нужно только для того, чтобы он не мешал делу. Наличие дела (даже Дела с большой буквы) обязательно.

Получается, что страх лежит поперек всякого призвания? И очень легко соскользнуть в него и призвание утратить совсем, до полной потери себя.

Получается, да.

Ну вот, возможно, древние Ордена такие крутые были, потому что в их эпоху так не было. Страх не лежал поперек призвания (не обязательно лежал). А потом наступил тамошний аналог Калиюги.

Ну, Мир, который захотел покончить с собой, – это же тоже страх, положенный поперек призвания. Если уж на то пошло. Только у всего Мира разом.

Насчет Мира у меня нет такой уверенности. Там, скорее, именно что усталость. Сила истощилась. И вышла белая горячка на фоне депрессии: ааа, это что за зеленые черти по мне ползают? Давайте больше зеленых чертей, и пусть все взорвется уже!

То есть по сути Джуффин, создав Орден-полицию, создал нечто, отменяющее страх Мира? Защищать и хранить буквально. И Мир, пожив под защитой, как-то даже и помирать раздумал.

У тебя есть еще один такой Орден – вильнюсская полиция. Основная их задача – успокоить, обернуть одеялом и кофе налить. И силы просто невесть откуда берутся.

Ну кстати, это, я думаю, довольно важный фактор: когда в самом Сердце Мира люди вдруг начинают чувствовать себя в безопасности (а это очень трудно, там все взрослое население до сих пор помнит смутные времена). Какие-то первые важные изменения, возможно, тогда и произошли. И после них стало уже возможным появление Макса, которому в скором времени предстояло прочитать КОС и вытащить Мир своей любовью и отчаянием. Все это – красивая схема, но она стала возможна сто с лишним лет спустя после окончания Смутных Времен. И что-то важное за эти сто лет произошло.

И на протяжении этих ста лет Джуффин собирает Орден, где создает Миру друзей, так, что ли, получается? Со всеми полагающимися функциями. И поговорить, и поддержать, и сыграть во что-нибудь интересное.

Слушай, ДА!

И еще так между делом показать: я с тобой не ради выгоды дружу, я, зырь, вообще Истинную магию умею! А тебя просто так люблю.

Ну да. Именно что не приживалов, а друзей. В отличие от Орденцев-стяжателей силы.

Это были удачные переговоры с самоубийцей, стоящим на карнизе. После которых он задумался, как вообще с этого карниза теперь выбираться обратно в комнату.

Ну а после того, как задумался, все пошло легче.

(Ну плюс, конечно, его еще Сотофа с девочками как-то пасли, и древние захаживали в гости. Но Тайные Сыщики сделали серьезный вклад в эти уговоры).

Это называется изменить намерение. А силы у изменившего намерение и свои найдутся.

При этом, надо заметить, Джуффин умудрился сделать Миру друзей из таких пряников, которых самих реанимировать с утра до ночи надо. (Ну, не всех прям с утра до ночи, но Кофа и Шурф – два очень тяжелых случая, каждый по-своему.) И они постепенно реанимируются в процессе, вместе с Миром. Что гениально, поскольку способствует взаимопониманию.

К друзьям ходят не за силой, а, скажем, выпить кофе, потому что мало что так помогает корректировать вектор намерения, как дружеские посиделки за кофе. А вектор намерения важнее силы, потому что он – и путь к ней, и путь ее использования одновременно.

И вот тут я хочу сказать о призвании. И о том, как легко перепутать его с зависимостью, не говоря уже о том, чтобы превратить одно в другое.

Реализация призвания – когда прыгаешь на люстру от счастья, что вот сейчас будешь заниматься этим и только этим, – всегда отличается одной конкретной чертой: мне – туда, потому что там не только сила, но и радость. Ощущение, что за тобой стоит весь мир и тихонько дышит в затылок.

Реализация призвания совершенно свободна от чувства вины, или стыда, или страха.

Но если поперек еще не очень устоявшегося вектора положить вину или страх – прежде всего страх – ни о каком призвании речи уже не пойдет, пойдет речь о зависимости.

Призвание – достраивает до целого. Когда следуешь призванию, никто и ничто не может нарушить твою цельность, твое ликование, азарт и желание вложить как можно больше. И, самое главное – не-опустошенность в конце.

Реализация призвания наполняет, даже когда очень, очень сильно устал.

А если речь идет о постоянном забивании дыры (у безумных магистров это был – страх смерти, желание оказаться круче всех, набрать столько силы, чтобы земля под ногами плавилась; опять-таки, Лонли-Локли в роли Безумного Рыбника – отличная иллюстрация, я уже говорил, что силу он брал в очень малой степени из себя, гораздо больше – из того, что в него вдолбил амбициозный, но крайне слабый отец), то речь идет о зависимости.

Самое ужасное, что при наличии дыры, эмоциональной травмы, сильного страха, вот этих всех вещей, которые отравляют день за днем и которые очень непросто из себя выдрать – даже реализация призвания может свернуть в зависимость, в маниакальное «мне – туда, а что радости нет, так это просто в привычку все вошло, приелось, все ведь блекнет со временем».

У меня хорошая новость: во-первых, нет, реализация призвания со временем не блекнет, и это отличный способ распознать фальшивку.

А во-вторых, одно не отменяет другое. Совсем, никогда. Призвание может быть и может приносить радость даже при наличии очень большой дыры – просто большая часть радости и вообще получаемой цельности пойдет на забивание этой дыры.

И тут очень важно следить за балансом. Ну и дыры по возможности заделывать, конечно.

И в-третьих: никогда, никогда, никогда не поздно остановиться, выдохнуть и посмотреть, нельзя ли вернуть радость. Посмотреть, что за страх или стыд, или чувство вины лежит поперек, как запруда поперек ручья. Отвести им другое место, дать им время, они же не просто так легли, им тоже очень хочется сил и векторности, они не на пустом месте возникли.

И вот тогда очень хорошо пойти к друзьям, выпить кофе и выправить вектор.

Чашка девятнадцатая

«Чужак»

О чувстве собственной правоты, маятнике и субъективной реальности

Давайте для начала один совсем простой вопрос: чем эмиграция отличается от эскапизма?

Прежде всего – обратной связью. В выдуманных мирах, куда мы сбегаем, ее нет. Выдуманный мир не кричит нам на каждом шагу «ты не вписываешься, ты не попадаешь в ритм, ты не понимаешь местных шуток, смерть тебе, смерть и одиночество». Человек – животное социальное. Но самое интересное, что это социальное животное обладает еще и абсолютно несоциальной чертой: возможностью и потребностью создавать субъективную реальность, причем взаимопроникновение субъективной реальности и объективной тем меньше, чем больше потребность человека сохранять чувство собственной правоты.

То есть чем больше человек хочет быть прав, тем большую часть объективной реальности ему нужно игнорировать и тем глубже уходить в реальность субъективную.

Считается, что для подключения к той части потока, которая обычно называется магией, виртуозное умение создавать субъективную реальность – обязательное условие. Это правда.

Только есть одно «но», и это «но», кажется, еще никто нигде не обговаривал прямо, во всяком случае, я не встречал.

Виртуозное умение создавать субъективную реальность обычно начинается с «я хочу вот так, и все тут». По сути, это очень близко к утверждению собственной правоты, особенно когда объективная реальность будет подбрасывать фидбэк от «это не совсем так» до «ты выглядишь безумцем». Я думаю, что начать с чего-то другого почти невозможно, вопрос в том, как реагировать на эти самые фидбэки. Игнорировать, учитывать, корректировать деятельность, вбивать кол своей правоты в сознание всех встречных, просто закрыться в «я-то знаю, как на самом деле» – вариантов много, и равно допустимы (в смысле «равно уместны») поначалу все, но только поначалу.

Более того, для начала эти варианты даже конструктивны, а вот продолжать на этом практически невозможно, особенно в магии, если хочешь жить долго и счастливо и в своем уме. Все понемногу отсеивается и остается только «учитывать» и «корректировать деятельность». Чем хорош успешный опыт в магии: субъективная реальность не создается в пику объективной, она сама по себе. А взаимное влияние не разрушительно и увеличивается по мере набора опыта и силы. Хороший маг меняет окружающий мир из ресурсов своего внутреннего. Как и хороший художник, кстати, и учитель, магом быть не обязательно.

И пара Макс-Чужак очень красиво и наглядно демонстрируют, почему магу нельзя застревать в «я-то знаю, как правильно, это остальные ничего не понимают, да и то пока, я еще докажу».

По сути, Макс и Чужак одного стручка горошины. (Эта история вообще меня всегда очень сильно занимала, история двойной-парной эмиграции, ухода в другой мир на очень близких условиях, буквально через одну и ту же дверь.)

Оба безумны. Обоих гонит вперед ощущение, что с ними что-то не так с точки зрения социума: Макс – ночной человек, сновидец; Чужак – человек, которому окружающий мир причиняет боль настолько сильную, что он не может в этом мире находиться. Оба легко входят в контакт с чудом, оба в состоянии скользить вдоль миров, как капля воды вдоль струны. Оба, казалось бы, берут в путь только себя. Но один приходит в Мир как долгожданный гость, а второй очень быстро кончает полным крахом и смертью.

В чем между ними разница?

Только в одном: в чувстве собственной правоты. У Чужака потребность оставаться правым больше, чем потребность оставаться в живых. У Макса ее и вовсе нет, он приходит в Мир дурак дураком – и совершенно этим не расстроен.

А теперь можно заменить слово «Мир» на слово «магия». Потому что книжки всего цикла, как неоднократно замечал автор, прежде всего о ней, о магии.

И попробовать представить, каково это – приходить в нее с чувством собственной правоты. И что за это причитается эмигранту.

Вот об этом у нас и получился разговор – о магии, правоте, субъективном восприятии и обратной связи.

Я: Вот о чем я хотел поговорить: об ощущении собственной правоты. Ведь этот странный маньяк, проходящий через Максову дверь, совершенно уверен в том, что прав.

И в то же время – его правота, больная насквозь и хромая на все ноги – единственный его способ осуществляться. Вот эта трудная, очень странная разница между «я прав» и «я есть» меня сейчас интересует с неимоверной силой.

М.Ф.: О, да.

Я еще думаю, как повезло Максу, что он лишился всей своей правоты сразу, попав в новую игру с новыми правилами. Это на самом деле потрясающий опыт, я немножко знаю по себе – когда попадаешь в НАСТОЛЬКО другую игру, что на одном «я есть» и можно выехать.

Разница между «я прав» и «я есть» – отлично сказано, между прочим.

В чем отличие, как ты думаешь? В том, что в первом случае необходимо подтверждение за чужой счет – идем убивать, чтобы оставаться правым, – но ведь и для «я есть» очень часто нужно подтверждение извне. Может быть, не настолько насильно выдранное, но все равно нужно.

«Я есть» – это дыхание. Это вообще умение быть наедине с собой. Умение быть во сне и бреду. И в предсмертье. Умение быть там, где твоя правота невозможна. Потому что правота возможна не везде. Маньяк наш вроде бы противоречит этому заявлению – попал в другой мир и все равно за свое! Но просто у него чуть позже наступил момент невозможности правоты – в предсмертной ломке. Вот и все.

Я думаю, что для «я есть» поддержка извне – это витамины. Она очень нужна, но начинается не с нее. Сперва вдох, выдох, вот это ощупывание себя изнутри – я есть. «Я есть» – это же просто работа сознания. Если мы умеем осознавать работу сознания, мы есть.

А правота начинается с внешнего. «Внутрь» наше на это внешнее реагирует. Например, сопротивляется тому, что вовне не нравится. Или цепляется за то, что вовне нравится. И всяко еще. И убеждает себя, что правильно отреагировало на это внешнее (быть убежденным, что правильно отреагировал на внешнее = безопасность, у каждого на свой манер).

На границе между сном и явью нет правоты. А мы – есть. Например.

Можешь еще расписать это самое «правильно отреагировал на внешнее равно безопасность»? Потому что, кажется, это очень важная мысль. Маниакальной правоте ведь в самом деле угрожает все, видимо, в этом ее суть.

(При хорошей прокачке точно так же верно, что для «я есть» все витамины, даже опасность. По-моему, это очень дельная мысль.)

Ну так мне кажется, что вот это яростное стремление к утверждению собственной правоты – это такой нам привет от зоологии. Когда ты зверь в условных джунглях, тебе надо принимать правильные решения, чтобы выжить. Отличить хорошую еду от плохой, хищника от потенциальной жертвы, годное укрытие от пещеры, занятой неприятными конкурентами по эволюционной борьбе. Быть правым = иметь высокие шансы выжить и дать потомство, и выкормить его. Интересы вида велят человеку быть правым!

А потом мы доживаем до такого прекрасного момента, когда в подавляющем большинстве случаев быть правым – это не про выживание вообще. Даже близко не про выживание. Но глупый организм вкладывается в борьбу за собственную правоту все с той же страстью. Человек бессознательно ощущает себя смертником, когда он неправ (не доказал, что прав). Ключевое слово тут «бессознательно». Потому что как только мы начинаем осознавать, что происходит, мы понемножку выходим из игры. То есть все еще кидаемся в битву за собственную правоту, но уже через раз. А через раз понимаем, какие мы дураки. Это, по-моему, прям такой новый эволюционный виток – умение видеть себя со стороны глупым смешным дураком и останавливаться. Не тратить силы, когда не надо.

А с Чужаком этим вообще странная штука. Мы до сих пор толком не знаем, кем был этот маньяк.

Там Джуффин говорит странные вещи, что между ними (Максом и маньяком) существует какая-то прям роковая связь. Типа маньяк прошел в его дверь, и теперь они связаны навек. Вот я думаю: это история о том, как легко сойти с ума, когда проходишь чужим путем? Или история о том, как страдают наши бедные допельгангеры, когда мы уходим в другой мир прям при жизни? Или это «мир ловил меня, но не поймал» – в буквальном смысле? Ну, то есть реальность отправила погоню, какую смогла, такую и отправила? Или это вообще материализовалась та часть его сознания, которая не смогла принять новую реальность? И ясно тогда (дополнительно ясно), почему Макс настолько контуженный поначалу, и почему так легко все принимает – новую жизнь получила только часть его сознания, и он будет выращивать ее в ближайшие годы – свято место пусто, что вырастет, то мое.

То есть это Макса собственная правота отброшенная кристаллизованная нагнала?

А вот хрен его знает. Но выглядит идеальной иллюстрацией.

Собственно, поэтому меня так и цепляет этот момент – вышла идеальная иллюстрация. И, получается, что Джуффин с его чутьем вот так это и понял – как неотъемлемую часть, которую нужно обязательно убить своими руками, а то так и будет нагонять.

Именно. То есть мы не знаем наверняка, что там на самом деле было, но похоже, что вот так.

Помимо всего прочего, у меня есть для тебя вопрос, сформулированный довольно странно, но по сути отлично ложащийся на тему собственной правоты в магии и расплаты за ее избыток.

Вопрос читателя: Макс в начале цикла выглядит уродом без сердца и совести, нечувствительным к окружающим, великолепным анфан терриблем. Особенно ужасно он себя ведет по отношению к своей бывшей, которая, строго говоря, ничем не виновата, а он ее обворовывает без всяких угрызений чего угодно. Почему так? Почему персонажем выбран именно он?

М.Ф.: Ключевое слово «выглядит». В восприятии некоторых людей Макс выглядит так. В восприятии других людей Макс выглядит как-то иначе. Он не «хорош» и не «плох». Он разен. Всяк. Пластичен. И это вовсе не его уникальное свойство. В этом смысле он абсолютно таков, как любой другой человек.

Я сейчас скажу одну совершенно очевидную, но крайне непопулярную вещь: всякий человек разнообразен в своих проявлениях, внешних и внутренних. Речь может еще как-то идти о величине диапазона. Но честно говоря, у каждого этот диапазон больше, чем он сам может вообразить. Условно говоря, карманник, грабящий старушек по трамваям, в тот же день, по дороге с дела спасающий человека из горящего дома – это не неумело состряпанный литературный персонаж, а просто правда о каждом из нас. Я понимаю, что спокойней жить с концепцией однозначно «хороших» и «плохих» людей, чтобы знать, на кого положиться, а от кого бежать. Мне так тоже было бы спокойней! Однако подлинная цельность и последовательность всегда результат сознательного решения и огромной работы над собой. А на нее требуется время. Не только время, но оно – обязательное условие.

Теперь что касается эпизода из «Волонтеров Вечности». Мне кажется, чтобы рассматривать его объективно, следует не забывать, что этот отвратительный, в сущности, эпизод – часть истории о магии.

Ну, то есть, можно как угодно относиться к этому циклу, называть его хоть «fantаsy», хоть «сказкой для взрослых», хоть «постмодернистским проектом», хоть подлинными мемуарами человека, с которым случились все описанные события (все версии имеют право на существование и все отчасти, до известной степени верны, но несамодостаточны), однако одно несомненно: это истории о магии. И о становлении мага под руководством других более опытных магов. История – в первую очередь об этом, все стальное работает на главную тему.

Так вот, на этом месте надо задать себе вопрос: как там насчет некрасивого эпизода с «бывшей»? Откуда он тут взялся и зачем?

И как-то, по идее, должно стать понятно, что эта история не про мораль. А про одну из самых страшных ошибок, какую только может совершить начинающий маг: получив силу, дать волю своей корысти и мелочной мстительности. Строго говоря, этим поступком, Макс просто прошел ускоренные курсы по истории Смутных Времен. Повторил главную ошибку угуландских магов. И тут же огреб по самое не могу. Я хочу сказать, история с доперстом, в результате которой он заблудился, почти забыл себя и только чудом смог вернуться домой (исключительно потому, что был там очень нужен, я так думаю) – прямое следствие этого его поступка. И дело опять же не в морали, а в использовании силы не по назначению, разменивании ее на недостойные пустяки. Макс оскорбил свою силу и удачу, и они от него ушли. Еще повезло, что сразу, а не полсотни лет спустя в самый неподходящий момент. И очень повезло, что он не погиб, а просто потерялся на время. В магии такая логика. Такие правила. Они всегда работают (и далеко не всегда удается остаться в живых и более-менее в рассудке). Это то, о чем Макс хотел сообщить условным читателям его мемуаров, в подробностях рассказав, как стырил видеомагнитофон. Собственно, за язык-то его никто не тянул. Но рассказывая о постигшей его беде, умолчать о ее причине было бы нечестно. А он очень честный чувак.

И, кстати, именно по причине своей предельной честности Макс может показаться «уродом». Просто он рассказывает о себе то, о чем другие молчат. Вот и все.

И последнее. На вопрос: «Почему персонажем был выбран именно он?» – правдивый ответ один: Макс сам себя выбрал. Никого не спрашивал. Нет, я не шучу. И не выкручиваюсь. И не напускаю мистического туману. Я тоже очень честный чувак, если вы не заметили.

Я: Вот. Собственно, это мне кажется очень важным моментом. Как и все последующие истории, связанные с мечом короля Мёнина. То, насколько легко оказываешься из «возможно все» в «можно все», а потом обратно, а потом еще раз, пока не приходишь к определенному выводу. Собственно, одному из двух. И дальше – уже не важно, сколько у тебя силы на момент выбора – идешь либо в сторону «можно все», и тогда кончаешь безумным магистром. Либо в сторону «возможно все», и тогда ориентир твой, например, Махи.

Но самое интересное – если уж говорить о честности – это шатание некоторое время между этими очень близкими полюсами.

Я хочу сказать, что Максу действительно здорово повезло с его – судьбой, легкостью характера, чем угодно – что у него этот маятник качнулся только один раз.

На самом деле туда-сюда можно метаться довольно долго, причем каждый раз каждая из двух концепций будет выглядеть единственной. И единственно правильной.

М.Ф.: Я думаю, Макса ОЧЕНЬ вставило, кроме всего.

Ну да, у Макса по шкале от одного до ста ниже восьмидесяти ничего не бывает, это я и называю везением с судьбой.

Я хочу сказать, что почему-то принято считать, будто склонность к свету или тьме выдается чуть ли не вместе с силой. А на самом деле любого адепта непременно помотает в этом маятнике. Кого-то больше, кого-то меньше.

Но у меня сложилось впечатление, что когда говорят о выборе между светом и тьмой, говорят о вполне осознанном разовом выборе. Но ведь так не бывает.

И в «Волонтерах» это очень здорово описано – Макс прекрасно себя чувствовал, когда уводил у девушки технику и кассеты. Мне кажется, имеет смысл разъяснить – в этой точке маятника прекрасно себя чувствуют все.

Вот слушай! Это вообще ужасная, грубая, опасная фундаментальная ошибка – что такая склонность выдается, и что она одна на всю жизнь. Людям опасно не знать, насколько они изменчивы. Это может натурально свести с ума (что ладно бы) и, что хуже, препятствовать переменам. Потому что когда точно знаешь, что то-то невозможно, оно и невозможно конкретно для тебя.

И да, пока не выучишь урока или пока не прилетит так, что уж и нельзя не выучить, будешь оказываться в этой точке, и тебе там будет хорошо.

Да, именно! Это такое опьянение силой, установление своей справедливости, все дела. Строго говоря, ровно то, от чего отказался Иисус на той горе. Но если уж попал на гору, значит и у него был выбор, который пришлось сделать там и тогда. А не вставленный в программу по умолчанию силами света.

Все что можно тут сделать – знать, что в тебя лично не вмонтированы никакие «силы света». И не впадать в экстаз вседозволенности – это всегда усилие, выбор и снова усилие.

Ну вот, на мой взгляд, большой ошибкой будет считать, что вместе с силой приходят нормы морали – либо морали-плюс, либо морали-минус. Нет, она туда не вшита, эта мораль. А вот собственная правота – да, вшита, еще как.

Собственная правота она просто вшита во всех. Вот уж что по умолчанию. Спасибо биологии за такое наше устройство. И ясно, что по мере набора топлива, топливо пойдет и туда. В первую очередь туда, если не контролировать процесс.

«Большой ошибкой будет считать, что вместе с силой приходят нормы морали – либо морали-плюс, либо морали-минус», – это даже не просто большая ошибка, а базовая, фундаментальная. После которой система зависает и гудит.

Вот, кстати, еще одна причина для воспитания в себе осознанности. Особенно, если можешь чуть больше, чем в среднем по палате. Не имея осознанности, ты не разберешь, что тебе прилетело откатом вот за это вот мгновенное опьянение. Ты спишешь откат на что-то другое, желательно – внешнее. Других людей, искушение, обстоятельства. И будешь в этом маятнике снова и снова. Причем без понимания того, что с тобой происходит.

Да, именно. Именно так. В этом деле не видеть причинно-следственных связей – большая беда.

Полная слепота и беспомощность.

Ну вот.

И еще два читательских вопроса, как у нас это принято.

Первый:

У меня вопрос вот какой. Во время исправления того, что натворило существо из зеркала, Максу хочется попробовать крови Джуффина и есть намек о некой «темноте, в которую смотрят» господа тайные сыщики, про которую говорили старые знахарки. Ни в одной больше книге нет ни про жажду крови в стрессовых ситуациях, ни про эту темноту. Почему?

М.Ф.: С кровью это был вот такой разовый эпизод. Вот в такое человек в конкретных обстоятельствах временно превратился. Это не «проявление подлинной сути», если вы ждали, что Макс выдал себя как вампир и теперь идет к осознанию этой своей сияющей сути. Он, конечно, может еще сто ведер крови чьей-нибудь выпить, если что, но это не главное о нем. Это всегда будет малозначительный эпизод.

А «темнота, в которую смотрят господа Тайные Сыщики» никакого отношения к вампирству не имеет. Это так способность к Истинной магии воспринимается и описывается могущественными существами, далекими от этого предмета.

И второй:

Мне вот стало интересно: если бы Мир все-таки был разрушен, смог бы Махи сделать с ним и с его жителями то же, что сделал с Кеттари и кеттарийцами? А может, это и была репетиция плана Б на случай провала операции «Вершитель»?

М.Ф.: Насколько я знаю, нет.

Чашка двадцатая

«Чуб земли»

О королях, контроле и принятии решений

Так получилось, что эта книжка у меня одна из самых любимых. Прежде всего – из-за Гурига. Как было сказано Максом в одной из более поздних книг «Сновидений»: «И тут я стал не то чтобы ярым поклонником монархии, но.»

Гуриг в этой книге разворачивается совершенно неожиданной стороной, причем и как король, и как человек.

Что, собственно, прежде всего управляет королем – долг. Предназначение. Если уж ты родился наследником престола, то все, что ты можешь сделать – это сбежать в детстве с бродячим цирком, но и то не факт, что не вернут. Казалось бы, суровое воспитание, дисциплина и бесконечный долг должны были привести к конкретному знаменателю под всем, чем занят король: к контролю.

И вот тут я обозначаю тему нынешней записи и нынешнего разговора.

Тонкое, тончайшее различие между контролем и принятием решений.

Казалось бы, чем же оно тонкое, это же очевидно, контроль – это одно, а принятие решений – это совсем, совсем другое.

Да. Совершенно верно. Когда речь идет об исполнительной и законодательной власти.

А вот когда речь идет об одном конкретном человеке и его отношениях с окружающей средой? О детях и родителях. О творчестве. О магии, в конце концов.

Когда мы сталкиваемся с тем или другим в одном отдельно взятом человеке – в девяти случаях из десяти мы не будем доподлинно знать, это Контроль выдает себя за того, кто принимает решения, или Принятие решений имеет прямое следствие – контроль. Потому что для того, чтобы принимать решения, нужно же ситуацию контролировать, верно? И до принятия решения, и после. Особенно после, особенно, если решение тяжело к исполнению.

Все, что мы можем сказать, если видим признаки контроля или принятия решений – о, этот человек властный. Он знает, что делает. Он понимает, что необходимо. Он контролирует ситуацию.

Я сейчас крамольную вещь скажу, зато очень нужную.

Контроль – это всегда наружу. А принятие решений – всегда внутрь. Тот, кто принимает решения и следует им – контролирует только себя.

Только себя и никого другого.

Тот же, кто контролирует другого, как правило, не способен принимать решения.

То есть он способен накладывать ограничения, да. Проблема решается дисциплиной. Если она не решается дисциплиной, дисциплина ужесточается. «Нет», «не смей», «не имеешь права», «не хочешь» – громоздятся одно на другое, и, самое главное, довольно часто выглядят как забота. Во всяком случае, подаются как забота.

То есть купированию, урезанию и ритуализации в дурном смысле подвергаются внешние проявления. Никак не затрагивая то, что эти проявления вызывает. Личность того, кого контролируют, по сути, игнорируется – как игнорировал Лонли-Локли живущую в нем личность Безумного Рыбника. Главное, успеть поймать лезущее наружу проявление и обрезать в самом начале. И что случается, когда они с Максом меняются тенями? Выясняется, что вместе с проявлениями Безумного Рыбника Шурф умудрился задавить в себе и обостренное восприятие, и умение от этого обостренного восприятия получать удовольствие. Вообще умение получать удовольствие от того, какой ты, если уж на то пошло.

Контроль – это давление без власти. Чем меньше власти, тем сильнее давление. Причем слово «власть» здесь можно заменить на «энергия», «личная сила». Спору нет, множество слов сказано и множество книг написано о том, как необходим контроль личной силе. Совершенно верно. Но изнутри, а не извне. Контроль извне при наличии личной силы необходим только тогда, когда обладатель этой личной силы находится в полном хаосе, проще сказать – безумен, вот как Джуффин скрутил Шурфа на кладбище, добиваясь, чтобы тот его выслушал. При первых же признаках обуздания хаоса следует немедленно переходить к обучению контролю изнутри. После чего переходить к привычке принимать решения, а не контролировать.

Принятие решений упорядочивает хаос гораздо лучше, чем любой контроль.

А самое главное – состояние контроля полностью аннулирует ощущение счастья.

Это еще один критерий, по которому очень легко понять, контролер перед вами, наделенный когда-то и кем-то властью, или носитель этой самой власти. Тот, кто принимает решения, может быть счастлив (может и не быть, в конце концов, у каждого свои предпочтения). Контролер счастлив быть не может. Он может испытывать удовлетворение, даже удовольствие – как иначе можно назвать вампирскую ухмылку на лицах иных гардеробщиц, – но счастье – нет. Власть, данная обстоятельствами, стечением места и времени, та самая заемная власть, порождающая контроль – тем и характеризуется, что она дана обстоятельствами. Нет обстоятельств – нет власти.

Тот же, кто принимает решения, кто действительно берет на себя ответственность, кто этим решениям следует – остается в этом состоянии везде и всегда.

Что, собственно, сделал Гуриг, когда обстоятельства наделили его властью? Он взялся принимать решения. Ему было бы более чем достаточно просто контроля – в конце концов, как я понимаю, многие его предшественники на этом и останавливались. Но он взялся слушать, анализировать и менять себя. Не избегая железной дворцовой дисциплины, он взялся выращивать свою, внутреннюю, которая прежде всего базируется на радости и счастье, потому что титул короля – это прежде всего долг и власть. А вот будут эти долг и власть на счастье и радость или нет – это уже решение человека, имеющего титул короля.

Собственно, это и отличает контроль от служения. Контроль может быть от чего угодно, служение может быть только по любви, иначе никак.

Потому что осознанные счастье, радость, долг и власть – это и есть любовь, особенно, когда речь идет о тебе и чем-то, что куда больше тебя самого. А любить то, что больше тебя самого, можно только через служение, в противном случае будут попытки нивелировать это «больше».

А любой король – если он настоящий король, конечно, – любит всю свою землю, иначе никак.

Но о том, что делать с тем, что куда больше тебя самого, пока ты еще не смог это полюбить как король, я расскажу как-нибудь в следующий раз.

Если получится.

Ну и, как всегда, разговор.

Я: У меня есть вопрос общего плана, который мне упорно задают уже не в первый раз.

Вопрос читателя: Меня весьма интересует вопрос про то, почему жители нашего мира так рано стареют и умирают. Джуффин говорил, что дело, скорее всего, в образе жизни, а физических отличий между людьми нашего и их Мира нет. Так вот, очень интересно, чем именно, какими составляющими – поведением, отношением, привычками – отличаются эти способы жить?

М.Ф.: Что касается продолжительности жизни, тут несколько пластов.

И самый сложный и неподъемный – тот, о котором я регулярно пытаюсь говорить. Пропорциональное отношение интересов вида и интересов духа в человечестве. Причем не в отдельно взятом человеке, а именно в человечестве. В интересах вида, чтобы человек жил недолго. Размножался, выращивал потомство и освобождал место. В интересах духа – чтобы как можно дольше, потому что на развитие нужно время. Тамошнее человечество ушло немного дальше нас – именно как сумма.

Собственно, это самый интересный пласт.

Я: И есть вопросы конкретно по книге. Вот первый:

Вопрос читателя: А мне вот давно интересно, почему именно Макса Мир взял поглядеть на причесывание Чуба.

М.Ф.: На этот вопрос ответ совсем простой: у Мира с Максом любовь.

Я имею в виду, они и правда очень удачно встретились. Вот в новой книжке Макс говорит о себе: «Теперь, задним числом, понимаю, что раньше вообще не умел любить. Только увлекаться и привязываться, надолго или нет – это уж как повезет. А этот город разбудил мое сердце. Или даже не разбудил, а развязал, как будто оно было перекручено узлом, а здесь вдруг вернулось в нормальное состояние. Не знаю, как еще описать. Но после того, как я оказался в Ехо, мне стало легко любить – все, что под руку подвернется. Например, жизнь. И весь Мир, который великодушно разрешил мне быть его фрагментом. Из меня получился очень счастливый фрагмент».

Я думаю, его вполне сознательно обольщали всю дорогу. Потому что от его любви так или иначе зависело выживание Мира. Но я думаю, такие вещи не получаются, когда в их основе лежит только прагматизм. Надо все-таки еще и совпасть удачно. Такие танцы танцуют только по велению сердца. В данном случае все получилось, обеим сторонам повезло.

Я: На самом деле это отдельная большущая тема – о том, как меняется наблюдаемое в зависимости от качеств наблюдателя, как от этого меняется наблюдатель и так по кругу.

М.Ф.: О да.

У тебя в «Чубе» первый раз более чем подробно дана идея вообще королевской власти в Ехо. На чем она базируется и как выглядит. И зачем она вообще такая.

И Гуриг в этом описании – выращенный в жесточайшей дисциплине, это много раз говорится – совершенно не склонен к функции контроля. Он как раз – более чем тот, кто принимает решения, причем по множеству вопросов, как потом выясняется в последующих книжках.

Но.

Вот они уходят интересной компанией. И функции контроля – причем именно контроля, контроля с точки зрения служения – явно берет на себя Лаюки.

Макс идет как вдохновение и случай.

А вот четвертый член команды, Моти Мил? То, чем должен бы быть Орден Семилистника в высоком и лучшем смысле – Рацио?

Это при том, что самое интересное там, на мой взгляд, случается на Болотах Гнева.

Рацио отказывает первым. Вообще, напрочь.

Выход придумывает Макс – вдохновение и наитие. Гуриг задает тон – а ну, всем держать себя в руках, я сказал. А контроль – поскольку он служение, и это хрен повернешь – стискивает зубы и говорит «я иду последним, потому что, если я захочу вас убить, меня вообще ничего не остановит».

То есть в тяжелой эмоциональной ситуации лучше всего себя помнят Воспитание (Гуриг) и Вдохновение (Макс), а Контроль и Рацио отшибаются, причем болезненно – Лаюки, я помню, очень плохо себя чувствовала после этого эмоционально, а Рацио буквально зуб себе сломало.

Самое главное, что надо понимать про этот поход, – он натурально перефраз анекдота «Ша, дети, я делаю вам довольную маму». В смысле, Гуриг в этих походах делает своему королевству счастливого короля: отрывается, как может. Он в последующих книжках вполне четко рассказывает, что понял важную вещь: Соединенным Королевством должен править счастливый Король. Тогда все остальное само уладится. Вон, при Мёнине был золотой век, хотя он государственными делами вообще почти не занимался. Зато жил чрезвычайно интересно, как хотел.

Идея того, что король регулярно идет одновременно делать счастливым и себя, и свою землю, причем процесс предполагает выворачивание наизнанку (что звучит очень мало сопряженно со счастьем, между прочим) – и обязательным условием этого похода идет «магию мы с собой не берем», что сильно усложняет задачу, действительно сильно – это даже покруче волшебной сказки в понимании Проппа. Очень большое построение, вот что я хочу сказать.

Сложное, непростое к исполнению.

Я думаю, Миру очень нравится выворачиваться наизнанку. Не хотел бы – не делал бы. Он, по-моему, прям каждую возможность ловит!

Ну да. Но это я к вопросу о том, как оно выглядит, это самое счастье.

На самом деле, это, получается, похоже на игру. Шахматы, если задуматься, тоже усложнение себе жизни до абсурда! И вообще любая игра с правилами.

Вот такая партия, которую ведут Король и Мир. Все на ушах, а им – счастье.

Видимо, я именно об этом. Об очень интересном варианте простраивания рамок. В которых – как в каркасе или котле – варится это самое счастье. Написал и сообразил – то, что они там делают, абсолютная алхимия по сути, просто с точки зрения путешествия. И встречаются им точно такие же алхимики – и ведьма, и ученый там втихую варят свои зелья и оба очень близки не то чтобы к безумию, но, скажем так, очень далеки от Философского камня.

Несколько далековаты, да.

Но Король-то свой Философский камень натурально за пазухой носит и раз за разом варит по новой, и все получается, и обходится без засух и наводнений.

Так вот. Именно с точки зрения «кто получает наибольший профит от происходящего и на ком в итоге все стоит» получается, что все стоит на Воспитании и Вдохновении (а иногда на Случае). При этом Контроль и Рацио абсолютно необходимы, и под Рацио я сейчас имею в виду, знаешь, пожалуй, не разум именно, а разум коммуникативный, common sense такой.

Но необходимы – только до определенного момента. В момент получения Философского камня их надо отключать.

Но вообще мы не забываем, что это все – Одиссея? То есть, еще и автор, подобно Королю и всем-всем-всем загнал себя в непростые рамки, чтобы была игра. Книжка написана после довольно большого перерыва, более того, после нескольких лет уверенности, что никакого продолжения не будет. То есть игра еще и способ воскреснуть, грубо говоря. Легче воскресать по правилам игры.

Да, вот это очень важное замечание, между прочим. И то, что Макс эту историю обретения радости рассказывает первой. (А второй идет история обретения мало-мальски душевного равновесия в невыносимых условиях, ага.)

Я вот все думаю, правильно ли называть Короля Воспитанием. Его функция на самом деле – функция сознания. Он – тот, кто решает, куда идти и во что играть, кого взять с собой и так далее. Если рассматривать путешественников как единое тело, то сознание там определенно Гуриг!

Так это ж оно и есть. Чем еще сознание-то добывается. Никто, по-моему, не рождается с осознанностью. Это не талант, это результат длительных усилий и очень большой дисциплины.

С осознанностью именно что рождаются (контакт с яркой точкой сознания в младенчестве очень прочен). Потом утрачивают в процессе так называемой социализации. Потом, если очень повезет, обретают заново. Но вообще, сознание – это и есть бессмертная часть.

Сознание – это само существо, а воспитание – способ его оформления.

(Я не спорю, а уточняю.)

Хорошо, давай и я уточню. Утрачивается не точка, утрачивается именно контакт. И вот уровень этого восстановленного контакта, когда он восстанавливается (или, можно сказать, устанавливается заново) – совершенно точно достигается правильной пропорцией дисциплины и умения принимать решения. Что в правильном результате как раз и дает волю.

Да, конечно, контакт.

А дальше ты уже говоришь – такова моя королевская воля. И она такова.

Ага.

Но вот это тоже уточнить надо. Потому что когда речь идет о воспитании, в норме это понимают как принудительное привитие социальноприемлемых навыков, и все.

Да. Разумеется. Именно поэтому я и говорю о том, что контроль – это не есть умение принимать решения, хотя ВЫГЛЯДИТ очень часто совершенно одинаково.

И вот тут мы плавно подходим к моему большому вопросу, который у меня давно.

Каждый Орден имел «женскую составляющую», верно?

Не могу вот так сразу утверждать, что каждый. Большинство – безусловно.

У Лойсо, кстати, девочек точно не было.

Каковы принципиальные – или хотя бы явные – различия в воспитании мага и ведьмы?

Нет такой постановки вопроса. Она в каждом Ордене своя, вот в чем штука.

Я имею в виду, что разница между женщинами Семилистника и, скажем, Ордена Решеток и Зеркал более разительна, чем между женщинами и мужчинами того же ОРЗ.

О, тогда конкретно Сотофа.

Потому что, по сути, вторая книжка очень сильно об этом. Так что я, пожалуй, спрашиваю именно о «в пределах одного Ордена».

И раз уж у нас в той же книге наличествует «Туланский детектив», то берем Сотофу с ее, гм, интересными методами.

А вот с Сотофой, конечно, отдельный разговор. Она, как мы знаем, единственное в Мире существо с двумя Тенями. Причем прибившаяся к ней тень ее Великого Магистра в нее влюблена. Мне кажется, это очень важно о ней знать.

В смысле, не забывать.

Сотофа очень много знает о любви и о так называемой любви. И, подозреваю, учит своих учениц отличать одно от другого.

С этой точки зрения Нуфлин как раз и есть вселенское зло в моих глазах. Он – Контроль без Служения.

Да, Нуфлин – типичное вселенское зло.

Я так думаю, Сотофа получила не только невероятные возможности, но и хороший урок. То есть увидела, что творит так называемая любовь (подразумевающая собственность) не то что с людьми, а даже с непостижимыми существами, которые – Тени. Ну ни фига себе вообще. Ясно, что с этим надо разбираться прежде, чем давать человеку доступ к его настоящей силе. А то будет потом вселенский трындец.

Я очень много на самом деле думаю сейчас о том, что контроль без принятия решений (или служения) – один из самых ярких признаков, отличающих так называемую любовь от любви. Когда под лозунгом «я забочусь» или «это для твоего же блага» идет весь спектр от бытовой манипуляции до вполне себе погружения в крепостное право. Именно с моментом присвоения, собственничества.

Я, кстати, сейчас одну страшную вещь скажу: настоящая любовь (в отличие от так называемой) всегда взаимна. Она не бывает «нищасной». Потому что любовь – это способ течения энергии. И когда она настоящая, она воздействует на объект определенным образом. И объект становится субъектом, вступает в диалог. Не ответить на любовь любовью невозможно, как невозможно попасть под дождь и не промокнуть. А вот не ответить на так называемую любовь легче легкого. Так называемая любовь – это всегда приглашение ко взаимному использованию. И ты просто решаешь, хочешь использовать предлагаемое в обмен на аналогичные услуги или нет.

Вот. Вот мы берем девочку с кучей глупостей в голове, с огромным количеством градаций «это – мое, это – не мое», причем часть из них ложная, коннекта с осознанностью – кот наплакал. Вот она приходит в Орден. И? что происходит дальше? Вот, скажем, они все, ее девочки – со своими Тенями встречаются?

Ну я все-таки всю их кухню точно не знаю. И не сомневаюсь, что там индивидуальный подход.

И я думаю, девочки туда приходят все-таки сильно получше средней. Ну и вообще они не настолько люди, что вот прям люди-люди, это ты тоже не забывай.

Ага. А в чем отличие?

Потому что знаешь, это вообще интересный момент. Мужчины Мира Ехо вполне себе привычные нам люди – по большей части, я обывателей имею в виду. А вот женщины – гораздо сложнее. (Недаром Базилио девочкой остался.)

Я имею в виду, это не совсем «наши» здешние девочки. Эти девочки – часть человечества, которое, судя по средней продолжительности жизни к духу поближе чуть-чуть.

Они, по крайней мере, не готовятся с детства в прислуги. У них страха меньше, меньше готовности угождать и подстраиваться – это я сейчас о среднем арифметическом против среднего арифметического говорю.

Мальчики у них, опять же, если в среднем по палате, без этой вот нелепой преувеличенной маскулинности. Они в большей степени просто человеки, а не «мужики». Ну, сравнительно.

То есть опять воспитание.

Это уже не только воспитание. Это, дорогой друг, еще и инстинкты. Собственно, девочке, чтобы стать совершенством, нужен просто чуть-чуть пониженный инстинкт самосохранения, который у нашей средней девочки очень силен из-за ее живородящей функции. Чуть-чуть снижаем его, и уходят все вещи, превращающие женщину в покорное существо, желающее нравиться и готовое угождать (чтобы не убили, говорит ей инстинкт). А других слабых сторон у девочек нет. Все сильные! Но страх сводит все эти прекрасные возможности на нет.

А магистры свихнулись внегендерно, они магию делят! И кстати, способность к истерике – сильное место для традиционного угуландского колдуна. Так что они «женственны» (то есть эмоциональны, реактивны и восприимчивы) поневоле. Хочешь колдовать хорошо – веди себя не как «мужык»!

Но я думаю, кстати, классических мачо можно найти, например, среди укумбийских пиратов! Отсталая культура, почти без магии, где физическая сила действительно важна. Они просто еще на том этапе развития, когда это целесообразно.

Это интересная штука. Насчет того, что магия предпочитает эмоциональность, реактивность и восприимчивость. И я, пожалуй, соглашусь.

По крайней мере, Очевидная угуландская – точно предполагает. Чуваки же силу Сердца Мира берут. А значит, надо ему нравиться – это раз. Уметь заводиться с пол-оборота (вводить себя в экзальтацию) – это два. Чем чаще у тебя нервные срывы, тем больше трупов врагов по окрестностям. Имеет смысл!

И еще один вопрос, очень хороший.

Вопрос читателя: Интересно очень, как происходит передача ритуала расчесывания Чуба Земли. Как получается, что все Короли всех династий прекрасно знали, что им делать – даже если предыдущая династия внезапно исчезала в неизвестном направлении?

И еще: как хоть какой-то Король мог не быть средоточием безмятежной радости и счастливой уверенности в благополучном исходе всего происходящего в государстве, если его жизнь была объединена в таком союзе с Землей? В смысле, может быть, усилия по исправлению собственного нрава в лучшую сторону последнего Гурига – на самом деле отражают подобные же усилия самого Мира, который восстанавливался после истощающих Смутных Времен и несколько оскорбительной для его сердца эпохи Орденов? Мог ли быть хоть какой-то Король счастлив, когда Мир в беде – и наоборот?

М.Ф.: Что касается передачи ритуала в случаях, когда предыдущая династия внезапно исчезала в неизвестном направлении. Мне кажется, это не тот вид знаний-умений, которые передаются от человека к человеку. Человек-посредник тут явно лишний.

Что касается средоточия радости. Не факт, что у земли всегда прям радужное настроение, что быть с нею в союзе великое счастье. У земли тоже бывают разные времена.

(Вообще вопрос отличный, практический, грамотный такой, как будто человеку престол в Соединенном Королевстве в будущей жизни предлагают, и он теперь прикидывает заранее, чего там и как.)

А последняя часть вопроса, я думаю, это и не вопрос даже, а версия (может быть, усилия по исправлению собственного нрава в лучшую сторону последнего Гурига – на самом деле отражают подобные же усилия самого Мира, который восстанавливался после истощающих Смутных Времен и несколько оскорбительной для его сердца эпохи Орденов?) – хорошая версия, думаю, примерно так и есть.

Я: То есть вот воспитание в данном случае – было и воспитанием Мира тоже, да? Особенно, если учитывать, что Джуффин королю был, в общем-то другом с самого начала. То есть обоим, и ему, и Миру.

М.Ф.: Я думаю, да. Они – Король и Мир – всяко пара, которой никуда друг от друга не деться, тугезер форезер, все дела. То есть влияние там обоюдное и взаимопроникающее, факт.

А вот, кстати, что меня вдруг сильно заинтересовало. Уход Нуфлина. Последний отличный аккорд на предмет снять жабу с груди (Мира) и вдохнуть наконец.

Вообще, судя по последним сведениям, о том, что творилось на Темной стороне в районе Сердца Мира в глубокой древности, весь этот Мир – такой больной на все сердце юный гений, потенциальный питомец сэра Джуффина, что даже смешно.

А что касается Нуфлина – да, отличный последний аккорд. И я теперь понимаю, как хорошо, что он хорошо ушел. То есть он много ужасной фигни натворил, но очень хорошо и правильно, что вместо справедливого возмездия старик получил счастливую пенсию в Харумбе. Вот этот факт – явный симптом возрождения Мира. Именно этот. Что наконец-то никто никого не покарал.

Ну, там Макс еще отличился, выторговав его наоборот. Я имею в виду, что для Нуфлина, наверное, такого вообще никто никогда не проделывал – торговаться за него после того, как он устроил такую гадость.

Да, именно. Ну, Макс – он вообще такая таблетка от смерти, как оказалось. Что бы ни замыслил, все равно будет действовать целебно. Потому что иначе не может.

Он же не то чтобы «хороший и добрый» в этой ситуации с Нуфлином. И даже не то чтобы такой уж великий самурай по жизни, что костьми лечь во имя долга с детства готов. А все равно не может поступить иначе. Когда ты – таблетка от смерти, оно так.

Что касается Нуфлина, он же на самом деле совершенно шекспировских масштабов трагическая фигура. От него Тень ушла! Совсем, блин! Он причем даже ничего плохого ей не сделал, Тень не в наказание ушла, а просто влюбилась в хорошую девочку, бывает. И чувак остался во главе своего Ордена утрачивать могущество и знать, что ему после смерти податься некуда. Не то чтобы это оправдывает все его последующие кунштюки, но понять его можно. Хотя никому не пожелаешь такого опыта, который позволяет его понять.

Но я, конечно, могу.

Ну, насчет ничего плохого не делал – он все-таки очень странный был Великий магистр, судя по рассказу Кофы. С самого начала скорее искал, как урвать, а не как отдать.

Вряд ли Тень вот так вот от хорошей жизни сбегает от сильного колдуна.

Это, конечно, тоже взаимосвязь, они оба жадные и вероломные. Но и от хорошей жизни вообще-то вполне можно сбежать, когда где-то дают еще лучше. При определенном устройстве характера.

Сколько народу от хорошей жизни сбегает влюбившись! Вот и Тень Магистра Нуфлина кризис среднего возраста так встретила.

Но ведь Сотофа совсем из другого теста.

Конечно из другого. И вообще девочка. Красивая, молодая, силы – ужрись. Что ж к такой не сбежать.

Я как раз думаю – может Тень вот так спастись бегством от того, кто ее угробить норовит? Или это совсем из другой области?

Всяко, наверное, бывает. Но в данном случае, поверь мне на слово, просто влюбилась и сбежала туда, где лучше. Это правда история любви Тени к человеку, мсье знает толк в извращениях. Ну или мадам, кто ж эту Тень разберет.

Хорошее определение Макса: таблетка от смерти. При этом – совершенно не панацея от всех болезней. А именно от смерти.

Да, именно, таблетка от смерти. Даосская пилюля, лунный заяц в ступке натолок. И вся его жизнь – бесконечное счастливое шипение в пищеводе спасаемого.

Счастливое – потому что при деле! При своем.

Я имею в виду, что Макс был абсолютно необходим, но один бы явно не справился. Потому что там не только смерть была. Я, кстати, вспомнил, что действительно же Макс и Мелифаро вытаскивали короля из Лабиринта. Уговаривали. Вернись, зараза, к прямым обязанностям. Отойди, зараза, от края крыши, давай поговорим.

Ну, справедливости ради, они не особо уговаривали. Гуриг их увидел, сам все понял, вздохнул и пошел. Он молодец.

Ребята сперва за ним побегали – это да. Но он как бы и не нарочно! Просто гулял.

Всякий король – отражение Мира? Или это все-таки именно с Гуригом так Миру повезло, что один охотно работал в пользу другого – всю жизнь и изо всех сил? Сколько вообще поколений существует этот ритуал с Чубом, известно?

Я думаю, что всякий король (речь о Соединенном Королевстве, столица которого все-таки в Сердце Мира построена) безусловно соответствует текущему состоянию Мира. А в ходе правления они взаимодействуют, и вот тут большой вопрос, кто на кого повлияет сильней. Я имею в виду, что Мир может изменить характер Короля, но и Король может изменить характер Мира. Это такая борьба на руках, кто кого – на всю жизнь (Короля).

Что касается ритуала с Чубом, мы пока точно знаем, что Гуриг чуб причесывает. Больше мы точно не знаем ничего. Не удивлюсь, если у каждого Короля свои ритуалы. Совершено не удивлюсь.

Ага. То есть речь даже не о передаче ритуала, а о нахождении способа поговорить.

Я думаю, да. Но точно мы не знаем, потому что они же не разглашают! Молчат, хоть стреляй.

Думаю, все, что Король может знать об этой истории от людей (от отца, от придворных и пр.) – что вот иногда случается нечто такое. Этакое. Это ничего, не беда, это твоя связь с землей так проявляется, слушай ее внимательно. А если никто не объяснит, Король просто больше беспокоится поначалу, когда что-то происходит, а он не понимает, что именно. Но справляется, я думаю, все равно.

То есть непосредственный шаманский опыт, вот тебе и вся учеба.

По-моему, это очень здорово. И хорошо ложится на идею воспитания как прежде всего воспитания осознанности.

То есть хочешь уметь принимать решения – умей прежде всего слушать и откликаться.

Да. Очень хорошо сформулировано.

Чашки двадцать первая, двадцать вторая и двадцать третья

«Сказки старого Вильнюса – I, II, III»

О взаимодействии с чудом

Этот разговор будет о взаимодействии с чудом. Тот самый обещанный разговор о том, как взаимодействовать с чем-то, что больше тебя самого.

Потому что все сборники «Сказок» – прежде всего об этом.

Но до разговора я хочу сказать несколько слов о том, что происходит с человеком, который сталкивается с чудом.

Прежде всего, он сталкивается с Чем-то другим, конечно же, и это другое всегда больше него: по параметру измерений, по задействованию реальностей, по вписанности в физические и все остальные законы. Это не то «больше», которое означает размеры, но в дальнейшем я буду использовать именно этот термин.

Итак, человек сталкивается с чудом и с тем, что он, человек, меньше этого чуда.

Во всех волшебных сказках всех народов столкновение с чудесным – часть процесса инициации. При этом «полюсность» чуда может быть любой – оно может быть зловредным или благим, это совершенно все равно. Так или иначе, столкновение с чудом ведет к вырастанию, к смене статуса, к переходу в новое качество.

Или не ведет, но об этом нет волшебных сказок, хотя написано довольно много авторских.

…Что происходит, когда человек сталкивается с чем-то большим, чем он сам, причем вынужден так или иначе с ним взаимодействовать, то есть сталкивается вплотную, не отвернуться и не отвертеться.

Он осознает, что он – меньше. Прежде всего он – меньше, проще, мельче.

И осознание это часто идет через попытку присвоить. Через попытку либо продемонстрировать, что ты отлично понимаешь, по каким законам функционирует чудо, либо подчинить его тем законам, которые ты понимаешь. Лягушачья кожа летит в огонь, Василиса вздыхает: ну и дурень же ты, милый, – и летит за тридевять земель.

Либо, что тоже вариант, хотя и уже авторской сказки: попытка поступить с теми законами, которым подчиняется чудо, как с теми, которым подчиняешься ты. После того, как Алеша в «Черной курице или Подземных жителях» со своим зернышком подвергается серьезной критике извне, он теряет себя и данное внутри себя слово – и в тот момент, когда он это делает, ему кажется, что так будет лучше, хотя, когда он давал слово Министру, он думал о том, что будет лучше, если он его никогда не нарушит.

(Ну, это, положим, происходит потому, что он ведет себя как нормальный ребенок. Нормальный ребенок не в состоянии принять внутри себя решение, ради которого на самом деле готов умереть или даже просто не подчиниться взрослым после продолжительного воздействия. У него еще нет для этого стержня, ему неоткуда взяться.

В человеческой жизни вообще так часто бывает: иногда проще соврать или сделать тут одно, а тут – совсем другое, у человека много социальных ролей, они часто противоречат друг другу, и большая часть уловок и приемов нацелены на то, чтобы сгладить это противоречие хотя бы иллюзорно. Это вполне работающий закон социума. Но чудо этому закону не подчиняется, все летит в тартарары.

Неудачная попытка присвоения рождает боль. Довольно часто еще – чувство вины и стыда. И да, понимание, что ты – меньше.

Что происходит с теми, кто решает: чудо, я дорасту до тебя! – все отлично знают по волшебным сказкам. И происходит это всегда более-менее по общему сценарию: какое-то время герой, несмотря ни на что, усиленно проявляет свои лучшие качества, а худшие свои качества – старается не проявлять. После того, как «несмотря ни на что» несколько раз граничит с «вот-вот сдохнешь», а герой все равно следует тому решению, которое принял, происходит качественный скачок. Собственно, у ребенка появляется тот самый внутренний стержень, из которого потом всю жизнь черпается сила, вдохновение, на который опираются витальность и деятельность. И принятие – своих решений, себя, своих желаний. А также понимание и умение взаимодействовать с чужими решениями, желаниями и фигурой другого вообще. Поскольку это, конечно же, две стороны одной монеты.

Наличие у человека такого стержня дает ему возможность гораздо лучше взаимодействовать с чудом, чем отсутствие такого стержня. Но это так, к слову. Главное, что осознание себя «я не дотягиваю» приводит к «я вырасту и дотянусь».

Но есть еще один вариант развития событий. Он называется «зелен виноград». И у этого варианта развития событий две стороны. Но вариант – один и тот же. Один и тот же это вариант, это важно.

Заключается он в следующем: в умалении и обесценивании себя либо чуда. Как выглядит обесценивание чуда более-менее знают все: в ход идет агрессия, сарказм, высмеивание, раздражение, весь набор.

Тоже мне чудо. Тебе обязательно так выпендриваться, жаба болотная? Это все драма и красивости. Ты себе цену набиваешь, подумаешь, кожу сжег, ты просто бросить меня хочешь и повод ищешь.

Это даже не то чтобы «не верю». Это «не потерплю». Человек, с которым случилось чудо, чувствует, как вспарывается его привычная картина мира – и бросает все силы на то, чтобы ее удержать. А для этого нужно объявить воздействие на привычную картину мира – ничтожным. А желательно вовсе свести раздражитель к нулю.

Это все и так знают. Басню про лису и виноград учат в школе.

Но очень мало кто отдает себе отчет в том, что попытка обесценить себя при столкновении с чудом – это совершенно такое же действие. Обесценивание есть обесценивание, неважно, на кого оно направлено.

Я такой дурак, какой с меня спрос, я по незнанию совершил чудовищную ошибку, пожалуйста, давай сделаем вид, что ничего не было, ну что тебе, трудно быть Василисой, ты же волшебница, ты можешь все, а я умру без тебя!

Это точно такая же попытка сохранить ту картину мира, которая была до столкновения с тем, что чудо больше.

Потому что вообще-то всякой попытке присвоить чудо (и переходу в «масштаб не совпадает, взаимодействие невозможно») предшествует абсолютно выносимое и чрезвычайно приятное для героя взаимодействие. Хлеб, ковер, праздничная рубашка – все ахают.

Как всякое явление очень большого размера, чудо – очень щедрая штука. И какое-то время выдает дары «по размеру» – как ни странно, за саму возможность взаимодействия.

…Но для того, чтобы это взаимодействие продолжалось, есть только один рецепт: расти. И снова расти. И снова. Каждый раз сталкиваясь с тем, что ты – меньше, все еще меньше чуда.

Но каждый раз – все больше и больше себя самого.

Я: Итак, по традиции начинаем с вопросов.

Вопрос читателя: Если можно по всем трем сборникам, то у меня, конечно, вопрос про Келли. Трудно не заметить, что один и тот же персонаж с мелкими отличиями встречается в двух книжных сериях. У меня короткий вопрос: почему так?

Кстати, и я хочу спросить – а мы будем говорить о кочующих персонажах?

М.Ф.: Мне стоило труда догадаться, о каком персонаже речь. Потому что он все-таки ну о-о-очень не один и тот же. Но вообще это неинтересный вопрос – если только про одного персонажа. И очень интересный, если про кочующих вообще. Просто если речь про Келли, то он, конечно, не Андэ Пу, совсем.

Но легко предположить, что каждый из них – сон другого.

А если речь, скажем, о сквозном персонаже Большой телеги, который есть в каждом тексте – где главным героем, где слушателем, где эпизодическим персонажем, а потом косвенным упоминанием всплывает в Сказках старого Вильнюса («Тяжелый свет»), то это – да, один персонаж.

Для меня «Большая телега» была двойной игрушкой. Во-первых, что города честно сами все рассказывали (кроме двух – боснийского и сербского, которым пришлось говорить через Париж и Отерив). А во-вторых, что персонаж первого (хронологически написанного первым) рассказа, Эдо Ланг, который открыл мальчику дверь, вдруг стал сквозным.

Хорошо, тему сквозных персонажей мы оставим на другое сладкое, а сегодня поговорим о страхе при столкновении с чудом. Причем не просто о страхе, а о страхе роста и перемен. Конкретном таком страхе.

О том, например, что после «Сказок» либо смотришь другими глазами на Вильнюс, если по малому счету, либо другими глазами на каждый город – что он покажет, – если по большому. Либо вообще отказываешься смотреть. Если по отсутствию счета.

Отказываешься смотреть – это сильно сказано. Объясни!

Вариант первый: «такие штуки происходят с кем угодно, только не со мной». Вариант второй: «такие штуки вообще ни с кем не происходят, но читать об этом прикольно, литература же». И вариант третий: «что-то со мной происходило, но все не то». Это все варианты «по отсутствию счета».

То есть: малые изменения, – по очень конкретно проложенной кем-то дорожке. «Вот есть конкретное волшебное место, а остальные места далеко не такие волшебные».

И большие изменения – «всякое место волшебно».

И отсутствие изменений.

Да, мне доводилось читать отклики разочарованных читателей. Поехали в Вильнюс, как дураки, а им ничего! В смысле ни одного доброго волшебника. Только пирожки вкусные и кофе, и ярмарка на площади какая-то дурацкая. И качели над рекой. И никаких чудес!

Но от малых изменений, мне кажется, довольно многие приходят к большим. Это довольно традиционный путь. Потому что хочешь того или нет, а оптика-то настраивается. И никуда от этой оптики не деться потом.

Кстати, в отсутствии изменений есть еще один вариант, он довольно любопытен. Не совсем отсутствие, но и не изменения. И он называется «со мной тоже такое было, теперь можно об этом говорить, вот же, сказали, я теперь не псих, а очень даже в мейнстриме». Это довольно плотно примыкает к идее обогащения эгрегора. К легитимизации мейнстрима, если угодно. Но не дает никакой гарантии, что с этим вот, которому теперь можно говорить о том, что было, случится что-то еще.

Гарантии не дает. Но теперь этот кто-то, кто понял, что он не псих, может быть, не повесится однажды в сортире.

Это, мне кажется, изменения, и еще какие! Просто с другого боку. Не настройка оптики, а получение права на доверие к уже имеющейся настройке. Иногда это важно.

Еще как важно, потому что может сработать в любом случае на чьи-то еще изменения. Но я говорю, что они не совсем перемены, потому что не происходит внятной трансформации (роста). В смысле, может произойти, а может и нет. Это скорее заявка на трансформацию, но это, конечно, куда лучше, чем ничего, это уж точно.

Да, конечно. Но тут мне еще пришло в голову, что когда сколько-то (много!) сил и внимания освобождаются от сомнений: «ааааа, я бедный псих!» – шансы изменить оптику возрастают. Ну просто чисто экономически, это как перестать пропивать бабло. И купить себе на непропитые деньги астролябию. Мне в свое время ровно такую услугу оказали Борхес и неизвестные авторы каких-то самиздатовских эзотерических брошюр. И Кастанеда тот же. Они словами на бумаге описывали какие-то вещи, о которых у меня с собой-то не всегда хватало храбрости поговорить. Ну, мне тогда мало лет было, семнадцать, например, или что-то около того. И я очень хорошо помню, как одна-единственная – даже не дружеская рука, а мысль о возможности дружеской руки – дает тебе весь мир. В смысле, разрешение в этом мире быть дальше и смотреть на него так, как смотришь. Потому что вот – подтверждение со стороны, что ты не настолько псих, чтобы тебя прям завтра отменили.

И тогда, чем черт не шутит, может, и смерти нет? И я ее победю, потому что главнее меня нет никого на земле? – думает глупый подросток. Очень глупый, но с хорошей оптикой. И встает, и идет.

Я хочу сказать, что человек слаб (на этом месте даже Капитан Очевидность с меня ухохатывается). Но это правда очень важное о человеке – что он слаб. И вынужден работать с тем, что имеет. А имеет он столько слабости и уязвимости, что даже непонятно, как в такое небольшое тело уместилось.

Меня невероятно трогает всегда этот момент, когда слабое, уязвимое, самому себе не верящее, в тумане пребывающее человеческое существо (а таковы в той или иной степени мы все, потому что замутненность сознания инклюдыд) нащупывает в себе какую-то драгоценную жемчужину, или звенящую струну, или просто движение сродни сквозняку, и ухитряется за это уцепиться и хоть немножко подержаться. Это самое прекрасное, что вообще может случиться с человеком на этой земле – момент встречи с той частью духа, которая у него есть (и всегда была, и будет).

И вот в такие моменты внешняя опора (разрешение поверить в то, что «что-то было», а не просто нелепо примстилось) может отказаться бесценной.

Но тут, конечно, из-за угла приветливо машет костлявой лапой Ужастная Опастность. Я смеюсь, но не шучу.

Потому что не по фигу, совсем не по фигу, какой именно была эта внешняя опора. Кто, что и как тебе подтвердил.

Вот раскрой, пожалуйста, это самое «не по фигу» немножко подробнее.

Ну вот давай возьмем самый простой пример: наркотики. У меня, наверное, половина знакомых юности от них умерли, причем давным-давно. Наркоманы в определенном состоянии сознания довольно откровенный народ. Любят делиться переживаниями, я имею в виду. Поэтому я знаю, что почти все они вцепились вовсе не в физическое удовольствие, а в то, что принято называть «духовным опытом». Они, благодаря веществам, приходили в то состояние сознания, когда контакт со своей драгоценной частью облегчен. Тоже своего рода «внешняя опора» – то, что кажется внешней опорой.

Но если с наркотиками совсем понятно, что это фуфло (даже тем, кто поддался этому соблазну, было понятно – теоретически), то в мире идей начинается такая неразбериха, что так и тянет сказать: «лотерея» – какую внешнюю опору вытянешь, с такой и живи, а куда она тебя приведет – потом узнаешь. Когда-нибудь (тут звучит демонический хохот, как в ситкоме за кадром, только утробный такой).

Но на самом деле, конечно, не лотерея.

Потому что в этой неразберихе можно разобраться, включая голову и слушая сердце. Именно в такой последовательности. Наоборот очень не советую. Потому что сердце легко отключает голову, если она чего-то не того придумала. А вот когда сердце пошло вразнос, редкая голова его угомонит.

Вот тут я вставлю пару слов. Я хочу сказать, что тут вступает в игру сила переживаний.

Даже прежде того, как начинается неразбериха, идут какие-то первые сигналы. Мне как-то цитировали одну фразу, она мне понравилась: «Делай то, что заставляет тебя дрожать», только я внес правку «Делай то, что заставляет тебя ликовать и дрожать».

Ликовать и дрожать – это очень здорово сказано. И это отличный способ выбирать – при условии, что у нас есть хоть какой-то опыт ликования. Желательно ликования не под веществами. И тут-то выясняется, что далеко не у всех. Что под «ликованием» понимают очень разные вещи. А как ты думаешь, откуда берутся садисты. У них вот такой опыт ликования, блин.

Я хочу сказать, что в человеческие слабости, к сожалению, отлично входит одинаковое дрожание от очень разных опор. То есть эффект один и тот же – ощущение контакта со своей драгоценной частью – достигается и тем, что пугает, и тем, что будит любопытство. Вернее, даже не совсем так. Все очень, очень сильно зависит от того, каким образом вообще достигается контакт с собой. И это уже даже не лотерея.

Я хочу сказать, что у огромного количества народу контакт вообще возникает через большее или меньшее насилие, особенно, если другого примера контакта нет. «Это даже хорошо, что пока нам плохо» – чудесный фильм моего детства, но насколько чудовищна постановка вопроса, понимаешь только получив альтернативу. Из формулы «все, что не убивает, делает сильнее» – чертовски легко сделать вывод, что для того, чтобы стать сильнее, нужно сильное ПОВРЕЖДАЮЩЕЕ воздействие.

И это в головах сидит как клещ.

Да. Ты сейчас одного из самых страшных врагов рода человеческого описываешь.

Я хочу сказать, что есть ведь эта книга, которая очень хороша, действительно очень, но абсолютно чудовищна своим посылом, вернее, тем, как его считывают: «Дом, в котором». Если ребенка покалечить и изолировать, из него полезет столько интересного, что дело того стоит.

А причина у столь уважительного отношения к страданию простая. Человек (в среднем по палате) довольно туп. Речь не о глупости, а о невосприимчивости. И, конечно, болью это прошибается легче. Просто потому что боль – сигнал организму, что помираем мы тут, включай, сцуко, резервные системы. Ну, он и включает. Иногда совершенно удивительные штуки включает. А без боли поди его заставь.

Про «Дом, в котором» интересно, что мне даже в голову не приходила такая интерпретация. Мне как-то казалось, болезни этих детей – просто повод их изолировать. И что удивительные вещи начинают случаться, когда взрослые меньше мешают. А теперь ты сказал, и до меня дошло, как оно может быть воспринято.

То, что одновременно там посыл к тому, что лезущее очень успешно может убить не только того, через кого лезет, но и прихватить кучу другого народа – именно в силу того, что лезет через насилие, через отрицание себя и всего мира, – довольно легко игнорируется, я часто видел это в отзывах. Картина «чудеса через насилие – это более чем нормально» сидит гвоздем в голове, и очень крепко вбитым. Вернее, не то чтобы более чем нормально, а «дело стоит того».

Чудеса через насилие – это когда приходит чудо и насильно с тобой случается?

Или когда тебе так хреново, что ему приходится случиться, а тебе приходится заметить, потому что все остальное еще невыносимее?

Нет. Это когда тебе настолько некуда деться, что остается этот единственный выход. А будь альтернатива – ты бы туда не полез. Это то самое кошмарное «зато», которое ненавижу всем сердцем.

«Чертовджант» у Бестера (описан в книге «Тигр! Тигр!»). Джантирование было открыто, когда первого джантировавшего поставили в невыносимые условия.

А.

Ясно.

Ну, в общем, примерно мой второй вариант.

И слушай, ужас-то в том, что это вовсе не выдуманная концепция. А правда о человеческом сознании. Человек ленив, экономен и консервативен. В большинстве случаев его действительно иначе не прошибешь.

То есть это правда. Просто не вся. Но для очень многих – как бы вся.

Вот эта концепция – если прижать, то прыгнешь дальше – она очень широко распространена. Но основа лежит в адреналиновом выбросе. А не в контакте с самим собой. Адреналиновый выброс действительно дает больший контакт с физическими возможностями тела. Но контакт с самим собой работает совершенно иначе.

Просто понимаешь – вдруг дошло до меня – для некоторых из нас «невыносимые условия» – это сам голод по духу. И все! Других мучений уже не надо. И вот этот изначальный мучительный голод по духу – как бы пропуск в райский сад. В смысле, в другую концепцию. Которая на практике часто неправда, а по большому счету, то есть на Практике с большой буквы, единственная правда.

Потому что все эти «чудеса» через страдания – это билеты куда-то не туда.

Но слушай, чему мы вообще удивляемся. Если этот разговор (и вся наша прочая деятельность) происходит на фундаменте христианской культуры. Мы ею сформированы вообще. Культурой, в рамках которой даже бог должен был претерпеть муки, чтобы полноценно стать собой.

И мы с тобой вот прямо сейчас (и вообще) очень стараемся выйти за эти рамки. То есть на языке (в широком смысле), сформированном именно этой культурной концепцией, формулировать другие концепции. Принципиально иные. Но тем же языком.

Да. Это очень распространенная трактовка. И абсолютно неверная.

Мученическая смерть, дающая мгновенный вход в рай, дает его не потому, что она мученическая, кто только не умирал мученической смертью. Должно быть еще одно условие, иначе ничего не работает: дух должен быть силен достаточно, чтобы эти муки игнорировать. Во время всего процесса умирания.

Да, конечно – это по поводу твоей реплики. Но хрен нам культура впитала эту интерпретацию. Она живенько так романтизировала мучения, и фсе. Я имею в виду массовое толкование, конечно.

Умирающий бог на самом деле – это не христианская концепция, ты же не хуже меня знаешь, что она гораздо старше. Что идея состоит в том, чтобы физическое страдание оказалось слабее поставленной цели. Иначе зачем лезть на ясень, спрашивается. Но это отдельная кошмарная тема, мы не будем ее сейчас поднимать во избежание отвлечения внимания. Мы сейчас поставим палец вот куда.

С очень давних пор инициация мальчика была связана с: физической болью (почти обязательной), столкновением с чудом и сменой статуса в результате вырастания при взаимодействии с тем и другим при успешном этом самом взаимодействии.

Так вот. У меня стойкое ощущение, что про последний пункт забыли напрочь.

Осталось: через страдание сталкиваешься с чудесным. Все. И я очень много готов дать за то, чтобы вернуть вторую часть: если это тебя не изменит, вплоть до перемены участи, первая часть, к сожалению, может считаться недействительной.

Если ради этого необходимо вынуть из связки физическое страдание – а похоже на то, спинной мозг больше не работает проводником духа, как это получилось, я не знаю, но не работает, – я только за.

Это так. Но если по уму, надо поправить и первую часть. Вернее, расширить.

Штука в том, что физическое страдание (или доведение себя до физического-нервного истощения) нужны, когда голод по духу не так силен, чтобы прокатить за катализирующее воздействие.

Штука в том, что мы довольно много знаем про обряды массовой инициации. И ничего (почти ничего) об индивидуальных мистериях, которые и есть настоящие истории.

Значение имеют только они.

И мы знаем такие индивидуальные истории! А с людьми, с которыми ровно то же случалось в прошлом, мы лично не знакомы. Вот и все!

И тут я хочу сказать совсем уж шокирующую штуку. Дело в том, что голод по духу прокачивается, как любое другое умение. Можно нарочно накрутить себя до такого состояния, когда он станет катализатором. Вот в чем заключается текущая благая весть.

И что я, наверное, лучше всего делаю, так это дразнюсь. Я прыгаю и кривляюсь: бе-бе-бе, у нас тут дух и такие плюшки! Я стараюсь возбудить этот голод по духу доступными мне средствами.

Но тут такая штука (возвращаясь к «Сказкам»). По сути, ты пишешь индивидуальную мистерию. С одной стороны. А с другой – она доступна всем, кому доступна книга.

Состояние всех без исключения персонажей «Сказок» – это состояние постоянного голода по духу, не связанное с физическими самоистязаниями. К вопросу «а что, так тоже можно, да?»

Да, спасибо, что ты это сформулировал. Потому что иные разновидности конфликта мне просто не интересны. Они же и правда ни в какое сравнение с голодом по духу не идут. Жалкое подобие левой руки! Остальные разновидности страдания, строго говоря, отвлекают от главного.

На самом деле этот вопрос выглядит немного иначе. Появился вопрос «а как может выглядеть постоянный, ровный, ликующий голод по духу, при этом не связанный с непременным нанесением себе ущерба». И это – лучшая новость на самом деле. Что он вообще появился.

Что вообще появилась такая постановка вопроса.

Это же очень важно, какими вратами мы входим в голод по духу. Сейчас объясню.

Традиционный классический метод разворота в сторону духа: тааааак, денег нет, девки (мужики) меня не любят, карьера не задалась, властелином мира мне не бывать. А пойду-ка я, раз так, с горя, богу молиться. Типа, на худой конец. Это же невероятное, хамское кощунство: развернуться к духу только потому что девки не дают. А если бы давали, можно было бы и повременить.

Достойно разворачиваться к духу от избытка. Вот когда принц уходит из дворца, потому что неведомое не пойми что – важнее, чем дворец, это реально круто. Ему правда надо.

Ясно, что речь не о том, что если нет дворца, то и к духу не смей разворачиваться, нищеброд. А в том, что голод по духу должен быть сильнее голода по дворцу. Это измеряется только на внутренних весах, конечно. Но эти внутренние весы никому не обдурить, факт.

И если вернуться к «Сказкам старого Вильнюса», то там, конечно, разные есть персонажи. С разными проблемами. Некоторые – ох, не принцы! Но вот эту пропорцию (голод по духу перевешивает все) я даже не то чтобы стараюсь соблюдать. Скорее, не могу не соблюдать. Физически не могу.

А я бы сказал, что еще лучше, когда они не противоречат друг другу. Когда нет необходимости выбора – если голодаешь по дворцу, то по духу уже ни-ни.

Это, кстати, тоже очень интересный момент, если уж речь зашла. У меня долгое время был выбор – не то чтобы даже «о чем» или «о ком», а о каком уровне проблем писать. И этот выбор приходилось делать. Не то чтобы мне было трудно, честно говоря. Но сам факт.

А начиная с какого-то момента выбора нет. Я просто физически не могу делать определенные вещи. Сознание мутится, как только я скатываюсь в упрощение. И это невероятное облегчение – когда нравственный закон, который внутри, перестает быть абстрактной фиговиной. И становится нормальной мышцей или чем-то вроде того.

Ошибочный выбор в моем исполнении – это была «Жалобная книга».

Это чтобы наглядно.

В ее основе лежит упрощенная, достоверная и запугивающая концепция. Целиком выдуманная.

И это был выбор – написать книжку, пусть дурачки поверят и испугаются, бу-га-га. Ну, то есть я сейчас очень упрощаю свою мотивацию, но в целом – так. Садизм и высокомерие мне знакомы очень не понаслышке.

Я могу сколько угодно отмазываться, что книжка очень московская, что ее настоящий автор – Москва. Это, в общем, правда. Но мой выбор был – написать. Потроллить, блин, чувствительную публику.

Мы уехали из Москвы в Вильнюс меньше чем через месяц после выхода той книжки. Если бы не это, не с кем бы тебе сейчас было разговаривать. Но здесь оказалось, что можно умереть не целиком, а только очень маленьким кусочком. И – свято место пусто не бывает – городскому духу как раз нашлось куда поместиться.

Потом Игорь придумал концепцию «Большой телеги» – чтобы дать мне повод качественно поездить. Теоретически, считается, будто я люблю путешествовать, но на самом деле, мне надо быть в контакте с пространством, и оказалось, что лучший контакт – это приехать и ныть: дяденька, расскажи сказку! Работает на ура.

И вот уже потом, с этим опытом глубокого деятельного контакта с разными городами, оказалось возможно приступать к «Сказкам старого Вильнюса». Потому что этот город, рожденный силой письменного слова, очень ждал, когда уже кто-то придет и напишет его таким, как он себя себе представляет. Потому что его голод по себе настоящему (по драгоценной части себя, по своей подлинной связи с духом) сравним, разве что, с моим.

В итоге оказалось, что главное мое умение это наработанное еще в раннем детстве нытье: «Дяденька, расскажи сказку!» И умение не только слушать, но и добавлять от себя ровно то, что хотел бы сказать рассказчик, да слов не нашел.

Давай я тебе напомню то, что услышал от тебя в процессе письма первого сборника. Что ты расколдовываешь город. Что из довольно неприветливого места ты делаешь классного, болтливого, продуваемого всеми ветрами чувака, с которым очень здорово дружить. А получается, что, скорее, тебе удалось перевыговорить и его, и себя?

Ну вот мне кажется, что да. Я же тоже очень постепенно понимаю, что происходит. До меня только, может быть, год назад дошло, как мы вообще похожи с этим городом.

Я имею в виду, что никто из нас не однозначен. Тем более город! Столько всего понамешано.

И важно тут – на что мы станем обращать внимание. Внимание – это все-таки великой силы магический инструмент. Игнорируемое чахнет, а то, что мы замечаем и обговариваем, набирает вес и плотность. Это правда так работает.

Ну вот как я держусь силой внимания тех людей, которые меня любят и видят все самое клевое, игнорируя минуты слабости и не особо эффектный экстерьер, так и город держится силой внимания – моей и читателей. Мы тут хором говорим про него самую прекрасную часть правды (не врем, а просто избирательно говорим правду, это важно), и хором же игнорируем всякую фигню. От такого кто угодно расцветет!

Ну в общем, подводя некоторый итог. Именно после «Телеги» и «Сказок» появилась постановка вопроса не «такие штуки происходят вот с такими людьми и вот такой ценой», а «такие штуки происходят вот так, достаточно войти в состояние веселого голода».

И я должен сказать, что, пожалуй, сейчас в литературе это очень редкое явление. При том, что очень-очень востребованное. А уж насколько оно востребованное в жизни, и говорить не приходится.

Я вообще думаю, что мой основной месседж каждому человеку, с которым я имею дело: не смей быть меньше самого себя!

Или хуже.

Ну, для меня «меньше» – это и есть «хуже». Это задействование слишком малой части сознания. А что может быть хуже вообще! Все равно что оказаться в пустыне с рюкзаком НЗ и жрать песок, потому что и рюкзак снимать лень, и застежки расстегивать.

Вообще, когда учишься любить, очень важно научиться любить что-то (кого-то), что не дает фидбэк по дефолту. Научиться любить безответно. Для этого очень подходят города. После этого гораздо легче полюбить себя, потому что, будем честны, от себя фидбэк если есть, то почти всегда искаженный и принимать его как рабочий просто не надо. Вот после этого можно поворачиваться к фидбэку, и тогда, как правило, выясняется, что фидбэк есть от всего.

Причем фидбэк именно любви, а не равнодушия или сравнения.

Я сейчас имею в виду опыт любви, которая не ожидает ответа. И которого почти ни у кого нет. С городами этот опыт получить проще, после чего он довольно легко получается и с самим собой тоже. А оттуда совсем близко до веселого голода.

Скажем так, любви, которая не ожидает традиционного ответа, потому что ответ-то всегда есть, просто не всегда такой, как кажется, что «надо».

Да. Не-ожидание традиционного ответа вместо «претерпеть страдания». Согласись, это очень крутая замена.

У меня было довольно много условно безответных влюбленностей в юности, которые мне – даже тогда! – казались очень счастливыми, потому что объекты влюбленности меня чему-то учили, или просто рассказывали про свою жизнь, иногда помогали в делах. И мне казалось, круто, чего же еще! А вокруг был народ, который мне старался объяснить, что это несерьезно, что надо, чтобы целоваться лезли и прочая страсть! И даже почти сбили с толку, но, к счастью, собственным ощущениям довольно трудно не верить, а ощущения были «есть контакт».

Да. Но всем очень сильно повезло, что ты это счастливое личное устройство таки переводишь на язык «а для всех и каждого это может выглядеть вот так». Крупно повезло, замечу.

Если бы у меня не получилось сделать из этого что-то работающее, вышло бы непрактично. Столько провианта зазря, получается, перевели бы!

У меня, кстати, первые лет двадцать с гаком жизни ушло на размышления, какая от меня может быть польза. Потому что концепция пользы у меня почему-то встроенная. При очень… э-э-э… нетрадиционном понимании ее!

А потом мне рассказали про современное искусство, и с тех пор я очень хорошо знаю, что такое счастье обретения призвания (хотя, в итоге-то, это была просто разминка, как выяснилось).

Я помню, как сижу на балконе, рисую нитроэмалью на доске свою первую концептуальную картинку, и весь мир ликует, причем делает это в недрах моего организма. То есть я – это весь ликующий мир. А ведь казалось бы, концептуализм в руках наивного неуча – ужас же, что из этого может выйти хорошего?!

Касательно конкретно «Сказок» происходит одна очень важная вещь. Помимо всего прочего, к тому, что мы с тобой уже наговорили: что можно, и что это было в моей жизни, и что это меняет всю дальнейшую жизнь иногда до неузнаваемости (а может и нет, как пойдет), – помимо всего прочего, с этого ракурса «Сказки» дают опыт «не просто было, а было вот так, на веселом голоде». Если учитывать, что человеческая память каждый раз заново восстанавливает события, а не прокручивает один раз записанный фильм, то таким образом вносится поправка. Мощнейшая поправка от «было очень страшно и ни хрена не получилось, поэтому будем считать, что не было» к «было, и было весело, еще хочу».

Я хочу сказать, что это вообще потрясающий по своей эффективности способ вносить поправки в имеющуюся реальность, потому что начинать надо всегда с прошлого, никуда не денешься. Причем во всю реальность разом – и в имеющийся вполне себе на карте город, и в мировосприятие всех тех, кто эти рассказы читает.

И, главное, все это происходит не «где-то», а прямо тут, под боком, если очень хочется, можно даже съездить и найти по крайней мере улицы и дворы, а это якорь огромной силы.

Ты очень важную штуку сейчас сказал. Потому что я как тот персонаж анекдота «завсегда про это думаю». Только он про баб, а я про изменение реальности во все стороны сразу. Потому что постоянное переписывание прошлого памятью (той совокупностью работы сознания, которую принято называть «памятью») и вниманием – одно из тех действий, которые неизбежно делаем мы все, хотим того или нет. И я, конечно, сокрушаюсь, что такой важный процесс идет бесконтрольно и не по плану. Как в монологе Райкина времен нашего детства, где тот возмущается, что балерина без толку крутится, а вот если бы к ней генератор присобачить, чтобы ток вырабатывала! Вот и я точно так же сокрушаюсь – нет чтобы всем договориться, построиться и быстренько переписать текущую историю до нормального состояния мира-без-ада. Такая программа-минимум у меня. Абсолютно невыполнимая. Но приходится делать тот микроскопический мизер, который доступен. Ну не сидеть же просто так, сложив руки!

И вот вдруг ты говоришь, что эти истории иногда могут вот так работать: переписывать личное прошлое в нужном (т. е. уводящем от ада) направлении. Ну блин! Это, получается, даже как-то… э-э-э… можно жить?!

Я думаю, что тут очень важно назвать вещи своими именами, да.

Это такой интересный переход из «так получилось» в «я это имел в виду». С моей точки зрения, это и есть освоение успешного опыта.

Особенно, когда, что-то только начиная, имеешь общий вектор намеренья, самому еще не до конца ясный или невербализованный, и смотришь по ходу дела, а что именно получается.

Да. А теперь про «якорь огромной силы». Это, понятно, как и все на свете, палка о двух концах.

Потому что, с одной стороны, вот он – якорь, в шаговой доступности. Приходи, цепляйся, держись. А с другой стороны, вот она, возможность лично убедиться, что все чушь и ложь. Опять же, приходи, убеждайся.

Казалось бы, справедливо: кто за чем шел, то и получил. Оно, может, и справедливо, но штука в том, что крайне мало кто знает, чего именно хочет, за каким опытом едет в этот близкий, доступный Вильнюс. На самом деле люди так интересно устроены, что обычно хотят и того, и другого, и вопрос всегда в том, сила какого желания будет больше в ответственный момент. Контролировать такие штуки как свои желания-айсберги (у которых бОльшая часть скрыта в бессознательном) могут единицы, и у этих единиц с якорями обычно и без нас все отлично.

Врезание узнаваемой реальности придает достоверность как ни крути. А хочет твой внутренний критик эту достоверность подтвердить или опровергнуть – это уже следующая стадия. Все равно бывает хотя бы небольшой период опыта, когда человек сталкивается с самой идеей достоверности и шаговой доступности. И если я говорю о якоре, то об этом, а не о том, что потом человек делает с этой информацией и с этим состоянием.

Мне на самом деле очень везет в том смысле, что иногда удается своими глазами наблюдать невероятные штуки, которые творятся здесь (в Вильнюсе) с некоторыми людьми. Ну, потому что я, вероятно, вхожу в набор спецпризов для лучших визитеров этого города, или же мне ими зарплату выдают; так или иначе, судьба меня сводит с некоторыми людьми, которые сюда очень хорошо вошли. На той самой волне радостного и (что отдельно важно) доверчивого голода, о которой ты говоришь. У них обычно две стадии акклиматизации. Первая: ой, так вообще все правда! Вторая: ой, так все ЕЩЕ КРУЧЕ!

Несколько разных людей говорили мне про Вильнюс ровно одно и то же: это Солярис! И это, конечно, полная правда о нас. У нас тут – он. В этом смысле, Вильнюс и правда уникально коммуникативен. Все города (и не только города, просто сейчас речь о городе) ведут диалог с человеком, но я не знаю, кто еще делает это настолько громко, четко и внятно, настолько храбро, настолько при свидетелях, чтобы трудно было списать невероятные происшествия на собственную дурь. И настолько быстро. Мгновенное реагирование на всякое душевное движение, слово, желание. Не надо годами ждать.

Я всем говорю, что приехать в Вильнюс – хороший способ узнать новости о себе. Каков ты сейчас, много ли у тебя сил, чего на самом деле хочешь. Обычно в первый же день понятно, потому что все, что с тобой тут случается, – это то, что ты сам привез.

Многие побывавшие в Вильнюсе на этом месте начнут подпрыгивать: класс! Мы что ли правда такие клевые? (Правильный ответ: правда, нас не обманешь.) Но найдутся и такие, кому сейчас будет очень приятно сказать: блин, какая запредельная чушь! У меня для них есть утешительная новость: все-таки Вильнюс откликается именно на текущее состояние, а не на человека «вообще». Потому что никакого «человека вообще» нет в природе, каждый из нас – просто последовательность состояний сознания. Иногда довольно парадоксальная последовательность.

Вильнюс выгодно (и одновременно невыгодно) отличается от какой-нибудь Шамбалы тем, что сюда действительно довольно просто добраться. Для человека, который поверхностно, на уровне очарованного идеями ума, был убежден, что едет сюда за какой-то блаженной инициацией в «чудесное», а на более глубоком уровне исполнен страха и хочет убедиться, что ничего выходящего за пределы его представления о возможном в мире нет, это способ дешево и сердито пережить самое страшное разочарование своей жизни (потому что разочаровывается именно очарованный ум). И пустить свою жизнь под откос. Я хочу сказать, о прекрасной условной Шамбале можно мечтать всю жизнь, можно в нее совершенно безопасно и безнаказанно верить вполсилы, не разочаровываясь и ничего не пуская под откос (что пускать особо нечего, отдельный разговор, и это не высокомерие во мне говорит, а опыт: безопасная вера в безопасно далекое нечто, которую не нужно утверждать всей своей жизнью, на практике, каждый день, прям с утра – хорошее утешение, но не великая драгоценность).

Так вот, физическая доступность Вильнюса и шанс практически в любой момент проверить, как у нас тут «на самом деле», это не только восхитительная возможность, но и большая опасность. Это уже такая настоящая прикладная магия, где ставка – не просто жизнь, а ты весь целиком, включая свою бессмертную часть. Потому что разочарование в чудесном (а шансов разочароваться ничуть не меньше, чем шансов получить поддержку, и никогда; ладно, почти никогда заранее не знаешь, как тебе повезет) может стать травмой, с которой впечатлительный человек не справится.

Я все это нарочно сейчас говорю, сгущая краски, потому что я – за технику безопасности. А техника безопасности в данном случае заключается в бескорыстии.

«Бескорыстие» означает, что к нам сюда можно ехать за чем угодно, но только не за подтверждением своей сверхценности. Не за тем, чтобы убедиться, что чудесное открыто лично для тебя. Не за справкой «Настоящим подтверждаем, что Иванов В. И. – любимец богов». Я выбираю забавные формулировки, но только для внятности. Я сейчас совсем не шучу.

Сводится все, по сути, к выбору «чудо лично для меня» и «чудо само по себе». Я не уверен, что дело тут в бескорыстии, скорее, как ни странно, во внятной постановке границ. Человеку с размытыми границами, с размытым пониманием самого себя, все проявления внешнего мира необходимы как подтверждение или отрицание конкретно его самого. Поэтому да, хороший способ узнать новости о себе. Любые новости о себе.

Я говорю о бескорыстии, потому что человек до сих пор устроен по образу и подобию хозяйственной зверушки: что ни дай, сразу прикидывает, можно ли это отправить в рот (или отнести в кладовку). Что само по себе нормально, пока мы тянем за щеку пряник, или красивый вид, или нового знакомого. Это естественная корысть, без нее мы бы просто не выжили. Но есть вещи, которые за щеку просто не утянешь. Это не едят! Это нельзя присвоить, нельзя обратить себе на пользу. Потому что оно принадлежит всему миру сразу. С этим можно (и нужно) взаимодействовать, но нельзя повесить на стенку как похвальную грамоту: «Чудеса мира возлюбили Меня».

То есть на самом деле повесить на стенку потом, задним числом, все-таки можно. Чего только не бывает. Но когда приходишь к пещере, где обитает чудесное, с корыстным намерением использовать его для утверждения себя (своей правоты, своей качественности, а значит, своей близости к верхушке пищевой цепочки, если уж называть вещи своими именами), оно не выйдет навстречу.

Потому что когда уже начинается взаимодействие, довольно многое становится на места. А когда изначально ищешь это условно чудесное для присвоения, фиг там будет какое-то взаимодействие. Ну просто ничего не начнется, не с кем пока говорить.

Взаимодействие без присвоения, это ты имеешь в виду?

И, по-моему, это опять возврат к мысли об отказе взаимодействия с чудесным исключительно через позвоночный столб, как ты думаешь?

Да, конечно. Если ты под «позвоночным столбом» подразумеваешь животные реакции и животную же логику.

Да. Съесть, испугаться или размножиться.

«Съесть, испугаться, размножиться» – это прям девиз.

Интересно вот что. С одной стороны, мы с тобой тут чистую правду рассказываем: как можно поправить свои внутренние дела, начитавшись «Сказок старого Вильнюса», приехав сюда и кое в чем убедившись на собственном опыте.

И одновременно мы как бы даем обещание: делайте так, и все у вас получится, будет круто. Но именно что «как бы», на самом деле мы его не даем. Нет никаких гарантий. Это важно понимать.

В Вильнюс можно (на самом деле нужно) ехать специально, чтобы поиграть. Но без надежды выиграть, причем заранее выбранный приз.

Потому что не та тут игра, чтобы выигрывать.

И призов нет, только дары, обрушивающиеся на голову. Они просто так обрушиваются, когда сами пожелают. Глупо планировать: во вторник после обеда я получу небесный дар.

Речь не об обещании, а о шансе. О возможности.

Чашка двадцать четвертая

«Неуловимый Хабба Хэн»

О сознании, работе с ним и маркерах этой работы

Двадцать четвертым разговором у нас выпал «Неуловимый Хабба Хэн».

Для меня это одна из самых «рецептурных» книг, «как войти туда, куда хочешь попасть, чужими воротами, если свои совсем не подходят».

В мире, где возможен обмен тенями, эти ворота, условно говоря, можно выбрать – смотришь на носителя необходимых тебе качеств и то, что получается из его подхода к любому делу, прикидываешь, годится тебе эта дверца или нет.

А вот как быть в нашем? Что может быть маркером того, что строишь нужные ворота, как определить, движешься ты, куда задумал, или стоишь перед полным шкафом одежды (если личность воспринимать как костюм, по записи Макса в шкуре Шурфа) и понимаешь, что надеть-то и нечего.

Вот об этом и будет разговор.

Как обычно, начинаем с вопросов.

Вопрос читателя: «Завещание сэра Шурфа, которое он тщательно переписывал перед каждым очередным экспериментом, хвала Магистрам, так и не пригодилось». Из всех прекрасных и умных вопросов, у меня в голове остался только один и дурацкий – зачем Шурф каждый раз переписывал завещание?

М.Ф.: Я думаю, затем же, зачем некоторые люди пасьянсы раскладывают. Такая мелкая возня с упорядочиванием неважного помогает сосредоточиться и прийти в рабочее настроение. То есть речь не о бытовой озабоченности, а о методе, можно сказать, практике, которая может некоторым пригодиться.

Вопрос читателя: Можно забрать тело с помощью разных уандукских методов. Силу с помощью заклятия древних королей. Тень тоже может сбежать – или даже умереть. Память – да и все прошлое – можно заменить на другие в новых мирах, или просто заснув на Темной стороне. Привязанности и связи – тоже, судя по всему, вещь, которой можно манипулировать. Даже смерть чужую может похитить и исчерпать какой-нибудь сонный кейифай или его охочий до экспериментов ученик.

Однако считается, что способности к Истинной магии не похитить: они либо есть, либо нет. Это заблуждение, или же они принадлежат Наблюдателю, о котором говорит Макс после обмена?

М.Ф.: Сами способности похитить, конечно, нельзя, а вот силу, то есть особую разновидность энергии, которая есть у таких людей (собственно, вырабатывается от специфического взаимодействия со вселенной, на которое такие люди способны), все-таки можно, к сожалению.

Можно провести аналогию с вампирами, которые выжирают не саму способность человека вырабатывать (например) эритроциты, а кровь. Но в таком несовместимом с жизнью количестве, что о нормальной выработке эритроцитов уже речи не может быть. Со способностями к магии, в том числе к Истинной, та же беда.

Вопрос читателя: Как научиться вычленять именно себя из всего этого слоеного пирога сознания, воспитания, травм, приобретений и навыков? Это же явно пригодится по крайней мере однажды.

М.Ф.: На протяжение всей Кали-юги (извините, вырвалось) прогрессивное (т. е. заинтересованное в чем-то, кроме удовлетворения первичных потребностей) человечество ищет ответ на этот вопрос. Все дошедшие до нас фрагменты т. н. духовных практик – попытки сделать вот это вот. Некоторым эти методы подходят, даже в том ущербном виде, в каком они до нас дошли. Некоторым нет, им нужен иной подход. Если бы мне был известен один для всех рабочий метод, имело бы смысл основать секту (и купить себе на средства секты золотой лимузин). Но я не люблю лимузины. Да и единого для всех метода нет и быть не может. Хотя люди, которым снятся сны, где у них другая биография, характер, обстоятельства, считайте, уже имеют ответ на этот вопрос: с кем все происходило? А кто это вспоминает? То-то и оно.

А некоторым и снов таких не надо, достаточно спросить себя (не словами, а внутренним усилием): КТО хочет отличить сознание от личности? И сразу ясно: да оно само и хочет. Нет больше никого.

Я: Вот. Вот об этом, я думаю, мы и будем разговаривать.

Потому что у меня тоже есть вопрос.

Больше всего в Хаббе меня всегда интересовала разница между личностью и сознанием. Макс говорит, что личность – подобна подходящей одежде, которую всегда можно снять и всегда надеть, если потребуется. То есть имеется «костюм» Макса. И «костюм» Шурфа. И ими можно поменяться. Что в них входит, в эти костюмы?

Понятно, что функциональность. Но насколько узкая?

Грубо говоря, сколько личностей нужно было бы для счастья тому же Шурфу?

С Максом все более-менее понятно, у него «рабочая» личность явно гибче, чем в среднем по палате. А вот у Шурфа – нет. Чем это вызвано? Внутренний хаос-то у обоих на высоте.

М.Ф.: Что входит в костюмы – хороший вопрос. В костюмы входит практически все.

В смысле, практически весь ИНСТРУМЕНТАРИЙ.

Грубо говоря, у одного была лопата, у другого бензопила. Они этими орудиями поменялись.

И да, сознание. Сознание – одно на множество личностей. В какой они взаимосвязи?

Потому что получается-то, что они не совсем поменялись. А скорее оба получили и то, и другое, нет?

Есть сознание. То есть тот, с кем происходит все, что происходит. Тот, кто воспринимает и осознает.

У сознания есть работа. Эта работа – жизнь. Работа выполняется при помощи различных инструментов. Набора инструментов, конечно же. Инструменты – это как физические (химические, любые телесные) реакции на поступающую информацию, так и способы ее обработки. Вот этими наборами ребята и поменялись.

Грубо говоря, когда Макс прикидывал, кого тут можно трахнуть и съесть, одновременно страдая от сбоев чужого дыхания, это были позаимствованные телесные реакции. Когда хватался за тетрадку, чтобы упорядочить мысли методом записывания, это был позаимствованный способ обработки поступившей информации.

Личность – совокупность инструментов, при помощи которых сознание проживает жизнь.

То есть приток нового опыта, который одновременно ощущается как свой?

То, что с ним «взаправду» происходило?

Все-таки не нового опыта, а, скорее, нового способа этот опыт обрабатывать.

Изменить личность равно изменить хотя бы часть инструментов из этого набора. Многие проделывают это много раз за жизнь, просто не так резко, без свечей, заклинаний и партнера по обмену.

Собственно, деградация алкоголика – тоже смена личности.

И постепенное становление йога – тоже она.

Человек, принимающий антидепрессанты, тоже изменяет личность.

Ничего сложного в этом вообще нет. Просто когда изменения постепенны, они незаметны. Их легче заметить со стороны: «стал совсем другим человеком», – говорят и с одобрением, и с порицанием. И правду говорят.

То есть ребята получили не просто новый набор инструментов, но и прокачанный навык с ними обращаться.

Прокачанный навык обращаться – это телесное как раз.

Последовательность реакций на собственные импульсивные сигналы, или как это назвать.

Входит в набор.

Вот. Как ты думаешь, насколько разумно в самом деле иметь несколько личностей? На разные «функции», если можно так сказать.

Ну, понимаешь, это звучит примерно, как «насколько разумно уметь летать?» Разумно! Но хрен получится. В смысле, мало у кого, очень не сразу, и совсем не с таким эффектом. Инертность – одно из основных свойств этой реальности. В смысле, той, в которой размещаемся сейчас мы.

Именно инертность?

Тогда расскажи, в чем это выражается.

Ну как – в чем. Все медленно и печально.

Здесь у нас очень медленно все. И очень, как говорили испорченные подростки в моем детстве, «на пол-шишечки».

И если мы сейчас говорим о смене личности, изменения не внезапны (за редким исключением случаев черепно-мозговых травм и прочих форс-мажоров).

Я сейчас живу в городе, который очень быстро реагирует на некоторые желания некоторых жителей. «Очень быстро» – это «примерно через год». Вот ты приезжал к нам, рассказывал про пражских собак. Года за три-четыре у нас ситуация с собаками стала примерно как в Праге. Три-четыре года по меркам этой реальности – очень быстро. Но если по уму, быстро – это прямщас.

Но это действительно очень быстро.

Это очень быстро, если ничего слаще морковки не жрать. Извини за откровенность.

«Быстро» – это быстро. Максимум за полчаса.

А несколько лет – это «быстро» по меркам реальности, одно из основных свойств которой – инертность. Здесь очень тяжелая материя. Ничего не поделаешь, это так.

Ну, зато у нас тут котлеты вкусные и кофе, так что ничего.

И, кстати, давай вернемся к твоему вопросу: «С Максом все более-менее понятно, у него «рабочая» личность явно гибче, чем в среднем по палате. А вот у Шурфа – нет. Чем это вызвано? Внутренний хаос-то у обоих на высоте.»

Если интересен именно этот нюанс, следует вспомнить, зачем Шурфу понадобилась новая личность. Чтобы его не узнали даже во сне. Это была броня. Ничего удивительного, что она тяжелая, шо трындец. И слетает с большим трудом. Потому что основная функция у нее была такая: держаться и не слетать.

А для работы ему такой жесткач совсем не был нужен. Он вон как медленно учился. Почти (или не почти? не помню сейчас) двести лет раскачивался на новый выход в Хумгат. И вообще все медленно делал, но это было не очень важно. Важно было его в этом законсервированном живом состоянии продержать до полного исчезновения мертвых магистров. С ними вопрос закрыли (с одним в «Путешествии в Кеттари», о втором мельком упоминается, что был в отсутствие Макса такой эпизод), и стало можно заняться стриптизом. В смысле, начать раздеваться. Как положено в хороших стрип-клубах, медленно-медленно, с непрерывной консумацией, в смысле, аналитической переработкой процесса через разговоры и (вероятно) записи. Я могу представить, чего он за эти годы понаписал! Теоретически.

Очень крутой опыт достался, я считаю. Как мало кому.

Кстати: поэтому его и собственное проклятие так долго не убивало. Он же и от него спрятался. А как начал оттаивать, вот тут-то все и всплыло.

Ну да, корсет есть корсет.

Держит все, даже то, о чем не просили.

Смотри: больше всего меня в этой истории интересовало взаимное влияние сознания и личности. Если личность – это набор инструментов, то сознание – это тот, кто диктует набирать этот самый набор? Или нет?

Как определить, кем тебе нужно быть, чтобы на выходе получилось вот это вот? Макс, например, знал, что в личности Шурфа его сознание сможет «хотеть и не хотеть одновременно», но это потому, что Шурф у него был перед глазами, выставочный экземпляр просто, бери в руки и крути. А если бы не было?

В идеале, да, сознание – тот, кто набирает набор. Повторяю: в идеале! Когда речь об аватарах, спустившихся к нам божеств.

Ага. А на практике как?

На практике же, человеческое сознание участвует в лотерее. Какой набор выпадет, с тем идет в новую жизнь. Описывая т. н. «законы кармы» люди (ну как могут, так и описывают) пытаются выявить закономерности, понять, почему выпал именно такой набор. Но человеческому уму с этим трудно справиться. Упрощает до состояния «все вранье». Типа за грехи рождаешься нищим калекой, за хорошие поступки – принцем-интеллектуалом. На самом деле взаимосвязь не так проста. Сознание получает тот набор качеств (ту личность), который сейчас нужен для получения той или иной разновидности опыта. Который сейчас по расписанию у нас.

Понимаешь, в каком-то смысле, этот набор качеств действительно выбирает для себя сознание.

Но не как мы это себе представляем: сел, подумал, выбрал. А скорее, будучи магнитом, какой-то набор притянул. Будучи магнитом другого качества, притянет другой набор.

То есть сознание приходит в тело с конкретной сверхзадачей?

Сверхзадача – развитие. Для всех она одна.

Но все мы на разных этапах. Очень на разных. Мягко говоря.

Тогда очень важный вопрос (для меня сейчас). Что определяет качества магнита?

Этап развития сознания, конечно же.

На разных этапах разное нужно, вот и все.

Мне очень много про эти штуки объяснил один, скажем так, практикующий друг, когда сказал, что самоубийцы часто перерождаются людьми, которых убьют молодыми. Или молодыми же от какой-то болезни помрут. Не для того, чтобы «наказать». А только потому, что им пока не хватает опыта любви к жизни, несмотря ни на что. И этот опыт они могут получить в момент вот такого обидного недобровольного и несвоевременного умирания: когда хочется вцепиться в жизнь всем своим существом.

Причем я не знаю, правда конкретно это утверждение или нет. Мне все равно. Главное, что оно высвечивает принцип: разные личности и разные судьбы дают разный опыт (набор опытов). И поступают по мере необходимости. Вот и все.

Но тогда получается, что смена личности (сознательная) была бы самым простым способом прокачки сознания за одну жизнь.

Ну так да!

Все тот же практикующий друг говорит, что радикальная смена личности называется «прижизненной реинкарнацией» и считается огромным – счастьем? везухой? достижением? – сразу всем.

Мне вот совсем недавно удалось полностью согласиться со своей текущей жизнью среди этой плотной материи (вот шутки шутками, а для меня мучительны местные законы природы, очень от них устаю) – более-менее отследив, чем я тут занимаюсь. Это как бег по горло в воде – очень мучительно, трудно, медленно, но такие мышцы прокачиваются и с таким эффектом, что ой. И личность здесь очень трудно радикально менять, но когда удается хотя бы отчасти – это примерно как рождение сверхновой. Я не шучу.

Как меняется личность? Понятно, что «если хочешь получить то, чего у тебя никогда не было, делай то, что никогда не делал». Но как определить, на каком ты, грубо говоря, этапе хотя бы? Чтобы согласно этому наращивать личность?

Тут один принципиальный момент: если делать новое старым способом, личность прирастет новым умением, и все.

Например, если человек привык совершать усилия, понукаемый страхом, и пошел заниматься спортом (раньше никогда не занимался). Будет он ходить в спортзал, понукая себя страхом заболеть (начитался, что без спорта болеют), или страхом остаться без сексуальных партнеров, или страхом общественного осуждения; неважно, в общем. Ну и останется у нас в результате этих усилий прежний человек с накачанными мышцами (может быть), похудевший (может быть) на пять кило. При этом еще больше укоренившийся в своей текущей личности. Он ее прокачивал все это время, ее усиливал.

Ну и так далее. Причем примеры могут быть сколько угодно положительные. Просто личность не меняется, пока мы не изменим способ действия. Причем можно неискренне его поначалу менять. Устроить внутри себя мини-спектакль. Это часто срабатывает – дурака валял и вдруг втянулся, вошел в роль.

А в ответ на твой вопрос я скажу ужасно очевидное: начинать надо с тела.

И еще более очевидное: начинать начинание с тела надо с дыхания. Ничего нового в этом смысле не придумали за много веков.

То есть искать телесную практику.

Да.

Я как мало кто знаю (на своем опыте, в частности), какие невероятные вещи происходят с личностью после того, как удается снять некоторые телесные спазмы. Перемены настолько быстрые и радикальные, что успеваешь заметить даже изнутри.

У нас тут сознания гуляют в скафандрах. Тело – скафандр. Ясно, что оно фильтрует всю поступающую информацию. Оно же ее обрабатывает – на уровне «у меня инда сердце тряпещет». И на уровне «мы это едим». И ясно, что только регулируя скафандр, можно принципиально изменить работу инструментария. Кому кажется, что главное ум, могут попробовать решать математические задачи на дыбе. Или читать Канта в помещении, заполненном угарным газом. Очень познавательно!

А в тело, как известно, в очень большой степени заложен страх. Во всех проявлениях. И большая часть зажимов – от него.

То есть прежде всего сознательно снимать страх.

Совершенно верно. Спазмы – память о страхе. Именно поэтому начинать надо с них.

Отслеживать панику и зависимость и снимать их (потому что это очень связанные вещи, насколько я понимаю). Типа – ну хорошо, вот тут мы паникуем. А теперь смотрим, что можно сделать, чтобы уменьшить панику.

Чтобы уменьшить панику, тоже хорошо бы несколько часов подряд подышать на счет. Желательно, не дожидаясь наступления паники, а в нормальной, спокойной жизни, когда хочется поиграть в игру или сходить в кино.

Вот понимаешь, все эти люди, которых якобы «волнуют» эти вопросы, с большим удовольствием спрашивают, слушают и читают. Но если бы они попробовали просто подышать на счет не десять минут, а, скажем, четыре часа, ни на что не отвлекаясь, они получили бы очень много интересных ответов, каких ни в книжках, ни в наших с тобой разговорах не найти.

Никто ничего не хочет на самом деле. Кроме как уютненько поговорить.

Вот. Почему? Этап такой? У меня это вопрос вопросов. Почему на самом деле никто ничего не хочет, хотя инструменты есть на все? (К вопросу о хотеть и не хотеть одновременно.) Потому что в «Хаббе Хэне» очень четко палец поставлен: пока ты не отдаешь себе отчета в том, чего действительно хочешь, ты делаешь то, чего делать бы не хотел.

Да, просто этап развития такой. Извини мою солдатскую прямоту, но судя по состоянию населения этой планеты, где-то в космосе недавно закрыли на переучет какой-то ледяной ад для согрешивших табуреток. И их за хорошее поведение (и просто от безысходности) направили к нам.

Это только кажется, что инструменты есть на все и у всех. Я по себе знаю, что для начала любой, самой простой практики нужно столько созидательной воли (не путать со способностью насиловать себя), сколько в одни руки не отпускают. Потому что любой шаг в сторону – шаг в сторону от интересов вида, а природа так легко свое не отдаст.

Вот почему очень многим, чтобы реально что-то начать делать, нужно постоять рядом со смертью. И не потому, что «понял, осознал, испугался, исправился», а потому что в этот миг природа выпускает добычу. Ей не нужна дохлая особь. И в этот удивительный момент почти дохлая особь может ухватиться за дух (за подлинную силу собственного сознания), кроме которого у нас нет ничего. Повторяю: НИ-ЧЕ-ГО. Мы тут все стоим над общей могильной ямой, не понимать этого довольно наивно.

Человек – поле битвы не между «добром» и «злом», а между интересами вида и интересами духа. Это обстоятельство – в основе всего происходящего с нами здесь. Не понимая этого, ничего понять не получится.

То есть интересы сознания кардинально не совпадают с интересами вида.

Пока побеждают интересы вида, человек живет крайне недолго (на этом этапе побеждают они, как можно заметить), потому что в интересах вида схема: «дожил до полового созревания – размножился – выкормил потомство – освободил место». Все.

Единственный способ избежать участия в этом карнавале (дожить до трехсот тысяч лет все равно не выйдет, зато можно не разлагаться заживо, не деградировать, а улучшаться с возрастом) – стараться переключаться на интересы духа ЗАРАНЕЕ, а не после сорока лет, когда резко уменьшится выдача витальной силы и наступит в связи с этим великий перепуг, именуемый обычно «кризисом среднего возраста».

И ведь тогда получается, что самая первая задача – это разделение и понимание разницы между этими интересами. Смерть явно отрезвляет, да. Перестаешь принимать интересы вида за интересы духа. А что еще?

Если выполнить эту задачу хотя бы на пять процентов, станет понятно, что дальше. Потому что дальше у каждого свое. Очень свое, как по форме, так и по содержанию. Универсальных рецептов нет. Вот хоть убейтесь – нету.

Я все пытаюсь сообразить хотя бы примерные маркеры. Интересы вида – сюда, как я понимаю, любой вид зависимости, любая отдача ответственности, любое «куда я без тебя» или даже «куда я один (то есть без всех)», потому что это все про выживание. Тогда – можно ли сказать, что маркер интереса духа – «я сам»? Или все-таки любопытство? Везде, где страх заменяется любопытством – вид заменяется на дух, это я точно знаю.

Все, что выходит за рамки необходимого для выживания и продолжения рода, скорее всего, сфера интересов духа.

Но вот как человек будет отличать одно от другого, я слабо себе представляю.

Потому что когда человек смотрит кино с любимым красивым актером (любого, любого пола!), он обслуживает интересы вида, если актер ему приятен именно физическими данными. И обслуживает интересы духа, если вид актера будит в нем какие-то смутные воспоминания не пойми о чем.

И так далее. Везде нужен мощный аналитический аппарат плюс чутье. Но чутье приходит только с опытом (с реально успешным опытом, а не самообманом, будто он был).

Давай два слова о связи сознания с личностью.

Как осуществляется, чем блокируется, как восстановить, если что.

Я тебе сразу могу сказать: над этим вопросом испокон веков бьются разного рода гуру, от настоящих до руководителей платных сект. Нет такого способа. НЕТУ. Или сознание развито и имеет хотя бы частичное влияние на происходящее, или спит и видит сон. Как по-твоему, что такое «просветление» из восточных легенд? Это и есть момент более-менее полного контакта. Часто короткий момент.

И вот да, способ: случайно оказаться рядом с толковым мастером дзена и вовремя получить палкой. Только сейчас они в основном – декорации для туристов, жаждущих эконом-просветления. Так что шансов особо нет.

Как развивать сознание? Тоже через тело?

Развивать сознание обычно получается через перерождение. Через много-много перерождений. А зачем бы еще они? Но через телесные практики (разные для всех! не какие попало! единого рецепта нет!) действительно можно довести личность до состояния, в котором контакт с сознанием состоится. Это шанс.

Но вообще надо очень хорошо понимать, что эта реальность – изрядная задница. Уйти отсюда в сознании – лучшее, что может случиться.

Хорошая новость заключается в том, что те, кто хоть с какого-то боку интересуется вопросами развития сознания (хотя бы на уровне поболтать) уже имеет достаточно развитое сознание. Этот интерес – эхо его криков во сне.

Поэтому нужно быть как минимум последовательным: есть такой интерес, значит наш долг делать по максимуму все, до чего дотянутся руки. Почитал наш разговор, пошел делать дыхательные упражнения. Нет, не разговаривать о дыхательных упражнениях, в мечтах воображая себя дядей Шурфом, или его невестой, а делать. Подолгу, много раз.

Не пошло (может не пойти, нет единого рецепта, напоминаю) – не сесть на попу, а рыть информацию дальше. Быть внимательным и чутким ко всему, что ветер принесет. Пробовать все, что зацепило. Но делать, делать, делать. Неподходящая практика лучше, чем никакой. Но для этого нужна крепость духа, такая, чтобы неудачи не могли сломить.

Как только этот интерес (к укреплению и развитию сознания) станет достаточно сильным, персональная чаша весов качнется, и человек станет полем боя, на котором начал побеждать дух. Как только процентное соотношение задействованного внимания (внимания, не декларации!) начнет склоняться в пользу интересов духа, становятся возможны такие вещи, что пока не попробуешь, не поверишь. И попробовав тоже не сразу поверишь. Потом когда-нибудь.

Но нужно очень четко понимать, что в этом вопросе сжульничать невозможно. Невозможно имитировать заинтересованность духом. Она или есть, или нет.

Делать – это вообще лучший рецепт. Пробовать, делать, опять делать. И отслеживать страх, который обязательно возникнет. Все-таки, похоже, страх – самый заметный маркер.

Как появляется – сразу идти против него. Сохраняя осторожность, не переть, ясное дело, но точно знать – это зона конфликта.

Если задержишься и посмотришь как следует, увидишь вторую сторону этого конфликта. Вторая сторона и будет дух.

Но тут надо понимать, что страх, по большей части, тоже неосознанный, кроме самых острых случаев. И вот поди его различи!

Вопрос, как выглядит неосознанный страх – глуповат, да?

Неосознанный страх выглядит как девяносто девять процентов обычной человеческой жизни, к сожалению. Он стоит за почти всем.

И пока человек не способен его выявить, дальше он не пойдет. В каком-то смысле, страх – это страж.

Очень суровый пограничник.

То есть все упирается в честность с собой? Начинается с нее.

В глубинную такую честность. Где чуткость обязательное условие. И аналитический аппарат.

Потому что бывают такие приступы «честности», в ходе которых человек в экстазе метет ахинею. Он очень честен в этот момент. Он свято верит в свою ахинею! Но правдой она от этого не становится. Честность с собой – это входной билет.

А есть проверочный код какой-то?

А проверочный код у нас завсегда один – сила. Если она прибывает, то даже заблуждение, от которого она прибывает, годное на данном этапе заблуждение. Может быть очень опасное. И даже разрушительное. Но конкретному человеку на данном этапе подошло.

Собственно, второй маркер – разрушение и насилие. Если при подъеме силы увеличивается склонность к разрушению и насилию, значит что-то пошло не так. Не потому что «грех» и «нехорошо», просто разрушение и насилие – область сугубо интересов вида. Значит, мы пока в том болоте по горло сидим.

То, что есть внятный, неоспоримый маркер – это чуть ли не лучшая новость для всех нас, потому что вопросы духа – почва по определению зыбкая и мало поддающаяся любым лекалам, даже если не учитывать, что часть их – этическая и эстетическая, то есть сильно меняется с течением времени.

И вот об этом маркере – ощущении набора силы, – я хочу добавить пару слов.

Этот маркер при нас всегда, потому что, чем бы мы ни были заняты, мы либо задействуем животную, видовую, паническую, проще говоря, смертную часть, – либо часть бессмертную, не имеющую отношения к просто выживанию.

И тут следует помнить, что выживание имеет очень косвенное отношение к персональности.

К персональности относится личный смысл, личное счастье, личные подвижки, личная сила. К выживанию – добывать или быть добычей, все виды зависимости (как твои, так и от тебя), инстинктивные переживания – паника, страх перед смертью, оставленность, беспомощность.

Человек – это вечный конфликт смертности и бессмертия, поэтому довольно часто мы в повседневной жизни задействуем обе части одновременно, но маркер все равно один.

Сила, которую получаешь.

И это очень, очень хорошая новость. Что этот маркер есть и что он настолько внятный.

При этом, кстати, имеет смысл упомянуть, что смертная часть совершенно не обязательно завязана на тело, более того, как было сказано выше в разговоре, человек так замечательно устроен, что, прокачивая тело, прекраснейшим образом может прокачивать бессмертную часть.

Речь не о том, что задействовано – всегда задействовано все.

Речь о точке приложения контроля. Снаружи она или внутри. Грубо говоря, ты контролируешь то, что делаешь, или тебя контролирует (тащит) что-то извне.

Та сила, которую дает смертная часть, почти всегда носит привкус рывка из угла, в который тебя загнали. А еще она имеет точку приложения не внутри, а снаружи. Если бы не обстоятельства, если бы не конкуренты, если бы не тяжелое детство, если бы не. Но это та самая витальность, которую нам безотказно обеспечивает адреналин. Очень, очень важная составляющая любой жизни.

Именно из запаса витальности делается рывок в стрессе или критических обстоятельствах. Выброс усилия. И я отношусь к таким рывкам с большим уважением. Но у них всегда есть две черты, которые сильно отличают рывки витальности от рывков воли.

Во-первых, после такого рывка лежишь пластом то или иное время. Да, рванул, выдрался, выжил на этот раз, молодец. Но на восстановление уходит очень много времени. И восстанавливаешься всего-навсего до приемлемой нормы, а не до того состояния пика адреналинового выброса, в котором делался этот рывок. Это не ступени, с каждой из которых поднимаешься чуть выше. А снаружи по-прежнему – обстоятельства, конкуренты, тяжелое детство и прочие всадники Апокалипсиса.

А, во-вторых, отсутствие самодисциплины. Вернее, полная с ней несовместимость.

Та сила, которую дает часть бессмертная, обусловлена ровным поступательным движением, это не рывок из угла, это, как было сказано в хорошем анекдоте, медленный спуск с холма и последовательное эротическое общение со всем стадом. И точка ее приложения – внутри. Я – воздействую на мир, я – свой внутренний ребенок и внутренний же родитель, я отдаю наружу излишек того, что у меня есть в избытке, а не меня дерут на куски конкуренты и вынуждают обстоятельства.

То есть чем бы мы ни были заняты – делами, построениями, проектами, отношениями, отдыхом, работой, спортом, все равно, – эти занятия дают силу, но очень разную.

Сила от бессмертной части остается и накапливается. Если, входя в проект, ты наращиваешь силы, если их с каждым днем больше, если энергия, осмысленность, любопытство – растут, это означает, что задействована бессмертная часть.

Если у приходящей силы нет запаса, но ее хватает на некий рывок, после которого лежишь пластом, долго восстанавливаешься, причем в процессе восстановления осмысленность либо отсутствует, либо пунктирна, а депрессии и отчаянья как-то многовато, и такой маятник – рывок-пластом, рывок-пластом, – продолжается и продолжается, – это действует часть смертная. Хорошо для выживания, плохо для счастья (персональности и смысла). Для выживания вида нужны живые особи, а не счастливые.

То есть маркером в данном случае будет не просто прилив сил, а ровный, стабильный прирост. Поступательный приток сил. Поступательный приток ресурса.

Если его нет или он очень мал (а эмоциональный маятник при этом велик), имеет смысл отдавать себе отчет в том, что взаимодействуешь со смертной частью.

Смертная часть несовместима с самодисциплиной и самоконтролем, потому что точка приложения – снаружи. Поэтому и с планированием на основе анализа она несовместима тоже. Планирование смертной части имеет инстинктивную основу и объяснить логику своих действий тот, кто действует из нее, часто не может. Именно поэтому, кстати, его, действующего, так часто «кто-то вынудил».

Человек всегда пускает в ход все, что у него есть. Эмоции, силы, кураж, внешние раздражители – все, что может.

Вопрос в том, на что он их пускает.

И на что – определяется результатом, а не строительным материалом.

Вот по результату и можно сказать, какую часть он «прокачивал».

Но еще до получения результата можно сказать это по характеру прибывающей в процессе силы.

Особенно это важно тогда, когда результат плохо верифицируем или вообще невербализуем.

Можно сколько угодно, к примеру, считать, что занимаешься взаимодействием с бессмертной частью, и намерение может быть именно таково, но по тому, что у тебя в среднем с силой и бессилием – безошибочно определяется, чем ты занят на самом деле.

Я очень далек от идеи «не занимайся смертным, занимайся бессмертием». Моя идея – «отдавай себе отчет в том, чем занят, вот тогда будет внятный, верифицируемый результат». И, собственно, точные маркеры того, чем занят, в занятиях с результатом невнятным или очень отложенным, я здесь и пытаюсь определить.

Чашка двадцать пятая

«Лабиринт Мёнина»

В этом выпуске сначала вопросы.

Вопрос читателя: После прогулки по лабиринту Макс становится взрослым. Значит, что-то в этом лабиринте сработало для него как инициатическая практика? Что такого было в этом лабиринте, чего не было в остальных историях? Или сработал эффект перехода количества в качество?

Понятно, что Макс приобрел бесценный опыт в лабиринте, а что насчет Мелифаро? Ему эта прогулка даже в минус ушла, получается? Он же помолодел и поглупел в лабиринте или по возвращении только у Макса все не вернулось на свои места?

М.Ф.: Как минимум управление реальностью при помощи собственного настроения. Для мага (и просто для человека с большой личной силой) важнейшая из наук.

Кроме того, не факт, что стать (и тем более, выглядеть) старше – такое уж великое достижение. Ну и не горе, конечно. А что-то вроде шрама, который свидетельствует: был ранен, выжил. Постареть вообще-то может любой дурак. Никакой особой заслуги в этом нет.

«А что насчет Мелифаро? Ему эта прогулка даже в минус ушла, получается? Он же помолодел и поглупел в лабиринте». – Опять же, а почему это именно «минус»? Помолодеть и поглупеть это, на самом деле, отлично. Еще одну юность в подарок получить – при том, что знания и опыт никуда не делись. И можно снова взрослеть, с учетом предыдущих ошибок. Может быть, в нечто более качественное повзрослеть в итоге. Так что Мелифаро как раз отлично прогулялся. Ему, на мой взгляд, очень повезло. Просто подарок сделали.

Вопрос читателя: В лабиринте у них не получалось колдовать, однако в домике старухи/красотки парни обменивались Безмолвной речью. Это ж тоже магия? Или просто иной способ общения, на который просто надо было «натренироваться», а магия как бы и побоку?

Хуф на Безмолвной речи изъясняется, а Друппи с Дримарондо нет – как вообще она работает?

М.Ф.: Я думаю, что в доме старухи-красотки Безмолвная речь работала, потому что это было такое место для счастливого отдыха. Лабиринт неоднороден, мне кажется. Вероятно, там еще много мест, где магия отлично работает; другое дело, что поди еще туда попади.

Что касается Хуфа, наверняка его Джуффин специально учил. Или старшие товарищи Джуффина, такие могут.

Вопрос читателя: Вот есть Гуриг, который убежден, что лабиринт – приятное место, и именно поэтому попадает в приятные места. А есть люди, которые вроде с блаженными улыбками говорят, что мир есть любовь и жизнь прекрасна и что главное настроиться на позитифф и все будет хорошо, но хорошо к ним на самом деле как-то не приходит. В чем разница? В личной силе? Или в том, что у Гурига это в прошивке (которую он сам себе и создал, да), а они слова эти говорят, но в прошивке у них совсем другое? Или в том, что у Гурига к этому отношение легче и бескорыстнее, что ли, он не пытается «хорошо» у мира купить своим позитивным настроем и вот этим всем, а просто искренне так считает? Или все вместе?

М.Ф.: Безусловно, все вместе. Но главное все-таки личная сила. Гуриг – очень могущественный колдун. И прошел то еще обучение – он же принц, единственный наследник, воспитывавшийся в Смутные времена. Это уже спецназовец какой-то, а не принц. Уровня «бог», как нынче в интернетиках говорят.

А теперь разговор.

Очень важный разговор.

Речь во всех трех книгах идет о том, чтобы принимать решения и следовать им.

И начинается все с «Белых камней Харумбы», где, во-первых, Макс сталкивается с тем, что приходится следовать принятому решению даже в очевидный ущерб себе, когда он выкупает уже не-жизнь Нуфлина за часть себя, – ведь фактически меч давно стал его частью, пусть уже и не самой необходимой, но в этот момент Макс об этом еще не знает.

Далее в Лабиринте Мёнина приходится не просто следовать принятому решению, но и сохранять настроение, необходимое для этого решения, никакого «скрепя сердце» не проходит, нет, все предельно честно.

И окончательную честность это все приобретает в Тихом городе. Где сначала за отстаивание «я так решил» нужно отдать буквально все, вплоть до благополучия и связи с «домашним» миром, пусть и опосредованной (потому что исходный мир Максу хоть и привычен, но явно не домашний). А потом, уже в куда большем изгнании, чем даже в Тихом городе, продолжать настаивать на этом самом «я так решил», потеряв, по сути, даже не все, а больше, чем все. Все, кроме самого себя.

Вот про принятие решений и следование им (и про разницу между «болтовней» и решением) мы и будем говорить.

Я: Все очень хорошо знают, что такое намеренье. Не говоря уже о том, что всем отлично знакома ситуация «мне нужно сделать вот это». То, что это не делается – еще полбеды. Самое «интересное» начинается, когда оно делается не через «не могу» даже, а через «не хочу». Последствия этого «через не хочу» бывают самые разные, но самое частое – так или иначе выходит, что так делать не надо было. И вот что я хочу тебя спросить. Можешь ты сформулировать разницу между просто намереньем и намереньем, как бы обернутым в желание. Настоящее, искреннее желание. И способы удержать это состояние, потому что, будем честны, сложнее этого просто ничего нет.

М.Ф.: Я не думаю, что все знают, что такое намеренье. В смысле, более-менее все знают словарное значение этого слова, и все.

Тогда давай с этого и начнем.

Некоторые, начитавшись Кастенеды по самое не могу, думают, что они знают некое дополнительное магическое значение слова «намеренье». «Думают, что знают» – страшная штука, ослепительная иллюзия понимания, упиваясь ею, дальше не пойдешь.

У меня больше нет этой сияющей иллюзии, потому что я немножко знаю на практике, что такое это самое намерение в так называемом магическом смысле. «Немножко знаю на практике» означает, что я ВООБЩЕ НИ ЧЕРТА НЕ ЗНАЮ. Но теперь отдаю себе в этом отчет. И при этом могу распознать, когда оно работает, натурально опознать по ощущениям. И иногда воспользоваться этой силой. Но не всегда, не по заказу. Пока – нет.

Вообще это удивительно забавная (хоть и закономерная) штука: чем больше щупаешь на практике, тем меньше знаешь простым и понятным интеллектуальным знанием. Вместо чеканных формул, отскакивающих от языка, сплошное «уууыыыыыы».

…Теперь о том, как мы действуем через «не могу» и «не хочу». Это очень интересно.

Иногда действовать через «не могу»/«не хочу» не просто полезно, но совершенно необходимо. Иногда – саморазрушительно. И это тот случай, когда довольно легко понятно объяснить человеческими словами, как отличить одно от другого. Сейчас расскажу.

Важно, почему мы действуем. Только давая себе ответ на этот вопрос, нужно быть предельно честным с собой, а это мало кому удается. Положа руку на сердце, почти никому.

Но все-таки предположим, что такая честность у нас есть. Просто чтобы не отвечать: «Все равно ни у кого ничего не получится».

Так вот. Когда мы действуем через «не могу»/«не хочу» из страха, мы наносим себе ущерб, даже если приносим пользу. От такого подхода действительно можно получить очень много пользы в краткосрочной перспективе (заработать денег, улучшить фигуру, всем угодить и пожать плоды и т. п.). Но в долгосрочной перспективе мы все равно получим выгорание, упадок сил, депрессию, деменцию, деградацию, прах и тлен. Потому что прямая выгода, условно говоря, бухается в желудок, где ей самое место. Невидимые раны, нанесенные насилием над собой, она не латает. И запустившийся разрушительный процесс беспрепятственно течет. Однажды он дотечет до закономерного финала.

Зато. Когда мы действуем через «не могу»/«не хочу» ради – внимание! – абстрактных идеалов (начиная от условно самурайской чести и заканчивая верой в магическую силу собственных слов, подкрепленных делом; в промежутке еще до фига всего), мы запускаем совсем другой механизм, в ходе работы которого маленький мягкий розовый человечек делает усилия, чтобы приравнять свою волю к божественной. Старается быть достоин образа и подобия, по которому сотворен. Будешь смеяться, но такое усилие называется «духовный подвиг». Совершающий его, вполне возможно, ни хрена не добьется и шмякнется мордой в лужу. Но это все равно идет в зачет. «Идет в зачет» означает, что воля его крепнет и усиливается – не до состояния божественной, конечно, но в том направлении.

Ты здесь имеешь в виду страх внешний? Осудят, не примут, любить не будут? В противовес страху внутреннему – «не справлюсь», например.

Я имею в виду страх, связанный с получением/неполучением выгоды. Мне вообще не очень близко разделение страхов на «внешний» и «внутренний». Я имею в виду, что многие, когда говорят себе, что боятся не справиться, на самом деле боятся ровно того же, чего боятся любители угодить окружающим – оказаться непригодными для жизни. Плохими, бракованными особями. И в данном случае нет особой разницы, кто выносит приговор – чужие люди или сам герой. Вот до такой глубины надо копать: заложен в фундаменте нашего страха звериный страх погибели, – или это ангельский страх, что Бог (дух) отвернул от нас свой сияющий лик.

То есть, если хочешь «оттестировать» собственный страх, из которого действуешь, то перво-наперво вычленяешь и вычитаешь все условные «плюшки», которые принесет тебе исполнение этого намеренья. И смотришь, осталось ли что-то еще.

Ну можно и так сказать. Наверное. У кого как устроена голова.

Только очень честно надо вычитать эти плюшки. Я, честно говоря, с трудом представляю того, кто справится. Надеюсь, я ошибаюсь, и такие герои все-таки есть.

Я пытаюсь конкретизировать, потому что страх, что дух отвернул от нас свой сияющий лик – для многих такая же абстракция, что и намеренье. А с конкретикой хоть можно начать что-то соображать.

Даже если удастся вычленить и убрать самую очевидную часть плюшек – уже дело.

Ну да.

Ты меня знаешь, я мастер просто объяснять сложные вещи. Но в некоторых случаях упрощать = врать. И это тот самый случай. Пока страх, что дух отвернул от нас сияющий лик, абстракция, обо всем остальном не имеет смысла со мной говорить. Можно к психологам пойти, брошюр почитать. Потому для меня жизнь, в которой нет этого страха (зато есть все остальные) – не жизнь. До-жизнь.

Ну, с до-жизнью тоже надо как-то разбираться.

С до-жизнью пускай психологи разбираются. У них самих тоже до-жизнь, так что все честно. Нет смысла говорить со мной о намерении в русле популярной психологии. Меня интересует магический (то есть не на внешнем, зримом слое работающий) аспект. Меня интересует огненная лыжня, которую мы прокладываем своими делами (и если лыжня проложена правильно, каждое следующее дело будет делаться легче и легче, как бы само по ней скользить. Меня интересует возвращение магической силы словам, которое достигается довольно просто технически – прожить сколько-то лет, ни разу не соврав (на этом месте раздается мой саркастический хохот). Меня интересует практика, которая начинается с неутолимого, неисцелимого голода по духу. По духу, а не по личностному росту и прочему фуфлу.

Собственно, именно поэтому я никому не учитель. Не психолог, не коуч, не злая мама, не мудрый наставник. Я – тот, кто старается разбудить голод по духу. Можно сказать, аперитив. А вот с теми, в ком голод по духу – основная составляющая существования, можно начинать говорить. Но опять же, не учительствуя. А коллегиально. Потому что в этом божественном голоде (и неизбежных усилиях по преодолению его) все равны.

Как раз в процессе обдумывания этого разговора я сформулировал идею смены концепции «мне нужно, чтобы это нравилось другим» (потому что тогда я выживу, буду хорошим, востребованным и прочее в том же духе) на концепцию «мне нужно, чтобы здесь был драйв».

Очень правильная формулировка. «Драйв» – это сила, все что происходит при ее участии, уже магическая практика. Даже если просто блины печем.

Строго говоря, драйв появляется тогда, когда мы каким-то образом подключаемся к – хххосподи, как же все-таки не хватает терминологии! – к той электростанции, из которой фигачит дух. Берем, сколько поместится, это приводит к переизбытку т. н. личной силы. И – оп-па! – все танцуют.

Поэтому одной из важнейших задач для нас является регулярное (а не три раза в жизни в условные семнадцать лет) подключение к этой электростанции. По собственному решению, а не потому что случилось «само» (да и не всем так везет). И – щас страшное скажу – действие через «не могу»/«не хочу» во имя абстрактных идеалов работает на это подключение. Человеческий ум вместе с остальным организмом сперва сопротивляется изо всех сил, но когда понимает, что выхода нет, все равно заставят, идет к соседу за солью. В смысле, к духу за силой. То есть даже не то чтобы идет, а просто перестает сопротивляться соседу, который всегда стоит на пороге и мечет эту свою соль. В смысле, электричество. То есть божественную силу. От избытка которой с организмом случается пресловутый драйв.

В этом смысле, вдохновение и правда можно «высидеть», но только при условии, что мы не ради пользы полезной стараемся, а просто больше не можем без этого состояния жить.

И одновременно с этим – удержание настроения. Можешь про это пару слов сказать?

Это, будем честны, самое сложное в мире вообще.

И одновременно одна из самых полезных штук для всех нас, потому что в окружающей реальности это работает точно так же, как в иллюзорном Лабиринте Мёнина. Вот ровно, в точности так.

Я тебе регулярно говорю по разным поводам: когда я буду знать подходящий всем ответ на этот вопрос, я тут же организую тоталитарную секту и куплю себе золотой лимузин на средства паствы. Вот и сейчас скажу то же самое. И не потому, что выкручиваюсь, а потому что я не знаю, как научить другого человека принимать и сохранять какое-то время рабочее настроение (радостная бесстрашная готовность ко всему, основанная на полном доверии к реальности, необходимая в Лабиринте Мёнина, и есть рабочее настроение, которое годится вообще для всего, начиная от проживания бытовой жизни и заканчивая встречей с гневными божествами в Бардо Смерти). И никто этого не знает, а то бы просветленные толпами бегали, понуждая человечество к срочному началу новой эры, золотой, как мой несбывшийся лимузин.

Мое дело, в общем, сделано: задача сформулирована. В смысле, четко сказано: да, существует такое настроение, и оно – рабочее. И технически более-менее доступно всем. В идеале, доступно. Но унылое существование заканчивается именно там, где начинается идеал.

Как ты понимаешь, я даже себя не могу постоянно держать в таком настроении. И включать его по (собственному) заказу, мягко говоря, могу не всякий раз.

Но. Во-первых, я знаю, что иногда оно получается. Во-вторых, я знаю, какой оно неизменно дает эффект. В-третьих, каждый раз, когда мне удается привести себя в такое настроение, я стараюсь отслеживать, как оно получилось. Способностей к наблюдению и анализу оно не отшибает, это факт.

И самое главное. С определенного момента, когда мне стало очевидно, что мое внутреннее состояние влияет на происходящее, я всегда беру ответственность за происходящее на себя.

Это действительно очень важно: брать на себя ответственность за все, что происходит со мной. Включая извержение вулкана, опоздание поезда, изменение законов страны, где я живу, и прочие вроде бы совершенно не зависящие от меня вещи.

Хитрость тут вот в чем.

Когда я, слабый мягкий розовый человечек, далеко не всегда способный совладать со своим мягким розовым человеческим настроеньицем, всерьез беру на себя ответственность вообще за все, я как бы подписываю метафизический документ, передающий мне права на управление своей жизнью. Как умею, так и управляю, умею плохо, но управляю – я. Иными словами, я беру на себя божественные полномочия своей волей и/или своим внутренним состоянием вершить свою жизнь. Может показаться, что я со свиным рылом лезу в калашный ряд. Так отчасти и есть. Но поскольку я лезу не за плюшками, а наоборот, с готовностью самостоятельно, как умею, эти плюшки печь, меня в этом калашном ряду принимают всерьез. И тогда начинается совсем другой разговор. На другом уровне.

И рыло в ходе этого разговора постепенно трансформируется. И зарплата (силой) несколько больше привычной. Ну и вообще все.

Но следует понимать, что брать на себя такую ответственность имеет смысл только после того, как мы хотя бы несколько раз на практике отследили, как наше настроение/состояние меняет мир. Без такого практического опыта это будет – ну, просто милое психиатрическое отклонение.

Но когда подобный опыт есть, когда он отрефлексирован, проверен и перепроверен (в таких вопросах лучше быть скептиком), брать на себя всю ответственность за все происходящее с тобой – обязательный, как мне кажется, шаг.

Давай я немного подытожу. Радостная бесстрашная готовность ко всему плюс постановка себя в центр всех событий своей жизни. И вот в этом состоянии – удержание намеренья. Верно?

Вот записал сейчас, перечел и говорю: правда твоя, это почти невозможно.

Ну, в общем, да.

Но жить сколько-нибудь десятилетий (текущая реальность все-таки очень медленная), держа в голове все вот это вот, лучше, чем жить, ничего подобного в голове не имея. Вот это точно правда.

Потому что то, что обычно называют «чудесами», все-таки бывает. А бывают ли они в нашей личной жизни, очень зависит от картины мира. А картину мира все, сказанное нами, все-таки достраивает в правильном направлении. Это важно: знать, что так может быть.

(Специально поясню, что «чудом» я в данном случае называю неоднократное осознанное достижение описанного состояния.)

Но хорошая новость в том, что если такое состояние удается удержать хотя бы несколько минут в день, жизнь уже меняется кардинально. И тут очень хороша формула Байбы о занятиях цигуном – «Кажется есть, кажется нет». Ровного, уверенного потока сразу не бывает никогда. И даже, когда он есть – может только казаться, что он есть. Но штука в том, что когда его нет – тоже может только казаться, что его нет.

То есть формула всегда одна и та же: соскочил – берись заново. Обязательно соскочишь, ты не ангел. Но берись. Идея не в том, чтобы в этом состоянии сразу получить впечатляющий результат, а в том, чтобы удержать его хотя бы на очевидных вещах.

Запомнить.

И растягивать всякий раз, как только сможешь. Это как с дверьми в осознанном сновидении: если наяву, входя в любую дверь, проверять сознательно, спишь ты или нет, рано или поздно такая мысль придет к тебе во сне.

Да, ты абсолютно прав.

На самом же деле, подобные вещи иногда происходят почти со всеми. И вот что действительно невероятно полезно: знать в таких случаях, что это не фигня какая-то просто так, а важное случилось. И его надо отслеживать, наблюдать, запоминать, анализировать, а не поулыбаться и забыть.

И вот что я к этому всему хочу добавить.

Отличить страх, грубо говоря, отлучения от плюшек, – от страха отлучения от духа – действительно очень, очень непросто.

Но есть одна штука, которая в этом сильно помогает.

Делать нужно, во-первых, то, от чего тебя прет, а, во-вторых – тогда, когда тебя от этого прет.

Если пользоваться этой формулой, возможные плюшки обязательно отодвинутся на второй план, потому что драйв – слаще любых возможных социальных наград, любой морковки перед носом.

А как действовать, если делаешь что-то совсем новое, о чем не знаешь, будет у тебя от этого драйв или нет?

А вот так и действовать: во-первых, сесть и вспомнить, от чего драйв был. Я думаю, нет ни одного человека на свете, который хотя бы раз не испытывал это состояние (я его называю состоянием потока), когда тебя подхватывает и несет нечто большее, чем все твои силы и возможности, вместе взятые. Состояние подъема, восторга, вдохновения. Причем – внимание! – совершенно не важно, с чем оно было связано.

Вспомнив это состояние, нужно постараться воспроизвести его в отрыве от источника драйва. Если есть какие-то штуки, которые при этом можно перенести – нужно их брать.

Я в последних классах школы по велению сердца очень много просиживал в научных читальных залах Публичной библиотеки. Огромные окна. Пустые столы – тетрадка, ручка, взятая стопка книг. Зеленые лампы. Книжные шкафы от пола до потолка. Тишина. Вокруг – не толпа, но довольно много людей, которые сосредоточенно работают свое. Жизнь у меня тогда была нервная, и тишина этих рабочих залов была настоящим оком в сердце бури, и нигде я так не работал, как там – собственно, оттуда начался мой литературный перевод.

Я, конечно, не могу взять в карман и унести с собой Публичку. Но я могу поставить чистый стол, а на него – зеленую лампу. Положить тетрадь и ручку (и больше ничего). И каждый раз от этого пятна света на столе в затененной комнате во мне поднимается та волна «сейчас мы будем много и вкусно работать», которая несла меня тогда, много лет назад.

И так можно проделать почти со всем.

Делать точки опоры для драйва – можно и нужно.

А в состоянии драйва куда легче удается удержать намеренье и постановку себя в центр своей жизни. Потому что драйв – он всегда изнутри. А мысли о том, как то, что ты делаешь (или ты сам), понравится кому-то, кроме тебя, – всегда снаружи. И через них самоцентральность утекает, как через трещину. В центре не ты, в центре те, кому все это должно понравиться.

И это работает, я проверял.

Чашка двадцать шестая

«Ветры, ангелы и люди»

О мечтаниях и действиях, и каждый хотел бы так

Я: В этой серии у нас «Ветры, ангелы и люди», и я хочу поговорить о безнадежном вложении.

М.Ф.: Давай поговорим.

От читателей вопросов нет, но есть мой. Как раз по «Самому красивому в мире консулу». У меня сложилось впечатление, что в этом рассказе творец мира настолько ревнив к своему творению (и жаждет оставить его сферическим конем в вакууме навсегда), что не дает ему осуществиться, пока жив. Что не может допустить овеществления своего «настоящего» на уровне материи. Это что – ревность? Жадность?

Нет. В его случае все-таки просто победил телесный страх.

Марк просто очень испугался.

Человеческое тело у него. Трусливое.

Как человек, однажды оказавшийся в пространстве с двумя закатами, я его понимаю очень хорошо.

И его страх был так велик, что держал этот мир от прорастания, пока у него было тело?

Понимаешь, по тексту выходит, что мир его рванул наружу с его смертью.

Я думаю, тут, скорее, так.

То, что он испугался и отменил Лейн, сделало Лейн дважды сверхценностью, а желание отменить эту ошибку, все исправить, вернуться и не испугаться – сверхзадачей.

Когда умирает очень сильный человек большого масштаба (а настоящий творец всегда большого масштаба) с такой вот сверхзадачей, он может (если специально учился или если невероятно удачлив) правильно использовать момент выхода сознания из тела.

Да. Вот об этом я сейчас думаю. О прорастании внутрь и прорастании наружу. Что можно сидеть на своем мире, как дракон на золоте – и безмерно испугаться, когда вдруг увидишь, ну, не знаю, лишний выход в своей пещере, которого не было до сих пор. И броситься его запирать.

Я немного говорил с другими людьми об этом. О том, что заставляет прятать и пугаться. Все в один голос говорят «меня сочтут сумасшедшим». Но я все больше думаю, что дело здесь в другом. Может быть, в этом самом телесном страхе. Хотя – если рассуждать логически – а что телу-то с того, что мост появится не в воображении, а вживую? Почему тело так пугается таких вещей?

Это совершенно, принципиально разные вещи.

У ребят была ситуация, когда они сами, целиком оказались в Лейне. Всем телом – вот там.

И тут у Марка сработал обычный для всякого, у кого есть человеческое тело, телесный же страх. Это нормально для человека – наделать в штаны, оказавшись в другой реальности. Оно только в книжках легко, а на самом деле мало кто вдох сделать сможет. Там все чужое, и тело точно знает, что оно сейчас умрет (хотя на практике может и не умирать, если попало в дружественную реальность, где воздух не ядовит и т. п.).

Двое других испугались меньше просто потому что они незаурядные чуваки. Очень круты. Инстинкт самосохранения снижен, вот и все. Ну и плюс, будешь смеяться, когда люди очень близки и физически рядом, у них один страх на всех (и не только страх, многое). Так что Марк весь общественный страх выжрал, получается так.

То есть ему в буквальном смысле слова досталось.

Ну да.

А ты, как я понимаю, говорил с другими людьми не о физическом воплощении иной реальности (нас в иной реальности, или ее через нас, один черт). А – о чем? О разговорах о других реальностях с людьми? Так это, знаешь, последнее дело – с кем попало о таких вещах болтать.

Это, мне кажется, распространенная ошибка – типа обо всем надо (зачем?!) рассказывать другим людям. На самом деле обычно не надо!

И дело даже не в нашей безопасности, сейчас насильно не отправляют в дурдом.

Дело в первую очередь в том, что, когда имеешь дело с людьми, десакрализация почти неизбежна.

Не совсем. Скорее о столкновении с чем-то… действительно заветным. И впадании в панику по этому поводу. Причем паника эта такого свойства, что да, о ней рассказать невозможно.

И тогда человек сам осуществляет акт десакрализации. «Это была неправда. Это не то. Я обманулся.»

То есть ты все-таки о физическом столкновении?

Ты имеешь в виду, когда человек переживает не вмещающийся в него опыт? И потом уговаривает себя, что ничего не было, показалось?

Даже еще похлеще – уговаривает себя, что не так уж и был велик этот опыт.

Я о случае, когда «мечтать» кажется более безопасным, что ли, занятием, чем проращивать сквозь себя.

Это все-таки не самый распространенный случай ты описываешь. Обычно просто говорят «показалось» и стараются забыть.

И это понятная реакция человеческого ума – он не хочет считать реальностью что-то, не укладывающееся в него.

Мечтать, конечно, приятней и безопасней, чем что-то делать. Хотя бы потому, что в мечтах как придумаешь, так и будет. А когда оно УЖЕ ЕСТЬ, оно не под твоим контролем. Реальность (что привычная, что непривычная) всегда больше, чем человек. И диктует свои условия.

Грубо говоря, в мечтах нас всегда полюбит принцесса/принц. При перемещении в другую реальность – не факт, даже если там принцы стадами бегают.

Больше того: можно что-то делать (действительно делать) всю жизнь, а оно НЕ ПОЛУЧИТСЯ. Такая вероятность есть. Не все выбирают дела по плечу. И дела, которые выбирают нас сами, тоже не всегда оказываются по плечу.

Вот. Стой.

Реальность. Ключевое слово.

Я пытаюсь сейчас нащупать разницу между прорастающей сквозь тебя реальностью и «мечтаниями». Потому что когда сквозь тебя начинает хлестать пространство, как-то очевидно уже, что оно – больше тебя.

Нащупать разницу между прорастающей сквозь тебя реальностью и «мечтаниями» – эта разница во вложениях. В мечты не вкладываются, ими себя, условно говоря, развлекают (отвлекают от неприятного, занимают на досуге и т. п.)

И вот что, пока я не забыл. В сборнике очень много о перемене участи. Триггером служит разное – но каждый раз это приводит к тому, что приходится действовать.

Усилие по перемене участи – по сути, это же тоже вложение. В другого себя. И оно всегда связано с действием, а не с мечтой о действии, я верно тебя понял?

Я к тому, что в «Консуле» ребята действуют, почти постоянно, – и это таки да, приводит к перемене участи.

Самый простой пример. Вот мы считаем (нам приснилось, рассказал незнакомец, вычитали в книжке), что на каком-то перекрестке на окраине далекого (или даже, черт с ним, нашего) города в какой-то определенный день года в четыре часа утра можно увидеть башни волшебного города-призрака (я нарочно для наглядности упрощаю). Так вот, пока мы лежим с этим на диване, рассказываем знакомым или пишем об этом стихи, это просто мечтания. А когда мы начинаем копить деньги для поездки в незнакомый город или просто в нужную ночь вызываем такси и едем – это вложение. Причем неважно, увидим мы башни или нет. Главное – мы сделали шаг, реальный физический шаг ради чего-то как минимум не гарантированного. Нам было стремно ехать на эту окраину. Мы вообще хотели спать, нам на работу завтра. Но мы встали и пошли. Этот факт гораздо важнее башен, вот о чем надо помнить, когда их нам не покажут. Наше движение навстречу несуществующим башням важнее, чем сам факт их существования, сомнительный, честно говоря.

Действие, действие и еще раз действие. Это правда так.

Вот это «движение навстречу несуществующим башням» – это, конечно же, Грин в чистом виде.

Да. Главное чудо для человека на этой земле – способность двигаться к несуществующим башням, а не сами они. Потому что башни приложатся. Рано или поздно. Вопрос только в том, будет ли кому к ним идти.

Потому что вот это – действие ради несуществующих башен, и одновременно страх, и «засмеют», и получаемый в процессе опыт – вот это точно очень важно и об этом никто совсем не говорит.

У меня есть одна мысль.

Что разница между самоублажением и действием (относительно мечты, особенно несбыточной) состоит в том, что на самоублажение нельзя получить фидбэк. И разделить его тоже ни с кем нельзя. Разве что нарвешься на такого же, и он расскажет, чем и как самоублажает себя.

А на действие – можно. И фидбэк, и вложение, и помощь.

В действие можно включиться.

Возможно, что природа очень общего человеческого «о, нет, вот об этом я никому не могу рассказать, меня засмеют и упрячут в психушку» как раз и базируется на этой разнице. О действии рассказать можно.

Им можно поделиться, как опытом. Можно найти тех, у кого бывал схожий опыт – и любым образом объединить усилия, действием вместе, обучением, чем угодно.

Можно вовлечь в свои действия других людей – если в этом есть необходимость.

И еще: самоублажение (самоутешение) не дает опыта. Следовательно, ни обучения, ни перемен. Заметь, я о «не могу рассказать никому», а не «тщательно фильтрую, к кому с таким ходить».

Это важно.

Тут придется все-таки уточнить, что именно ты называешь «фидбэком». Потому что по большому счету все фидбэк. Качество воздуха, который мы вдыхаем, фидбэк на весь комплекс действий, которые привели нас в место, где мы его вдохнули. Другое дело, распознаем ли мы каждый конкретный фидбэк и сумеем ли его расшифровать. Ну, это вообще совершенно отдельный навык – находиться в постоянном диалоге с реальностью и учить ее язык.

Если ты говоришь о фидбэке от людей и вообще о возможности диалога с ними, тут следует понимать, что я не слишком высоко ценю эту разновидность фидбэка. У всех нас (ну, у всех, кто находится в пределах т. н. психиатрической нормы) есть потребность в фидбэке от себе подобных (других людей), это правда, и я это очень хорошо понимаю. И отношусь к этой потребности с величайшим сочувствием, тем более, что мне она тоже не чужда. Но расцениваю ее как слабость. Общую для всех, включая меня, очень понятную, нуждающуюся в удовлетворении, но – слабость. С моей точки зрения, возможность получения фидбэка от окружающих – великое облегчение, радость, залог обретения хоть какого-то намека на душевное равновесие. Но уж никак не критерий качества того, что с нами происходит и наших персональных действий. Я, например, совершенно точно знаю, что в ответ на самые важные из своих действий никакого фидбэка от окружающих не получу никогда. Это, как обычно говорят в таких случаях, печально, однако ценности и важности происходящего со мной не умаляет. И, кстати, дополнительно мотивирует меня изучать язык реальности и повышать восприимчивость к ее сигналам, просто потому, что фидбэк от нее для меня – единственный вариант.

И да, есть вещи, которые я – не то что вот прям «не могу», просто не считаю целесообразным рассказывать кому бы то ни было, включая самых близких. Но вовсе не потому, что эти вещи какие-то там самоублажающие мечты. А отчасти из-за отсутствия необходимого словаря, отчасти потому, что чужая болтовня может сбить с толку (в результате моей разговорчивости у собеседника появится неактуальная лично для него картина мира), отчасти просто потому, что никого не касается, это мои дела.

Ты говоришь: «И еще: самоублажение (самоутешение) не дает опыта. Следовательно, ни обучения, ни перемен».

На самом деле, конечно, дает. Опыт самоутешения – тоже опыт. Обучение самоутешению – тоже обучение, в этой области надолго не застрянешь на месте, потому что дозу придется постоянно увеличивать. Еще и еще. Ну и перемены будут, вопрос только, с каким знаком. Мы все примерно знаем ответ.

Не всегда, но очень часто качество происходящих с мечтателем перемен – самый главный критерий. Я имею в виду, что если мечтатель (как чаще всего и бывает) постепенно деградирует (в самых разных областях своей жизни, иногда равномерно, иногда нет), зря он затеял на диване мечтать. Но бывают, будешь смеяться, случаи, когда пустые мечты на условном диване дают человеку силы. И какое-то время спустя наш диванный мечтатель пробуждается к жизни, встает на ноги и даже куда-то идет – может быть, действовать в направлении своей мечты, а может быть, устраиваться на работу официантом, потому что дела совсем пришли в упадок, и надо хоть с чего-то начинать, а там как пойдет. Это означает, что пустые мечты залатали какую-то очень серьезную рану, в которую уходили все силы. И она (рана) требовала именно такого лекарства. Так довольно редко бывает, но все-таки бывает. Зная об этом, я не могу совсем уж однозначно говорить: «Хватит впустую мечтать». Для кого-то пустые, самоутешительные мечты – необходимый этап.

Мы уже тут поминали Грина – в связи с «движением навстречу несуществующим башням». Из его автобиографии (другим биографам я все же не могу верить, зная, что рассказывают о нас даже самые близкие другим самым близким – не со зла, а просто переформатируя информацию под себя) – да, так вот, из его автобиографии очень видно, как много места в его собственной жизни занимали именно что «пустые мечты». Ясно, что не только они, были и действия. Кстати, очень часто совершенно провальные действия, заканчивавшиеся полным крахом, ему досталась очень суровая судьба. Такая адская каша из пустых мечтаний и «дел не по плечу», о которых мы говорили выше. А в результате этого адова опыта получился человек, через которого со страшной силой хреначит чистый небесный дух. Человек, способный простыми словами (и в очень непростом, можно сказать, гипнотизирующем ритме) рассказать, как бывает, когда встаешь и идешь навстречу несбыточному. И своими руками сбываешь его. Думаю, не будь у него опыта предельной слабости, жалкого самоутешения, бездействия и бессилия, бесконечных поражений (включая самые разрушительные, внутренние), он бы не был так убедителен. Феникс, символизирующий триумф бессмертия, восстает из собственного пепла. Не будет пепла – не будет Феникса, такая беда.

Но на этом месте, конечно, должно появиться предупреждение, написанное самыми крупными буквами: НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ В ДОМАШНИХ УСЛОВИЯХ. В смысле, не следует принимать все вышесказанное за разрешение сидеть на жопе и мечтать дальше. Во-первых, я вообще не выдаю никаких разрешений. Во-вторых, те, кто не способен ни на что, кроме мечтаний на диване, будут сидеть и мечтать дальше, без каких-то дополнительных разрешений, просто потому, что не могут встать. А в-третьих, тот факт, что некоторым на совсем тяжелом этапе жизни лучше уж бездарно мечтать, чем сразу в петлю, или под мост с топором, не отменяет другого факта: когда есть силы на то, чтобы хотя бы ползти, необходимо ползти.

Ползти необходимо, во-первых, потому, что чем больше мы действуем, тем больше у нас становится сил. Это факт, здесь все так устроено. Всякое осознанное и добровольное действие – заявка на следующее. И, можно сказать, заранее составленная смета на представительские расходы. Если действие было осознанным и добровольным (а не по инерции и от страха, как это обычно бывает), на следующее – дадут. Вернее, сами возьмем в такой специальной небесной кладовке, куда нам открыт постоянный доступ, пока мы продолжаем осмысленную и бесстрашную активность. (Если доступа нет, то есть мы действуем, а сил не прибавляется, это сигнал докопаться до подлинных причин наших действий; обычно оказывается, что они производятся под принуждением, это далеко не очевидно почти всегда.)

А во-вторых, ползти (хотя бы ползти) необходимо для утверждения нашей заоблачной несбыточной мечты в текущей суровой реальности. Человек – прагматичная обезьяна, и грех не использовать это наше общее качество себе на пользу. «Я предпринимаю практические действия ради Х, следовательно Х реален», – такой вывод делает наш ум. И как минимум перестает нам активно мешать. Это бесценно, поскольку что у нас «несбыточно», а что вполне себе «сбыточно» решает именно ум. Не один он, но в первую очередь – он. Именно действием, направленным на утверждение так называемого «невозможного», наша созидательная воля побеждает практический обезьяний ум. Не то чтобы от этого вот прям сразу на горизонте появляются невидимые башни зачарованного города. Так быстро и просто все-таки вряд ли. Но таким образом постепенно, шаг за шагом, практическое действие за практическим действием, рождается тот, кто к этим башням однажды придет.

Под фидбэком я имею в виду прежде всего фидбэк от реальности, конечно. Мы как раз об этом говорим как о «безнадежном вложении»: что случается с тем, кто все-таки решается идти смотреть на невидимый город. Вряд ли это будет фидбэк от людей. Ну, если в программу входит подключать людей – то да. Факт тот, что такая возможность есть при действии. Как выбор.

Но его можно не делать, конечно.

Оно, скорее, даже по обстоятельствам: иногда технически необходимо, иногда нет.

Так вот, действие. Ты говоришь «Потому что башни приложатся. Вопрос только в том, будет ли кому к ним идти».

Развей, пожалуйста, эту мысль, она важная.

У Грина есть рассказ «Сердце пустыни», который представляет собой идеальную иллюстрацию к этим словам.

Там, как мы все помним (кто читал, вряд ли забудет), шутники разыграли человека, рассказав ему о чудесном городе в оазисе в центре пустыни.

Таким образом, исходные условия задачи соблюдены. Дано: несуществующий чудесный город + человек, способный все бросить и пойти его искать. На всякий случай, проговорю вполне очевидное: этот человек не с бухты-барахты таков, а в результате всей своей жизни (совокупности поступков и соответствующих фидбэков реальности), предшествовавших этому дню.

Дальше, как мы помним, человек отправился в пустыню, города на указанном месте предсказуемо не нашел (вот, кстати, казалось бы – такой суровый фидбэк от реальности: нету никакого города, НЕТ ЕГО). Но вместо того, чтобы сесть и заплакать, а потом погибнуть во цвете лет, человек принялся его строить. То есть сперва искать единомышленников, а потом уже вместе строить. И сколько-то лет спустя город, похожий на придуманный (описание выдуманного города очаровало, а значит почему бы не положить его в основу градостроительного плана) в сердце пустыни уже был.

Вот почему я говорю, что человек, способный встать и пойти к несуществующему городу, важнее, чем город. Была бы созидательная воля, города приложатся. И не только города.

Ну вот это, кстати, я и имею в виду, когда говорю, что к действию можно подключить.

Да, теперь понятно.

Позвать строить, а не предложить обсудить, какие нам нравятся зачарованные города, а потом поспорить, кто круче придумал.

Да.

Возвращаясь к «Консулу»: с моей точки зрения, самое ценное там как раз то, что ребята действуют. Как могут, но действуют.

Рисуют флаги, пишут сообщения, до строительства этому далеко, но в то же время – максимально близко в данных условиях.

Конечно.

Они (мне это кажется очень важным) не бросили игру, когда стали подростками. Наступление половой зрелости не стало концом игры. Для людей это огромная редкость. Конечно, их было трое, втроем точно легче не бросить «детские глупости». Но все равно удивительные молодцы.

И возвращаясь к тому, о чем ты говорил выше. Получив опыт, с одной стороны, уникальный и явственно невозможный, с другой, очень жуткий для человеческого ума, с третьей, ставший для них опытом поражения, они не стали его обесценивать, а сохранили его как величайшую драгоценность. Отчасти даже сломались (надломились) под этим грузом, но оставили его себе.

Я у кого-то читал отличную мысль – когда группа собирается заниматься чем-то вот таким – там речь шла о творчестве – над ними раскрывается дырка в небе. Кому-то больше из нее достается, кому-то меньше, но она есть на всех.

Да, это правда так. Наличие такой «дырки в небе», в общем, показатель дееспособности творческой группы. Если ее нет, группу лучше расформировать.

И я не стану говорить, что над мечтателем без действия ее однозначно нет. Но ее появление гораздо менее вероятно, это должен быть мечтатель немыслимой силы.

Это та самая формула, о которой я часто говорю: 1 + 1 = 98 (или любое другое большое число).

Для такого эффекта одинокий мечтатель должен создать творческую группу с какими-нибудь, условно говоря, духами. Я, как ты понимаешь, не шучу.

Ну вот да. Вот тогда рассказ – как и действие – качественно меняет ситуацию.

Потому что дырка в небе – результат коммуникационной алхимии. Обязательно коммуникация должна быть.

Вот. А с чем идет коммуникация во время самоутешения? Она вообще есть?

Ну, можно сказать, что редкий одинокий мечтатель, сумевший создать творческий союз с самой реальностью, получит тот же эффект.

Мне кажется, самоутешение – это коммуникация с самим собой. Часто даже с вымышленным образом себя, и вот это – засада. Потому что от коммуникации с настоящим собой можно получить очень много. Но кто же до себя настоящего будет докапываться, когда можно придумать свой красивый образ и коммуницировать с ним.

Такая алхимия нам не нужна, товарищи. Не доведет она до добра.

И, кстати, наверное, потому, что на поддержание вымышленного красивого образа себя требуются силы. А поскольку образ вымышленный, дырки в небе от взаимодействия с ним нет. То есть силы уходят, а новые ниоткуда не берутся. Ну и все.

О. Вот я и думаю, что успешное «раскрытие дыры» – это как раз и есть такой случай. Коммуникации с настоящим собой.

Да, я тоже думаю, что кто достучался до настоящего себя (то есть до каких-то глубоких пластов своего сознания), в итоге имеет неплохие шансы сделать хотя бы минимальный ремонт, необходимый для движения дальше.

Мне очень нравится получившийся у нас здесь образ: «Тот, кто способен идти к несуществующим башням».

Собственно, это и есть разница между мечтателем и самоутешителем, мне думается. Самоутешитель никуда идти не способен, ему даже себя не удержать, вернее, он держит вымышленного себя, а тут уже не до несуществующих башен и тем более не до пути к ним.

Между развитой созидательной волей и ее отсутствием – если точнее. Потому что бывают такие стадии мечтателя, когда еще просто сил нет, но вектор развития задан. А когда задан вектор, все, что нам нужно это время, чтобы встать и пойти.

«All we have to decide is what to do with the time that is given us».

(Все, что мы вольны решать, – это что делать со временем, отпущенным нам).

Дж. Толкин, «Властелин колец»

Я хочу добавить еще несколько слов. Почему «безнадежное вложение», а не, скажем, «безнадежное предприятие». (Почему «безнадежное» я, пожалуй, пояснять не буду. Это как-нибудь потом. Мы уже говорили о полезности близости к собственной смерти, так вот это одного поля ягоды.)

Потому что на той самой стадии, когда вектор уже задан, а сил еще нет, вложение – единственное средство получить силы.

Что такое силы, применительно к человеку? Это ресурс. То, чем он располагает. То, что он может пустить в оборот и получить на это еще ресурса, а для того, чтобы от мечтаний перейти к действиям, ресурса нужно очень много.

Ресурс у человека – это избыток сил, который он может пустить на безнадежное предприятие. И не сгинуть, если потерпит крах, а еще вернее – все то время, что будет терпеть крах, потому что в начале этой затеи, перемены мечтаний на реальные действия, он будет терпеть крах, и этот крах нужно будет перетерпеть, собственно, на это и нужен избыток сил, как нужен жировой запас на то, чтобы выносить ребенка.

А у ресурсной базы есть одно интересное правило: если вкладываешься, то прирастает не только там, где вкладываешься, но везде.

При условии, оговорюсь на всякий случай, что именно вкладываешься, а не перекладываешь с места на место.

Пожалуй, это следует немного развернуть.

Под перекладыванием с места на место я имею в виду действия в одной сфере за счет бездействия в других. Вкалывать, а не вкладываться. Это разница. Когда вкладываешься, ты инвестируешь. Ты не всегда получаешь мгновенный результат, но всегда получаешь драйв. Драйв, кстати, вообще хороший маркер: если его нет, ты точно вкалываешь. Вкалывание характеризуется такими моментами как «ни на что больше сил нет», «дошел до кровати и упал», «ничего больше не успеваю». Это хорошо на коротких дистанциях и вкупе с «вкладываться», но вот что я скажу. Не следует считать, что если вкалываешь в одной области (месяцы и годы подряд), то вкладываешься в другой. Нет. Не вкладываешься. Вкалывание – это всегда заделка какой-то дыры, какого-то пробела, это короткая дистанция, рывок. Даже если это дистанция длительная – первые годы ребенка, например, – у нее есть конкретный срок. Но если имеющаяся дыра требует заделывания месяцы подряд и конца этому не может назвать никто – вас кто-то обманул, вы имеете дело с бочкой Данаид. И к вложению, которое со временем начинает работать с перехлестом, это не имеет отношения.

…Может быть, дело в том, что когда вложение начинает работать само на себя, высвобождаются дополнительные силы и время, которые можно пустить на что-то еще. Может быть, меняется виденье мира. Начинаешь, к примеру, вкладываться в собственное здоровье – начинаешь иначе чувствовать себя и иначе видеть окружающий мир. Иначе видеть других людей. Начинаешь иначе видеть других людей – начинаешь видеть новые источники ресурса.

Особенно ярко это проявляется с учебой, конечно, если учеба целенаправленна и осознанна, результат этого вложения сказывается очень быстро.

Так вот, когда необходим избыток сил, появление ресурса, имеет смысл начать вкладываться, прежде всего в самого себя. С мечтами – как с ребенком в самолете: маску сначала на себя, потом на ребенка. Если не выживете вы, ваш ребенок не выживет тем более. Относительно мечтаний это правило действует еще свирепее.

И это еще один маркер, по которому можно легко сказать, мечтатель перед вами или самоублажитель. Посмотрите на его ресурсы. (Иногда приходится смотреть в зеркало.) Есть ли у него где-то избыток? Есть ли у него чего-то столько, что можно пустить часть в оборот? Это могут быть время, силы, деньги, таланты, навыки, драйв. Все, что угодно, но, кстати, драйв – прежде всего. Первая заповедь мечтателя: не мечта дает тебе драйв, а ты – мечте. (У самоублажителя – наоборот, ему кажется, что драйв приходит от мечты. На самом деле это – не драйв, потому что то чувство, которое приходит, сливается в никуда, как сперма Онана. А драйв – штука индуктивная, он всегда побуждает делать что-то еще поверх уже сделанного.)

Если научиться давать драйв себе, появятся силы.

Если появятся силы, то можно будет наконец встать и пойти к несуществующим башням.

Если встанешь и пойдешь, что-то обязательно будет. Может быть, башни. Может быть, что-то еще – ты можешь сильно измениться за время пути, и тогда башни изменятся тоже.

Но это будет уже не так важно, потому что вложение в себя дает еще один интересный эффект: раскрытие пространства.

Вкладываясь, становишься больше в смысле емкости. В смысле зоны покрытия. В смысле вероятности любых событий.

И вот тогда действительно может быть все. Вообще все, сколько его ни есть.

Чашка двадцать седьмая

«Мой Рагнарёк»

О Вершителях и рецептах

Я: У меня есть вопрос от читателей (даже два, но они похожи), и оба о Максе, вернее, о Вершителях: «Прочитала все книги о сэре Максе, и все же не могу понять, кто он такой или что он такое».

М.Ф.: Да он сам толком понять не может. О чем тут говорить.

Потому что знание о себе в него пока не помещается. Это на самом деле куда более распространенный случай, чем принято думать. Скажу больше, почти ни в кого не помещается знание о себе.

А я, пожалуй, спрошу вот как: что изменилось в том, что такое Макс, – с тех пор, как писалась эта книжка? Потому что, знаешь, по мне, это первый заход на «Энциклопедию мифов», и двухтомник – чуть ли не один из главных героев.

В том, что такое Макс, ничего с тех пор не изменилось. Каким ты был, таким остался, орел степной, казак лихой. И даже не то чтобы очень много стало понятно. Но, скажем так, стал более-менее очевиден масштаб. В первую очередь ему самому. Точно знать (ощущать) свой масштаб – это великое дело. Потому что масштаб все про нас (нам же в первую очередь) объясняет. Не в деталях, но в целом. Я имею в виду, когда понимаешь, что ты… эээ… ну, не совсем человеческое существо, как привык думать с детства, что за твоей поверхностной памятью и поверхностным же знанием о себе таятся тысячи бездн, это, когда оно фантазия, является психическим заболеванием, а когда правда, очень успокаивает нервы. И многое невыносимое (в том числе, невыносимо мелкое) помогает пережить. Достойно пережить. Достойно своего масштаба.

Да, вместимость явно повысилась, это очень заметно.

(Интересно это как вписывается в наш предыдущий разговор про контакт с подлинным собой, замечу я в скобках.)

Я имею в виду, когда псих понимает, что он Наполеон, это его мучительно возбуждает. А когда Наполеон Бонапарт просыпается утром в походной палатке и вспоминает, что он – Наполеон, это означает, что надо успокоиться и собраться: у него куча дел!

Ну вот так и с Максом. У него – куча дел.

Такая большая куча, что ему, в общем, больше некогда гадать, Наполеон он, или еще кто-нибудь интересный. И сходить с ума по этому поводу некогда. И думать, что из случившихся с ним событий правда, а что наваждение – тоже некогда. Прекрасная жизнь!

Вот это, видимо, и изменилось с тех пор. Он очень хорошо осознает свой масштаб.

А что собственный масштаб в него пока тоже не очень-то помещается, так оно дело наживное. Мне кажется, он сам это выбрал – начать все сначала. Новую партию, не вспоминая и не учитывая, что числится многократным чемпионом вселенной по каким-нибудь рейтингам. По-честному не вспоминая, так интересней. Но мастерство (и масштаб) не пропьешь. Масштаб вообще не поддается забвению. Вот это факт.

Я так понимаю, это вообще отличительная черта Вершителя: я знаю свой масштаб и у меня куча дел.

Ну, «знаю свой масштаб» – это в идеале. На первых этапах обычно «я что-то такое смутно ощущаю». На вторых этапах «я что-то такое очень явственно ощущаю, и это сводит меня с ума». На третьих этапах (для тех, кто выжил): о, класс, я ощущаю свой масштаб!

Но куча дел-то, кстати, присутствует всегда.

Куча дел, мне кажется, обязательна как форма спасения.

При большом масштабе и маленькой понималке куча дел – единственный способ уцелеть. Ну типа, отвлекаемся от этого невыразимого ужоса, который, кажется, я и есть!

Кстати же, весь «Мой Рагнарёк» – книжка о том, как все отвлекаются разными способами от ужаса – не то чтобы даже предстоящего, а уже происходящего.

Ну и доотвлекались до полного растворения трындеца в чашке кофе. Работает этот метод, как ни крути.

Для меня это вообще книжка о том, как вывернуть конец света наизнанку, раз уж его нельзя отменить.

Ну да. Мне долгое время было жалко, что она так рано написана, эта книжка.

Расскажи, почему. Чего не случилось тогда?

Хотелось бы сперва поумнеть до сегодняшнего (ладно, хотя бы позавчерашнего) состояния, а уже потом браться за «Рагнарёк».. Но теперь я кажется больше так не думаю. Хорошие книжки про конец света и должны писать дураки. Храбрые дураки, которые готовы вывернуть мир наизнанку просто сдуру, потому что иначе не получается. И Макс там такой дурак. И автор дурак. И все остальные.

То есть это книжка о том, как банда идиотов провалила заказанный им проект. Но поскольку это был проект «Конец света», очень удачно все провалили. На проект «Конец света» надо нанимать таких дураков. Во главе с глупым, но храбрым автором. Это наш общий единственный шанс уцелеть.

Мне вообще очень импонирует этот способ действия – берусь за все, а там как пойдет.

Мне тоже.

Все, что мне удалось сделать в жизни на сегодняшний день, делалось именно так.

Я не знаю, кого надо нанимать на проект «Конец света», но замечу, что по тексту были наняты ВСЕ. Кто-то просто справлялся со страхом, кто-то, справляясь, гнул свою линию так, что выгибался горизонт. Но действовали все примерно одинаково. Ну да, тут уже поминался Наполеон, главное – ввязаться, а там как пойдет.

Да-да-да, «Мой Рагнарёк» написан под этим девизом: ввязаться, а там по обстоятельствам. Этот девиз был девизом абсолютно всех, начиная от автора и заканчивая эпизодическими персонажами.

Очень наполеоновская книжка, ты прав.

Ну то есть уж ввязался так ввязался.

Я хочу сказать, что Макс вообще ввязывается. На основную работу его тоже наняли конец света отменять вообще-то.

Ну, в общем, да.

Ввязываться – его второе имя. Первое – Влипать.

…или наоборот?.. Но через черточку, это точно.

Вот это доверие себе – я уже ввязался, поэтому просто сделаю все, что могу на данный момент – оно свойство Макса или вообще Вершителей? (Раз уж нас попросили о них поговорить.)

Ты понимаешь, какое дело. О Вершителях говорить довольно сложно.

Потому что само по себе «вершительство» это просто… эээ… определенный тип психического устройства, помноженный на довольно высокий уровень личной силы. Который вотпрямздесь, где мы сейчас сидим, в смысле, на этой планете среди текущего человечества довольно распространен.

По крайней мере, в юности тут почти все «вершители», кроме совсем уж слабеньких слабачков.

Я имею в виду, здесь вообще так дела делаются: внимание – магический инструмент.

Желание привязывает внимание к цели.

Инертная материя сопротивляется.

(Инертная материя здесь по умолчанию, напоминаю. Ну вот такая она у нас.)

Личная сила держит внимание привязанным к цели.

Внимание постепенно продавливает материю.

В процессе материя искажает изначальный посыл.

В результате получаем «рано или поздно, так или иначе», знакомое практически всем.

С возрастом это у большинства людей проходит, если они не занимаются специально подъемом силы, а живут «как все».

У некоторых не проходит. Есть такой небольшой процент.

Но самые сильные редко доживают до взрослого состояния, потому что в норме в подростковом возрасте в человеке включается не только либидо, но и т. н. «влечение к смерти». Это взаимосвязанные штуки вообще. И у самых сильных отлично все получается. В смысле умереть молодыми.

Я ручаюсь, что очень многие хотели бы задать вопрос: а как поднимать эту самую силу, особенно, если пока дурак.

Ну как поднимать – обратиться к культуре уважаемого человечества, которое, невзирая на повсеместно бушующую Кали-югу, придумало много вкусных и полезных практик начиная с тайцзицюаня и заканчивая всем остальным. Подобрать подходящую, заниматься понемножку, если не подходит, бросать и искать новую.

И получается, кстати, что главное условие: ввязываться.

Ну да, ввязываться. Куда от этого денешься. Только так!

Да, так вот. Возвращаясь к вершителям. Здесь, у нас (среди нас) «вершитель» – не ахти что, а распространенный тип. А в другой реальности с иными свойствами, где материя не настолько инертна (а то хрен бы им вся эта простая, легкая магия), зато психика местных уроженцев обычно имеет другое устройство (скажем так, их внимание без дополнительных колдовских прибамбасов не настолько цепкое, чтобы что-то менять, это естественно, что при меньшем сопротивлении материи у населения нет вершительских способностей, природа все мудро устраивает, а то бы они на второй день творения все разнесли), Вершитель это уже о-го-го, как серьезно. Ну, как любое отклонение от нормы в сторону «пользы».

То есть это вот такое нужно сочетание обстоятельств, чтобы Вершитель стал какой-то особенной персоной. И для Макса его «вершительство» скорее инструмент, чем качество, определяющее личность. Причем далеко не самый важный инструмент (хотя, конечно, немало способствовал формированию характера, ну так этому все способствует, что ни случись).

А теперь вернусь к твоему вопросу. Доверие себе, я думаю, действительно отчасти следствие «вершительства» (потому что у него есть опыт «у меня уже много странного получалось»). Ну и отчасти следствие правильно освоенного долгого одиночества – экзистенциального, не физического – правильно освоенного в том смысле, что делаешь самым близким себе человеком – себя. Ему же уже под тридцать было, когда из человеческого мира попал в Ехо и под крыло ко всем вот этим вот чувакам. Взрослый дядька, на самом деле. Сформировавшийся в очень непростых условиях и выживший, невзирая на свой масштаб.

Он, конечно, расслабился на радостях, впал в честно заслуженное счастливое детство, но нельзя забывать, что предыдущие почти тридцать лет (вне зависимости от того, были они «на самом деле», или примерещились, потому что жизнь – это жизнь сознания, в этом смысле, разницы нет) – так вот, предыдущие почти тридцать лет он как-то непросто жил. И чувствовал себя в человеческом мире, мягко говоря, довольно странно. И сформировал себе такой, на первый взгляд, легкий, счастливый характер с бонусом: умением себе доверять.

Выхода другого не было просто. Хочешь жить, даже себе доверять научишься. Точно тебе говорю.

Вообще-то, сделать самым близким человеком самого себя – это большая редкость. Это очень не поощряется в нашем мире.

Ну да. Но в этом смысле нам, странным типам, просто. Мы тут все, целиком не поощряемся. Так что чего уж, пропадать так пропадать.

Слушай, мы выходим на интереснейшую тему. По поводу контакта с самим собой. Потому что здесь много. И, главное – отсутствие страха. То, чего почти ни у кого нет.

Тут, мне кажется, даже не отсутствие страха, а вопрос приоритетов. Страх вполне может быть, просто он – не главное. Все остальное важней.

Да, и приоритетов.

И вот еще о чем почти никто не говорит: о контакте с собой не ради своего удобства окружающим и не ради «чтобы попустило», а как раз как о выходе из зоны комфорта. Обычно под «контактом с собой» имеют в виду, скорее, вход в эту самую зону.

…в которую толком никто никогда не входил…

Ну да. В том-то и дело.

Такой лютый ужос здесь называется «зоной комфорта» на самом деле. Просто любой набор любых действий и состояний, ставших привычными, а потому не требующих дополнительных энергетических затрат.

Да. Так вот. Разговор о контакте с собой как о зоне постоянного усилия, а не стремление вот туда вот, что ты описываешь. Когда «можно» тут же означает «должен».

Выход из этой их «зоны комфорта» – тупо вопрос ресурсов. На любое непривычное действие нужна порция силы (физической, нервной, умственной). Ее откуда-то надо брать. По идее, всем, выходящим из зоны комфорта надо просто научиться эффективно молиться. Разработать для каждого короткую (это важно, сил-то нет!) формулировку на тему «дяденька, дай пирожок». Я смеюсь, но на самом деле не очень-то и смеюсь.

Так вот, о контакте с собой. Это (как вариант): понимание собственного масштаба, но оно явно не сразу. А что – сразу? С чем прежде всего вступаешь в контакт, вступая в контакт с собой? (Первая мысль, и она косвенно тоже из предыдущего разговора – это то, что прежде всего придется отсечь все внешние «заставляют» и посмотреть, что останется. И останется ли хоть что-то.)

Что тут можно сказать, кроме: да с собой же! С чем/кем еще?! Ум (который большинство людей по умолчанию считает «собой») вступает в контакт с сознанием. Я не знаю, как точнее сказать.

Ну вот мне интуитивно очевидно, что этот самый контакт с собой прежде всего удержит от гибели слишком рано, если он есть.

Хотя бы потому, что в результате этого контакта ты уже не один. И у тебя есть важное дело – быть.

Это не красивые слова, просто «быть» в контакте с сознанием настолько более глубокий и захватывающий процесс, что вполне может потянуть на отдельное Дело Жизни. Которым, собственно, и является такое полноценное бытие.

Но я, кстати, всегда при таких разговорах теряюсь, потому что для меня, например, контакт с сознанием – норма. Я с раннего детства знаю этот внутренний жест – можно сказать, нащупывание в глубине некоторой сияющей точки, но на самом деле это точка нащупывает весь остальной организм. Потому что она (точка) – единственный реальный участник спектакля под названием «Моя жизнь» и одновременно единственный его наблюдатель.

И я не представляю, как может быть, что такого опыта нет. И что тогда делать, я тоже не представляю.

Ну, как ты понимаешь, для большинства это не так.

Я понимаю только теоретически.

Хорошо, давай предположим, что можно начать с масштаба. Это же черта всех вершителей, если я правильно понимаю.

Я думаю, бесполезно говорить обо «всех вершителях». «Вершители» тут почти все – по складу, по внутреннему устройству. Это ничего не меняет, кроме того, что когда у них много силы, им очень легко себя угробить. Вот и все.

И еще можно вернуться немного назад и попробовать вербализовать «особое устройство психики».

Здесь все устроены так: имеют очень цепкое внимание.

Внимание для человека с планеты Земля – чуть ли не единственный магический инструмент. А может и не чуть ли. Внимание творит чудеса.

То есть это вообще то, что дано всем.

Ну скажем так, почти. Это норма. При том, что мы, конечно, понятия не имеем об этих своих сверхспособностях и о том, как с ними обращаться.

Остается воспринять его как инструмент, верно?

При этом невежество – тоже норма. Вот это чудесное нормативное сочетание владения магическими инструментами (вниманием и волей) и полного непонимания, что с этим делать, дает ту невеселую картину, которую мы видим вокруг. И кстати – вдруг дошло до меня – уж не поэтому ли практикуется и насаждается именно такой образ жизни, который держит среднего человека в очень нересурсном, низкоэнергетическом состоянии. В котором он со всем его потенциальным могуществом и невежеством безопасен – для реальности и для себя самого.

Ну, с моей точки зрения, владение как раз и есть понимание. А пока непонимание, так и не владение.

Я имею в виду потенциальное владение.

Ну, например, как встроенная магнитола в автомобиле, которую никто не включал, потому что она спрятана. Не на панели, а где-нибудь сбоку в багажнике. Например. Она есть, но ее никогда не включали. Ее даже не видели, потому что не искали. Она есть или нет?

Правильный ответ: есть, а фигли толку. Вот с нашими местными способностями примерно так. Только найти магнитолу на дне багажника недостаточно, потому что кнопка включения у нее, например, под выхлопной трубой. Все работает, только спрятано черт знает куда. А инструкции от этой модели, говорят, только прапрадед одного автомеханика когда-то в руках держал, но прочитать успел две страницы из трехсот восьмидесяти.

И еще надо сказать об этой магнитоле: иногда она сама включается и орет, что попало, а потом сама выключается. Тогда сходство с магическими инструментами, которые есть у человека, будет полным. Потому что оно почти у всех изредка срабатывает «само».

То есть осознающий себя вершитель тем и отличается от всех остальных, что в курсе, на что способно его внимание. И что будет, если добавить к этому личную силу.

Ну да, именно так. Мне вообще сейчас пришло в голову, что когда ты говоришь: «Это общее свойство Вершителей», а я в очередной раз начинаю объяснять, что не в «вершителях» дело, нам просто не хватает специального термина, обозначающего людей с указанными («вершительскими») свойствами и очень большой личной силой, которые как-то ухитрились с этими данными дожить хотя бы до тридцати.

Собственно, рецепт в таком случае – ввязываться, прикладывать сознательно внимание, то есть находиться в своем действии (любом) целиком, максимально собой, задействуя все ресурсы («на совесть», как раньше говорили) и смотреть, что получится.

Кстати, не помню случая, чтобы не получалось что-то интересное.

Очень хороший рецепт.

Иметь хотя бы малейший шанс им воспользоваться – само по себе приз.

Вот это, между прочим, по силам кому угодно. По моему глубокому убеждению.

Не. Почти никому.

Почему?

«Находиться в своем действии (любом) целиком, максимально собой» – это очень крутая практика. К ней обычно идут много лет. Безупречность, о которой постоянно твердит дон Хуан – это о том же.

И толпа читателей, которая снисходительно бурчит: што ж Карлос такой тупой? – тоже так не умеет. И не сумеет, скорее всего, никогда.

Потому что безупречность – это не человеческое свойство.

Человеку от природы такое не положено.

Да. Но вот тут я, кажется, вижу камень преткновения. Дело не в том, чтобы тебя никто не мог упрекнуть. Дело в том, чтобы ты не мог упрекнуть сам себя. Это очень редкий вид безупречности, очень честный. А когда думают о безупречности, думают о внешней критике, не о внутренней.

Ну, «никто не мог упрекнуть» это вообще не разговор.

То есть, когда говорят о безупречности, думая о внешней критике, для меня это что-то вроде гангрены. И тогда добрый доктор в моем лице едет пить водку, потому что ничем не может помочь.

Так ведь в головах-то этот разговор почти у всех. И тут мы выходим такие «чтобы найти магнитолу, необходимо выключить все посторонние звуки и тщательно прислушаться, что осталось».

Я вот думаю, чтобы найти магнитолу, надо вообще узнать (предположить, вообразить), что в этой модели автомобиля бывает вторая магнитола. С информированием мы с тобой, пожалуй, справляемся. Всем уже задолбали башку: да, бывает! Вторая! Иногда! Не отмахнешься!

И тут у гражданина возникает вполне справедливый, на первый взгляд, вопрос: а зачем она нужна?

И приходится перепроверять все (почти все) термины.

То есть еще одна черта, характеризующая состоявшегося вершителя: мне нужно все! а там разберемся.

(Я всерьез сейчас, между прочим. Это тот самый случай, когда будет засчитана даже попытка поискать в себе этот комплект, даже если соискатель долго не продержится. Но для этого комплект надо как-то обозначить.)

Ты прав насчет попытки. Это и правда зачет.

Но потом начинается самый лютый ужос, видимо, как раз в одной шестнадцатой финала: они начинают лазать по своему автомобилю и все, что там находят, включая ремни безопасности и пустую пивную банку, забытую автомехаником Федором, принимают за тайную магнитолу, о которой им только что рассказали.

И вот на этом этапе я могу полагаться только на силу молитвы. Моей. Обо всем происходящем. Потому что физически не могу облазить с каждым его личный автомобиль и протестировать все, что человек принял за тайную магнитолу.

Вот. Вот поэтому я и пишу – безупречность здесь вот это. Жадность здесь – вот это. Сила здесь – вот это. И потихоньку из абстракции мы выходим на конкретные указания. Насколько это вообще возможно.

Пусть это будет хоть раз записано и сведено в одном месте.

(Ладно, не раз. Это уже далеко не первая попытка. Но это тот самый случай, когда я уверен в ее необходимости.)

Я вот сейчас сижу и думаю: как объяснить, что такое безупречность, что такое, как ты описал, «находиться в своем действии (любом) целиком, максимально собой» тому, кто этого не испытывал? Вот правда, как?

Видимо, именно поэтому от всех священных писаний (включая Дао Дэ Цзин) никогда особого толку не было.

У любого человека есть опыт поглощенности чем-то, хотя бы раз в жизни он делал что-то, что занимало его целиком. И если он захочет, он вспомнит это состояние. То самое состояние «мне очень нужно».

Это кто ж из нас идеалист?

Ну хорошо, пусть я буду идеалист.

До сих пор мне казалось, что самый страшный идеалист всех времен и народов это я! Но тут ты даже меня победил.

Я хочу, если уж зашла речь о таких материях, четко предупредить: если вам кажется, что все понятно, скорее всего, вам только кажется. Это не страшно, нормально. Но настоящее понимание выглядит иначе. Грубо говоря, если в теле что-то звенит и зудит, или в макушке чешется, или бросает в жар, очень может быть, что понимание где-то рядом. Его признаки выглядят вот так, а не как умственное согласие и даже узнавание (как бы узнавание) некоторых моментов. Мне просто очень не хочется путать людей.

В общем, настоящее понимание (особенно когда речь идет о таких фундаментальных вещах как связь ума с сознанием, особенности внимания и т. п.) – процесс энергетический. И именно так ощущается. Иногда возникает даже паника, немотивированный страх, агрессивное неприятие, такое, не умственно-идеологическое, а тоже телесное – и это, как ни странно, в бОльшей степени признак понимания, чем спокойное умственное согласие с оттенком значения «я теперь знаю больше, я умен».

Дорогой читатель, если с тобой этого не случилось ни разу за всю жизнь, ты ничего никогда не делал потому, что ты этого очень хочешь, получая от этого драйв и радость, и силы на новые действия, что заставляет ликовать и выкладываться на сто процентов. Так, дорогой читатель, и знай. А что делать с этим знанием, дорогой читатель – это уже тебе решать.

Я допускаю мысль, что такое мало с кем случалось. Ну, значит, есть к чему стремиться.

Для начала, дорогой читатель, понаблюдай за собой, когда ты бежишь в туалет с переполненным мочевым пузырем. Тебя ничто не может остановить. Вот это ощущение – оно довольно близко к желательному.

О!

Про туалет гениально.

Это не совсем я, это один хороший текст про мотивацию. «Хотите понять, что такое настоящая мотивация, вспомните, как вы бежите в туалет».

Автора не помню уже, но для честности – не мое.

Но если серьезно: вот это – точно то, что знают все. Для начала можно приложить внимание к этому. Например.

Ну, это супер-наглядно, да.

Хотя как задача выглядит оооооочень неподъемной.

Но она и есть неподъемная.

Так что все честно.

То немногое, что можно сказать обо всех людях и не ошибиться – каждый человек рождается для невозможного. Для своего персонального невозможного. Что именно это будет – да что угодно может быть.

Но если за всю жизнь ни разу не переступить какой-нибудь свой персональный предел, явно не зачет.

Так, безупречность мы объяснили (мало кто думает о внешней безупречности, кстати, когда бежит в туалет), действие всем собой – тоже. Осталась личная сила. Но вот это уже – этап следующий, с ней все равно не разберешься, пока не научишься действовать всем собой.

Это правда.

Ну да. Но если поймать эту волну на чем-нибудь помимо физиологии, пределы начинают проступать гораздо четче.

Хотя с личной силой у многих есть опыт. Ее избыток обычно довольно ярко ощущается в подростковом возрасте.

И это, мягко говоря, не то чтобы совсем ништяк.

Так вот потому, что там она как раз вся на физиологии, к сожалению, больше пока просто не на чем.

Да, но она объективно есть.

Я имею в виду, что ощущения яркие, запоминающиеся.

В каком-то смысле, пубертат – это бег в туалет, растянутый на несколько лет. С редкими минутами отдыха. И если иметь склонность к анализу, можно довольно полное представление об избытке личной силы получить, опираясь на подростковые воспоминания.

И заодно серьезное предупреждение: при резком наборе силы вас снова будет так мотать.

Еще и покруче.

Ну то есть натурально можно дотянуться до известных на личном опыте ощущений. И подключить анализ.

Собственно, зачем были придуманы все эти невыносимые монастырские уклады в самых разных культурах. Да вот за этим! Я имею в виду, чтобы довести человека до ручки и поставить перед необходимостью учиться держать себя в руках. Но мы не по монастырям сидим, мы храбрые лесные разбойники. В смысле жители современных мегаполисов, что, в общем, примерно то же самое и есть.

Я хочу сказать, жизнь наша при наборе личной силы будет полна опасностей. Но это не повод ее не набирать. Кто не рискует, тот не пьет священную сому. Но кто рискует, не включив аналитический аппарат и железную волю, тоже ее не пьет.

Так. А вот теперь – о доверии.

На бегу в туалет у человека нет никаких сомнений в том, что ему это действительно нужно. И вот это, положенное сознательно на какое-либо захватывающее дело, – дает тот самый эффект доверия себе. Ты – это себе положил. Ты себе доверяешь. Выложись. Подключи внимание и анализ. Пошел драйв – оно. Лови за хвост, тебе – туда.

Отвлекли – кто угодно может перехватить кого угодно на пути к унитазу, – быстро заканчивай с отвлекающим моментом – и обратно на трассу.

«А сам на чердак и работать, работать и работать» (с)

Если драйва не возникает – меняй сферу деятельности.

Ввязывайся, пока не возникнет драйв. Вот как с набором силы – пробуй все, пока не найдешь свое.

Вот это, слушай, драгоценный рецепт.

Многих из нас в детстве учили даже неинтересные книжки до конца дочитывать. Нельзя не дочитать!

Просто культура такая, мы все выросли в рамках этой культуры. Мало кому повезло с подсказкой, что можно и даже необходимо бросать все, что не пошло. И многим это стоит жизни. В том числе, физической жизни. О качестве жизни уже не говорю. Поэтому (дошло до меня, как всегда внезапно) люди так неохотно ввязываются в новые дела. Боятся пробовать. Потому что если не пойдет – подсказывает им воспитание – бросить будет нельзя.

Можно. Только нужно обязательно положить себе представление о том результате, который будет тобой считаться результатом. Если результат достигнут, а драйва нет – не твое. С книжками, кстати, хороший пример, я лично себе положил первые пятьдесят страниц. Если мне все еще не интересно на пятьдесят первой – все, фтопку.

Но ошибаться – можно. Только не бросать, а закрывать проект. И он должен быть сформулирован.

Да, это очень разумное дополнение. Бросать не на первой секунде, а в заранее оговоренный момент.

Да, если он соблюден, никакого «зелен виноград» не будет. Мочь – могу, не вопрос. Но если драйва нет, все, у меня есть чем заняться помимо.

Это довольно тонкая грань между насилием и осознанным усилием.

Да. Наверное, поначалу тонкая.

Но по мере практики грань толстеет.

В смысле, становится очевидной.

Хорошая новость в том, что начинать практиковать не обязательно с акробатики, можно – с книг, эффект будет тот же.

Вот если бы ОБЯЗАТЕЛЬНО С АКРОБАТИКИ, было бы смешно.

Так ведь, как речь заходит о «Практиках», в головах – левитация и медитация. А на деле практиковать можно на чем угодно. Даже желательно.

Кстати, о доверии.

На самом деле это то, что постоянно надо держать в голове: в любое действие может (и должна) быть привнесена магия. Это звучит просто и банально, а на самом деле драгоценная тайна: жизнь не то чтобы полна чудес, но может быть засеяна чудесами, как маргаритками по весне. Просто сплошным ковром. И в этом смысле т. н. «простые», «неважные», «необязательные» дела – бесценны. Потому что тренироваться на них легко и безопасно, а эффект – такой же мощный, как от трудных дел.

Давай с примерами?

Ну, например, проснулись мы утром. И если относимся к той (распространенной) категории людей, которые с трудом просыпаются, даже если отдохнули, нам повезло: у нас прямо сразу есть дело. Привести себя в божеский (внутренний) вид.

Не всем, но многим помогает простая практика: улыбаться. Без всякого настроения, как зарядку делают: раз-два, раз-два. Потягиваться, как котики – это помогает вообще всем. Чуть более сложная практика: вспоминать, как просыпались в детстве (если в детстве мы были здоровы и не имели каких-то серьезных проблем, отравлявших весь жизненный фон, тогда лучше не надо). Некоторым (тоже не всем) поднимают настроение мысли о предстоящих (интересных и приятных, если такие намечены) делах.

Короче, смысл в том, чтобы затратив одну минуту после пробуждения постепенно, незаметно превратить утро из адского времени суток сперва в приемлемое, а потом и в хорошее. Не делая ничего сложного, не левитируя и даже не медитируя. А только бессмысленно лыбясь, потягиваясь и думая о приятном.

Пока не попробуешь, невозможно представить, как изменение утра поднимает уровень личной силы. Вот просто на раз.

Но важно не забывать, что все очень индивидуально. Кому-то пойдет на пользу приготовление завтрака с полной самоотдачей, а кому-то – честный отказ от его приготовления. У некоторых людей натурально крылья вырастают, когда они разрешают себе никогда ничего не готовить по утрам. Только на практике можно выяснить, что подходит именно тебе.

Это очень хороший пример, и вот почему. Потому что на это нужно действительно от силы пять минут. И если у вас этих пяти минут нет – то вопрос, а что с вами такое происходит. Кто у вас их отобрал. Если младенцы до года – то это не в счет, это святое. А во всех остальных случаях? Ответ на этот вопрос может буквально перевернуть картину мира, без шуток.

Младенцы до года, кстати, тоже обычно спокойно ждут минуту.

Кто угодно спокойно минуту ждет.

Но ты очень хорошо вообще поставил вопрос.

Ну, думать о приятном под крик затруднительно. Но тогда действительно можно найти что-то еще. Личное. Свое. Что в самом деле подходит только тебе.

Вообще, в наших здешних условиях магия обычно начинается не с того, чтобы заколдовать, а с того, чтобы РАСКОЛДОВАТЬ.

Себя.

То есть начать с того, чтобы хотя бы в одной точке прекратить постоянное насилие, да. Вот.

Да, «расколдовать» – это прекратить постоянное ПРИВЫЧНОЕ насилие.

Настолько привычное, что считается нормой.

С этой точки начнется тот самый контакт с собой, о котором мы говорили.

Я не знаю, начинается ли он с этой точки. Могу поверить тебе на слово, для меня это какая-то слишком сложная концепция – зачем какая-то точка, когда вот же он, контакт. Но сил становится больше. Это точно.

И быстро.

Так, что это заметно даже изнутри.

Минус одно насилие – плюс три центнера личной силы.

И еще, что особенно важно при формировании доверия к себе – положительный опыт. То есть опыт из самых разнообразных сфер, но на тему «попробовал, и получилось». Для меня, конечно, важна та часть личного опыта, где получилось что-то невероятное. Ну хотя бы условно невероятное. Скажем, погрозили небу кулаком в хорошем настроении, в шутку, и дождь перестал.

Я никогда не забуду, как однажды у меня дома зазвонил сломанный телефонный аппарат. Он уже пару месяцев не работал, починить не сумели, на новый денег не было. Но он зазвонил и честно работал, пока незнакомец, который решил до нас дозвониться, не сказал, что хочет купить картины и стоит в телефоне-автомате возле нашего подъезда (это середина восьмидесятых, не было мобил, уважаемая молодежь).

Незнакомца мы встретили, он и правда купил картины.

Тут надо добавить, что если бы этот незнакомец тогда не возник, я не знаю, как бы мы жили дальше, потому что как раз дошли до крайней точки. Совсем. А телефонный аппарат больше никогда не работал, как ему и положено.

Но самое ценное для меня в том опыте, конечно, наглядное доказательство: я – это я, а значит, в трудную минуту, для меня заработают поломанные телефоны, чтобы прекрасные незнакомцы могли принести мне деньги за мои картины, а значит – повтор, но он очень важен! – я это я.

Вот от таких эпизодов доверие к себе вырастает до неба.

Но от мелочей, типа цветов на балконе, которые выросли из посаженных тобой семечек, оно тоже вырастает до неба, вот что удивительно.

Давай немного подытожим. Ввязываться – рождает действие. Действие до результата – рождает результат с драйвом или без. Драйв порождает результаты, которых не ожидал (вообще вложение драйва часто дает результат, которого не ожидал, иногда даже в другой сфере, и вот тогда возникает ощущение «само пошло»), результаты, которых не ожидал – дают место чуду. Чудо дает понимание масштаба себя. Внимание к масштабу себя – личную силу. (Потому что утренний настрой, о котором была речь, – это внимание к возможному масштабу себя вообще-то.) Многократные повторы всего этого дают воздействие на реальность, и так по кругу. Я ничего не упустил?

Ты очень круто подытожил.

Великое дело – систематический ум.

А. Еще, конечно, надо добавить, что опыт воздействия на реальность дает доверие к себе.

А доверие к себе поощряет ввязываться снова и снова. И тогда точно точка.

Красиво замкнулось.

Это дело индуктивное, да. Выход на новый и новый круг.

Ну что, мы таки вывели формулу вершителя. Ну, или инструкцию к поиску магнитолы.

Формулу живучего-вершителя-в силе.

Иными словами, спроектировали действующую модель.

А мертвые вершители, знаешь, и без нас возникают в количестве, к сожалению, каждый день.

Признаться, после такого разговора мне и сказать-то особенно нечего.

Разве что еще несколько слов о «безупречности» и «действии всем собой», они связаны.

Я понимаю, что реплика про устремленность в туалет с переполненным мочевым пузырем смешная – это же про физиологию, при чем тут безупречность или, не дай кто, магия.

А вот при чем.

При том, что вы наверняка никогда не задумывались, насколько всем собой действуете при этом чисто физиологическом посыле. Побуждение само по себе инстинктивное, совершенно верно. Но. Вы пускаете в ход социальные навыки – ни в штаны, ни под себя гадить некомильфо, нужно искать специальное место, да и там желательно не напачкать. Вы задействуете контроль и мелкую моторику – даже добежав до заветного белого друга, нужно еще секунду потерпеть и спокойно расстегнуть штаны. После тоже необходимо проделать некоторое количество ритуальных действий, хотя бы руки помыть и себя в порядок привести.

Вы ни на секунду не задумываетесь об этом, в голове красной лампочкой сияет исключительно «ух, как хочу писать». Одновременно с этим вы хотите сделать все как следует – и успешно делаете. Даже если на вас вообще никто не смотрит, заметьте.

Вот это и есть основа действия всем собой.

В каждый момент времени, берясь за какое-то дело, подключать к нему всего себя. Убрать отвлекающие моменты, если лампочка в голове пока (или вообще) не горит. И действовать на том максимуме, который у вас на данный момент есть.

Но тут есть один важный момент. Насчет максимума. И безупречности. Она складывается из двух вещей: из действия сейчас и действия потом. То есть этот максимум должен быть пролонгирован. Конечно, если вы спортсмен, взыскующий золотой медали, дело другое. То есть если дело на один жест, оно будет закончено (после нас хоть потоп) в тот момент, когда вы пересечете линию финиша, нужно выкладываться на износ. Нужно и можно. Во всех остальных случаях – нет. Даже спортсмен, идя на мировой рекорд, хочет остаться жив после этого. Между прочим, первый марафонец, пробежав до Афин, упал замертво, если кто не помнит.

Тут очень важно знать предел своих сил. И каждый день делать на треть меньше, чем можешь в пределе. Тогда завтра вы снова сделаете две трети. И послезавтра. Только честно. Очень честно. Сделать и лечь пластом – это не безупречность. Это «подавитесь». И какой же здесь контакт с самим собой, спрашивается. Это вы не для себя живете, а для кого-то, кто вас очень сильно не любит. Или ему просто плевать на вас. Вам это нужно? Тогда смотрите те реплики в нашем разговоре, которые о «если у вас нет пяти минут на себя, задумайтесь, что с вами такое».

Безупречность – это каждый день делать две трети от своего предела. И постоянно менять этот предел, двигать его, наращивать. Учиться, пробовать, ввязываться. И действовать. Так, как будто вы бессмертны.

Потому что мы тут все бессмертны, но одновременно – очень, очень хрупки. И мертвых не в срок Вершителей действительно куда больше, чем живых.

Чашка двадцать восьмая

«Волонтеры вечности»

О любви, боли и страдании

Я: В этом выпуске, поскольку сама повесть «Волонтеры вечности» уже обсуждалась в главе «Чужак», будем говорить про «Магахонских лис», первую из трех в сборнике. Несмотря на то, что в книге полно мертвецов, книга о жизни, любви и любви к жизни, я верно понимаю?

М.Ф.: Да, еще бы!

Для меня вообще не характерен другой подход.

Ну вот любовь к жизни я хорошо понимаю, а любовь как таковая там довольно интересная. Очень странный вид любви, если уж на то пошло. Гораздо больше смахивает на обладать. В виде существительного.

Так и есть.

Ну, в смысле это не моя идея – называть такое отношение к человеку «любовью». Это общекультурный баг.

С любовью вообще все сложно. Я имею в виду, этим словом называют столько разных, часто диаметрально противоположных вещей, что о ней вообще стало почти невозможно говорить.

Потому что каждый раз перед употреблением этого, гхм, термина, надо, по уму, давать определение, о чем именно мы сейчас говорим. А то каждый поймет-подставит свое.

С одной стороны – распространенный вид причинения добра любой ценой. С другой – люби разбойник Джифа жизнь немного меньше, вряд ли у его возлюбленной что-то получилось бы.

Вот кстати, думаю, нет. В смысле, дело не в его любви к жизни.

От любви к жизни трупы не воскресают.

Я хочу сказать, с любовью у леди было как-то не очень, зато с магией – все хорошо. Одно другому не мешает – в общем-то, к сожалению. Хотелось бы, чтобы у умных и хороших все получалось, а у глупых и злых – ничего. Но это только на определенном (очень высоком) уровне так. До него – просто не коррелирует.

Тогда давай уточним термин. Потому что это очень интересный вид любви. Как будто начисто лишенный такой важной составляющей как нежность и уважение. Ярость – да. Любовь-гнев, любовь-страсть, любовь во что бы то ни стало настоять на своем.

Да ладно, какой там «интересный вид любви». Обычная страсть, помноженная на чувство собственности и полную неготовность учитывать волю и интересы объекта страсти. Такой «любви» вокруг полно.

Большинство вообще иначе не умеет.

Ну, к счастью, они не умеют и колдовать. Многих пронесло!

Я даже не уверен, что это в самом деле именно любовь. Я бы, скорее, назвал это обостренным, но невоспитанным чувством справедливости, невоспитанном в том смысле, что эта справедливость – только для того, кто ее несет, а к миру вообще отношения не имеет. Справедливость без равновесия.

Да конечно, это вообще не любовь, просто состояние, которое в текущей культуре принято называть этим словом.

Насчет чувства справедливости в точку, конечно.

На самом же деле, эта незаурядная ведьма, героиня «Магахонских лис» в вопросах любви, наоборот, самая заурядная тетка. Таких (и теток, и дядек) полно.

Любовь, сильно замешанная на обиде, да? Можно же так сказать. С приложением магии может дать тот самый коктейльчик, который и заставляет причинять добро направо и налево.

Я думаю, в первую очередь замешанная на присвоении.

Обида – уже следствие. Самые страшные обиды в любви – от того, что присвоить не удалось.

Самые жестокие трагедии – на этой почве.

Ты знаешь, мне очень нравится словарное определение обиды. То чувство, которое возникает, если с нами, как нам кажется, обошлись несправедливо, отняли что-то, на что мы имеем полное право. Когда речь идет о том, что мы имеем полное право на кого-то – получается вот такое вот.

Не было бы желания присвоить, не было бы и повода для трагедий.

Когда любовь – не акт присвоения, любой поворот, включая отсутствие взаимности, приносит не гнев, а печаль. Ну типа – жалко, что так не совпало; ладно, идем дальше.

Ну и все.

В этом смысле там есть прекрасный пример второй пары – взаимодействия Макса и Меламори. Делать что-нибудь вместе – важнее, чем принадлежать друг другу.

Да, там все это происходит на фоне пионеров-отличников, живых примеров, таких положительных, что хочется дать им в глаз. На фоне Меламори с Максом, которые вот как раз только что окончательно и бесповоротно друг друга отпустили – ну, грустно, ну, не срослось.

Две пары отлично оттеняют друг друга.

Ну, им, понятно, проще – Меламори с Максом, я имею в виду.

У них другая сверхценность с самого начала, хотят они того или нет.

Их сверхценность – их отношения с магией.

На фоне этого любой роман, что счастливый, что несчастный – максимум, повод разучить что-нибудь новенькое и сделать очередное невозможное. Минимум – повод погрустить (и на чердачок – работать, работать).

Ага. Сверхценности и приоритеты. Это довольно интересный момент, кстати.

Это очень важный момент – сверхценность.

Но вот так вот, поверхностно (я нарочно) – разве милая влюбленная леди не делает это самое невозможное? Вроде делает. Но оно же одновременно и недопустимое.

Леди, конечно, совершила невозможное, и это она молодец.

Это было бы совершенно бесценно, если бы она практиковалась в этой отрасли магии и хотела достичь в ней совершенства. Правда, на определенном этапе продвижения ей стало бы понятно, что «оживлять мертвецов» равно «доставлять им страдания», и тогда пришлось бы менять специализацию, ну или осознанно продолжать практиковать садизм.

(Реплика в сторону: та любовь, которую мы с тобой обсуждаем, сверхценностью имеет собственные страдания. И они кажутся сильнее, чем те, которые ты причиняешь, даже если это садизм со всех точек зрения.)

Кроме того, нельзя забывать, что для большинства людей опыт отношений с противоположным (или не очень противоположным, кому как нравится) полом – самое яркое, что было в их жизни вообще.

Вся эта химия, буря эмоций, острота ощущений и т. п. Поэтому так много разбитых сердец и сломанных судеб – яркость впечатлений превращает отношения с партнером в сверхцель. Но сверхцелью может быть дело жизни. Это – ну, просто правильный масштаб. Цель (сверхценность) должна быть больше человека. Чем больше, тем лучше. Потому что именно это и выращивает нас.

А делать сверхцелью присвоение человека – это не только подло (по отношению к человеку), но и мелко. Просто очень мелко, и все. Человеки, в общем, равны друг другу. Уже хотя бы поэтому из отношений с партнером не сделаешь годную, рабочую сверхцель.

Вот возражу: не отношения с партнером, а свое отношение к партнеру. Отношения-то там как раз у Макса и Меламори.

Для меня это малозначительный нюанс. Он просто описывает некоторый перекос.

(Тут наверное надо начинать обсуждать, что такое вообще отношения и «отношения». Ой, как же не хватает словаря!)

Да, так вот, я о том, что даже хорошо и правильно, без перекосов выстроенные отношения, не следует назначать сверхценностью и делать сверхцелью. Потому что не тот масштаб.

Ну да. Мне кажется, это важно. Партнерство предполагает фигуру другого. А когда сверхценность – твое отношение к кому-то, любовь велика как океан, эта фигура в лучшем случае не учитывается, а в худшем – превращается в прокрустово ложе.

Отношения с другими (правильно или неправильно выстроенные) должны быть частью жизни. Возможно, очень важной. Но уж точно не единственной целью ее.

Я об этом сейчас.

А так-то ты прав, конечно.

Момент выверения шкалы сверхценностей, да?

Да.

Вообще назначать другого человека своей сверхценностью – вдруг подумалось мне – это помещать его на заведомо неподходящее человеку (любому) место. Типа – назначать божеством.

А мы все знаем, что случается с людьми, назначенными божествами. В большинстве случаев их приносят в жертву, предварительно откормив. Иногда, если очень повезет, просто прогоняют по истечении срока.

Ого. Интересная мысль. А не наоборот? Божеством, сокровищем – назначают себя, испытывающего такие невероятные чувства. И этому божеству жертвы-то и полагаются.

На самом деле, конечно, да.

Но это обычно неосознанно. Тайно – часто даже от самого себя.

А на внешнем уровне – о, ты, мое прекрасное божество! И ну его мазать маслами, пока не сбежал.

То есть оба процесса – правда.

Их сумма – мистерия принесения в жертву актера, временно исполнявшего роль божества.

Или убить для верности, а потом оживить – и точно никуда не денется. Забавно, что господа мятежные магистры примерно это делали с Миром, в котором действовали. То есть выстроенные отношения – с кем угодно другим, с человеком, с миром – еще как могут быть очень большой сверхценностью. И отношения мятежных магистров с Миром же – из той же серии.

Как было уже сказано в одной из глав: «Плюшки, плюшки, труп врага».

Если проще: «Я не могу отказаться от своих плюшек даже через твой труп».

«Я не могу отказаться от своих плюшек даже через твой труп» – да, это точно сказано.

Точно и беспощадно.

Многим такое зеркало не понравится. Многие не захотят узнавать в нем себя.

Собственно, это хорошее определение той любви, о которой мы говорим.

Да.

То есть речь идет о том, чтобы избавить от страданий себя. И, что самое интересное, это никогда так не получается. И трупов становится все больше, а плюшки нужны все крупнее. И «любимый» становится предоставителем плюшек, пока не кончается.

Это, совершенно верно, не получается никогда.

Страдания только множатся.

Сколько Баала ни корми.

Просто в случае Танны, как я понимаю, она была уверена, что плюшки продолжатся любой ценой, даже когда «любимый» кончился.

И более того: вот любимый кончился, щас начнутся самые сладкие плюшки. Потому что он будет ТОЛЬКО МОЙ.

Вот это интересный момент. Почему не утоляется то самое чувство несправедливости. Вроде бы ты получаешь то, на что имеешь право – по твоему убеждению. Но никогда не получаешь этого, как будто у тебя нет того места или органа, которым это можно получить. В случае Танны – если бы Джифа действительно стал тем самым «только ее» – он же быстро ей наскучил бы, влюбилась-то она в разбойника, а не в раба.

Ну видишь ли, тут такое смешное дело.

Человек-то знает о себе все.

Не осознает, но ЗНАЕТ.

То есть он ЗНАЕТ, что на самом деле не имеет права на то, что пытается себе присвоить?

Ну да.

Знает, зачастую не осознавая.

И страдает все больше и больше, так получается?

Да, поскольку отсутствие осознания не дает облегчения, а наоборот, сводит с ума. Потому что пока не осознаешь, даже с собой об этом не поговоришь.

Ну и получаются мучения как бы без причины.

При том, что причина, конечно же, есть.

И человек эту причину в упор не видит. Потому что не может или потому что не хочет?

Да при чем тут «хочет», не «хочет».

Слепой не хочет видеть оранжевый цвет?

Это проблема примерно того же уровня.

Ты не забывай: люди, по большей части, тычутся непонятно во что в темноте.

То есть все-таки упирается все в отращивание органов восприятия, причем окружающего мира, а не себя и своего страдания.

Ну да!

Всегда все упирается в отращивание этих прекрасных органов.

Были бы они в порядке, не было бы великого множества проблем.

Были бы другие, другого уровня, это да. Ну, как у Макса проблемы другого уровня – не провалиться во сне в Хумгат.

Серьезная проблема, и он (на том этапе) совершенно не способен самостоятельно ее решить. Зато с девчонками сразу все как-то понятно. В смысле, понятно, не понятно, а легко пережить.

Это, кстати, годный способ определять себе проблемы. Как там было выше о сверхценности – она должна быть больше тебя самого. То есть хороший выход – твои проблемы должны быть равны твоим сверхценностям, и то, и другое должно быть больше тебя самого.

Правильно выбранный масштаб сверхценности – это лучшее, что вообще можно для себя сделать.

Нет, ну правда, если уж должно что-то болеть, пусть болит весь мир, а не тот факт, что какой-то маленький (как и ты сам) человечек на свидание не пришел!

Это, по крайней мере, красиво.

Ага. И тут мы вспоминаем прошлый разговор с определением собственного масштаба. Пожалуй, я вот что скажу. Если твой масштаб (и масштаб твоих сверхценностей) определяется мерой твоего страдания – ты в итоге будешь окружен трупами. В лучшем случае. Труп твоих отношений – девушка не пришла на свидание – это же тоже труп.

Ну, это точно, да.

Вообще культура, в рамках которой мы выросли, склонна переоценивать страдания. Типа есть страдание – есть и масштаб.

«Страданиями душа совершенствуется, художник должен быть голодный» и так далее.

Насчет страданий, которыми душа совершенствуется, чуть ли не самая вредная ложь из всех.

Потому что страданиями души губятся и ломаются.

Просто редкие выстоявшие в страдании настолько круты, что привлекают к себе внимание. И разглядывая их, человек небольшого ума, неспособного на многоходовку, вполне может сделать заключение, что это от страданий он таким стал.

А он таким вопреки страданиям остался.

Такая беда.

Инициацией становится только пережитая боль, а ее бесконечное проживание становится травмой, на этом, вообще-то, все сказки основаны.

Ну да, да. Причем инициация требует строгой дозировки. А то некому будет переходить на следующую ступень.

Но этот культурный баг, кстати, основан на чистом злорадстве. Они там титаны духа, святые, художники, кто еще – короче, вот эти, которые лучше нас, – пусть страдают, чтобы нам не было так обидно, что они лучше. Чтобы мы видели преимущества своего ничтожества: не хочешь совершенствоваться, можно не страдать. Об этой оборотной стороне медали редко говорят. А людям не мешало бы поймать в себе этого мелкого демона, которому приятно, когда голодает художник. И за уши этого пакостника (демона, не художника) отодрать.

Так ведь пока опыт не усвоен, никакого перехода и не будет.

Именно что некому. Нет того нового, кто способен перейти. Я понимаю, что ты о том, что лупить человека страданием по голове, не давая ему отдышаться, – это калечить, а не инициировать.

И когда он делает это сам с собой (а так чаще всего и бывает), он калечит себя, причем успешнее, чем кто бы то ни было.

И да, если он калека – то почему кто-то должен оставаться здоровым. Или хотя бы сытым. Да еще и делать вещи, на которые он сам не способен ни в каком состоянии, – пусть хоть голодает, зараза!

Да.

Но вот что интересно.

Интересно, что именно в этой книге (я имею в виду «Волонтеры вечности» целиком, но первый эпизод как раз описан в «Магахонских лисах») наш главный герой делает первый шаг к одной своей сверхспособности, которая, по большому счету, гораздо важней всех остальных (вернее, ну как – важней, просто задает им оптимальный вектор). Я имею в виду, он начинает учиться той самой любви с большой буквы, от которой никаких особых телесных радостей и гормональных восторгов, но которая при этом – основа жизни. Ладно, одна из основ.

Я имею в виду ту любовь, синоним которой «милосердие».

Когда смотришь на чужого, возможно, неприятного тебе лично страдающего человека и понимаешь: «Я не могу, чтобы он страдал».

Когда для Макса стали невыносимы страдания мертвого Джифы Саванхи, он, можно сказать, и начал становиться тем, кем в итоге стал.

В последней повести, «Волонтеры вечности», он будет сходить с ума от страданий воскресающих на кладбище мертвецов, и это такое понятное продолжение банкета. Я же говорю, никаких тебе удовольствий. Трудная работа такая любовь.

Почему я называю эту разновидность сострадания «любовью» – да потому, что она стирает границы.

Любовь всегда стирает границы.

И насилие. Границы и насилие.

Отсюда и расхожая, замыленная многочисленными употреблениями не по делу, но все равно верная формула «Бог есть любовь» – да ясное дело, дух заполняет всех, все и каждого (мне удобней говорить «дух», а не «Бог», я так себе больше верю, но речь действительно об одном).

Вот это на самом деле довольно тонкая, но, мне кажется, очень важная разница – между «взламывает границы» и «стирает границы». Духу, чтобы заполнить собой, ничего взламывать не нужно, в противном случае это не дух.

У Макса вообще очень удачно получилось (это не нарочно такой авторский замысел, а просто правда текста, который пишет сам себя, а автор потом, спустя годы, видит). Я имею в виду, только он обнаружил, что его Смертные шары подчиняют чужую волю, и тут же – хлоп! – этот мучительный опыт любви-сострадания. Везучий он все-таки, черт!

А что касается твоей реплики – я думаю, взлом (и вообще насилие) может быть только между существами равного масштаба.

Будучи заведомо большего масштаба, мы естественным образом включаем в себя объекты своей любви.

Какой уж тут взлом.

Вот когда маленькое на большое кидается – мама не горюй!

Для меня это важный маркер – пока есть склонность к насилию, я еще, получается, нечто мелкое.

Понятно, что рост – процесс постепенный.

И сопровождающий его отказ от насилия (не декларативный, внутренний, именно отмирание этой потребности) – маркер, что процесс идет в нужном направлении. И вообще хоть как-то идет.

Я помню, у нас в разговорах в текстовом сообществе в Живом Журнале писатель Лея Любомирская как-то сказала: «Дело не в том, что я как-то там люблю людей, а в том, что если есть возможность <…> уменьшить количество острой боли <…>, лучше это сделать».

У тебя есть запись-ответ на эту реплику, и, пожалуй, она сама по себе – отличный итог этого разговора.

Вот она:

«Это очень точное описание того, к чему мы с реальностью пришли в результате долгих разборок.

Любить или не любить людей в целом и даже каких-то конкретных совсем не обязательно. Любовь – это как получится, она или есть, или нет, волевым усилием ее в себе не пробудишь, волевым усилием можно, разве только, заставить себя думать, будто любишь, причем на это усилие обычно расходуется столько энергии, что на активную деятельность ее уже не остается – сидит этакий вялый вареный овощ и думает: «оооооо, как я люблю людей», – и врет себе при этом, и фигли толку. Иногда еще он начинает думать: «ооооооо, а некоторые нехорошие мальчики и девочки людей не любят, а-та-та!» – и вот это уже все, трындец, спекся. Лучше бы с самого начала зубами скрипел от лютой, но праведной ненависти.

Уменьшать количество острой боли по мере своих скромных (или не очень) сил – это гораздо больше и важнее, чем разговоры о любви и даже, чем сама любовь, потому что это натурально преображение мира, своими руками, на коленке, а если завтра порвется, и опять придется штопать, все равно хорошо, потому что обучение есть обучение, чем больше делаешь, тем лучше получается, этого правила никто не отменял».

А теперь два слова о разнице между болью и страданием.

Однажды я прочел интервью с Шинзеном Янгом. Он рассказывал о том, как проходил монашескую практику в Японии, и, в частности, эта практика включала стодневный зимний ретрит без обогрева, в тишине, без еды после полудня и с «очищением холодной водой». Ежедневно из ведра холодную воду на голое тело. Зимой. В горах. Без отопления.

На третий день этого испытания произошло то, что обычно называется «щелчок»:

«У меня было всего три варианта: либо я проведу следующие девяносто семь дней в состоянии повышенной концентрации в течение всех часов бодрствования, либо я проведу их в крайних мучениях, либо вовсе сдамся и не смогу закончить то, на что согласился. Выбор был очевиден».

Это старая, как мир, мысль, но каждый раз, когда ее действительно понимаешь, внутри открывается огромный источник сил, потому что совершается скачок от сиюсекундного смысла (вернее, его отсутствия, в страдании обычно доступа к смыслу нет) к смыслу чего-то большего, чем ты сам.

Замечу здесь, что недавно нашел отличное определение тому, что такое понимание. Вы действительно что-то поняли, когда вы знаете, что вам нужно делать в той ситуации, о которой открылось понимание. И действия эти уместны, то есть вы знаете, с чего начать и чем продолжить, если начальное действие окажется неверным или недостаточным.

Боль – не то же самое, что страдание. Боль может быть какой угодно, внутренней, внешней, вашей, чужой, большой, маленькой. И ваша реакция на нее тоже может быть какой угодно.

Но если единственная реакция, которую вы можете на нее предоставить, это – страдать по тому поводу, что вот сейчас, сию секунду вам очень плохо, – вам не останется ничего, кроме как предаваться страданию.

Страдание – такая интересная штука, что не позволяет делать больше ничего, кроме самого себя. Как чувство вины, как жалость к себе.

Вместо того, чтобы выйти за пределы масштаба вот этого маленького, беспомощного, только и могущего, что проживать страдание – вы выбираете им быть. И тогда, разумеется, вы ничего не можете поделать с любой болью.

Переход совершается в тот момент, когда вы сначала задаете себе вопрос – а что я могу сделать, находите это действие – и начинаете его делать. Шаг за шагом, день за днем. Начинаете совершать действия вместо того, чтобы страдать.

Это не значит, что вам перестает быть больно. Вовсе нет.

Это значит, что вы заняты чем-то еще. Что вы больше собственной боли.

Когда вы начинаете действовать, взаимодействуя с чужой (и своей, разумеется) болью, взаимодействовать, а не только испытывать эмоции – вы становитесь не только больше себя, но и больше того, с чьей болью взаимодействуете. И получаете не только свой смысл, но и чей-то еще.

А больно бывает всем – людям, сообществам, миру. Дискомфорт и ощущение дискомфорта – один из самых сильных полюсов напряжения, без которых невозможно развитие. Даже если вы отправите ноту протеста против дискомфорта во все инстанции на свете – я вам гарантирую, ее проигнорируют.

Что я имею в виду под взаимодействием – буквально действия. Не эмоции. Потому что эмоции как раз позволяют вам этой боли избежать. Страх, раздражение, негодование, невнятные восклицания – это все способы сказать «я не хочу иметь с этим дела». Способы не ходить в боль, что свою, что чужую, способы оставаться тем, чей масштаб – масштаб беспомощного, слабого существа, которое может только одно: кричать, пока кто-то не придет и не исправит ситуацию. Ваши действия – нерезультативны, вы заранее это знаете.

А раз так, то как же тут не потерять не только смысл жизни вообще, но и конкретно своей.

Чашка двадцать девятая

«Первая линия», «Вторая линия»

Об игре, литературной и не только

Однажды Людовика де Гонзаго, будущего святого Людовика, спросили однокашники, с которыми он играл в мяч во дворе семинарии: «А если завтра – конец Света? Что ты сейчас станешь делать?»

И Людовик ответил: «Продолжу играть в мяч, чем это занятие не годно для конца Света?»

В этих сборниках – в «Первой линии» и «Второй линии» – очень много об игре как таковой и очень много игры литературной, причем ценность той и другой игры совершенно неоспорима, даже когда сводится к шутке.

Игру вообще довольно легко свести к шутке.

Я сейчас не буду рассматривать игры, призывающие провести время в большем или меньшем притоке адреналина – так называемые азартные, – хотя игры без азарта не бывает вовсе. Сейчас меня интересуют игры, в которых приходится брать на себя роль. Даже так: Брать На Себя Роль.

Девочки-со-спичками – чтобы соприкоснуться со смертью, морской «фигуры» – чтобы стать деревом, да просто мальчика, хотя на самом деле ты девочка – чтобы тебя допустили до самых интересных в мире головоломок.

Чего-то, чем ты на самом деле не являешься.

Это самый простой способ недолго и интенсивно побыть чем-то кроме себя. Самое прекрасное, конечно, когда удается побыть чем-то больше себя. Чем-то, что настолько не ты, что иначе как в игре тебе не получить этот опыт.

А зачем, спрашивается, получать опыт того, кто настолько не ты?

Во-первых, ради того, чтобы более чем безопасно выйти за рамки себя.

А во-вторых – и это мое личное во-вторых – можно нащупать связь между тем собой, который вступает в игру, и тем, который ее заканчивает.

Потому что игру всегда проходит кто-то другой. Кто-то, до кого нам необходимо достраивать себя с помощью правил и временны`х ограничений, потому что мы не в состоянии быть этим кем-то все время, мы можем выдержать только небольшой отрезок, зато уж достраиваем себя изо всех сил. Вы никогда не замечали, что дети, играющие в «казаков-разбойников», бегают гораздо быстрее, чем те же дети на уроке физкультуры? А какая осанка делается у восьмилетней девочки, надевшей «платье испанской инфанты», даже если оно воображаемое? А сами вы не были разбойниками и принцессами? Все то время, что шла игра?

Из игры выходит кто-то, кто только что при определенных условиях имел куда больше ловкости, азарта, удачи, соображения, – чем тот, кто в эту игру вошел. И опыт обладания всем этим, пусть на короткое время и на определенных допущениях – остается.

И этот опыт лежит в основе любой личной силы.

Личная сила – это такая штука, которая позволяет достроить себя до чего угодно. И заниматься чем угодно, даже играть в мяч за день до конца Света, потому что чем это занятие, собственно, не годится для конца Света.

И тогда есть вероятность, что в процессе придет этот самый Свет и спросит: «Играешь, да? А какой счет?» И, заигравшись, забудет про намечавшийся Апокалипсис.

Я: А теперь поговорим о самой игре, вернее, о том, какой именно должна быть игра, чтобы всерьез заинтересовать мироздание как участника. Давай начнем вот с чего: что для тебя игра как таковая и литературная игра как ее частный случай. Я считаю, пора об этом рассказать.

М.Ф.: Игра для меня в первую очередь полигон для тренировки, испытаний и экспериментов на тему «Свобода воли. Где она в нас запрятана, на кой сдалась, и как ее проявлять».

Потому что повседневная жизнь условно обычного человека все-таки в первую очередь череда необходимостей, осознанных и не очень. Начиная от пробуждения и заканчивая вечерним умыванием.

Тогда давай я немного разобью вопрос на части. Часть первая: в игре прежде всего есть правила. Какова их функция и каковы законы, по которым они возникают и соблюдаются?

Да, совершенно верно. В игре есть правила, без правил не будет игры. Потому что игра – это, грубо говоря, всегда создание новой реальности. При том, что физически старую (повседневную) реальность никто не отменял.

Чтобы отличить одно от другого, нужно выстроить между ними границы. Правила игры – это границы и есть.

В обычной жизни не нужно бросать кубик прежде, чем мы выйдем из дома. Не нужно брать наугад несколько разноцветных картонок, чтобы выяснить, богаты мы сегодня или бедны. И так далее.

В новой реальности свои законы, и правила оговаривают их.

Эти правила новой реальности избыточны. То есть, грубо говоря, для выживания они нам не нужны.

Правила игры нужны только для создания и поддержания в устойчивом виде пространства самой игры – новой реальности.

Это на самом деле очень красивый момент: когда человек сам, своей волей выбирает играть в игру и соблюдать ее правила, не нужные ни для чего «полезного», а только для самого факта существования игры, с единственной (священной) мотивацией: «мне интересно», он настолько отчетливо выходит за пределы повседневной биологической необходимости, что становится немного больше, чем «просто-человеком».

А становиться немного больше – ровно то, для чего каждый из нас рожден.

Жизнь – это процесс роста. Если мы не становимся все больше и больше, значит это какая-то не совсем жизнь. Зомби-апокалипсис – это совсем не так весело, как в кино. Это довольно скучно. Зомби-апокалипсис – это повседневная стагнация в рамках прагматических необходимостей. Но одно режиссерами кинофильмов точно подмечено: утробный вой «мозги, мозги». Ум, и правда, довольно плохо реагирует на длительное отсутствие в жизни игры. Ему это не на пользу.

Мне кажется, способность к игре и способность к мышлению – это одна и та же способность. То есть в их основе лежит один и тот же механизм.

Современная психолингвистика вообще утверждает, что мышление человека сделало гигантский скачок с того момента, когда человек научился не только говорить, но и врать. То есть излагать внятно то, чего не было. Вещь абсолютно необходимая для конструирования миров вообще и игры в частности.

В сборниках, о которых мы говорим, очень много про игру. И в том числе литературную, по правилам постмодернизма. Берем заведомо драгоценный набор и раскладываем его иным – действительно иным – манером, прежде всего нарушая причинно-следственные связи и снова их восстанавливая, но уже совершенно иначе.

Можно сказать, что это поиск новых ассоциативных цепочек – на месте упраздненных старых. Можно это сказать об игре?

Ну например, да.

И поиск новых, и утрата старых.

В этом смысле, игры могут быть очень, как сейчас говорят, терапевтичны: помогают разрушить старые сковывающие на разных уровнях цепочки ассоциаций и заменить их новыми. Поэтому без создания новых точно не обойдешься. Нельзя старое, как бы оно ни мешало, заменить ничем, пустотой.

Замечу в скобках, что по-прежнему считаю это главной задачей искусства – строительство новых ассоциаций.

Мне очень нравится твое определение главной задачи искусства как строительство новых ассоциаций.

Потому что это же натурально строительство будущего из настоящего.

Закладка фундамента новых будущих норм.

Без новых норм будущее наступит только календарно. А на самом деле, конечно же, не наступит, как не наступило сейчас – при всем изобилии технических новшеств и связанных с ними возможностей. Сейчас все еще прошлое, вторая половина двадцатого века, причем уже изрядно подкисшая и подгнившая, вот что я хочу сказать.

То есть, помимо всего прочего, игра дает возможность. В самом широком плане.

Возможность – о да.

Так вот, об игре как поиске других способов взаимодействия. В первую очередь, игра – практика старого доброго способа взаимодействия: договорного. Когда все четко о чем-то договорились и честно выполняют свои обязательства. В повседневной жизни у людей с этим довольно сложно, будем честны.

А тут, понимаешь. Как договорились, так все и делают! Все полтора часа, пока длится игра!

Я смеюсь, но это на самом деле круто.

Правда, круто: выполнять взятые на себя обязательства, не отступая от них, пока длится игра (потому, наверное, исполнение правил игры и становится возможным для всех, что это испытание ограниченно временем, все примерно знают, когда будет конец). Но лучше так, чем никак.

В этом смысле, игра может дать каждому слабому и безответственному (это, конечно, связано) человеку возможность побыть сильным и ответственным.

И вот что еще про игры.

Есть два этапа, оба очень важны.

1. Играть в уже существующие игры

2. Придумывать свои.

Что интересно, почти все начинают сразу со второго этапа.

Прямо с младенчества.

Все, кто помнит себя с достаточно раннего возраста, наверняка помнит игры, придуманные ими самими.

Это какой-то невероятно важный момент: как только начинаешь осознавать происходящее как реальность, данную тебе в ощущениях, тут же берешься конструировать новую, дополнительную, с блэкджеком и шлюхами. В смысле по своим правилам. И это практически лучшее, что происходит с нами в детстве.

Как бы просты и наивны ни были наши младенческие игры, сам процесс их создания и активного поддержания возносит нас сразу на небеса. Куда потом хорошо бы вернуться. Для того мы и попадаем туда авансом, чтобы знать: нам есть, куда стремиться всю остальную жизнь.

То есть, если рассматривать игру как институт, то у нее есть обязательные составляющие: правила и рамки. Игра, по сути, – это тестирование существующих возможностей (в том числе и допускаемых, то есть существующих только в воображении) на заданном отрезке реальности.

Ну ты загнул! Но оно, конечно же, так.

Ну, это примерно то, о чем ты говоришь: конструктор. Отчасти реальный, отчасти воображаемый. И если результат игры – я забыл, что еще есть обязательный компонент, результат, – устраивает хотя бы воображение, можно начинать искать, каким образом воплотить воображаемые возможности в реальность хотя бы отчасти. А, с моей точки зрения, это и есть смысл.

То есть игра – это конструирование, возведенное в абсолют.

Да.

А в силу того, что у нее есть начало и конец, и они очевидны, не происходит выгорания.

И, слушай, это еще и гарантированная возможность получить опыт успешного конструирования. И потом с этим опытом вернуться к неподатливой инертной материи повседневного бытия.

Опыт побед – великое дело.

Иногда (на самом деле часто) наше настроение (а оно формируется предыдущим опытом) меняет все.

Да. И еще один компонент. Трансформация. Причем то, что большая часть этой трансформации – воображаемая, не отнимает полученный опыт, а достраивает.

Ты вот сказал: «Трансформация», – и мне сразу вспомнилась детская игра «Море волнуется, раз», где надо было изображать разные «фигуры», то есть, собственно, отыгрывать пантомимы по заказу водящего.

Мне все время казалось, что мы сейчас во все это вот, чем притворяемся, превратимся. До сих пор не пойму, как так вышло, что нет.

В «Первой линии» на эту тему есть большой рассказ, помнится.

Да-да! О том, как БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ. О том, как должно было быть. Для меня это одна из самых восхитительных возможностей игры: заиграться.

Я думаю, в этом соль. Что в заданных рамках сроков и правил – есть возможность превратиться или превратить. И это остается опытом.

Да.

И «заиграться» – то есть увлечься вымышленным, искусственным, не нужным для выживания процессом так, что все остальное перестает для тебя существовать – тоже остается опытом.

Так идеальная реальность в наших детских играх впервые побеждает обыденную, зримую и выданную в ощущениях.

Забываешь о голоде, перестает болеть разбитая коленка, не слышишь, как мама зовет из окна, даже не узнаешь эту самую маму, когда она выходит из дома, чтобы тебя забрать. Что это как не победа воли и воображения над данностью, а значит, сакрального над профанным.

В этом смысле, игра еще и мистерия – для того, кто заигрался.

Может быть, единственная настоящая, в смысле, работающая мистерия здесь и сейчас.

Я хочу добавить одну важную штуку, об этом надо отдельно сказать.

Когда заходят вот такие разговоры об играх, они многих вдохновляют. Люди слушают (читают) и думают: да, действительно, надо чаще играть. И устанавливают себе в телефон пару новых игрушек. Ну ладно, ладно, не обязательно так уныло, это был мой обычный сарказм. Но штука тут вот в чем.

Пока человек думает, что игра отдельно, а остальная серьезная «настоящая» жизнь отдельно, вот тут у меня есть щель в расписании, в нее поместится пятничный преферанс, толку не будет. Удовольствие будет (я надеюсь), а толк – не. Если мы хотим получить настоящие бонусы от игры, надо перестроить свое сознание таким специальным образом, чтобы оно могло обозначить (для себя) как игру вообще все.

Это звучит как утопия, но на самом деле вполне достижимо. Грубо говоря, даже бухгалтерская работа может стать для нас «игрой в бухгалтера». Я не говорю уже о дороге на работу и обратно, которая одним движением – не руки, а нашего изворотливого мозга – превращается в игру в «Северо-западный проход». Насыщать привычные действия новыми смыслами само по себе захватывающая игра, где есть только один способ проиграть – никогда не попробовать. Любая попытка – выигрыш, сама по себе.

Абсолютно согласен.

Так вот, об игре литературной: автор берет героя, с заданным набором характеристик (правила).

И запускает его в ситуацию с заданным набором характеристик же.

И дальше, если все идет как следует, начинается игра.

Если игра сбоит, тормозит, вылетает из собственных правил или уж совсем из реальности, книжки не получается. В процессе прохождения игры герой вынужден наращивать недостающие опыт и знания, немедленно применять их – и тогда побеждать в конце. Либо не наращивать, не применять – и тогда в конце гибнуть. Целиком или частично, уже не важно.

Ты сейчас о создании любой книги вообще?

Да, я о классической Истории.

Да, можно и так к этому подойти. Писательство (создание Истории) это и правда игра, причем максимально приближенная к той самой младенческой, правила которой создаешь сам и соблюдаешь их тоже сам, и смотришь, что из этого выйдет – с таким же, если не с бульшим интересом, чем читаешь чужие сказки.

И вот тут мы приходим к еще одной очень важной составляющей игры, которая совершенно волшебный эликсир – он либо есть, либо нет, но почти никогда нельзя сказать, из чего именно он получился – смысл.

О да.

Вот давай попробуем посмотреть, что для него необходимо.

Ну, всегда есть минимальная доза смысла: «мне интересно». Без этого минимума игра даже не начнется.

А вот да-а-а-альше-е-е-е-е…

То есть смысл первый, вернее, первый уровень смысла: заданные правила и рамки должны заинтересовать – должны содержать в себе хотя бы потенциальную возможность осуществления.

Да, содержать хотя бы потенциальную возможность осуществления, причем по каким-то причинам интересного/важного/необходимого для тебя.

Всегда были игры, играть в которые мне не хотелось с самого начала, хотя с правилами и осуществлением там все было в порядке. Просто это осуществление ни на кой не сдалось лично мне.

И всегда были игры, о которых стоило только заикнуться, чтобы сразу проснулся азарт.

И заданные правила, и рамки не должны меняться в угоду тому, что так проще и легче и уж совсем недопустима смена игры как таковой. То есть добавляемые правила не должны противоречить или отменять предыдущие. Трансформировать – да. Но не отменять.

Да, конечно. Как только мы допускаем возможность отменить правила, на которых начинали играть, игра перестает быть игрой.

И это будет второй уровень смысла: трансформация (возможная) заданных рамок. Всегда в сторону расширения, кстати, потому что если в сторону сужения, обрубается веер уже начатых действий, и тогда какой смысл. То есть действие в рамках игры должно развиваться, а не буксовать.

Вот ты как дотошно подошел к вопросу!

Все очень верно сказано.

Как там было в одной хорошей книжке: загоните героя на дерево, забросайте его камнями, но в конце он обязательно должен слезть. Упасть и разбиться, если у вас трагический настрой, но слезть.

И тогда третий уровень смысла: трансформацию должен пережить герой. К чему она его приведет – это уже другой вопрос. Но она должна быть.

О трансформации смешное вспомнилось.

Меня в совсем малышовом детстве, лет в пять, папа попытался научить играть в шахматы.

Мне это было совершенно неинтересно, но когда он рассказал правило, что пешка, которая прошла через все поле, становится королевой (ферзем), оно меня потрясло. И у меня появилась новая игра, никому кроме меня неинтересная: провести пешку через поле, чиня ей какие-то препятствия, довести до противоположного края и во что-нибудь «превратить». В ферзя, в яблоко, в пуговицу, что под руку попадется. Меня совершенно завораживал этот момент подмены фигуры чем-то другим.

Понятно, что пешка через поле у меня проходила очень условно. Половины шахматных правил мне тогда запомнить не удалось. Но можно было на ходу сочинять ей всякие препятствия: например, поставить у нее на дороге слона и бросить кубики, чтобы узнать, прошла или не прошла.

Препятствия были многочисленные и, как мне тогда казалось, интересные. Но на самом деле мне всегда хотелось побыстрей пройти этот этап и добраться до ПРЕВРАЩЕНИЯ. Главное, чтобы она превратилась, а там хоть трава не расти.

Я, если задуматься, так и книжки пишу.

Что было, не очень важно, хотя, конечно, что-нибудь да было, не без того.

И мы даже честно кидали кубики, а не просто так по своему хотению обходили препятствия!

Но по-настоящему интересен только момент превращения, которое нам с персонажем, надо сейчас заработать по-честному. Ох, скорее бы уже оно!

Ну, если рассматривать твои книги, то действительно можно сказать, что самое важное – трансформация, но еще важнее – что после нее. Я помню, в «Cновидениях» есть эпизод, где Меламори бесконечно превращается в ужасных монстров, и все, поддерживая ее правила, поддерживают процесс, пока не упираются (все, опять же), что результата у него нет. Конкретно у этого процесса. Зато есть результат у того процесса, который идет в параллель – преодоление страха. После чего даже она сама признает, что если не это, то вся игра – пустое и бессмыслица.

То есть трансформация всегда нужна зачем-то. Чтобы делать что-то дальше, превратившись.

Ты позволяешь герою качественно превращаться буквально во что угодно, при условии, что результат можно пустить в дело. Если он ведет к новой трансформации. А если нет – то грош цена этой трансформации при всем условном «во что угодно». Цитируя Джуффина: «Нет, мне правда интересно, что потом? – не отставал Чиффа. – Когда я был таким же молодым дураком и мечтал о силе, я тоже намеревался сперва победить все, что шевелится. Чистота сапог, положим, не слишком меня беспокоила, но побеждать – о да, это мне всегда нравилось. Но по крайней мере, я твердо знал, чего хочу потом – обойти все обитаемые и необитаемые Миры, поглядеть, как там у них все устроено, и наконец создать собственную реальность, совершенную и прекрасную, ни единой чужой ошибки не повторив. Глупости, конечно, но для молодого дурака не так уж плохо. А ты? Не мог же ты всерьез мечтать о вечности, заполненной уничтожением врагов и наведением блеска на обувь. Или все-таки мог? Но тогда, выходит, я ничего не понимаю в людях».

Да, конечно, ты прав. Трансформация – чтобы идти дальше. Но будем честны, меня она завораживает и сама по себе.

Для меня, наверное, игры еще и тем ценны, что дают опыт множественных трансформаций за короткий период времени. И мгновенных действий из каждой новой позиции.

И тогда еще одна обязательная составляющая: ничтожность цели убивает смысл трансформации.

Уж на что была огромна трансформация Шурфа. Вроде бы. Но действовал он так, будто ее не произошло. И он у тебя немедленно, очень быстро и очень объемно, терпит полный крах.

Да, еще бы! Но первый момент все равно был прекрасен. Сама по себе трансформация это – ну, просто красиво. И хрен бы ему шанс на светлое будущее, если бы не эта красота.

То есть еще одно правило хорошей игры, как литературной, так и вообще: трансформация должна быть полной. Понарошку – не считается.

И кстати – возвращаясь к играм вообще – игра – это всегда возможность красивого жеста. Подчеркнуто красивого. На то и игра!

Да. В игре красивый, по-настоящему красивый жест – всегда выигрышен.

И эта красота наших жестов (условных, по искусственным правилам – ничего, нормально, сойдет) нас удивительным образом воспитывает. Мы, таким образом, становимся существами, для которых красивые жесты привычны, естественны. Это – кроме всего.

И вот кстати о «понарошку» – красота игры всегда не понарошку. Как минимум, хотя бы она «взаправду». Совсем. До полной отмены предыдущего опыта согласия с отсутствием красоты.

В русском языке есть замечательное слово «кураж». При этом с английского – courage – оно переводится как «мужество, противостояние сложностям, опасностям, боли и так далее». Кураж как отвага. Хорошая игра всегда его содержит. И, по-моему, как раз и обеспечивает красоту жеста, даже если он на первый (и второй) взгляд лишен смысла.

Именно. Кураж.

Вот я так почему-то, вопреки словарям, и воспринимаю значение этого слова!

И я, будем честны, уже ради одного только этого состояния люблю игру.

Строго говоря, для меня «кураж» вообще режим выживания.

Я его, в принципе, скорее умею добывать из воздуха, чем нет.

Но игры – это большое подспорье.

Первый опыт этого состояния, безусловно, пришел ко мне из игры.

И тогда игра – и литературная в том числе – хороший способ его обрести. В заданных рамках и по условленным правилам, как ни забавно это звучит.

Без которых (рамок и правил) ничего не получится. Просто пространство игры не сотворишь.

Как меня, будешь смеяться, в свое время захватили правила уличного движения!

Вдруг стало понятно, что езда на автомобиле – это такая игра.

Меня это так восхитило! От компьютера с тестами за уши не могли оттащить. Мне было так интересно!

И до сих пор ездить в машине по городу для меня немножко (компьютерная) игра. Где я вычитаю у себя очки за превышение скорости. И надбавляю за идеальную остановку у зебры – чтобы передние колеса прям у черты.

«Вообще, – подумал я, – игра в таком случае хороший способ обретения куража на ровном месте. Превращение любого процесса в игру. Игра заканчивается, опыт куража остается».

О да.

Я именно так его из воздуха и добываю, каждый день. Мне нельзя пропускать.

По большому (самому большому) счету, игра – это в чистом виде торжество магии. Где мы сперва создаем иллюзорную реальность при помощи искусственных правил, а потом своими действиями, своей живой кровью, своим вниманием, временем, в конце концов, вкладываемся в эту иллюзию. Делом утверждаем ее, и она (игра) на время становится сверх-реальностью, тем, что поэты Серебряного века называли «реалиорой».

И вот откуда берется кураж.

Я хочу сказать, в Небесной канцелярии нам (игрокам) тут же выписывают паек, положенный демиургу.

А это – ничего так банка сгущенки.

Чашка тридцатая

«Дар Шаванахолы»

О безупречности, критике и потоке

Я: У нас есть вопросы, и все вокруг понятия «безупречность». Хотя, с моей точки зрения, рассматривать безупречность нужно не столько как понятие, сколько как событие. Тем не менее.

Вопрос читателя: Для меня безупречность – это действие, совершаемое целиком всем существом, без темных мест, неосознаваемых мотивов и противоречий.

Стало быть, невозможно действовать безупречно без тотального принятия себя, хотя бы на то время, пока совершается это самое действие. А от тотального принятия один шаг до следования своей природе. Мне даже кажется, что это одно и то же.

Но искреннее принятие, как оказалось, пугающая штука, потому как взламывает привычные и удобные границы себя и мира. А оттуда глядишь и недалеко до осознания себя чем-то большим, чем-то, что по привычке называют человеком. Страшно. Но как иначе?

Собственно вопрос – насколько это так?

М.Ф.: Ну да, примерно так – когда это не просто разговоры. Но если реально страшно, то, может, и не только разговоры. Это очень понятный, естественный страх.

Вопрос читателя: И еще один – если безупречное действие – это действие, порожденное истинной природой существа, то может ли результат этого действия являться ошибкой?

М.Ф.: А это вот то, что я ненавижу в разговорах на подобные темы, все эти как бы хитрые мансы: может ли всемогущий господь сотворить камень, который он не сможет поднять?

Правильный ответ на такие вопросы: а вы расширяйте сознание до того уровня, когда «да» и «нет» одновременны и друг другу не противоречат. И хорош трындеть.

На самом деле, понятие «ошибка» всегда контекстуально. Любое действие может быть ошибочным с точки зрения личного благополучия и правильным для получения опыта. И наоборот, полезным в хозяйстве, но ошибочным, то есть надолго заводящим в тупик опытом. Так часто бывает, на самом деле, и каждый наверняка может припомнить в своей биографии такой эпизод.

И еще один вопрос, и он видится мне весьма хорошим.

Вопрос читателя: Есть ли формализуемый способ определить границу, когда уже достаточно? Один мой друг говорил – или цитировал, не знаю – что законченность дела определяется по его звуку, как целостность бокала проверяют по звону его чаши. Метод в целом годный, но какой-то уж очень интуитивный. А более формализуемые есть? Особенно на те случаи, когда есть основания не слишком доверять своим чувствам – например, знаешь, что прямо сейчас очень устал и восприятие сильно искажено?

М.Ф.: Нету никаких формализуемых методов.

И не может быть.

И не должно.

Это какая-то очень наивная потребительская позиция – будто под любое дело можно подобрать кнопку. И жить не тужить.

Я: Вот. Я почему говорю, что это хороший вопрос. Потому что в нем ясно и четко проступает одна штука, которая часто в головах связана с безупречностью накрепко: страх, что это не она. И вот эта связка, на мой взгляд, – одна из самых тяжелых и мешающих.

М.Ф.: Ну, пока есть страх, это точно не она.

Важный момент, как мне кажется, тут вот в чем – и это напрямую относится к книжке, – разница между безупречностью и совершенством. Это то, обо что спотыкаются все.

У огромного количества людей в головах сидит как гвоздь: это одно и то же. А оно – нет. И в этом соль, по-моему.

Да, конечно, оно – нет.

Для начала – редактурой достигается только второе.

(Примерно так же, конечно, как Ахиллес достигает черепахи, ага, но это реплика в сторону.)

Очень точное замечание про редактуру.

Вообще, грубо говоря, «совершенство» – это о результате, подлежащем оценке.

«Безупречность» – образ действия. Состояние во время действия. Вектор, в конце концов.

То есть вещи несопоставимые. Вообще.

Тут очень долго можно про красоту в глазах смотрящего и прочие вещи. Но суть, на самом деле, в самом слове. Без упрека. Без оценки. Откуда бы то ни было, ни снаружи, ни изнутри.

Да. Сто, двести, триста раз да.

То есть для того, чтобы дотянуться до состояния безупречности нужно для начала выйти из состояния оценки.

Потому что Миры Мертвого Морока – это очень четкое и внятное «двойка тебе, автор».

Именно так (ну или одновременно, как это бывает с некоторыми счастливчиками в состоянии просветления, но одно без другого точно никак).

Как тут не вспомнить Хармса:

«Писатель: Я писатель! Читатель: А по-моему, ты говно!»

Вот и поговорили.

Мне сегодня, кстати, по другому поводу (и уже не в первый раз) пришлось сформулировать: у читателя на самом деле очень сложные отношения с писателем.

Потому что, по большому счету, писатель замахивается (не всегда удачно; почти никогда не удачно, но замах именно таков) на роль демиурга. И даже, не побоюсь этого слова, Творца с большой буквы.

Не то чтобы таково писательское намерение. Обычно нет, мы не настолько психи.

Но со стороны выглядит именно так. Эта сука (писатель) придумывает какую-то свою альтернативную реальность, где все происходит по его воле. А мы (читатели), как дураки это читаем, уделяем ему внимание (и не всегда можем оторваться). ДА ХТО ОН ТАКОЙ?!

Я смеюсь, конечно. Но я совсем не смеюсь.

Потому что на каком-то бессознательном уровне именно так и воспринимается писательский труд.

Отношения читателя (в том числе критика) и писателя – отношение твари и творца.

Никто (почти никто) этого не понимает, не осознает, скажи ему, будет возмущаться: да вы чо?

Но меня не обманешь, оно именно так.

Я, кстати, по этой причине бесконечно люблю хороших, то есть благодарных читателей, и думаю, что они соль земли. Не потому что лично меня любят, а потому что демонстрируют (делом, делом!) бесценное для твари умение строить отношения с творцом. Благодарность и увлеченность процессом бытия уравнивает тварь с творцом, вот в чем фишка. Они в этот момент становятся соавторами. И идут дальше плечом к плечу.

Открываю секрет: на отношении к писателям (не всем подряд! некоторым! любимым! всеядность никому не на пользу) этот навык очень легко тренируется. Вот просто на раз.

Чтение художественной литературы по многим причинам духоподъемное занятие, и это – одна из основных.

Но, будешь смеяться (хотя ты-то как раз не будешь), так мало кто умеет – просто любить и благодарить.

Ну, непростые отношения с творцом – это очень известная вещь. Многовековая, я бы сказал.

В большинстве же случаев на писателя ОБРУШИВАЕТСЯ (капслок для понимания масштабов катастрофы). Что именно обрушивается, это уже не особенно важно. На самом деле обрушивается все. От снисходительной интонации похвалы (это самый простой вариант, его выбирают, в общем, славные, добродушные люди – одобрить, одновременно приопуская, чтобы знал свое место) до копошения в его жизни, чтобы собрав коллекцию писательских житейских несчастий и ошибок, успокоиться: не, все-таки просто человек, еще и похуже меня.

В этом смысле, критики, критикующие текст, самые приличные люди. Им правда, по-честному что-то в тексте не нравится. И они даже вполне способны объяснить, почему. А некоторые – подсказать, как можно сделать иначе. Правы они или нет, значения сейчас не имеет, я просто хочу сказать, что критики (включая молодого-глупого Шаванахолу) – это еще вполне ничего.

Вот, кстати, хорошая подсказка для первого шага выхода из оценки. Начать с того, чтобы подвергать критике не того, кто сделал, а хотя бы то, что сделано.

Да. Это минимальное требование. Чтобы просто получить право (по большому, вселенскому счету) начать говорить.

И тут же сразу ставлю: одновременно это подход к праву на ошибку. Без которого безупречность вообще невозможна. Я понимаю, что это звучит, как парадокс, но это так. Безупречность, из которой выключено право на ошибку, становится пыточным инструментом для всех. Особенно в творчестве.

Что касается права на ошибку, оно же у нас (у всех, кто живет в человеческом теле) врожденное! Можно сказать, привилегия. Человек именно в этом смысле царь зверей: он может (почти) сколько угодно ошибаться и оставаться в живых. В дикой природе этот номер не прокатит.

А что касается безупречности, она подразумевает, что у нас есть право на вообще все.

«Есть право» в том смысле, что мы взрослые ответственные люди без нездоровых фантазий и знаем, что за нами не придет палач.

То есть это такой минимальный минимум, с которого вообще начинается, – даже не сама безупречность, а возможность рассуждать о ней.

Вот. Тут начинается основная развилка между «есть право» и «я прав».

Нужно, наверное, немного вернуться назад и отметить точку страха.

Каким образом она исчезает к моменту «есть право». Видимо, имеет смысл развернуть, что у нас лежит под этим «есть право». Потому что это – что? Ощущение, что кроме тебя, некому? То есть по сути-то – «есть обязанность».

Я, положа руку на сердце, вообще не понимаю этой постановки вопроса.

Что значит – «есть право»? Оно всегда есть, если законодательство территории, на которой мы проживаем, не утверждает обратного.

Но поскольку речь у нас все же о творчестве, о законодательстве вряд ли идет речь.

Право – на что вообще? Делать что вздумается и будь что будет? Оно у всех есть; другое дело, что мало кто решается взять.

Ну да. Что означает «есть право» в творчестве. Могу, хочу, хватит навыков или нет – там посмотрим?

Так я же говорю: врожденное оно!

Отдельный вопрос, почему такую простую штуку приходится как-то отдельно объяснять.

И мало кто решается взять. Потому что где-то маячит возможность оценки.

И вот почему. В каждом человеке, хочет он того или нет, просто по факту рождения есть, условно говоря, ангел и скот. Ну или ангел и обезьяна. Над-человеческая и, скажем так, до-человеческая составляющие. В разных пропорциях, но они есть.

Не то чтобы до-человеческая часть вовсе не нужна.

Она полезная штука.

Она заведует, в частности, самосохранением. Следит, чтобы мы не ели цианистый калий после 18:00, иногда спали и не совали пальцы в розетку.

Но если не держать эту часть себя под контролем, она выходит из берегов и начинает творить страшные вещи.

Например, подсказывать нам, что окружающие (включая наших близких или даже начиная с них) опасны. Им надо угождать и нравиться. Или, если хватает силенок, ими манипулировать и заставлять их действовать в наших интересах. Обычно и то, и другое, в разнообразных пропорциях.

И вот тут начинается настоящий лютый ужас.

Потому что жизнь современного сытого человека, огражденного от подавляющего числа опасностей, существующих в дикой природе, превращается в кошмар, какой никакому мелкому травоядному не снился. Потому что КРУГОМ ВРАГИ.

И обычно это не осмысленное решение, которое можно, обдумав, оспорить и пересмотреть. А смутное, потаенное ощущение, которое диктует наше поведение – во всем.

Пока оно подсказывает нам, что не следует плевать в лица прохожих и совать им под нос свой пламенеющий голый зад, – ладно, пусть будет. Наблюдения показывают, что многие люди находятся на таком уровне развития, что только страх перед обществом понуждает их сдерживать агрессию. Боятся наказания и особо не вредят друг другу. Хорошо, предположим, это и правда так.

Однако существует сфера, в которой до-человеческой части делать вообще, совершенно точно нечего. Ее туда на сто километров нельзя подпускать. И эта сфера – творчество. Вовсе не обязательно творчество высокого уровня. Любое. Любительское, в том числе.

Когда ребенок делает человечка из сырой картошки и спичек, желая услышать похвалу от родителей, он встал на неправедный путь.

Так уж сразу и неправедный?

Для меня это просто смешная фраза. Смешная именно потому, что такая пафосная, а на самом деле, мы на этот неправедный путь иногда трижды в день встаем! Сами того не заметив.

Потому что делать человечка из картошки и спичек имеет смысл для того, во-первых, чтобы своими руками создать то, чего раньше не было. Создавать то, чего раньше не было, – лучшее, что может случиться с человеком на этой земле, даже когда ему четыре года, и он из лукошка картошку упер.

А во-вторых, делать человечка из картошки и спичек имеет смысл ради придумывания для него истории – кто он такой? Откуда пришел, что с ним случилось? О чем с ним можно поговорить?

И вот это уже высшая октава творчества – когда кроме объекта мы своими руками творим новую реальность. Высшая октава того самого лучшего, которое может случиться с человеком на этой земле.

Но можно, конечно, все испортить – побежав с этим, будем честны, угребищем к взрослым за похвалой. И, возможно, ее получить, а возможно, услышать: это что за ужас? Ты зачем картошку упер?

Но ведь у ребенка в четыре года совершенно точно нет той мотивации, которая дает радость творчества как таковую.

Есть.

Ты чего.

Еще как есть.

В этом возрасте (и раньше, и у некоторых позже) это одна из главных движущих сил вообще – весь мир вокруг себя перепридумать и населить чудовищами, и с каждым чудовищем лично поговорить.

Нам бы всем сейчас столько этой мотивации, сколько было тогда.

Так. Давай тогда сразу рассматривать двух детей. Того, который мотивирован родительской похвалой, и того, кого мотивирует творчество как таковое. При каких обстоятельствах возникает та и другая ситуация – вот это точно обсуждать мы не будем. Но вот есть два ребенка. И один уже пошел в дебри оценки, а второй – творит, пока не устанет. Вообще, если совсем честно, я думаю, что в каждом из нас живут оба этих ребенка.

Ну так конечно да.

В данном случае речь вообще не о детях, а о способах поведения.

И один как раз нацелен на выживание, а второй – на творчество.

Да, именно так. Каждый из нас в своей жизни опробовал оба способа, и не по разу!

Слушай, вот тогда получается действительно красиво.

Безупречность лишена страха, потому что ей нет дела до выживания, а страх и выживание спаяны сильнее, чем… не знаю, чем что, спаяны сильнее всего на свете.

Именно об этом весь мой спич и был!

Мне как раз хотелось подвести к тому, что звериную часть, занятую выживанием, в творчество допускать нельзя.

Возвращаясь к ребенку с картофельным человечком, которого мы выдумали для поучительного примера, не могу не заметить, что обычно «хорошим» родительским поведением считается деточку похвалить, а «плохим» – обругать за испорченную картошку и недостаточную близость созданного деточкой произведения к эстетике прерафаэлитов. Так вот, на самом деле оба варианта поведения одинаково плохи. Хороший вариант – спросить деточку, как этого картофельного человека зовут, откуда он пришел и будет ли с нами ужинать. То есть поощрить творчество творческим же процессом. Вне зависимости, идет ли речь о настоящем ребенке с картошкой или о нашем внутреннем художнике, пришедшем к нашему же внутреннему критику. Не хвалить, не ругать, а раздувать огонь.

И если мы говорим о безупречности художника – она в первую очередь в том, чтобы поддерживать этот огонь. Всеми доступными средствами. И редактирование должно быть частью этого процесса по поддержанию творческого огня.

Вот так редактировать можно. Скажу больше, нужно редактировать так.

Вот почему – возвращаясь к обсуждаемой книжке – мне бесконечно симпатичны ребята, редактировавшие Книгу Несовершенных Преступлений. Они наводили пущую красоту ради самой красоты. Им не надо было нести книжку в издательство. Строго говоря, они вообще никому ее не могли показать. Но все равно хотелось сделать ее идеальной, вычеркнув банальные сюжеты. Ради самой книжки, ну и конечно ради процесса, который их весьма развлекал.

Забавно, кстати, что эти ребята действительно отнеслись к инструменту, весьма рабочему, как к литературе. Голод, судя по всему, не тетка.

Ну вот не повезло родиться с душами беллетристов в месте, где худлита нет!

А казалось бы, магический мир, живи да радуйся.

И все равно прорвалось!

Ну да, настоящий художник всегда найдет способ. В случае чего, будет просто строить замки из песка и населять их дохлыми крабами. И все равно расскажет свою историю, хоть ты что.

Интересно, можно ли эту историю, насколько я понимаю, случившуюся сразу после эпидемии анавуайны, считать началом ухода страха из Мира. Потому что ребята действовали совершенно бесстрашно.

Я думаю, все понемножку шло.

В первые же годы Кодекса страх начал уходить, просто постепенно и незаметно.

Ребята же как-то выросли сначала – в каких-то определенных условиях, в каких-то семьях.

Нужны были особые условия, чтобы сформировать кучу такого народу.

Там же есть еще, условно, похожие люди – не в этой конкретной книжке, а во всем цикле. Те же Нумминорих и его жена примерно такие же.

Кстати. Вот сейчас я подумал, что творчества – всякого, и такого, и эдакого, – в хрониках становится заметно больше, а в сновидениях – так и вовсе потоком.

Пока боишься – не очень-то до творчества.

Ну, с отменой большинства запретов на магию с творчеством точно стало получше – просто по техническим причинам. Тот же Малдо ничего бы не сделал при старых порядках. Тот же Маленький Оркестр наверняка поехал бы выступать по провинциям, чтобы не вышло чего.

Но так по упоминаниям мельком видно, что у них там с поэзией все более чем хорошо. И с оперой – мало ли, что Максу не нравится, у него просто оперной культуры нет.

Поэты – самые бесстрашные существа на свете.

Это да.

Мне вообще кажется (романтическая версия), что поэты – настоящие проводники между состояниями сознания, включая посмертные. То есть я правда не удивлюсь, если кому-нибудь (и даже многим) очень помогли с хорошим перерождением крутящиеся в голове стихи.

Так вот, возвращаясь после того, как мы все это сказали, к вопросу, где остановиться. Ответ – не останавливаться.

Да. Не останавливаться никогда.

От себя же о безупречности хочу добавить вот что.

Предлагаю вам сыграть в одну игру.

Что если попробовать применять этот термин не к результату? Несмотря на то, что именно это распространено повсеместно.

«Безупречный» – это что-то конечное, что-то, что состоялось, некая вещь, некое событие. Но ведь безупречных вещей не бывает, а необходимость сделать безупречной именно вещь убивает как раз то самое право на ошибку, о котором говорилось выше.

Собственно, что такое право на ошибку – это право на обучение. Если условием создания чего бы то ни было является отсутствие ошибок, бесполезно пробовать, раздумывать над вариациями, бесполезно делать черновики и эскизы. По сути, это прямой путь к бесконечному стрессу либо полной остановке. Того, кому запрещено ошибаться, будет преследовать страх, и вреднее этого мало что можно придумать. Не говоря уже о такой вещи, как субъективность. Всякая вещь существует в контексте, и достаточно перестать его учитывать (прежде всего для себя), чтобы обесценить все, что угодно.

Я здесь не буду расписывать прелести обесценивания снаружи и внутри, но эти волки могут загрызть кого угодно до полной неподвижности.

Так вот, если применять его не к результату, а к процессу, то безупречность будет фактически равна действию в потоке.

Действие в потоке – довольно расплывчатое определение, но я попробую его немного оформить.

Во-первых, оно характеризуется вдохновением. То есть состоянием, когда задействованы все навыки, все таланты, весь опыт – соединенные в фокусе с желанием сделать что-то новое. Что-то, что еще не делал, но в том поле, в котором чувствуешь себя достаточно уверенно, то есть, повторяю, навыки и опыт есть.

Будет ли это новое новым лично для вас или новым для всего мира – на самом деле неважно. Главное, что это новое для вас. Хотя задачу можно ставить разными способами, в том числе и задачу создания чего-то, чего еще никогда не было.

Во-вторых – отсутствием страха. В самом деле, если у нас есть право на ошибку и вдохновение, то чего нам бояться? Что задуманное не получится? Да, может не получится, но это заложено в задачу. Вместо страха ошибиться – у нас право ошибиться, право пробовать так и эдак, менять условия по ходу дела, словом, действовать вдохновенно.

В-третьих, взаимодействием с нашей личной ценностью. Потому что именно взаимодействуя с ценностью мы легко вызываем состояние вдохновения. И процесс взаимодействия неизменно вызывает состояние счастья. Нам это нужно, у нас это получается, мы реализуемся.

(Это на самом деле вообще очень важный момент, определение своих ценностей не только ради смысла жизни, потому что именно во взаимодействии с ценностями мы его получаем, но и ради получения опыта действия в потоке. Хотя бы ради одного этого имеет смысл постараться эти ценности определить.)

Так вот, самое интересное в действии в потоке именно в том, что оно – безупречно. Любое. Более того, абсолютно понятно, что постоянно в потоке находиться нельзя, это попросту невозможно.

Но тут есть секрет. И он заключается вот в чем.

Войдя в состояние потока заново, вы будете продолжать тот же самый жест, который отпустили, когда в прошлый раз из потока вышли. Потому что поток и есть этот жест, это вы в него входите и выходите, а он – всегда есть и остается.

А пока вы в потоке – вы безупречны. Просто потому, что упреков в нем не существует, и если вы попытаетесь их туда пронести, вы просто не пройдете. Состояния потока не возникнет.

Вспомните себя хоть раз вдохновенно делающим что-то, прикусив от напряжения кончик языка, увлекшись, забыв о ходе времени.

Есть вам в этот момент хоть какое-то дело до упреков, замечаний и критики, что изнутри, что снаружи?

Вот это она и есть. Безупречность.

Чашка тридцать первая

«Сказки и истории»

Разговор о дружбе

Когда мы говорили о «Даре Шаванахолы», мы соскользнули на один момент: что заставило магистра Шаванахолу радикально поменять подход к той проблеме, которую он создал.

М.Ф.: Будучи очень могущественным в тот момент человеком, он употребил свое могущество для создания уродливого морока, подтверждающего его правоту.

В рамках культуры, на чьем молоке мы выросли, за гораздо меньшее низвергают в ад.

Но на этом он не остановился. В смысле, не стал почивать на лаврах, довольный своим злодеянием, но и не посвятил жизнь покаянным рыданиям. А продолжил деятельно жить дальше, причем далеко не сразу задумавшись об исправлении ошибки. В человека, который захочет исправить ошибку, ему еще только предстояло превратиться в (условном) конце пути.

Я: Мне кажется, ад он как раз прошел. Та участь, которую он себе назначил, – почти сизифов камень.

Это не он же такую участь себе назначил, а его лучший друг. И вот тогда-то чувак принялся искать выход. А то бы до сих пор хорошо, беззаботно жил.

Это довольно важный для меня момент. Я специально напоминаю, что Шаванахола жил не тужил, пока самый близкий его человек не решил исправить его ошибку и не приговорил себя добровольно к каторге.

Как у тебя было верно замечено, Шурф очень везучий человек, поскольку, не обладая везением сам, связался с редким везунчиком.

Да, именно.

Я это к тому, что очень часто наши друзья – прямое продолжение наших лучших качеств. Даже если мы считаем, что их у нас нет.

Мы, кстати, часто связываемся с теми, кто благодаря своим личным качествам становятся для нас как бы дополнительными приставками к нашей судьбе.

Иногда наши друзья – натурально такие надстройки к нашим судьбам, с дополнительными пирожками, которых мы сами себе бы не испекли.

Вот Шаванахоле такой «пирожок» достался. Не склонен предаваться покаянию и исправлять ошибки? Ладно, а как тебе вот такой ход?

Ну да, понадобились другие руки. Но это тоже акт творчества. Дружба-судьба и вообще отношения в этих рамках.

Это отдельная интересная штука – наблюдать, кем нас обкладывает жизнь и какая происходит ротация.

Мне показалось, что эта тема – тема дружбы и того, как меняется наша судьба в результате того, как мы выбираем себе друзей (и того, как друзья выбирают нас), – заслуживает отдельного разговора.

Потому что лично я в этом смысле – очень везучий человек, в моей жизни случилось несколько настоящих дружб, и о каждой из них я могу сказать: эта дружба спасла мне если не жизнь, то рассудок.

А еще, если бы не некоторые дружбы моей жизни, не было бы огромного количества тех отличных вещей, о которых я могу с гордостью сказать: это сделал я. Хотя на самом деле следовало бы сказать: я стал тем, кто смог это сделать. Благодаря друзьям. Вопреки обстоятельствам, семье, родным, всем всадникам Апокалипсиса, но благодаря друзьям.

Поэтому, в связи с книжкой «Сказки и истории» (многие рассказы которой, по словам автора, обязаны своим появлением на свет именно друзьям), мы говорим о дружбе.

Я: Честно скажу: мне почему-то ужасно трудно об этом разговаривать. Хотя почти каждый наш с тобой разговор – он так или иначе о дружбе, такая вот волшебная вещь. Создается ощущение, что о ней еще больше, чем о магии, следует исключительно обиняками.

М.Ф.: Ну потому что разговор о дружбе – это такой разговор о любви для взрослых. Разговор о любви 30+, очень личный. Отсюда и обиняки.

О любви как раз в последнее время что только не говорят, замечу я не без сарказма.

С любовью совсем беда, потому что чего только этим словом не называют.

Но, в общем, есть одно из значений слова «любовь», которое является точным синонимом одного из значений слова «дружба». Собственно, разница между ними (этими синонимами) в том, что «любовь» существительное, а «дружба» глагол. То есть любовь – состояние, а дружба – деяние.

Вот, кстати, да. Я думал, пока готовился к разговору, и у меня получилось, что дружба в идеале – это действие без присвоения. Без обладати, о которой мы говорили в связи с любовью. Я хочу сказать, что если бы леди из «Волонтеров вечности» была разбойнику другом, она бы вряд ли так с ним поступила. Как с вещью, как с собственностью.

И одновременно же – ты все равно получаешь (может быть, именно потому, что не присваиваешь, то есть присваиваешь, но не в значении «все твое – мое», а именно пропускаешь через себя, как присваивают опыт) качества, которые есть у твоего друга, но нет у тебя.

Для меня, понимаешь, это вообще довольно абстрактное уже знание – про «обладать». Я теоретически помню, что так бывает, но уже, наверное, не телом помню, а только умственной конструкцией.

Что прекрасно с дружбой – она же динамическая композиция. В смысле, она есть, пока работает. Как ветер, который или дует, или его нет. В этом смысле дружба тоже ветер.

Присвоение, о котором ты говоришь, происходит в процессе, в динамике, на бегу. Так мы приобретаем качества среды, когда у нас на морозе становятся холодными щеки. Или на солнце нагревается голова.

Ага, дружба как измененное состояние сознания.

Ну кстати да! Так и есть.

Потому что в процессе дружбы происходит воздействие сознаний друг на друга. И изменение этих самых сознаний под воздействием как друг друга, так и самого процесса воздействия, уникальной разновидности коммуникации, когда каждый расширяется до размеров пары, не теряя, а доращивая себя.

Ну да, понятно, что из дружбы изъята эта вот адская необходимость рассматривать другого как гарант продолжения себя в смысле размножения. И с присвоением в этом смысле дружба долго не продержится, это связь, которая вообще больше всего не терпит обмана, больше, чем любые другие отношения.

То есть речь идет о продолжении не себя физически, а своих – идей? действий? ценностей? Некоего идеального себя, который не должен (как родителям, например), а просто может. Получается, так.

Мне кажется, что дружба – это своего рода тренировка взаимодействия с духом.

Потому что, по большому счету, с духом тоже надо вот так. И когда у нас есть опыт экспериментов на живых людях…

Ага. А можешь сказать, что для тебя входит в понятие «так»?

Во-первых, дружба – это действие. Это процесс, в котором обе стороны активны.

То есть никаких тебе чертовых принцесс в башнях. Никто никого не добывает в одностороннем порядке. И выпендреж, если есть, то от избытка силы. Бескорыстный такой выпендреж.

Одностороннего порядка в дружбе точно нет. Это что-то другое, если оно одностороннее.

А бескорыстный выпендреж, он же кураж – знаешь, зачем и о чем?

Чтобы отразиться в чужих глазах (на самом деле в чужом восприятии) в своей наилучшей форме. В максимально возможной хорошей форме и еще чуть-чуть сверху.

Мало того, что мы в процессе дружбы красуемся друг перед другом, задействуя энергию куража. Мы еще и фиксируем друг друга в этом прекрасном состоянии. И делаем его в большей степени правдой, чем оно было до того, как мы друг на друга в таком состоянии посмотрели.

Это вот то, как наблюдатель влияет на наблюдаемый объект.

Встретились два наблюдателя, распушили перья, покуражились друг перед другом, друг друга такими запомнили, и перья теперь все время распушенные. Ну или ладно, будем реалистами, их просто будет легче в следующий раз распушить.

Ну да. Плюс ценности – находятся вне друг друга.

Я имею в виду, что дружба – это такие уникальные отношения, где ценность лежит за пределами субъектов отношений. Родителю ценен сам ребенок, ребенку – о-го-го как ценен родитель. С любовью вообще все понятно, там сплошные живые призы. Даже отношения учитель-ученик имеют некий перекос в эту сторону. А дружба – это все сверх. Она исключительно на щедрости построена, настоящая если.

Да, и очень важно: плюс равная активность обоих.

Дружба (в идеале, ученичество тоже, но где его отыщешь, этот идеал) на самом деле – ужасно корыстное мероприятие. Просто корысть от дружбы целиком находится в сфере интересов духа. Сам факт существования этой корысти (получить которую можно вот как раз только в процессе дружбы или хорошо построенного ученичества) – белый шар в ту урну, которая в пользу бессмертной души.

Просто в ученичестве есть старший и младший, а дружба – взаимодействие равных на равных. Но специфика корысти очень похожа. Я пришел к тебе добывать через тебя себе дух.

Наверное, я о том, что эта корысть никогда не связана с выживанием напрямую. Косвенно – может быть, но напрямую – нет.

Ну да.

Именно это я и имею в виду, когда говорю, что дружба (корысть от дружбы) целиком в сфере интересов духа. Эта сфера не про выживание вообще. Какое такое выживание, когда мы тут все бессмертны? – искренне удивляется дух и пинком отправляет в бездонную пропасть очередную пару ближайших друзей. Они так прикольно покувыркаются, пока будут лететь!

Дружба (возможность дружбы для человека; ладно, для некоторых отдельных людей) вообще чуть ли не самое наглядное доказательство примата духа над материей. Строго говоря.

Собственно, именно в дружбе деятельно раскрывается наш условный внутренний ангел и дает внутренней обезьяне по башке лопатой, чтобы не мешалась под ногами, пока мы тут, такие хорошие зайцы, в открытом космосе кверху ногами парим.

Дружба – абсолютно духовное действие. Потому что она – только про дух. И возможна только в минуты его торжества в отдельно взятых телах.

Забавная мысль пришла мне сейчас в голову. Именно в дружбе спасение жизни – вещь очень частая, надо сказать – имеет совершенно особенную ценность. Не из долга, не из обязанности (в смысле, ту же самую принцессу из башни герой не спасает, а добывает, сколько раз родители спасают жизнь ребенку – не сосчитать), а из исключительно «я мог это сделать и сделал».

Как говорил Шурф – я столько не съем, сколько ты мне должен за спасение жизни.

Хотя сколько он сам должен тому же Джуффину – не сосчитать, но такой разговор между Шурфом и Джуффином практически невозможен. Другой счет между ними.

Кстати, дружба сама по себе – что-то вроде непрерывного процесса спасения. В высоком смысле Спасения. Но и отдельные случаи конкретных спасений тоже бывают, для дружбы это обычное дело. Понятно почему: когда находишься в области интересов духа, спасать чужие жизни очень легко. В этой области автоматически приобретаешь ту разновидность силы, которая очень хорошо годится для спасения всего, что шевелится недостаточно убедительно.

Так вот, я что хочу сказать. В дружбе такая интересная формула: кто спас – получил больше. По идее, это именно он должен быть благодарен, что ему представилась счастливая возможность спасти.

В дружбе эта интересная формула вообще во всем работает. Кто больше сделал для другого – больше наварил (чудесной силы, которая нам очень нужна, здесь, в этой реальности, она дефицит).

Вот это, кстати, здорово замечено. У О. Генри есть рассказ (не один, но этот особенно) про двоих друзей, которые терпеть друг друга не могут, но сходятся исключительно ради того, чтобы спасти один другого.

Да! И в этом разгадка обаяния таких историй о друзьях-врагах, книжных и кинематографических. Нам очень важную тайну открывают, когда рассказывают о них, и мы это чуйкой чуем, хотя редко (почти никогда) можем себе объяснить.

Эта обратно пропорциональная корысть – одно из больших достоинств дружбы, потому что дружба чуть ли не единственный шанс для довольно большого числа людей узнать, как оно бывает, как вообще все работает в сфере интересов духа. Уникальный, драгоценный опыт. У кого он есть, уже не зря жил.

И раз уж мы говорим о книжке, можно добавить именно о ней.

Это прекрасная иллюстрация того, как работает дружба.

Я имею в виду, когда твои друзья (сиюминутные, ситуативные, вот прямо сейчас, в момент взаимодействия друзья, а полчаса назад были не, и потом тоже будут посторонние люди – я специально это оговариваю, потому что в нашей культуре совершенно не принято осознавать дружбу как процесс, особого рода контакт, который может продолжаться полчаса, или всю жизнь, но пока он происходит, это и есть дружба) – так вот, когда твои друзья просят тебя написать историю, ты вроде бы получаешься дурак дураком – они ляпнули и забыли, а ты сидишь, пишешь, работаешь, забыв о бушующем за окном лете и остальных делах. Они (друзья) ничего тебе не заплатят за эту работу. И никаких взаимных обязательств у них не появится. Грубо говоря, они не будут обязаны прийти и поклеить у тебя обои по первому зову.

В общем, ты пахал, ты выкладывался по чужой просьбе. И кто в итоге в наваре? Конечно же, ты.

Ужасно люблю такие штуки, признаться.

Ну, потому что какое-то время спустя у тебя не только пара десятков вполне неплохих историй, но и опыт их написания. И неизбежно подросшее мастерство. И, самое главное, гораздо больше сил. Потому что когда действуешь в сфере интересов духа, у нас тут все честно: чем больше делаешь, тем больше тебе выписывают печенья с вареньем. В смысле, энергии. Строго по твоим делам!

(Но как только мы начинаем работать на выживание, ради прокорма и прочих понятных выгод, это правило перестает работать. Силы тратятся на работу, вместо них поступает материальный корм, или что там у нас вместо него – похвалы? обязательство? снятые девчонками в твою честь лифчики? – ну, у кого что. И это – весь гонорар.)

А чего еще в твоей жизни не было бы, если бы не друзья?

Ответ простой: меня бы не было.

И в том смысле, что на каком-то этапе опыт дружбы был для меня единственным опытом полноценного взаимодействия в сфере чистого духа.

А этот опыт, понятно, меня (то сознание, которое разговаривает с тобой сегодня) сформировал.

И в том смысле, что друзья, как это положено, не раз спасали мне жизнь. То есть физического носителя сознания тоже не было бы без них.

Ну да. А не было бы тебя – не было бы ничего и тобой сделанного. Логично!

И это несчастное существо без сформированного сознания и физического тела было бы ужасно печальным. Потому что весь мой опыт радости, обучения радости – этому состоянию мне пришлось учиться, и я до сих пор не отличник, но хотя бы твердый троечник, туповатый, но старательный и упорный – так вот, весь мой опыт радости почерпнут именно в дружбе. Мрачным хмырям вроде меня больше неоткуда его добывать.

Но теперь, научившись, я могу и без всякой дружбы радоваться десять секунд подряд, и это, по моим меркам, очень много.

Зато в процессе деятельной дружбы можно и несколько суток прорадоваться. Ну, с перерывами на сон, но некоторые друзья еще и снятся, тогда можно без перерывов!

«Смерть пересекает наш мир подобно тому, как дружба пересекает моря, – друзья всегда живут один в другом.

Ибо их потребность друг в друге, любовь и жизнь в ней всесущи.

В этом божественном стекле они видят лица друг друга, и беседа их столь же вольна, сколь и чиста. Таково утешение дружбы, ибо хотя о них можно сказать, что им предстоит умирать, все же их дружба и единение существуют в наилучшем из смыслов, вечно, поскольку и то и другое бессмертно».

Уильям Пенн.

Мысль о том, что дружба – это прежде всего взаимное спасение, запала мне в голову, и я решил рассмотреть это явление с антропологической точки зрения. Насколько неизменны ее формы, всегда ли она существовала в том виде, в котором мы ее сейчас понимаем, и если нет, то как изменялась вместе с изменениями всех человеческих отношений. Потому что, скажем, семья и понятие семьи за последние пятьдесят лет изменились кардинально, и по форме, и по способам выражения семейственности. Но это отдельная тема, и ее я затрагивать не буду.

Антропологи утверждают, что, пока человек был собирателем и земледельцем, существовало множество видов отношений людей, связанных кровным родством, а вот другие виды, нам известные, практически не возникали. Для всех взаимодействий было достаточно кровного (племенного) родства.

И, видимо, поэтому кровное побратимство – один из самых старых обычаев дружбы, потому что это был способ связать старые, привычные отношения с новой формой.

Кровное побратимство возникает одновременно с воинским сообществом. Вернее, с тем его вариантом, который появляется при расширении зоны военных действий и объединении нескольких племен. И это, на мой взгляд, самый интересный перевертыш, которому отвечает дружба: родовые отношения предполагали сначала связь, потом возникновение общего дела, дружба – наоборот. Сначала возникает общее дело, собирая в группу ничем до того не связанных людей, а вслед за ним – отношения, очень близкие к родственным.

И, видимо, именно потому, что первое такое дело было – война, чаще всего мы говорим о спасении друг друга, о прикрытии спины, о поддержке, о выручке, о взаимопомощи, когда говорим о дружбе. Это – ее основа, и она так и осталась неизменной, причем даже на лексическом уровне. Кто тебе хороший друг? Тот, кто поможет вынести мусор. А кто настоящий? Тот, кто поможет вынести труп.

В «Илиаде» очень внятно обозначен этот перенос ценности с кровно-родовых отношений на отношения дружеские: Ахилл, к невероятной досаде ахейцев, выходит из войны, когда у него отнимают любовницу. И возвращается к войне ради Патрокла, своего друга.

Праздность, возникшая с появлением больших государств, порождает новый вид дружбы: друзья – это те, кто делят досуг и игру. И здесь возникает еще одна неотъемлемая черта дружбы: позволительность шутки. Пока друзья делили только войну, это было недопустимо.

Как только в дружбу проникает игра, появляется еще одно дело, которое можно делить точно так же, как и войну: творчество. Творческие союзы точно так же, как и семейные, часто называются братством, и связь между теми, кто занимается одним и тем же любимым делом, часто теснее, чем кровная. Сейчас это особенно заметно и востребовано, потому что смысл жизни ощутимо сдвигается с семейных уз на дело жизни.

Романтизм (конец XVIII— начало ХIХ вв.) вносит в дружбу еще один элемент, которого до тех пор в ней не было: эмоциональную, чувственную общность. Друзья – это не только те, кто прикроет тебе спину или занят с тобой одной и той же игрой, не просто соратники, но единомышленники. Дружба отныне означает еще и родство сердец и душ.

Именно поэтому романтик Ленский гибнет на дуэли: он понимает дружбу в новом ключе. Онегин находится в старом: в пространстве игровой дружбы. Результат – дуэль и гибель, но много ли выигрывает Онегин от этой дуэли? По сути, он так и остается не у дел до самого конца романа.

…Эти составляющие определяют дружбу по сей день. Самое интересное, что ни одна из последующих добавок не отменила предыдущие, а ведь в большинстве сфер отношений произошло как раз обратное.

Друг – это тот, кто прикроет спину, тот, кто разделяет твои взгляды, тот, кто и в процессе игры или любых других совместных затей может быть тебе спасителем, помощником, вдохновителем.

Тот, кто достраивает тебя до лучшего варианта тебя самого, даже если ты пока не знаешь, как может выглядеть этот вариант.

Это территория роста и волшебства, которая осталась неизменной, тогда как множество других – семья, цеховые отношения, школьные братства, – либо исчезли с этой территории, либо действуют далеко не с такой силой, как прежде.

Чашка тридцать вторая

«Гнезда химер»

Я: Итак, тридцать вторым выпуском у нас «Гнезда химер», одна из самых удивительных, на мой взгляд, книг в серии. По вот какой причине. Макс в ней, по сути, невольно выступает в роли Манги Мелифаро.

М.Ф.: Ну да. Именно невольно. А это, конечно, разные позиции совсем.

Он буквально идет по миру, одновременно его описывая, причем не просто как путешественник, а как совершенно сторонний наблюдатель, пришелец, которого буквально каждый рад снабдить подробнейшими энциклопедическими знаниями о… ну, в общем, сущем мороке.

Но с точки зрения снабжающих информацией, они самые неподдельные настоящие и есть!

С мороком вечно так.

Я имею в виду, так называемая реальность – это морок, которому ты принадлежишь.

И ему по ходу путешествия приходится не просто следовать этому мороку, но как бы прыгать из морока в морок, причем большинство жителей ему именно что морочат голову.

И положение демона в этом мире здорово его спасает, должен я заметить. Но и то – еле-еле.

Хотя, если подумать, это не самая худшая позиция из всех возможных, демон-то по сути – тоже морок.

Положение демона – лучшая «корочка», какую можно придумать. Поэтому желательно застревать в реальностях (мороках), где демоны высоко котируются. А не как тут у нас!

Либо напрямую стать демоном. Он же в итоге им и становится, начинает вести себя именно так, как положено демону, чем и спасается в итоге.

Да, именно. Это ты отметил очень важный момент.

Но с точки зрения жителей Хоманы, демон – очень реальная штука! Просто родившаяся не как все люди, а взявшаяся из каких-то неведомых бездн вселенной.

Вот. И, получается, что мы имеем. Инструкцию для молодых и неопытных демонов, что делать, если попал в чужой ад.

Гениально сказано.

Что делать, если попал в чужой ад? Что делать, если попал в свой ад? Что делать, если ад – это ты? (Трехтомник должен быть!)

С этой точки зрения «Гнезда» вполне тянут на первый том.

Да!

Между строк: видимо, признать ад «чужим» – первый шаг к выходу из него.

Кстати, хочу заметить одну вещь. То, как люди пьют, едят, спят и управляют своей жизнью, это, понятно, характеристики. Но у большинства народов мира Хомана есть еще одна, и, как мне кажется, сильно важная: то, как они ругаются.

Проклятия как важная черта любого пьющего, едящего и спящего индивида.

Не ругаются там, по-моему, только Урги и Вурундшундба.

Они люди мараха, высокомерные (что в их случае правильно). И ругаются только среди своих.

Ну как школьные учителя – не при учениках.

В Ехо Макс тоже ведь влетает на новенького, но об этническом разнообразии, мягко говоря, речь заходит всерьез разве что книжке к седьмой? «Наследство для Лонли-Локли» – это же довольно поздний том. А тут – сразу. Во всем многообразии.

Ну да. Потому что цель пребывания в Ехо – не этнографическая. А в Хомане вышло ровно наоборот.

Это потому что путешествие или потому что морок?

Или потому, что Макс там, понятное дело, очень ненадолго?

Я думаю, потому, что в Ехо он сразу попадает на работу. Делом заниматься, а не исследовать. Поэтому о разнообразии Мира узнает очень постепенно. Плюс из книг, то-то он все время энциклопедию Манги Мелифаро читает. Но с такой жизнью любая неактуальная прямо сейчас информация не задерживается в голове.

Нагрузка на него там очень большая, я имею в виду. Внимание не безгранично.

А в мире Хомана у него, собственно, основная работа – найти дорогу домой. Плюс, он там большую часть времени бездомный бродяга. Трудно не изучить окружающую среду, когда она на тебя отовсюду напрыгивает. Поневоле станешь исследователем! Ну и больше нечем ему там заниматься, строго говоря. То есть все внимание – на изучение окружающей действительности, как было бы у нас, отправься мы в пеший поход по джунглям Амазонки.

В Ехо Макс, строго говоря, как космонавт на орбитальной станции. Все тоже чужое, незнакомое, необычное, но есть строго определенный список текущих дел. И они все время прибывают, эти дела. Поэтому, что там творится у нас на Юпитере, мы еще долго не узнаем (если Юпитер не станет главной текущей задачей).

То есть первое правило поведения при попадании в морок – как можно скорее закончить с отрицанием и приступать к обучению.

Я, кстати, всерьез спрашиваю.

И, видимо, сразу второе правило: двигаться.

Хорошее первое правило.

Для морока, который мы считаем своей настоящей жизнью, тоже отлично подходит.

Я именно о ней, да.

Закончить с отрицанием и приступить к обучению. Мой любимый плакат из кафе с роскошным видом и отвратительным сервисом, о котором однажды мне рассказывала Марина Воробьева: «ЗДЕСЬ ТАК».

А поскольку «здесь – так», единственно разумный вариант поведения – выяснить, как оно «так».

Вот. Попадает, значит, молодой демон в незнакомый мир. Мир этот ему сразу как-то сильно поперек горла, силы его демонической почти нет, одна инородность. И что ему, бедолаге, делать прежде всего и перво-наперво.

Понятно, что сначала напиться в стельку. А вот дальше?

Ясно, что: оглядеться по сторонам. И продолжать оглядываться, пока хоть что-нибудь не понравится.

Потому что контакт с реальностью или начинается с любви, или вовсе не начинается.

А без контакта с реальностью демону точно трындец.

И не демону, в общем, тоже, просто может быть не такой демонически звонкий. Но все равно он.

На самом деле, все это путешествие по Хомане – это же ряд непрекращающихся попыток что-нибудь тут полюбить. Некоторые очень удачные. Их чем дальше, тем больше. Ну вот птица ему для начала понравилась (по-моему, первое существо, вызвавшее симпатию). И дальше по нарастающей пошло.

Вот это, про «смотреть, чтобы хоть что-то понравилось и искать еще» – каких нам, пришельцам, еще инструкций на самом деле.

Да. И мне кажется (я надеюсь, что так), в «Гнездах химер» это вполне очевидно. То есть книжка-то получилась о любви.

Только о любви к незнакомой (враждебной) реальности (мороку) через ее отдельные фрагменты.

А потом нужно, чтобы ты понравился в этом мире сам себе. Вот что я думаю. А для этого нужно перестать ныть, бояться, тупить и тормозить. Потому что тупые трусливые нытики никому не нравятся, если уж на то пошло.

Это факт.

Но интересно, что понравиться себе проще всего через любовь к своему окружению. Даже Нарцисс (который из мифа) наверняка пришел к любованию собой через любованиео красотой воды, в которой он отражается.

И про взаимодействие. На это ему вообще прямую инструкцию выдают: полюбил что-то – взаимодействуй, не стой столбом.

Причем, пока не полюбил, от взаимодействия толку будет мало. Это тоже факт.

Я надеюсь, читатели все-таки понимают, что речь о всякой, разной любви, а не о романтико-порнографической. То есть не обязательно все, что движется – того.

Ну да, а полюбишь потом сам себя – сможешь и с собой взаимодействовать.

Вот очень важная у тебя реплика.

Вроде бы очевидно (про любовь к себе, с которой начинается взаимодействие с собой) – а на самом деле, не очевидно совсем.

Обычно думают, надо сперва себя-плохого выявить, ужаснуться и исправить, а потом уже полюбить. Но нет. Все взаимодействие с собой без любви – это метод компрачикосов, как их описал Гюго.

Ну, я должен заметить, что в «Гнездах» пропорция прямая: чем больше Максу нравится мир, тем больше он нравится себе, чем больше он нравится себе, тем лучше идут дела и тем большему количеству народа нравится он сам.

Да, все так и есть. В смысле, так оно и бывает! Именно так оно и работает.

А вот помнишь, ему уллы не понравились? И сразу такой облоооом! Все плохо, курмды нажрался, похмелье, сил нет, брюхо отрастает, год скоро закончится – ААААААААААА! Но началось-то с того, что ему здорово не понравились уллы. Причем его можно понять, вообще-то. Но воины духа мы или где? В смысле, встретил улла – любуйся им хотя бы как природным явлением. Как свидетельством разнообразия мира, в конце концов. А то собьешь настроение, и будешь какое-то время сам себе бедняжечко.

Но у него к тому моменту уже была одна прекрасная дружба. И друг его быстренько за шкирку встряхнул.

Кстати, да. Стенания на тему «я жирный урод» я там помню.

Так это когда он курмды наелся! Ясно, что с одного раза ничего не могло измениться. Чистой воды самоощущение. Но как его проняло!

И друг был правильный рядом, и ветер пришел бы в какой-то момент. Но на контрасте с обычным на то время «демоническим» состоянием очень заметно, как вспышка нелюбви к окружающей реальности на время превращает нас в черт знает что.

В общем, готовый рецепт, действительно.

Я думал, мы с тобой тут много пунктов наберем, а двух вполне достаточно оказалось. На все положения на свете.

Просто, видимо, надо было поговорить, чтобы вот так вынуть их из книжки. Все-таки от худлита обычно не ждут вот таких внятных рецептов, а они там есть.

Они, кстати, с Хэхэльфом в этом сущие два сапога пара. Я имею в виду, что Хэхэльф – местный. А жил под теми же гнездами, в общем-то, в заложниках.

Да. Поэтому к моменту встречи он уже великий мастер.

И вышел на том же самом. На любви, не-нытье и любопытстве.

Кто сумел очаровать бунабского ндана-акусу, тот легко очарует весь мир. Любой причем. Его можно десантником на «Неукротимую планету» Гаррисона засылать.

Так вот, «демон» – это просто состояние сознания, есличо. Поэтому самозванство рулит. Самопровозгласил себя демоном – и вперед, чудить. Ну, правда, «вперед, чудить» – обязательное условие. За базар всегда надо отвечать. В смысле, подтверждать его делом. Зато любым. У демонов произвольная программа. В этом смысле, нам всем повезло.

Это же действительно так и есть: можешь провозгласить себя кем угодно, но тогда изволь вести себя так, как – по крайней мере, в твоем представлении – ведет себя тот, кем ты назвался.

То есть наш рецепт: любить и действовать. Действовать, не забывая любить.

И тебе это должно обязательно очень, очень нравиться. Вот здесь я опять совсем не шучу. Глупо провозглашать себя тем, кто тебе не нравится или вести себя так, чтобы не нравиться самому себе. С окружающими как будешь договариваться – уже другой момент, хотя тоже важный. Но себе – обязательно. То есть унылым демоном провозглашаться – либо не прокатит, либо придется становиться унылым демоном и тогда все равно отвечать за базар.

Хотя это будет очень печальная история, видимо.

Вроде бы все уже сказано, но я хочу добавить еще одну штуку.

Когда Макс встречает Вурундшундба, он жалуется, что попробовал колдовать, «целых три раза», но ничего не вышло, и он бросил. Вурундшундба над ним искренне потешается, и со своей точки зрения хозяина земли он прав.

Но и Макс не так уж и не прав. Он понятия не имеет, что ждет его впереди, он – незваный гость, и он экономит энергию.

Очень часто в таких ситуациях экономить энергию выглядит гораздо разумнее, чем выбиваться из сил, особенно, если среда враждебна или просто неизвестна – так велит нам наш спинной мозг, великий знаток сохранения и запасания энергии.

Но у нас есть не только спинной мозг. У нас есть еще и высшая нервная деятельность, эмоции и логика.

И вот когда Макс начинает видеть смысл в затратах энергии, когда ставит перед собой пусть еще невнятную, но цель, которая чуть дальше, чем «выжить сегодня» – его состояние «лень (неохота) колдовать» как-то само собой проходят, события начинают разворачиваться сразу на нескольких фронтах, словом, дело идет.

Это еще один рецепт выживания молодых демонов в условиях морока: целеполагание.

При этом цель должна:

1. Иметь внятные первые шаги. Это делает ее в принципе достижимой.

2. Отвечать нашим базовым ценностям.

У Макса, например, в базовых ценностях – любить мир, в котором ты колдуешь. И как только он совмещает мир Хомана с этой своей базовой ценностью, сразу выясняется, что и поколдовать можно.

И вот тогда спинной мозг отзывается: ну конечно, ради такого можно и попотеть.

Это очень важная штука, сильно помогающая во взаимодействии с собой – и, как следствие, с окружающим пространством: наш спинной мозг за нас и тогда, когда он проецирует так называемую лень, и тогда, когда выдает порцию адреналина на то, чтобы действовать.

Просто нужно подключать не только спинной мозг. Всякий раз, когда нам лень, неохота, вообще жалко тратить энергию, имеет смысл оглянуться: а где мои базовые ценности? И как мне обозначить ближайшую цель, которая позволит быть с ними в контакте, а не маяться непонятно чем?

Любую лень как рукой снимет.

Тот самый случай «непонятно, откуда силы взялись».

Уверяю вас, очень даже понятно. Они там всегда лежат.

Чашка тридцать третья и последняя

«Идеальный роман»

Об идеальном романе

В этом выпуске я хочу, раз уж так получилось, поговорить не просто об идеальном романе, а об идеальном романе с точки зрения магического реализма, ведь все наши разговоры, так или иначе – о реальности и магии одновременно.

Сам термин – «магический реализм» – возник в Европе и относился не к литературе, а к авангардной живописи. Но он как нельзя лучше подходит к «реальности» Маркеса и Кортасара, и мы привыкли уже, что это термин, обозначающий конкретный литературный жанр, самые яркие представители которого как раз Маркес и Кортасар. Но, в то же время, разве не магический реализм – мир Темной Башни Стивена Кинга?

Сходства много, но есть одно кардинальное отличие. У Кинга «комната на вершине Темной Башни, возможно, пуста», а в Макондо, пораженном беспамятством, вешают два плаката о самых важных вещах: название деревни и «Бог есть».

Как так получилось, что латиноамериканская литература полна чуда, скорее, дружественного к человеку, полна, если угодно, присутствия Бога, а североамериканская – породила жанр мистического хоррора, комната пуста, а за дверью с надписью «Смерть» тебя ждет чудовище-мучитель? Да и вообще за любой дверью в другую реальность.

В европейской литературе чудо – это всегда «взлом повседневности», мир чуда вмешивается в человеческую жизнь, последствия могут быть различны, но это именно вмешательство.

В латиноамериканской литературе у чуда нет твердой позиции «вне», им настолько все пронизано, что чудесное часто воспринимается заурядным, а заурядное – чудесным.

Откуда же это взялось? Откуда взялись две важнейшие составляющие магического реализма: постоянное сопоставление Нового Света со Старым Светом (и вообще другого мира с миром исхода, если брать шире) и сам концепт чуда, восприятие действительности как чудесной?

Из дневниковых записок конкистадоров.

На завоевание Америки испанцами принято смотреть как на чисто коммерческое, рассудочное предприятие. Но их записи часто показывают другую сторону – мечту о чуде и поход за этой мечтой. Что только не всплывало в целях этих завоевателей: и источник вечной молодости, и царство амазонок, и эльдорадо. Помимо надежды на обогащение в этих записках – постоянная потребность в чуде. И масса записей в духе «здесь все иначе, больше, шире, ярче», «нигде доселе невиданное». О, дивный новый мир. Все исключительно, несравнимо, все взламывает повседневность. Все – чудо. Филолог Андрей Кофман называет эти записи «источником поэтики сверхнормативности».

А это, конечно же, непременная черта магического реализма.

Интересно вот что: конкистадоры, плывшие на обратную сторону света, получили полное благословление испанской церкви. У них не было чувства отверженности, их Бог был Богом их народа и пребывал с ними во всех их деяниях.

Североамериканские колонисты оказались полной противоположностью. Колонизации Северной Америки предшествовали любопытные события прежде всего в Англии.

Как раз накануне великого исхода в ней трижды – трижды! – меняется вероисповедание, причем всего за несколько десятков лет. Сначала Генрих VIII переводит страну из католицизма в англиканство – и разносит католиков. Потом Мария Кровавая, его дочь, возвращает католицизм и разносит англикан. После чего Елизавета I возвращает англиканство. Все это время на почве европейской волны протестанства возникают самые разные почкования. У Марка Твена в «Принце и нищем» Эдуард, сын Генриха, видит, как сжигают на костре двух баптисток, – это неправда, Твен – известный любитель передергивать, баптистов не жгли. А вот меннонитов – очень даже, потому что члены этой секты отвергали призыв на государственную военную службу.

Так или иначе, в Америку потекли люди, от которых отказалась и церковь, и социум. Внешний мир – враждебен, твой Господь – только твой, и только ты знаешь, как правильно с ним взаимодействовать и не дай кто тебе хоть на шаг отступить от этих правил, будешь в лапах дьявола. А дьявол – вездесущ, да еще и многолик.

Вот и получилось, что в Северной Америке расцвел жанр мистического хоррора, а в Латинской – мистического реализма.

А вот что делает литературу магического реализма идеальным романом – разумеется, с нашей субъективной точки зрения, – мы сейчас попробуем сформулировать. Потому что прежде всего идеальный роман – это книга, которую хочется читать и писать самому, раз уж мы определились с жанром.

Я: У нас последней книжкой «Идеальный роман». И скажи мне как писатель писателю – что для тебя идеальный роман. Потому что вся эта книга – о текстах, магии и усилии. И, как я понимаю, эти составляющие прежде всего. Верно?

М.Ф.: Ты имеешь в виду настоящий идеальный роман, а не ту конкретную пародию?

Конечно.

Тогда для меня идеальный роман – это заклинание.

Или нет, скорее, мистерия.

«Алые паруса», помнится, подзаголовок имеют: феерия.

Мистерия, обряд. Куда читатель входит на правах деятельного участника. Это для него устроили, это у него инициация. Которую он или пройдет, или нет.

Мне интересна трансформация, которая неизбежно происходит с автором в ходе работы, а с читателем – только в случае удачного совпадения романа с читательской конфигурацией. Но если уж совпадает, тогда держите меня семеро. В смысле, его читателя. И сейчас скажу важную штуку: от всякого читателя, прошедшего роман как мистерию, роман набирает силу. Ну, как магические обряды набирают силу от удачных повторений. Тот же механизм.

С одной стороны, мистерией можно сделать любой текст. Для меня, например, в детстве «Принц и нищий» стал настоящей мистерией. Хотя я почти уверен, что Твен туда ничего подобного не закладывал.

С другой – что все-таки делает текст мистерией? Не обязательно в рамках жанра «магический реализм». Есть какие-то общие принципы?

О. Это отдельная тема – о том, как гениальный читатель доращивает книгу до себя. Но, справедливости ради, не всякую книгу можно дорастить.

Мистерией текст (как и вообще любое действие), безусловно, делает присутствие в нем духа, божественного дыхания, силы, потустороннего света. Или как еще эту штуку можно назвать.

Есть книги, в которых все вышеперечисленное присутствует по воле автора. Но их, будем честны, мало. Но, на наше счастье, полно книг, в которых оно присутствует помимо авторской воли. Ну, потому что небеса милосердны. И лезут к нам из всех щелей.

Повесили два плаката, на одном было написано «Макондо», на другом – «Бог есть». По-моему, не просто присутствие. Наверное, все-таки еще утвержденное автором присутствие.

Утвержденное автором присутствие – это бонус для самого автора.

Понимаешь, я не думаю, что Дюма в свои тексты Бога за ухо тянул. Но с его «Тремя мушкетерами» по силе воздействия на детские сердца мало что сравнится. И дети правда меняются от этой книжки, пусть на время. Но опыт есть опыт. То есть в жизни всякого человека, который, начитавшись про мушкетеров, стал храбро давать отпор хулиганам, или перестал врать, была очень важная инициация. Что случилось потом, это уже частные случаи, дело десятое. Но что было, то было, этого не отнять.

Это правда. Но давай вернемся к мистерии как жанру. Причем не просто мистерии, а бытовой мистерии. Из лоскутков и тряпочек. Мы с тобой уже говорили на эту тему – это отдельный жанр, и основоположник его – Грин. Вот расскажи еще раз.

Тут сложно.

Есть одна очень важная штука, которую следует знать про Грина (и про меня, мы с ним во многом схожи, глупо делать вид, будто это не так). Но стоит высказать эту штуку вслух, как у нее сразу появятся шансы быть неправильно понятой. То есть всегда есть такие шансы, что ни говори. Но в данном случае они особенно велики.

Но я все равно попробую.

Мне кажется, если говорить о Грине, есть два его текста, которые помогают разобраться в том, кто он такой, что делал и почему так получилось.

Это повесть «Фанданго» и рассказ «Сердце пустыни».

В «Фанданго», как мы все помним, главный герой на час попадает в иной мир (Зурбаган), на родину своего сердца. Срок очень короткий, остаться там навсегда нельзя. Но он дышал тем воздухом, он пил там вино и слушал там музыку. И смотрел. В общем, все органы чувств задействовал. С ним это было. Я имею в виду, оно БЫЛО. Было – так.

В рассказе «Сердце пустыни», как мы опять же помним, герой оказывается жертвой розыгрыша, верит обманщикам, отправляется разыскивать удивительный город в оазисе, претерпевает горькое разочарование, но не ломается, а принимает решение построить удивительный город в оазисе своими руками. Набор «сделай сам».

Так вот, сумма этих двух текстов/смыслов объясняет, что именно делал Грин в литературе (под видом занятий литературой). Он был обожжен видением родины своего сердца, недостижимой реальностью, которую, хоть весь мир пешком исходи, не отыщешь. И стал создавать ее сам, доступными ему средствами. Слова это, конечно, только слова. Но заклинания тоже состоят из слов.

Тот факт, что он был обожжен иной реальностью, а не просто мечтами о ней, для меня очевиден. Такая сила (сила такого рода), как есть в его текстах, добывается не из мечтаний, а из чувственного опыта. Чтобы утратить рай, надо сперва в нем побыть.

В итоге книги Грина (не все, но многие) стали для читателей (не всех, конечно, но для достаточно большого их числа) настоящей мистерией, в ходе которой они прикасаются к неведомой реальности. Получают чувственный опыт пребывания там.

И помнят его, как помнят чувственный опыт, а не просто интересное чтение.

Энергия отчаяния (деятельного, созидательного отчаяния) творит чудеса.

То есть можно сказать, что текст-мистерия для тебя основан прежде всего на воспроизведении рая (как его помнит-представляет автор) теми писательскими инструментами, которые у нас здесь есть.

Ну, условного рая. Родины сердца. Или даже просто ИНОГО. Но, в общем, да.

А знаешь, что под это подходит почти идеально? Я даже не очень смеюсь. Откровение Иоанна.

Вот кто, оказывается, был нам предтечей! Мы с Грином не так одиноки, как виделось мне.

Я серьезно. Самое потрясающее описание небесного града «который как золото и в то же время стекло», какое я где-либо видел. И ведь берет.

Я понимаю, что ты серьезно.

Ну, получается, Иоанн с нами, ты прав.

Неплохая компания, между прочим. Но да, видения истинной родины, родины сердца (или духа, в данном случае это, наверное, одно и то же), тем или иным способом перенесенные сюда.

Но, кстати, может быть, многие с нами. Я имею в виду, вдруг тому же Дюма по пьяному делу мерещились мушкетеры на парижских улицах, и такая наутро брала тоска, что он бежал и записывал, чтобы отвлечься. И многие так.

Я думаю, все стоящие писатели той или иной ногой в этой лодке. Просто не со всеми так очевидно. И для многих «рай» не иная реальность, а, скажем, детство (возможно, чужое, наблюдаемое издалека), или иная страна, или иная эпоха. Неважно, на самом деле, важно, что в сердце на этом месте – рваная бездна. И можно позволить жизни в нее слиться. А можно из этой бездны много чего достать.

У Гессе Касталия, кстати, такая. Очень чувствуется, что из пропасти вытащена.

Ты знаешь, я на днях уж кого вспоминал – Каверина. А ведь его Немухин точно такой.

«Чтобы взлететь, нужно сесть на корточки, крепко-крепко обхватить себя под коленками, изо всех сил зажмуриться», – казалось бы, что за нелепый рецепт, полет это совсем другое. А веришь всем сердцем.

Да и то же Макондо, с которого ты начал разговор. Вроде совсем не райское место. А родом из тех же сердечных прорех!

И даже в осыпающемся мире Темной Башни, уж на что печальное место, а понятно, что сердце автора – там. «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Текст-мистерия – это сокровище в сердце, которое не боишься предъявить, а поскольку для того, чтобы такого не бояться, нужно не бояться вообще ни черта, дух тут как тут, он всегда поблизости от таких вещей.

Кстати, да.

Но, как ни крути, а любовь всегда сильнее страха. Так что страху нет места в подобных делах.

А пока он есть, значит любовь к себе сильней любви к родине сердца. Вот и все. Я имею в виду, любовь к своему образу. К поверхности своей, не к сути, незнакомой пока. А когда собственная суть незнакома, то и никакой «родины сердца» нет, фантазия одна.

Писательство – вообще безжалостная вещь, откровение, которое выворачивает наизнанку бытие. И самая, самая увлекательная штука на свете.

Евангелист Иоанн тому самый первый свидетель.

Примечания

1

Примечание МФ: «Чашка Фрая» появилась у нас благодаря подсказке читательницы Марины Поляковой, спасибо ей за эту идею.

Content

Макс Фрай, Александр
Все о мире Ехо и немного больше. Чашка Фрая

Чашка первая «Горе господина Гро»

Чашка вторая «Одна и та же книга»

Чашка третья «Книга для таких, как я»

Чашка четвертая «Власть несбывшегося»

Чашка пятая «Жалобная книга»

Чашка шестая «Няпиzдинг, сэнсэе»

Чашка седьмая «Ключ из желтого металла»

Чашка восьмая «Властелин Морморы»

Чашка девятая «Простые волшебные вещи»

Чашка десятая «Наваждения»

Чашка одиннадцатая «Большая телега»

Чашка двенадцатая «Тубурская игра»

Чашка тринадцатая, часть первая «Книга Огненных Страниц»

Чашка тринадцатая, часть вторая «Книга Огненных Страниц»

Чашка четырнадцатая «Темная сторона»

Чашки пятнадцатая и шестнадцатая «Энциклопедия мифов»

Чашка семнадцатая «Ворона на мосту»

Чашка восемнадцатая «Обжора-хохотун»

Чашка девятнадцатая «Чужак»

Чашка двадцатая «Чуб земли»

Чашки двадцать первая, двадцать вторая и двадцать третья «Сказки старого Вильнюса – I, II, III»

Чашка двадцать четвертая «Неуловимый Хабба Хэн»

Чашка двадцать пятая «Лабиринт Мёнина»

Чашка двадцать шестая «Ветры, ангелы и люди»

Чашка двадцать седьмая «Мой Рагнарёк»

Чашка двадцать восьмая «Волонтеры вечности»

Чашка двадцать девятая «Первая линия», «Вторая линия»

Чашка тридцатая «Дар Шаванахолы»

Чашка тридцать первая «Сказки и истории»

Чашка тридцать вторая «Гнезда химер»

Чашка тридцать третья и последняя «Идеальный роман»

Примечания