Красавина Екатерина

Смерть под занавес

Глава 1

Ни в светских, ни в театральных кругах никто особенно не удивился тому, что Элла Гурдина третий раз подряд получила театральную премию "Божественная Мельпомена". Когда объявили победителя, известный театральный критик Максим Переверзенцев громогласно на весь зал крикнул: "Браво, Эл-ла!" – и встал, аплодируя. За ним поднялись и другие. В зале было душно. В последний момент перед вручением ежегодной национальной премии, как на грех, отказала вентиляция. Организаторы чертыхались, а директор Дома актерской гильдии, где проходило торжество, грозился подать в отставку.

Вначале духоты никто не замечал, потом в ход пошли платочки, у некоторых дам в руках появились веера. Изысканная французская косметика не выдержала российской безалаберности и потекла предательскими ручейками по женским лицам. К концу вечера прекрасный пол старался не смотреть друг на друга, руководствуясь чувством негласной солидарности. Со стороны могло показаться, что люди собрались на некий карнавал и поэтому темно-коричневые, желтые и белые полосы украсили лица тех, кто приготовился отмечать запланированное веселье. И только виновница торжества выглядела так, словно ее готовились снимать на обложку журнала "Вог". Может быть, Элла, неоднократно выезжавшая со своим театром на гастроли во Францию, переняла у тамошних модниц особые секреты накладывания грима, не подводящего в экстремальных условиях? Таким вопросом задавались женщины, смотря на безукоризненно выглядевшую Эллу, которую в очередной раз назвали "гордостью российской сцены".

В момент вручения премии Элла выглядела не просто изумительно, больше всего ей подошел бы эпитет "царственная": ярко-синее платье, многочисленные золотые браслеты на руках, ажурная, в два пальца толщиной золотая цепь на шее. Многие из сидящих в зале вспомнили, что за глаза в театральных кругах Эллу Гурдину называли Дианой-воительницей. Сегодня она и впрямь напоминала эту древнеримскую богиню охоты. Пять лет во главе театра экспериментального модерна "Саломея" – это что-то значило.

Во время перерыва Элла оказалась окруженной критиками и своими менее удачливыми коллегами. Все спешили поздравить ее, даже те, кто за спиной охотно пускал в ход очередную сплетню или интриговал в кулуарах организационного комитета по вручению театральных премий.

– Спасибо, спасибо. – Элла лучезарно улыбалась. Черный лакированный веер бился в ее руке, словно крыло неведомой хищной птицы. – Вера Святославовна, ваша роль в "Лесе" просто великолепна, я получила истинное наслаждение от нее, поздравляю. Ой, что это? Спасибо, дорогой, какие не-обыкновенные лилии… Джулия, какими судьбами? Из Нью-Йорка? Как Венсан Барк? Я его уже два года не видела!

С заключительной части торжественного вечера Элла попросту удрала. Ей совсем не хотелось сидеть и смотреть на выступления балетных и эстрадных артистов. Сославшись на внезапную головную боль и праздничное переутомление, она села в старинный ярко-красный "мерседес", который приобрела в Германии на выставке-распродаже старых машин, и велела своему шоферу ехать прямиком в театр, где уже вот-вот должен был закончиться спектакль "Сон Шекспира в летнюю ночь" – причудливая смесь из шекспировских пьес и монологов Эллы. В них она рассуждала о природе театра, актерах, вдохновении и тяготах ремесла.

Войдя с черного хода в небольшой холл, где размещался японский сад камней, Элла ощутила непри-вычно напряженную тишину. Позже она рассказывала, что ее сразу охватило дурное предчувствие. Она почему-то на цыпочках вошла в зал и остановилась, ослепленная потоками яркого света. Несмотря на то что после спектакля свет обычно везде выключали, сейчас он горел, что называется, "на всю катушку". Первое, что бросилось ей в глаза, было заплаканное лицо Анжелы, молодой актрисы, с успехом игравшей Офелию и Джульетту в шекспировских трагедиях. "Как это я раньше не замечала, неожиданно мелькнуло в голове у Гурдиной, – что у нее какой-то глуповатый вид и слишком крупный нос?"

– Элла Александровна, – крикнула Анжела, бросаясь ей наперерез, – у нас несчастье, кого-то убили. Вот, смотрите, – всхлипнула девушка, указывая пальцем в партер, – смотрите, – и с силой закусила побелевшие губы, чтобы не разрыдаться. Казалось, она сейчас упадет в обморок.

Элла обвела недоумевающим взглядом актеров, столпившихся вокруг нее, как бы призывая их рассказать хоть что-то связное о случившемся.

– Элла, – высокий брюнет подошел к ней и взял под локоть, – садитесь сюда, мы сейчас все объясним по порядку. Анжела, прекрати, выпей чего-нибудь успокоительного. Значит, было так…

На негнущихся ногах Элла опустилась в зрительское кресло. "Ну, вот, началось…" – мелькнуло у нее в голове.

– …Мы уже закончили играть и стали выходить на поклоны, ну, знаете, как обычно, два-три раза, потом выходят главные герои, они покидают сцену, и постепенно выключается свет. И тут случилось маленькое ЧП – поломка занавеса. Еще и свет погас, и мы стояли какое-то время в полной темноте. И вот, когда свет дали, Анжела почему-то решила выйти еще раз. Что ж, неудивительно: молодая, хочется лишний раз покрасоваться.

– Перестань! – Анжела была на грани истерики.

– Женя, рассказывай по существу, – осадила его Гурдина, – что дальше?

– Вот она и заметила, – брюнет взмахнул рукой, – что в партере один оставшийся зритель сидит неподвижно, словно окаменев. Анжела сразу позвала меня, я подошел и заметил вот это. – Тут Женя достал из кармана странный предмет и развернул его. Это был прозрачно-голубой шарфик из театральной костюмерной. Элла хорошо его знала. – Шарфик висел на шее убитого. А произошло все минут десять назад.

"Ну почему я не приехала пораньше, – эта мысль преследовала Эллу, как назойливый мотив популярной песенки, – тогда бы ничего не случилось". Гурдина принадлежала к тому типу руководителей, которые искренне считают, что без их участия ничего существенного и серьезного не может и не должно происходить.

– Так, – Элла старалась ни на кого не смотреть, – лишняя шумиха, как вы понимаете, нам ни к чему. – Она взяла из рук брюнета шарфик, свернула и убрала в сумочку. Звонко щелкнул замок. – Каждый из вас должен молчать, каждый. Я думаю, что вы все осознаете, насколько это важно для театра. Ли-на, – крикнула она своей помощнице, поднимаясь с кресла, – проводи меня в кабинет.

Оставшись одна, Гурдина, не опасаясь, что ее могут увидеть, залилась слезами: "Подумать только, в такой день, когда мне вручили премию!" Она достала из-за обшлага большой белый платок и высморкалась. Платок был заготовлен на случай, если во время награждения внезапно потекут слезы. "И еще такой легкомысленный шарфик повесили на шею, как бы в пику мне, ведь я сама все закупала для театра".

"Железная" режиссерша плакала, словно обыкновенная женщина, и даже хлюпала носом. Она налила в рюмку из графина, стоявшего перед ней, любимого бургундского вина и залпом выпила его. Потом, слегка поморщившись, подвинула к себе блюдечко с маслинами и начала поглощать их одну за другой, неподвижно уставившись перед собой в одну точку. Маслины были слабостью Гурдиной. Их можно было найти в самых неожиданных местах: чашках, фужерах, пепельницах…

– Господи, почему я не осталась на последнюю часть вечера, сейчас сидела бы себе в зале и ни о чем не знала, – сказала она уже вслух, обхватив руками голову.

Элла выдвинула ящик стола и достала оттуда распухшую записную книжку:

– Алло, "Белый гриф"? Мне требуется ваша помощь…

* * *

Он сидел и ждал звонка из детективного агентства "Белый гриф". Накануне он позвонил туда и сказал, что хочет, чтобы сотрудники агентства проследили за одним человеком, и дал его подробное описание. Он обвел глазами комнату: старый потускневший гардероб, кровать, застланная выцветшим пледом, стол, два стула. Завтра утром он покидает это жилье, снятое им на время. И никто не сможет найти его. Он закрыл глаза. С неожиданной силой нахлынули воспоминания: старый парк, аллея, обсаженная кипарисами… Впереди виднелось пронзительно-синее небо. Хотелось дотронуться до него рукой, ощутить эту тяжелую густую синеву. Дорога обрывалась внезапно. Растерянные, они останавливались и озирались по сторонам, несмотря на то что знали этот путь наизусть, как самое любимое стихотворение. Но каждый раз резкий переход от света к сумраку пугал их и волновал… Там росли гималайские кедры. Задирая вверх головы, они видели сквозь длинную, тонкую хвою, напоминающую прекрасные пальцы пианиста, все то же ярко-синее небо. Их было трое. И никто из них не забыл тех прекрасных и счастливых минут. Никто. И сейчас он подумал, что должен обязательно выполнить то, ради чего он жил. Он, который, как заколдованный странник, долгие годы искал свое сокровище и наконец-то нашел его.

* * *

Глава частного детективного агентства "Белый гриф" Вячеслав Артемьевич Конев выключил компьютер и, явно огорченный, откинулся на спинку стула. Где-то была нарушена идеально выверенная схема, а репутации агентства нанесен серьезный урон. Только что позвонила режиссер московского театра "Саломея" Элла Гурдина и попросила его расследовать загадочное убийство человека в партере. Но дело осложнялось тем, что за этим же человеком должен был присматривать один из лучших сотрудников отдела внешнего наблюдения агентства – Олег Приемыхов. Заказ проследить за клиентом, внесенным в секретные списки агентства под кодовым номером "253", поступил вчера. Ему дали по телефону описание клиента и перечислили на расчетный счет агентства задаток – двести долларов. Но агент, которому было поручено не спускать с клиента глаз, совершил непростительный промах. Все случилось в какие-то пять минут, когда агент вместе с толпой зрителей покинул зал, чтобы, пристроившись в холле, проследить, куда в дальнейшем отправится его подопечный. Но когда тот не появился ни через пять, ни через десять минут, сотрудник "Белого грифа" подошел к двери и услышал вопль актрисы: "Умер, умер!" Агент тут же связался с ним и доложил, что задание провалено.

Теперь надо было позвонить заказчику и поставить его в известность, что операция сорвалась и задаток будет возвращен. Однако к телефону никто не подходил. Ни в двенадцать ночи, ни в час…

Вячеслав Артемьевич дозвонился до заказчика глубокой ночью. Его внимательно выслушали, сказали, что дело закончено, и положили трубку. О возвращении денег не было сказано ни слова.

Вячеслав Артемьевич прокрутил в памяти разговор, который состоялся у него с заказчиком накануне. Тот что-то говорил о глубоко законспирированной организации. В ее рядах и состоял тот человек, за которым нужно было проследить. И символ организации не то куст, не то цветок.

Вячеслав Артемьевич вздохнул. Пора было собираться домой. Он частенько засиживался в агентстве допоздна, обдумывая то или иное дело, порученное сотрудникам. Агентство "Белый гриф" было создано недавно, всего лишь полгода назад. Костяк его составили бывшие офицеры ФСБ и МВД, психологи, аналитики. Самое трудное было сплотить разных людей в один коллектив, заставить их проникнуться единым духом взаимовыручки. Ему казалось, что это удалось. Дела у агентства шли неплохо, о них постепенно узнавали, рекомендовали друзьям и знакомым. Два месяца назад они переехали из офиса в Кузьминках на Ленинский проспект, где заняли первый этаж отреставрированного сталинского дома…

Вячеслав Артемьевич посмотрел на часы и вышел из комнаты. Черный "мерседес", стоявший у подъезда, тускло блестел в темноте. Конев сел в машину и, хлопнув дверцей, внезапно понял, кому он поручит расследование этого дела, – бывшему школьному учителю истории – Алексею Николаевичу Ярину, тихому человеку, обладавшему блестящими аналитическими способностями и цепкой памятью. Но это будет не простое расследование. Кого-то надо будет дать в помощь Ярину. Вячеслав Артемьевич неожиданно вспомнил о сотруднице, которую ему настойчиво рекомендовал его заместитель. "Она авантюристка до мозга костей, я это чувствую, именно такие люди нам и нужны", – уговаривал тот его. – "Да, авантюризм – это замечательно, ну, а что кроме него?" возражал Конев. – "Ну, не справится – уволим, и все проблемы". Он согласился и теперь решил бросить на это расследование тандем Ярин-Муромцева.

Несмотря на свою проницательность, глава "Белого грифа" не мог предполагать, что это дело станет одним из самых сложных и запутанных и что именно оно положит начало стремительному взлету карьеры Екатерины Муромцевой – самого молодого детектива агентства.

* * *

На следующее утро перед Эллой Александровной сидела девушка с короткими темно-каштановыми волосами. В руках у нее был блокнот, и она с таким напряжением смотрела на Гурдину, словно изо рта режиссерши должны были вылететь не простые человеческие слова, а судьбоносные пророчества.

Молодая сотрудница "Белого грифа" Катя Муромцева заметно волновалась. Это было ее первое дело. Она не знала, с чего начинать и как вообще вести расследование. Сегодня Святослав Рубенович, Катин непосредственный начальник, напутствуя ее, вдохновлял на "подвиги", как шутливо он выразился, и пожелал успехов. Но тон, каким он это сказал, казалось, означал только одно – надежду, что Катя с треском провалится, и тогда он сможет откровенно торжествовать: "А что я вам говорил, не надо было брать новенькую, к тому же совсем девчонку".

– Элла Александровна… – Гурдина подняла на Катю глаза. В них была растерянность, усталость и желание поскорее покончить с этим неприятным делом, которое могло бросить тень на один из ведущих театральных коллективов столицы, – а у вас есть враги? – выпалила Катя и неожиданно покраснела.

– Враги? – Брови Эллы Александровны комично поднялись. Недоброжелатели есть, как и у каждого мало-мальски заметного деятеля искусства. Все мы живем и работаем в весьма непростых условиях, зачастую близких к экстремальным. Вечная нехватка денег, аренда, поиски спонсоров…

– Элла Александровна, вы приехали в театр без пятнадцати девять?

– Примерно так.

– А убийство произошло в половине девятого.

– Если бы я приехала пораньше, – Гурдина сокрушенно покачала головой, – его не было бы.

Катя промолчала, понимая, что Гурдина находится сейчас в подавленном состоянии и во всем винит себя, как это свойственно людям с повышенным чувством ответственности.

Жара становилась просто невыносимой. Распахнутое настежь окно не помогало. Стоял конец мая, но солнце палило как в июле. Элла Александровна раскрыла свой знаменитый черный веер, известный всей театральной Москве, и молча протянула Кате стакан с газировкой:

– Пейте. Скоро мы все испечемся, как в аду. Ужасный московский климат. Полгода зима, остальное – осень. Зато, как жара нагрянет, так беги куда глаза глядят.

– Элла Александровна, а вы знали убитого?

Гурдина вертела в руках какую-то фарфоровую безделушку.

– Может быть, это постоянный поклонник вашего театра? У вас, наверное, сложился свой контингент зрителей? – продолжала Катя.

Катя задавала вопросы старательно, как школьница на уроке или учительница английского языка в младших классах: "Дети, что в руке у тети Джейн?" или "Кто сидит на окне домика брата Бена?" Такое сравнение пришло ей в голову, и она чуть не рассмеялась, несмотря на серьезность момента.

– Нет, не знала, – Гурдина задумчиво посмотрела в окно и помолчала. Да, вы спрашивали про зрителей… Конечно, есть круг завсегдатаев, кто старается не пропустить ни одной нашей премьеры, да и на старые спектакли ходят по нескольку раз, но таких людей не много, в основном народ каждый раз новый. Билеты у нас недешевы, и быть нашим поклонником, так сказать, весьма разорительно. Возраст тоже самый разный, – продолжала Гурдина. – У нас ведь красивый холл, буфет недорогой, можно посидеть в антракте, отдохнуть… Хотите потом посмотреть наш театр?

Катя кивнула.

– Элла Александровна, – в кабинет заглянул молодой человек с черной бородкой, которая никак не вязалась с его завитыми белокурыми волосами, – к вам пришли из театрального салона. Сказать, чтобы подождали?

– Нет, я сейчас. Одну минуту, – обратилась она к Кате. Гурдина поднялась со стула и прошествовала мимо нее. Катю обдала слабая волна цветочного запаха, не то магнолий, не то нарциссов.

Оставшись одна, Катя смогла наконец-то как следует рассмотреть маленькую комнату, которая и была кабинетом директора театра экспериментального модерна "Саломея".

Комната больше всего напоминала музей, куда были свалены безделушки, привезенные из разных стран. На стенах висели африканские маски, фотографии, театральные афиши. Позади стола Эллы Александровны возвышался массивный дубовый шкаф с красивой резьбой. Собственно говоря, это и была вся мебель в комнате – шкаф, стол, высокий стул и кресло, в котором сидела Катя. Кресло было обито гобеленовой тканью, ножки его внизу слегка изгибались и напоминали расплющенные лапы гигантской черепахи. С одной стороны стола стоял факс, с другой – телефон с автоответчиком.

Дверь с шумом распахнулась.

Элла Александровна вернулась не одна. Рядом с ней стояла немолодая женщина в синих туфлях на высокой платформе. Ее блекло-рыжие волосы были распущены по плечам.

– Моя помощница, Лина Юрьевна, она проведет вас, Катюша, по театру. А потом, если нужно, опять ко мне. Договорились? – Улыбка так же не-ожиданно стерлась с лица Эллы Александровны, как и появилась, и оно снова стало озабоченно-усталым.

Театр "Саломея" располагался в обыкновенном жилом доме в центре Москвы и занимал весь первый этаж и часть второго. Для театра был пристроен отдельный вход с красивым навесным козырьком, на котором причудливой восточной вязью сплетались буквы: "Саломея". Вечером они попеременно горели то красным, то синим цветом, привлекая взоры прохожих. Зал был небольшим, к нему примыкал буфет и холл, где стояли удобные светлые кресла, находился сад камней, маленький искусственный водопад и кадки с растениями, напоминающими тропические джунгли.

– Сад камней – наша гордость. – Лина Юрьевна обернулась к Кате, прижимая к себе папку. – Элла Александровна лично связывалась с японскими садовниками и пользовалась их рекомендациями. Я помогала Элле Александровне составлять подробную схему сада.

Большой круг был засыпан мелкой галькой. Отдельные неправильной формы темные камни возвышались над ней, образуя таинственный узор на светлом поле. Сбоку примостилась карликовая сосна "бонсай". Ее ствол был расколот пополам, словно в дерево попала молния.

– Красиво, правда? По японской философии, сад камней – это Вселенная в миниатюре. Я запомнила строчки из письма, которое написал один садовник: "Вода навевает мысли об отдаленном, камень навевает думы о древнем".

Катя незаметно посмотрела на Лину Юрьевну:

– А вы давно работаете в театре?

Вопрос, казалось, застал Лину Юрьевну врасплох.

– Да… с самого основания, я и раньше работала с Эллой Александровной.

– Где?

– В другом театре, спросите все у Гурдиной.

Выйдя из буфета в холл, Катя увидела, что между кадок торчат чьи-то ноги. Затем из зарослей высунулась голова уже знакомого молодого человека с черной бородкой, который с любопытством посмотрел на Катю и помахал рукой Лине Юрьевне.

– Сопровождаешь особо важную персону?

– Оставь, Артур. Не забудь подойти ко мне через час и взять новый экземпляр пьесы.

– Хорошо. – Раздался легкий треск, и голова опять спряталась в зеленых джунглях.

Когда они вернулись в кабинет директора, Элла Александровна только что закончила разговаривать по телефону. Отправив свою помощницу за рекламными буклетами, она повернулась к Кате и неожиданно подмигнула ей:

– Ликер или французское?

Отперев ключом шкаф, Элла Александровна достала откуда-то из его глубин две бутылки и медленно, словно взвешивая, покачала их в руках.

– Лично я предпочитаю бургундское. Я перейду на "ты", не возражаешь, Катюша?

Катя молча кивнула.

– Элла Александровна, – высокий фужер на длинной фиолетовой ножке мгновенно покрылся капельками воды в Катиных руках, – а где вы раньше работали с Линой Юрьевной? Я спросила у нее, но она не захотела говорить.

– В Твери, где я тогда возглавляла небольшую театральную труппу. Там и познакомилась с Линой. Она незаменимая помощница и хороший организатор.

– Значит, она из Твери, а выговор вроде московский.

– Да нет, она столичная, просто какое-то время жила в Твери, а потом вернулась в Москву. Хорошая женщина, но не повезло в личной жизни. Бывший муж был художником, как же! Богема, – в голосе Гурдиной звенело презрение, – а на самом деле алкоголик и неудачник! Тяжело она все это переживала…

– У вас прекрасный сад камней.

– Да, – Гурдина рассмеялась, – Лина помогла, она и вела всю переписку с японцами, так загорелась, хотелось чего-то оригинального, необычного. На самом деле – это очень важно, ведь сегодня театр конкурирует с кинематографом, казино, ресторанами, выставками, бильярдными и прочими развлекательными заведениями.

Теперь нужно совсем по-другому организовывать околотеатральное пространство. Первыми это поняли еще архитекторы и дизайнеры Дома художника. Вы ведь были там и видели, что после выставки можно посидеть в просторном холле, спуститься в буфет, купить в киосках книги по искусству… Ну а сейчас вовсю развернулись киношники. Вон какие киноцентры отгрохали – с ресторанами и даже музеями, где трусы Сталлоне да майка Шварценеггера под стеклом красуются. Вроде бы пустяк, а на самом деле – безошибочный рекламный трюк. Отсюда и приток молодежи на фильмы. А театры, конечно, должны держать марку высокого искусства. Носовой платок Станиславского или стоптанные шлепанцы Тарханова мы в витринах выставлять не можем. А сад камней – это поэзия чистейшей воды, которая настраивает на созерцание, любование. Лина все правильно рассчитала. Ты знаешь, Катюша, что меня поразило, когда я была в Японии, – культура еды. Иностранцы даже часто шутят, что японская еда больше предназначена для глаз, чем для пищеварения. Просто необыкновенная красота оформления, сервировки. Представляешь, осенью там подают суп с ломтиками моркови, нарезанными в виде кленовых листочков. Как бы еще раз напоминают о скоротечности времени и его красоте.

– У вас маленький театр?

– Да, семь человек. Сейчас в некоторых театрах и антрепризах играют и вовсе два или три актера. Но я руководствуюсь другим – не экономией на зарплате и декорациях: я считаю, что спектакли не должны быть перегруженными героями, пусть зритель полнее насладится игрой каждого актера. Кроме того, это создает впечатление камерности, сопричастности к происходящему на сцене. – Гурдина поворачивала фужер к свету, и хрусталь искрился солнечными брызгами.

Отпивая мелкими глотками терпкое вино, Катя вдруг поняла, что больше всего на свете ей сейчас хотелось бы отдохнуть в холле, развалившись в кресле, и вздремнуть под музыкальный шум маленького водопада.

Глава 2

В свои неполные двадцать семь Катя Муромцева обладала однокомнатной квартирой на Большой Бронной, пальмой, которой она подарила имя гордой египетской царицы Клеопатры, и разрозненными предметами итальянского гарнитура из красного дерева. Гарнитур достался Кате от бабушки, бывшей подруги и наперсницы одной известной балерины. Балерина, по словам бабушки, была непостоянна и капризна. Она могла ходить по своей квартире чуть ли не нагишом и распевать арии, а могла швырять в стену большой серебряный поднос, который, падая, издавал жалобный звук лопнувших гитарных струн. Поднос в конце концов перешел к бабушке, как и другие милые антикварные вещицы: табакерка, на крышке которой была изображена китайская пагода, два резных флакончика из-под духов, маленькая бонбоньерка, едва вмещавшая горсть конфет, и ажурный французский веер.

Дом, в котором жила Катя, был как бы поделен на две части. С фасада это был обычный старинный дом, с лепниной и барельефными мордами зверей, а вот с торца к зданию XIX века еще до Первой мировой войны пристроили три этажа. На крыше этой пристройки сделали большую террасу с цветочными клумбами. Почему здесь возникла терраса с цветником, никто из старожилов дома не знал. Ходили слухи, что когда-то в этом доме, уже под старость, поселился некий искатель приключений, скитавшийся по всему свету в поисках острых ощущений. Он-то и разбил цветник, посадив растения из разных стран, как бы напоминавшие ему о бурной молодости… По другой легенде – в одну певицу, жившую в доме, был страстно влюблен богатейший российский купец, который и выразил свои чувства таким необычным образом.

Все больше склонялись ко второй легенде и даже показывали квартиру, где якобы жила эта певица. Одни говорили, что после революции она эмигрировала в Париж, где пела в кабаре, сменив русское имя на французское, и даже впоследствии, будучи уже в преклонном возрасте, участвовала в движении Сопротивления. Другие утверждали, что певица вместе со всеми терпела голод и разруху в гражданскую войну, а в начале двадцатых все-таки уехала, но не в Париж, а в Константинополь, а оттуда – в Аргентину, подобно легендарной Изе Кремер. Но все сходились в одном: что она была замечательной красоты – с темно-рыжими волосами и фиалковыми глазами. Сейчас в ее квартире жила Маргарита Стефановна, бывшая билетерша Театра оперетты, с огромной персидской кошкой Эльзой.

В последние годы в доме произошли значительные перемены. Когда-то он принадлежал Министерству культуры, и населяли его исключительно люди, так или иначе причастные к служению вечному, доброму и прекрасному, но они потихоньку умирали, у многих не было ни детей, ни внуков, и поэтому в доме постепенно стали появляться и другие, не столь интеллигентные лица. Так, в квартиру шестнадцать после смерти ее владельца въехал директор магазина летней одежды из Европы, две квартиры на третьем этаже купили представители английской мебельной фирмы. А на пятом, в самой крайней квартире справа, поселился молчаливый человек, о котором толком никто ничего не знал. Правда, он подолгу отсутствовал, и поэтому квартира большей частью пустовала. Говорили, что это – молодой режиссер, представитель "новой волны", один из тех, кто сейчас вершит судьбу киностудии им. Горького. Но старейший житель дома, бывший электрик Большого театра Харитоныч, высказал смелое предположение, что это – переодетый чеченский террорист. Над ним дружно посмеялись, однако ближе чем на пять метров к квартире никто не подходил.

Катю в доме знали все. Последний год его жители явно сочувствовали ей, понимая, что она переживает не лучший период своей жизни. Как выражалась ее соседка, Вера Феодосьевна, у Кати царил "полный штиль на всей глади".

С детства бредившая поисками Атлантиды и путешествиями Колумба, после окончания школы Катя поступила на географический факультет МГУ. Училась она с восторгом, однако, завершив университетское образование, с ужасом поняла, что мечты – это одно, а жизнь – другое. Конечно, можно было, зная высоту Кордильер, работать продавщицей в каком-нибудь магазине или, окончив бухгалтерские курсы, устроиться в любую контору третьим помощником младшего бухгалтера. Но Кате хотелось сохранить романтическую верность своей профессии. И поэтому ей оставалось одно – пойти преподавать географию в школу. Правда, долго на одном месте она не задерживалась: очень скоро ее характер становился настоящей костью в горле школьной администрации. Свою последнюю работу – в частной гимназии в "живописном уголке московского лесопарка", как утверждали рекламные проспекты, – Катя просто возненавидела на второй же день. Ее раздражало все: туповатые детишки новых русских, ярко-розовый пиджак директрисы, шаркающая походка завуча, драконовские распорядки и покосившаяся скульптура девочки на шаре у входа в гимназию. Но, как назло, на горизонте ничего больше не светило, и Катя, стиснув зубы, каждый день исправно тряслась в автобусе, ходившем с завидным постоянством – раз в час.

Этот знаменательный день Катя впоследствии вспоминала со смехом. Но тогда она шла вечером по краю автострады и плакала. Тому было несколько причин. Во-первых, близкая подруга Лариса, журналистка, работающая в русско-бразильском журнале "Седьмое небо", уезжала в командировку в Бразилию сроком на две недели, поручив Кате уход за "редкой разновидностью мексиканского енота", жившей у нее дома. Катя сильно подозревала, что мексиканский енот на самом деле был индейской крысой, которую всучили восторженной российской журналистке на шумном латиноамериканском базаре. Лариса взяла с Кати слово, что она будет ухаживать за Монтессумой как за собственным ребенком, многозначительно добавив, что тот обошелся ей в сто пятьдесят долларов. Кате ничего не оставалось, как согласиться и даже погладить недоделанную выхухоль, оскалившую мелкие неровные зубы.

Во-вторых, и это было главным, Игорь в очередной раз улетал по делам на Кипр. Все два года, что они были знакомы, им приходилось вести друг с другом затяжные бои вселенского масштаба. Катя скандалила и требовала к себе внимания, Игорь кричал, что у него срывается очередная трастовая сделка. Он на Катиных глазах уже сменил, по крайней мере, семь работ и даже успел побывать организатором культурных мероприятий международного фестиваля "Волжский базар". "Вот именно базар, – кричала Катя, – у нас не жизнь, а сплошной базар, и когда только все это кончится!" Игорь клялся в вечной любви, просил прощения, обещал исправиться, неделю-другую они жили в полном согласии, а потом все начиналось сначала.

Командировка на Кипр, неизвестно на какое время, совершенно выбила Катю из душевного и физического равновесия. Она то принималась бежать, то останавливалась и размахивала пакетом, где сидел царственный Монтессума, и ехидно улыбалась, слыша его противный писк, то садилась прямо на землю и снова начинала плакать.

Вынырнувшая из-за поворота машина ослепила ее фарами, и она застыла как вкопанная, вместо того чтобы отбежать в сторону. Машина резко затормозила. Катя ожидала яростных криков, проклятий на свою голову и патетических восклицаний типа: "Тебе что, жизнь надоела?!" Но мужчина, который подошел к Кате, ничего не сказал. Он посмотрел на ее зареванное лицо, опухшие губы и молча отвел в сторону. Катя от неожиданности выронила пакет на землю. Воспользовавшись ее минутной оплошностью, "разновидность енота" сиганула в кусты. И тут Катю словно прорвало, она бросила незнакомцу в лицо все, что думает о подругах, оставляющих страшных крыс на попечение друзей; о неверных сумасбродных мужчинах, которые носятся по всему земному шару в поисках непонятно чего; о мерзкой погоде, толстой директрисе гимназии и собственном одиночестве.

Выслушав этот монолог, мужчина отправился на поиски гордого животного. Катя присоединилась к нему. За двадцать минут прочесывания местных окрестностей она успела провалиться в канаву, порвать юбку и потерять одну туфлю. Тварь обнаружилась на дороге. Она сидела и с наслаждением наблюдала, как двое взрослых людей чуть ли не на карачках ползают, обследуя кусты, и обшаривают канаву. Увидев свою крысу, Катя издала победный клич и бросилась к ней с радостным восклицанием. Она два раза подбросила Монтессуму в воздух и чуть не расцеловала. Потом, в машине, мужчина расспросил Катю о ее работе и сказал, что решит все проблемы. Когда он предложил ей поработать в детективном агентстве, Катя от счастья чуть не свалилась с сиденья. Она кинулась обнимать мужчину, и они едва не врезались в трейлер, ехавший впереди. Так Катя и попала в "Белый гриф", даже ни разу не задумавшись, сумеет ли она там работать. Катя прекрасно знала, что если она захочет… А потом – ведь разглядел же ее ночной спутник в ней что-то такое, что решил помочь устроиться на работу, а значит, она сможет.

Но когда Кате дали фотографию человека, убитого в партере, она растерялась. То, что она увидела, было из ряда вон выходящим. Человек словно улыбался. Его гримаса была какой-то странной и нереальной. Это было чудовищно, противоестественно! Позже, успокоившись, Катя еще раз взглянула на фотографию. Ничем не примечательное лицо. Мужчина лет сорока, без всяких особых примет. Никто не явился его опознавать и не спохватился о нем. Человек ниоткуда.

* * *

– Не знаю, – Вячеслав Артемьевич в задумчивости поскреб подбородок рукой, – не знаю, правильно ли я сделал, поручив это расследование Муромцевой.

Алексей Николаевич Ярин, или, как его обычно звали в агентстве, Ярила, понимал, что шеф разговаривает сам с собой.

Зазвонил телефон.

– Я занят, – Конев в раздражении швырнул трубку на рычаг. – Ты как бы направляй ее, но вместе с тем прислушивайся к тем выводам, которые она сделает. Иногда взгляд со стороны, особенно в таких запутанных делах, очень помогает. Ты и сам знаешь это.

Вячеслав Артемьевич вышел из-за стола и пожал Ярину руку. Тот понял, что предстоящему делу руководитель "Белого грифа" придает большое значение. Задета его профессиональная гордость, и он жаждет смыть клеймо позора, допущенного агентством, а значит, и лично им. А для него, Ярина, это означало одно – надо сделать все возможное и невозможное, чтобы оправдать доверие своего шефа.

Сейчас Алексей Николаевич все реже и реже вспоминал свою прежнюю работу школьного учителя истории: буйных деток, нудного завуча, бесконечные придирки к программе и контроль над "учебным процессом". Эпоха перемен повергла его в тихое изумление, вскоре перешедшее в раздражение, а потом в меланхолию. Нет, он никак не вписывался в эту суматошную жизнь, не успевал идти с ней в ногу и поэтому все чаще спотыкался на тернистом пути и прихрамывал.

После смерти матери он жил один в двухкомнатной квартире недалеко от метро "Кузьминки", женат никогда не был, о чем, собственно говоря, почти не жалел. Он почему-то был уверен, что за него, тщедушного очкарика, никто не рискнет выйти замуж.

С годами он располнел, очки поменял на линзы, но по-прежнему был убежден, что рассчитывать на серьезный успех у женщин он не может. Он пробовал завести собаку, но ранние прогулки выводили его из состояния равновесия на целый день. В шутку бывший школьный приятель подарил ему небольшую ящерицу – сцинкового геккона. Тот прижился у него и даже получил имя – Ганнибал. Так дразнили самого Ярина в школьные годы за его пристрастие к историческим сочинениям древних авторов.

В агентство он попал почти случайно. Там работал сын соседки, и, как-то разговорившись с ним на лестничной клетке, Ярин пожаловался на невозможную жизнь. Сосед обещал помочь. К удивлению Ярина, о своем обещании он не забыл, позвонил и сказал, что тот может рассчитывать на место сотрудника аналитического отдела детективного агентства "Белый гриф". Алексей сразу согласился, понимая, что если бы не счастливое стечение обстоятельств, то он никогда бы туда не попал. Спасибо сыну Марии Васильевны, буквально вырвавшему его из топкой трясины, куда он медленно погружался. И теперь Алексей отдавал все свои знания и силы новому делу, благодаря которому у него в жизни словно открылось второе дыхание.

* * *

Катя прибыла в театр ровно за пять минут до начала спектакля. Ей захотелось окунуться в атмосферу "Саломеи" изнутри, увидеть со стороны своих будущих героев-актеров, с кем ей еще придется не-однократно беседовать и встречаться.

Все билеты были проданы, но она заверила стоявшую у входа билетершу, что идет по делу к Элле Александровне. С непонятным волнением Катя постучалась в дверь кабинета.

– Да? – Гурдина вскинула на Катю глаза и, узнав, улыбнулась: – С каким-то вопросом, Катюша?

– Спектакль посмотреть захотелось.

– Господи, что же ты раньше не сказала, я бы два билета дала. Как же ты прорвалась?

– Нахальством.

– Понимаю, сама такой в молодости была. Бери стул в холле и садись сбоку.

Сегодня Гурдина была одета в темно-зеленый летний костюм с короткими рукавами. Рыжие волосы стянуты черным обручем. Неожиданно она встала и взяла Катю за локоть:

– Пойдем, я сама отведу тебя.

– Элла Александровна…

– Да, – Гурдина отозвалась не сразу, казалось, она погрузилась в собственные мысли.

– Мне бы хотелось побеседовать с вашими актерами. Вы не предупредите их?

– Ты что, думаешь, они как-то причастны к тому… в партере? Ерунда! Впрочем, решаешь ты. Не волнуйся, я скажу им, чтобы они рассказали тебе все "чистосердечно и без утайки". Так, кажется, писалось в классических романах? Рудик, принеси стул даме!

Внезапно Катя почувствовала головокружение. "Наверное, я переутомилась", – подумала она.

– Если тебе что-то нужно, связывайся с Линой Юрьевной, она в курсе всего. – Гурдина улыбнулась Кате.

Молодой человек с тоненькими усиками, которого звали Рудик, принес стул и переминался с ноги на ногу, стоя рядом. Раздался мелодичный звонок, и открылся занавес.

На сцене все было необычно. Катя шепотом спросила у соседки название спектакля. "Жизнь Дориана Грея, рассказанная лордом Генри", – ответила та. Да, очарование Уайльда, бесспорно, царило на сцене. Но то, что в книге было чарующе легким, здесь – оставляло впечатление обморочного удушья. Но потом это впечатление рассеялось, и Катя полностью отдалась самому странному спектаклю из всех, какие ей приходилось видеть раньше.

Актеры передвигались по сцене в сполохах черно-красно-синего цвета. Их фигуры неожиданно высвечивались из темноты. Как приливы и отливы, на лицах сменялись гримасы боли, страха, отчаяния и чувственного наслаждения. Сам Дориан Грей двигался по сцене грациозно покачиваясь, как великолепный хищный зверь перед прыжком на свою будущую жертву. Казалось, он исполнял странный танец в одиночестве, медленно кружась перед зеркалом. Внезапно сцена погрузилась в темноту. Из зеркала вышел человек в длинном сером плаще. Это был мистический двойник Дориана. Они приникли друг к другу и пошли рядом в глубь сцены. Каждое движение Дориана мгновенно повторялось его зеркальным двойником. Это было так жутко и непонятно. Словно взору представали сращенные близнецы. Существо перекатывалось по сцене, заполняя собой все пространство. Те, кто стояли рядом или прикасались к нему, медленно опускались на пол. Их как будто опаляло тлетворное дыхание зловещего инкуба, не выдерживая которого они умирали. Но самое страшное было в конце спектакля, когда Дориан с силой оторвал от себя серого двойника. Его тело разом утратило свою пластичность. Каждое движение давалось с трудом. На лице Дориана выразилось непередаваемое отчаяние. Он подошел близко к рампе и зашатался. Это был человек, из которого ушла жизнь. Наконец его ярко-красные губы что-то прошептали, и он упал, прижимая левую руку к груди.

Домой Катя пришла в начале одиннадцатого. После спектакля ее потянуло побродить по Тверской. Но всю дорогу Катю преследовало видение инкуба, перекатывающегося по сцене с фантастическими декорациями. Непонятно, что они изображали. В центре сцены находилась черная арка с маленькими воротами, которые никак не мог открыть Дориан. Свернув в какой-то переулок, Катя разыскала скамейку и присела. Подняв голову, прямо перед собой она увидела дом с крохотными полу-круглыми балкончиками. И рисунок их ажурных прутьев напомнил ей арку на декорации спектакля. Она и не заметила, как поднялась со скамейки и сделала несколько шагов вперед. Из оцепенения ее вывел скрип входной двери. Женщина в длинном черном платье и рыжей шляпе вышла на прогулку с собакой. Катя никак не могла увидеть ее лицо. Края шляпы плавно опускались то влево, то вправо. Наконец ей удалось поймать взглядом изгиб темно-вишневых губ и небольшой шрам на подбородке. Длинная рука с пунцовыми ногтями белела в свете фонаря. Казалось, она плыла по двору отдельно от тела, как рыбка-лоцман впереди акулы. Кате очень хотелось обратиться к этому единственному человеку в безлюдном дворе, чтобы прервать затянувшуюся тишину, но она так и не решилась.

И вот сейчас Катя сидела в комнате и смотрела прямо перед собой в сгущающуюся темноту. Она чувствовала, как ее постепенно охватывал необъяснимый страх. Он проникал в нее исподволь, незаметно. Как будто она предвидела, что очень скоро ей придется столкнуться с чем-то непонятным, что заставит ее метаться в поисках разгадки и одновременно бояться увидеть в ярком свете то, что лучше оставлять в тени.

Глава 3

Наутро Катя почувствовала себя разбитой. Ночь была душной, не помог даже настежь распахнутый балкон. Заостренные листья "Клеопатры" слегка пожелтели. Вставать не хотелось, хотя на будильнике было уже десять. Катя надела сарафан и вышла на террасу. Сев на стул у парапета, она достала блокнот и стала по пунктам записывать в него все, что ей предстояло сделать.

1. Узнать поподробнее об Элле Александровне у театральных критиков, людей, которые ее знают и знакомы с ней.

Катя все-таки склонялась к мысли, что убийца – личный враг режиссера и захотел отомстить ей таким изощренным способом. Недоброжелатели – это одно, а враги – другое. Возможно, Элла Александровна в беседе с Катей не захотела называть конкретные имена, но шила в мешке не утаишь, тем более она сейчас – прославленный режиссер и находится на виду у театральной и околотеатральной публики. Сплетни и слухи – непременная аура любого известного человека.

2. Поговорить с актерами театра, расспросить их друг о друге, хорошо бы узнать биографии.

3. Еще раз обратиться в отдел информации агентства, может быть, что-то стало известно об убитом.

Катя увлеченно писала и поэтому не заметила, как перед ней вырос человек, и только когда тень упала на блокнот, Катя подняла голову.

– А, Василий Леонтьевич, добрый день.

Это был садовник, который постоянно ухаживал за цветником на террасе. Жители регулярно скидывались и платили ему приличную по нынешним временам зарплату.

– Увлеклась, Катюша?

– Да. – Катя захлопнула блокнот.

– Посмотри, как лилии расцвели. Вон там у столика – новые сорта. Закупил прошлой осенью на выставке, английские семена.

– Василий Леонтьевич, моя "Клеопатра" что-то пожелтела. Чем бы подкормить?

– Я посмотрю, Катюша, и принесу "витаминки" для твоей красавицы.

– Спасибо. – Катя задумалась. Ей почему-то вспомнилось лицо Дориана Грея с лилиями в руках. Страсть, тоска, безнадежность, пресыщенность. Господи, кто же его играл?

В подъезде Катя налетела на Харитоныча, несшего две сумки, в которых позвякивали бутылки.

– Опять тару не принимают, – сокрушенно сказал он, – и когда только Лужков порядок наведет…

– Будет он твоими бутылками заниматься, как же! – Катя выскочила на улицу и раскрыла большой зонт, спасаясь от солнца.

В Доме актерской гильдии, где Катя прикинулась журналисткой, собирающей материал для статьи об Элле Александровне, ей пришлось выслушать восторженные восклицания директора.

– О, Элла Александровна! – закатывал глаза грузный человек в ядовито-желтом костюме, потягивая пепси-колу из высокого стакана.

– Ну и к кому вы посоветуете мне обратиться, к каким критикам?

– Трудно сказать, сейчас мастерство театральной критики несколько упало. Конечно, и в нашем деле остались зубры, но, скажу честно, их мало. Об объективной, беспристрастной критике любой театральный режиссер или актер может только мечтать. Погоду в основном делает очень узкий круг людей. Мы называем их "особами, приближенными к императору". Каждый главреж, как император, имеет своих болонок. Он их подкармливает. Вы понимаете меня?

– В общем, да, – протянула Катя. – Вы говорите образно, но ярко.

Александр Виленович не почувствовал в ее голосе скрытой иронии и, достав из кармана большой платок с нежными цветочками по краям, стал вытирать им пот, стекавший по лбу крупными каплями.

– Все это очень сложно. Несчастные театры, аренда, нехватка спонсоров. У вас есть на примете хоть один?

Катя отрицательно мотнула головой.

– Вот видите, – грустно заметил ее собеседник, – так что театры…

– Ну так кого вы мне порекомендуете?

– Подождите. Ася! – крикнул он.

Полная женщина в цветастом платье выросла на пороге кабинета.

– Асенька, мне, пожалуйста, список критиков, пишущих об Элле Гурдиной.

– Скажите, а у Эллы Александровны, точнее, у ее театра есть свой круг постоянных критиков?

– Нет, Эллочка считает это безнравственным, вы знаете, она женщина определенных моральных принципов. "Если хорошо – то пусть они пишут, что хорошо, а если дрянь – пусть говорят об этом прямо. Мне не нужна дешевая лесть". Вы представляете, в наше время и такая позиция, – директор восхищенно развел руками. – Вы бы так смогли?

Катя неопределенно наклонила голову:

– Может быть.

Когда список был принесен, Катя сунула его в сумку и, прощаясь с Александром Виленовичем, подняла глаза. Прямо над стулом директора Дома актерской гильдии висел портрет Элеоноры Дузе. "Хорошо, что не президента, – подумала Катя, – или Луначарского, все-таки видно – человек культурный. Хотя бы Дузе от Бернар отличает, такому можно смело доверить защиту актерских интересов". В коридоре было пустынно. "Максим Переверзенцев, – Катя заглянула в список, состоящий всего из двух фамилий, – надо позвонить ему и в самые ближайшие часы нанести визит".

* * *

Максим Переверзенцев жил в маленькой двух-комнатной квартире с видом на грандиозную стройку. Он встретил Катю в темном коридоре и сокрушенно спросил:

– Второй бульдозер уехал?

– Что? – Катя, подходя к дому, перепрыгивала через кучи щебня, споткнулась и чуть не подвернула ногу. Поэтому она поминутно наклонялась и потирала больное место.

– Ударились? Я сам недавно просто провалился в какую-то яму. Столько было писем протеста, подписались все мы и жильцы близлежащих домов бесполезно. Банк строит дом для своих сотрудников. Против лома нет приема. Вот вы журналистка, может, как-нибудь поднимете общественное мнение? Правда, сейчас никто ни к кому не прислушивается, время такое – каждый за себя. Лозунг бросили: "Выживайте, думайте о себе, не надейтесь на государство". Кстати, очень опасный лозунг. Такое разобщение грозит в будущем катаклизмами. Надежда только на русскую духовность и культуру, да и то весьма слабая. Вот Бунин писал о похожей ситуации в своих "Окаянных днях"…

– Да, Бунин тонко все чувствовал…

– А вы читаете Бунина? Сейчас молодежь ничем, кроме компьютерных игр, не интересуется. Вот внук одного моего знакомого – купил какого-то "Тамагочи", компьютерную игрушку на брелоке, и целыми днями возится только с ним, даже свою любимую собаку забросил… Вы проходите в комнату, вот сюда, обувь не снимайте.

Максим Переверзенцев был одет в светлую рубашку свободного покроя и короткие, чуть ниже колен, домашние брюки. Буйная шевелюра и длинный балахон придавали ему сходство с Максимилианом Волошиным в Коктебеле.

Посреди комнаты стоял темно-коричневый рояль, а стены были снизу доверху увешаны книжными полками, книги лежали даже под столом, за которым восседал Переверзенцев.

– Так зачем же я вам понадобился? – Маленькие глазки Максима Алексеевича внимательно смотрели на Катю.

– Ну, в общем, я хотела поговорить с вами о театре "Саломея", об Элле Александровне. Ведь вы часто пишете о ней.

– Что значит – часто? – Максим Алексеевич вздохнул. – Ну кто интересуется театрами? Пресса в основном старается писать о политике и экономике, а жизнь простого человека с его повседневными интересами проходит мимо наших газет и журналов. Нет, конечно, есть и рубрики, и обзоры, но всего этого, поверьте мне, очень мало. Хорошие солидные газеты прогорают, на смену им приходят какие-то однодневки. А о чем пишут? Больше крови, насилия. На первой странице заголовок "Мать утопила собственного сына" или "Шестиклассник изнасиловал пятилетнюю девочку". Я даже покупать такие газеты не могу, в руки тошно брать, не то что читать!

– Свобода слова!

– А кому она нужна?

– Как по-вашему, театр "Саломея" действительно один из лучших в Москве? В чем суть новаторского метода Эллы Александровны? – Катя решительно достала блокнот и раскрыла его где-то посередине.

– Да… Элла… – Переверзенцев почесал в затылке. – Давайте с вами чайку сообразим, правда, жара дикая, хорошо коктейль пить на пляже, но, увы!

Максим Алексеевич вскоре явился со столиком на колесиках и, протягивая Кате чашку, спросил:

– Вы о театре пишете?

– Да нет, так, разовый репортаж, неизвестно еще – выйдет или нет, часто материалы по культуре летят чуть ли не накануне выпуска.

– Вот видите, что я вам говорил?! Несчастные мы люди!

Бублики напомнили Кате уже забытый вкус бабушкиных бубликов, которые та часто покупала в Елисеевском.

– Простите, я как-то забыл спросить, откуда вы, из какого издания?

– "Столичный курьер", – осенило Катю, – новое еженедельное иллюстрированное издание московской мэрии. Только-только выходить начали.

– А кто вам посоветовал написать об Элле Александровне?

– Никто, сама решила, ведь ей вручили премию "Божественная Мельпомена"!

– Да, все правильно! Но есть и другие интересные театральные коллективы.

– Но мне хочется написать о Гурдиной! Интересная женщина, интересный театр. Я была на спектакле по Уайльду, о Дориане Грее.

– И как? – Максим Алексеевич с интересом взглянул на Катю.

– Потрясающе! Я думала, что будет строго книжный спектакль, как иллюстрированный пересказ.

– Это у вас хорошее выражение – "иллюстрированный пересказ", надо запомнить. – Максим Алексе-евич откинулся в своем кресле.

– Да… а оказалось…

– А оказалось, это личный взгляд Гурдиной на красоту порока. Причем Уайльд был всего лишь отправной точкой. С таким же успехом она могла поставить маркиза де Сада. Кстати, ходят слухи, что она собирается репетировать "Жюстину".

– Любопытно!

– Знаете, – Максим Алексеевич неожиданно подмигнул Кате, – у нас, критиков, есть свои профессиональные секреты, не пишите лучше об Элле Александровне, честно говоря, она этого не любит. Ко мне она благосклонна, а к другим… Может случиться, вы неприятностей не оберетесь. Вот один как-то написал, так потом беднягу уволили, а через месяц он и вовсе погиб, не то из окна выбросился, не то в автомобильную катастрофу попал. Находился все время во взвинченном состоянии, не пережил увольнения. А театр у Эллы Александровны замеча – тельный, уж поверьте мне! И актеры великолепные, у нее свои секреты подхода к актерам, играют четким слаженным ансамблем, такое единение нечасто встретишь. Актер старается, какой бы он ни был, прежде всего тянуть одеяло на себя, ведь актеры большие индивидуалисты, это у них в природе заложено, поэтому добиться чувства единого ансамбля, единой команды, ох как непросто! Элле это удалось.

– Вы знаете, – Катя на минуту задумалась, – я смотрела "Дориана Грея" и, представляете, забыла, где нахожусь, как провалилась. Я как будто чувствовала запах кожи этого лондонского денди, аромат цветов, стоящих на столе в его спальне…

– Да, сильно действует. "Дориан" – волшебный спектакль. Он идет уже третий год, и всегда полные аншлаги! У Эллочки вообще всегда зал набит! Раньше в этом спектакле блистала Юлия Миронова, но она ушла. Это, кажется, вообще единственный случай. Уйти от Эллы Гурдиной! Но что-то не вышло, не сработались.

– А почему?

Максим Алексеевич вдруг словно спохватился.

– Да, наверное, что-нибудь женское. Юля – очень красивая актриса и яркая, а Элла Александровна сама у нас "царица", так что двум королевам в одном театре не ужиться. Театр… – задумчиво протянул Переверзенцев. Знаете, я когда-то сам мечтал стать актером, буквально бредил сценой, да не повезло, таланта – никакого.

Вихрь, гром и ливень, вы не дочки мне,

Я вас не упрекаю в бессердечье.

Я царств вам не дарил, не звал детьми,

Ничем не обязал. Так да свершится

Вся ваша злая воля надо мной!

– Это из "Короля Лира". Еще чашечку?

– Нет, спасибо. А чай хорош!

– Особый рецепт заварки. Научили в Англии. Если что – звоните. Не застанете в городе, звоните на дачу. Вот телефон.

Во дворе Катя разбежалась и перепрыгнула через яму. "Как трепетная лань, – подумала она, – скоро можно будет выступать на международных соревнованиях по прыжкам в длину".

Второй в списке стояла Ирина Генриховна Мануйлина. По телефону она говорила с Катей сухо и неохотно согласилась на встречу.

Ирина Генриховна готовила абитуриентку к поступлению в театральный институт, и поэтому появление Кати было очень некстати.

– Да, вы звонили, но обстоятельства изменились, впрочем, подождите десять минут.

Она провела Катю в крохотную кухоньку с квадратным столом, накрытым ядовито-салатовой скатертью. Над столом висели сломанные часы с кукушкой. Когда-то птица совершила свой отчаянный последний прыжок из домика, но забраться обратно у нее уже не хватило сил. Сложный механизм сломался, и кукушка навсегда широко раскрыла рот, вытянув тощую шею. На плите вовсю кипел чайник.

– Посмотрите пока журналы с моими статьями, – Ирина Генриховна подсунула Кате аккуратную стопку "Столичного театра".

Листая журналы, Катя то и дело натыкалась на статьи Мануйлиной, обведенные красным маркером.

По Катиным понятиям, прошло уже пятнадцать или двадцать минут, а Ирина Генриховна все не появлялась. Наконец Катя услышала приглушенные голоса и хлопанье входной двери. Она едва успела придать своему лицу выражение серьезной сосредоточенности, как в кухню влетела Мануйлина.

– Пройдемте в комнату. Правда, у меня там не очень прибрано. Готовлюсь к командировке в Италию. Пригласили почитать лекции по истории русского театра. – В ее голосе звучали легкие нотки превосходства.

Маленькая черноволосая Ирина Генриховна напоминала ракету, запущенную с космодрома.

– А вы откуда?

– Институт Гете, собираю материалы о наиболее интересных театральных коллективах столицы, заказали подборку мнений о "Саломее" и Элле Александровне.

– Ну и что немцев конкретно интересует?

– Вы знаете, Ирина Генриховна, честно говоря, меня не ставили в жесткие рамки, я могу и отказаться писать о "Саломее". Я вначале просто соберу материал как бы конфиденциально, а там посмотрю.

– Элла – интересный человек, очень интересный. Вы знаете, она, по-моему, единственный режиссер, который возник как бы ниоткуда, она ведь не коренная москвичка. Обычно в Москве процветают все-таки столичные режиссеры или те, которые руководили областными театрами. У Эллы нет ни того, ни другого. Она возглавляла какую-то самодеятельность в Твери, а потом поставила в Москве "Саломею" Уайльда, этот спектакль и стал ее визитной карточкой. Прекрасный спектакль. В нем и блистала впоследствии Юлия Миронова. Правда, она недолго поработала с Эллой, что-то разладилось у них. Элла – сильный режиссер диктаторского типа, работать с ней могут далеко не все… Возьмите мою статью за прошлый год, я там достаточно подробно писала о Гурдиной.

– Ирина Генриховна, а что за критик, который что-то не так написал о "Саломее" и его выгнали с работы?

– А это Касьянников Михаил. Между нами говоря, противный мальчишка. Закончил журфак, пролез в популярнейшую газету "Российский калейдоскоп". Стал работать, как мы называем, в жанре "разгребателей грязи": болтаться по презентациям да тусовкам, выискивать сплетни, а потом делать из них хлесткие статейки. Мы его не любили.

"Мы", очевидно, – подумала Катя, – "неприкасаемые и старейшие".

– Вы не дадите мне телефон Юлии Мироновой? Может быть, мне удастся поговорить с ней?

– Сейчас посмотрю. Юля, по-моему, переехала на другую квартиру. Да, вот, возьмите, только не ссылайтесь на меня, актеры не любят, когда дают их домашние телефоны. Если будете что-нибудь публиковать и цитировать меня, то покажите предварительно материал. Желаю успеха.

Когда Катя бежала вниз по лестнице (лифт не работал), ей показалось, что Ирина Генриховна несется за ней с журналами под мышкой с пожеланием цитировать ее на каждой странице. "Ну и господа театральные критики, размышляла Катя, стоя посреди миниатюрного дворика в окружении деловито копошащихся в песочнице детишек, – честолюбивы и самовлюбленны, как актеры, а может быть, и больше. Критик – это актер в квадрате", – философски заключила она.

После визита к Мануйлиной Катя решила пройтись по Арбату, благо он был в десяти минутах ходьбы. Она вышла к ресторану "Прага" и медленно двинулась вперед, увлекаемая пестрым людским потоком. "Странно, что такая яркая и честолюбивая женщина, как Элла Гурдина, не особенно жаловала прессу. Ей следовало бы поступить наоборот: окружить себя штатными перьями, прославляющими каждый ее шаг, и спокойно почивать на лаврах. Но она как бы отошла в тень и довольствовалась нечастыми публикациями. Что это удивительная скромность или?.. И все-таки один критик написал о ней нечто не совсем лестное, за что и поплатился своим местом. Немудрено, что у бедняги расшатались нервы и с ним произошел несчастный случай".

Вдоль Арбата нескончаемыми рядами тянулся импровизированный вернисаж. Тут же молодые художники рисовали прохожих. Рядом красовались изображения вечно сексуальной Мерилин Монро и разбитного парня Бельмондо. Светлые дома резко контрастировали с синими и зелеными козырьками магазинов и кафе. Казалось, неведомый строитель нахлобучил кепку на воспитанницу балетного училища и она растерянно замерла, не зная, как реагировать на столь грубый жест. Несмотря на приближение вечера, жара не отступала. Около Вахтанговского театра Катя набрела на золотой фонтан, который раньше не видела. Это была скульптура Турандот. Катя присела на прохладный парапет и опустила руку в воду, внезапно покрывшуюся ярко-красными бликами. Она подняла голову. Рядом с ней встала оживленно беседующая с подругой девушка в коротком алом платье. Катя резко выдернула руку из воды. Ей стало не по себе.

Проплутав по арбатским переулкам, Катя вынырнула к театру "Саломея". "Надо бы еще раз поговорить с Гурдиной", – подумала она.

В театре царила тишина. В холле Катя наткнулась на Лину Юрьевну, которая шла куда-то, держа в руках большую хрустальную вазу, наполненную водой.

– Здравствуйте.

– Добрый день. – Лина Юрьевна слегка натянуто улыбнулась.

– Я хотела бы поговорить с Эллой Александровной.

– Она немного приболела.

– Вы не дадите мне адрес? Я бы подъехала к ней домой.

– Сейчас позвоню ей, узнаю, в состоянии ли она вас принять. Ехать никуда не надо. Она живет в этом же доме, тремя этажами выше.

Лина Юрьевна поставила на пол вазу и направилась в сторону кабинета Гурдиной. Катя посмотрела ей вслед. Без сомнения, женщина невольно старалась походить на свою начальницу, те же рыжие волосы, многочисленные браслеты на руках, прямая спина. Но это была блеклая копия Гурдиной, словно ее рисовали уже высохшими красками.

Через две минуты Лина Юрьевна протягивала Кате стопку бумаг:

– Если нетрудно, занесите, пожалуйста. Квартира двадцать семь.

Маленькая однокомнатная квартира Эллы Александровны была плотно заставлена низкой мебелью: шкафчиками, книжными полками, двумя трюмо, стоявшими друг напротив друга.

Сама хозяйка лежала на диване, обложившись подушками. На инкрустированном столике стояли чашки и заварочный чайник, сделанный в виде двух-этажного домика с забавными голубыми окошками.

– Садись, наливай сама, кипяток под столом. Вот печенье, джем. Гурдина взяла в руки пиалу с маслинами. – Обожаю маслины, не хочешь?

– Нет, спасибо. – Маленькой серебряной ложечкой Катя положила в чашку сахар. – Расскажите об актерах, какие они.

Гурдина охнула: она попыталась принять полусидячее положение.

– Спина болит. Ну что ж, если это необходимо… Начну со старших. Рубальский Станислав Робертович – поляк, очень красивый старик, ему уже почти семьдесят, игра исключительной выразительности. Впрочем, он не профессиональный актер, но это между нами, на эту тему я предпочитаю не распространяться. Знаешь, пойдут всякие кривотолки, слухи: Гурдина берет непрофессионалов. У нас ведь любят из мухи слона делать. В Рубальском есть порода, старомодность в лучшем смысле этого слова. Он – как осколок другой эпохи. Станислав Робертович из потомственных польских дворян, где-то под Краковом даже сохранились остатки его родового замка. – Гурдина взяла со стола чашку и осторожно поднесла ее к губам. – Потом идет Женя Сандула. Амплуа героя-любовника. Красавец, жгучий брюнет. Считает себя просто неотразимым. Конечно, его время уже в прошлом. Такие мужчины пользовались бешеной популярностью у поклонниц лет десять-пятнадцать назад. Сейчас всем нравится тип Володи Машкова. Молодой, раскованный, сексапильный. Но Женя все равно хорош, этакий светский лев.

Гурдина протянула руку к пачке сигарет и закурила.

– Не могу жить без сигареты, просто наваждение какое-то. Знаю, что надо бросить, но не могу. Так на чем мы остановились? – Она взглянула на Катю, слегка прищурившись.

– На Жене Сандуле.

– Ах, да, Сандула. Затем идет наша молодая "поросль" – Артур и Рудик. Способные молодые актеры, правда, им пока не хватает практики, но это придет. А так они оба очень талантливы.

– Простите, а они не ревнуют друг к другу?

Гурдина расхохоталась:

– Это ты наслышалась дешевых сентенций, что актеры должны непременно ревновать друг к другу, скандалить, если им долго не дают хороших ролей, капризничать, дуться, требовать к себе внимания. Дорогая, это все уже вчерашний день, сейчас с актерами никто не носится. Если будут капризничать, их просто выкинут из театра, и они пополнят картотеку безработных. Всем нужны послушные исполнители режиссерской воли, ну и, конечно, индивидуальности.

– А как это может сочетаться одно с другим: послушные исполнители и индивидуальности? – не удержалась Катя.

– Это уже их проблемы. Хочешь жить, умей вертеться. Да… все изменилось. Лет сорок-пятьдесят назад актер был царь и Бог, с ним считались, ублажали, носились, особенно с талантливыми. Сейчас таланта маловато, но хороших ремесленников много, так сказать, общий уровень подтянулся. Поэтому хороший режиссер может вытянуть спектакль за счет литературного материала, сценического оформления, музыкального сопровождения, хореографии и так далее.

Гурдина неожиданно замолчала. Катя крепко сжала в руках миниатюрную чашку.

– Да, мысли скачут, вернемся к нашим баранам. Теперь – дамы. Анжела и Рита, блондинка и брюнетка, я выбирала их по контрасту. Одна – белокурый ангел, другая – черноволосый живчик, бесенок. Обе хороши и преданы театру. У Анжелы, пожалуй, побольше таланта, но зато Рита умеет держать паузы, концентрировать на себе внимание, а это иногда трудно дается даже маститым профессионалам.

– Блондинка и брюнетка, – повторила Катя, – а разве нельзя изменить внешность при помощи парика, грима?

Элла Александровна бросила на нее внимательный взгляд:

– Дело не в этом, дело в характере, заложенном природой. Часто внешность является отражением внутреннего мира. Когда мужчины влюбляются в блондинок, им бессознательно хочется чего-то нежного, кроткого. Неважно, что ангел оборачивается стервой: выбор сделан на уровне стереотипов. И наоборот, брюнетки сразу рисуются женщинами-вамп, этакими пожирательницами мужчин, нервными истеричками и психопатками. Эта иллюзия стара как мир, но мужчины часто попадаются на нее. Рита и Анжела удачно дополняют друг друга. И наконец, Лилия Георгиевна. Она пережила ужасное горе, у нее умерла дочь в возрасте пятнадцати лет. Зверски изнасиловали в парке, тело нашли только через два дня. Бывшая актриса Харьковского театра. Молчалива, но это понятно. Иногда не разговаривает ни с кем целыми днями. Но играет прекрасно. Муж – художник. Правда, они расстались.

От сквозняка дверь комнаты медленно раскрылась.

– Ну вот и все, – Гурдина резким движением потушила окурок в хрустальной пепельнице, сделанной в виде раковины. – Ты довольна моими объяснениями?

– Пока да, – Катя замялась, – но вы ничего не рассказали о себе.

Гурдина усмехнулась:

– Ну а что рассказывать, все так просто и обыденно. Где родилась, не знаю, воспитывалась в детских домах. Когда вышла в жизнь, то начала скитаться по провинциальным городам, потянуло в театр, сама играла немного, потом стала режиссировать, десять лет руководила самодеятельным театром в Твери, перебралась в Москву, и так пошло-поехало.

– Значит, родных у вас нет?

– Ни единой души, замужем никогда не была, да, по правде говоря, и не тянуло. Рубашки стирать и обеды готовить – это не для меня.

– И детей не было?

Лицо Эллы Александровны внезапно застыло.

– Нет.

Катя почувствовала нечто странное, но не могла дать этому никакого объяснения. Если бы она была суеверной, то сказала бы, что кто-то невидимый присутствует рядом с ними.

Часы, стоявшие в углу на высокой подставке, показывали около четырех дня. Такие часы Катя видела совсем недавно в одном из антикварных магазинов в центре Москвы. Сельская идиллия: кусочек луга, пастушка, которая прилегла на камень. К ее ногам ластится овечка. Пастушок поодаль играет на рожке. Пастушка чуть повернула голову. Ее портило какое-то жесткое выражение лица, раздвинутые в неестественной улыбке губы и круглые глаза-буравчики.

Гурдина опустила веки.

– Я ухожу. – Катя привстала со стула. – А почему у вас два трюмо?

– Комната маленькая, а так зрительно увеличи-вается пространство, дизайнерский трюк. Захлопни посильнее дверь, – донеслось до Кати в коридоре.

Оставшись одна, Гурдина осторожно сползла с дивана и подошла к зеркалу.

Неожиданно ей вспомнилось… медленное оце-пенение. Она словно проваливается в какую-то бездну. Из этого состояния ее выводит мягкий голос: "А теперь встань и подойди к зеркалу, что ты там видишь? Посмотри… посмотри внимательно…"

Глава 4

С Алексеем Николаевичем Яриным Катя дого-ворилась встретиться в два часа дня в кафе "Роза Азора". Тот позвонил утром и сказал, что директор агентства дал ему поручение работать с ней в одной связке. Поэтому Алексей предложил срочно встретиться, чтобы обговорить все вопросы.

В кафе было полно людей. Катя подперла щеку рукой и монотонным голосом принялась пересказывать то, что свалилось на нее в эти дни, а в заключение с отчаянием выпалила:

– Ничего не понимаю, ровным счетом ничего! – Катя с досады стукнула ложечкой о вазочку с мороженым, отчего та обиженно звякнула. – Я не знаю, что делать, Алексей Николаевич.

– Зови меня Алексеем и на "ты", к чему нам этот официоз.

– Дело мое – труба, – упавшим голосом сказала Катя.

– Так не бывает, обязательно должны быть какие-то зацепки, ниточки, которые в конце концов и выведут к желаемому результату.

– Представь себе, пока никаких! – закричала Катя.

С соседнего столика до нее донеслось сказанное громким шепотом: "Перебрала девочка". Она даже не сразу сообразила, что это относилось к ней.

– Давай рассказывай снова, все по порядку, не торопись. Бывает так: то, что тебе кажется несу-щественным, на самом деле – главное, и наоборот.

– Итак, я имею, – Катя начала загибать пальцы, – труп с театральным шарфиком на шее – раз. И даже кто убитый-неизвестно. Никакой информации в агентство не поступало.

Алексей кивнул:

– Да, это так. Убили длинной иглой, напоминающей шило. Подошли сзади и воткнули под лопатку. Мгновенная смерть. Человек ничего не успел сообразить. Отсюда непонятная гримаса, что-то вроде вымученной улыбки.

– Талантливый режиссер, который на дух не переносит прессу, – два, продолжала Катя. – Труппа разномастных актеров – три. Как они играют в одном спектакле – уму непостижимо. Ничего общего между ними, судя по описанию Гурдиной, нет.

– Ты с ними беседовала?

– Еще нет.

– Не откладывай. А что Гурдина рассказала о своих актерах?

– Немногое. Рубальский – родом из потомственных польских дворян, непрофессионал, но играет исключительно выразительно. Сандула герой-любовник. Артуру с Рудиком не хватает практики, но у обоих несомненные способности, – передразнила Катя Гурдину, – Рита и Анжела тоже не без талантов. Анжелу, впрочем, она выделила особо. Ну а Лилия Георгиевна – актриса Харьковского театра. Пережила ужасное горе, изнасиловали ее пятнадцатилетнюю дочь в парке и убили. Поэтому она замкнута и неразговорчива. Все.

– А тебе не кажется странным, что Гурдина ничего не сказала об их увлечениях, семейных радостях или трудностях? Ни-че-го.

– И что это, по-твоему, значит?

Алексей рассмеялся:

– Типичный образец эгоцентрика, сильной творческой личности, которая одержима своим делом, а все, что выходит за его рамки, напрочь отбрасывается. Судя по всему, актеры для Гурдиной всего лишь подручный материал, из которого она лепит то, что ей заблагорассудится. Еще один вопрос: почему все-таки от Эллы Гурдиной, выдающегося, как говорят критики, режиссера, ушла Юлия Миронова? Действительно ли это женские склоки или нечто большее? Я скажу в агентстве, чтобы за ней установили наблюдение.

– Ты знаешь… – Катя внезапно замолчала, вспомнив часы в комнате Гурдиной. Она хотела рассказать Алексею о том, что ее почему-то охватил неясный страх и тревога, но передумала. "Подумает, что я – неврастеничка с расшатанными нервами…" – Мне кажется, – задумчиво сказала она, – что я попала в театр марионеток. Меня с самого начала поразило ощущение чего-то нереального, искусственного: и этот японский сад, и водопад, и актеры, словно вырезанные из картона.

– Поверь, самое трудное, – кивнул Алексей, – проникнуться психологическими нюансами обстановки, отношений между людьми, тем, что сейчас называют модным словом "аура". Как только ты войдешь в эту струю, тебе будет легче ориентироваться и искать "своего" врага. Ты как бы постепенно вживешься в шкуру убийцы, начнешь понимать его мотивы и даже мысли.

До них донеслась вкрадчивая мелодия танго.

– Представь, что твой противник – партнер по танго. Ты танцуешь с ним в темноте и не видишь его лица, оно покрыто мраком. Ты сливаешься с ним в одном ритме, чувствуешь дыхание, угадываешь шаги, повороты. И начинаешь медленно воссоздавать его облик. Ну, как в детской игре – ощупываешь и гадаешь, кто бы это мог быть. Так происходит узнавание, а потом – озарение. Мгновенное, как фотографическая вспышка.

Наступило молчание.

– Да, задача у нас, мягко говоря, трудная, – продолжил Алексей. – Мы связались с милицией, никаких данных об убитом пока нет. Сигналов о пропаже человека, похожего на убитого, тоже не поступало. Как только что-либо станет известно о нем, мы сразу узнаем. А пока… остается ждать. Жаль, что у него не было с собой ни сумки, ни документов – словом, ничего, что могло хоть как-то указать на его личность. Как будто кто-то специально взял и все разом спрятал, чтобы никто не спохватился об убитом до поры до времени.

– Получается, что кому-то выгодно, чтобы этого человека не опознали?

– Во всяком случае убийце выгодна любая проволочка. Не установив личность убитого, мы не можем и строить гипотезы о том, кто является убийцей. То есть мы можем выдвигать предположения, но наше поле действия существенно сужено. Мы маневрируем на очень узком пятачке с минимальным набором фактов. Подытожим, что мы имеем на сегодня. Труп неизвестного мужчины сорока с лишним лет в сером костюме и светло-голубой рубашке. На шее – шарф из театрального реквизита. Что убийца хотел сказать этим? Может, он питал давнюю неприязнь к Элле Гурдиной и хотел таким образом ее напугать, шокировать? Ведь как-то достал он этот шарфик. Значит, или убийца имел доступ к костюмерной, или он украдкой забрался туда и стащил шарфик, пока никого не было. Забрался до начала спектакля или в другой день? На все эти вопросы хотелось бы скорее получить ответы. Это, возможно, приведет нас к разгадке или хотя бы к первым результатам расследования. Надо опросить заведующую костюмерной: пропадали у них раньше вещи или нет и есть ли возможность проникнуть туда постороннему лицу? Это одно направление. Другое – связано с самим театром. Надо первым делом найти тех, кто знал Михаила Касьянникова, узнать точно, отчего он погиб и как. А то, что ты говоришь о чувстве нереальности, которое тебя охватило в "Саломее", – это надо тщательно проанализировать. Может, за этим тоже что-то стоит?

– Мне кажется, стоит…

– И что?

– Страх. Когда я смотрела спектакль о Дориане Грее… Это не объяснить. Я уже говорила об этом с театральным критиком Максимом Переверзенцевым, что я, словно чудом, перенеслась на сцену, чувствовала аромат цветов, ветерок, скользивший по кудрям Дориана. Что это было? Я не могу объяснить.

– Пока и не надо. Всему свое время. Ладно, Катюша, звони. Вот мой телефон. – Алексей поднялся со стула и положил визитку на стол. – Ты сейчас куда?

Катя неопределенно пожала плечами:

– Посмотрю.

– Ну, давай.

Катя проводила глазами Алексея и задумчиво уставилась в пустой бокал, стоявший перед ней. В памяти неожиданно мелькнули пастушок и пастушка с холодными глазами.

"Господи, где я видела такие часы, как у Гурдиной, в каком магазине? Кажется, на Никитской… Надо обязательно пойти и посмотреть на них, наверное, редкая работа".

Указатель "антиквариат", прикрепленный к длинному металлическому стержню, блестел издалека. В антикварной лавочке, носившей название "Старинный менуэт", пахло кофе и пачулями. Узкая винтовая лестница вела на второй этаж. "Старинный менуэт" занимал четыре небольшие комнаты, плавно перетекающие одна в другую. Комнаты шли по кругу, и поэтому Кате, когда она быстро проходила по ним, казалось, что она вальсирует среди тонкого фарфора и темно-коричневых комодов.

Перед самым входом Катя посторонилась – выносили массивный буфет. Покупатель – сорокалетний мужчина со стрижкой "бобрик" что-то оживленно говорил светловолосой полной женщине, которая улыбалась и тихо вставляла отдельные реплики. Увидев Катю, они замолчали. Затем покупатель продолжал:

– Она говорит, что хочет только чип… – Он запнулся, достал из кармана джинсов смятую бумажку и прочитал по слогам: – "Чип-пен-дейл". Вот, представляете, зачем это ей?

– У вашей жены хороший вкус, – сказала его собеседница, продолжая улыбаться.

Они не обращали на Катю никакого внимания. Судя по всему, посетитель был частым гостем в антикварной лавочке. Женщина беседовала с ним как с хорошим знакомым.

– Спасибо вам, Генриетта Алексеевна, огромное спасибо.

Мужчина благодарно стиснул ей руку, но на лице женщины ничего не отразилось. Когда за посетителем закрылась дверь, женщина повернулась к Кате:

– Что вы желаете приобрести?

– У вас тут на прошлой неделе часы стояли в пейзанском стиле: пастушка и пастушок.

– Они уже куплены.

– Гурдиной? – встрепенулась Катя.

– Вообще-то мы не разглашаем имена своих клиентов, но это действительно была она. Она хотела купить что-то в прованском стиле, и эти часы напомнили ей детство. Вы ее знаете?

– Да, и эти часы я видела в ее доме.

Генриетта Алексеевна вопросительно посмотрела на Катю.

– Я посмотрю соседний зальчик.

– Пожалуйста. – Хозяйка антикварного магазина уже потеряла к Кате интерес и повернулась к ней спиной.

За день комната раскалилась. Горячий ветер врывался в распахнутое настежь окно и, тихо урча, сворачивался клубком на гардеробе, шелестя рулоном карты. Ветер обжигал губы, ласкал обнаженные плечи. Хотелось бросить все и уехать к морю. Катя раскрыла холодильник и достала оттуда банку пепси-колы. Ледяная струйка коричневой жидкости приятно охлаждала разгоряченное горло. Есть не хотелось. Прошедшие дни дробились, как стеклышки в детском калейдоскопе… Переверзенцев, Мануйлина, Гурдина… "Старинный менуэт"… Мысленно Катя перенесла Гурдину в антикварный магазин. Рыжие волосы упали на темно-коричневый комод. "Эффектная женщина, – вздохнула Катя, – но что у нее на уме и сердце? Кто знает. Что думают о ней актеры театра? "Они играют единым слаженным ансамблем", вспомнила она слова Переверзенцева. Но так ли все тихо и благополучно в "Саломее", как это кажется на первый взгляд? И почему ушла Миронова?"

Катя расправила клочок бумаги, на котором Ирина Генриховна карандашом нацарапала Юлин телефон, и набрала номер. Но дома никого не было.

Солнце отчаянно цеплялось за крыши домов, затопляя лавой оранжево-алого огня окна и узкую полоску неба над домами. Катя задернула штору. Стало немного прохладней. Она легла на диван и закрыла глаза.

До Юли она дозвонилась в десятом часу вечера. В чуть хриплом голосе звучала настороженность

– Но я уже не работаю в "Саломее".

– Знаю, но тем не менее нам надо встретиться. Я пишу о "Саломее". Вы играли там и поэтому…

– Хорошо, – перебили Катю, – завтра в одиннадцать утра в сквере около моего дома. Адрес Третья Владимирская улица, дом двадцать восемь. Вас устроит?

– Да.

Катя положила трубку и провела пальцем по щеке. Она была еще горячей.

* * *

На встречу с Юлей Катя опоздала на пять минут.

Пожилой мужчина с темно-шоколадной таксой кружил вокруг цветочной клумбы. Юля выглядела неважно. В глаза сразу бросалась неестественная бледность ее лица. Как будто она несколько дней не выходила из дома. В руках Юля вертела большую косметичку. Они присели на свободную скамейку.

– Я вас слушаю. – Официальный тон никак не вязался с ее милым, чуть пасторальным обликом. Пшеничные волосы небрежно падали на плечи, а в больших голубых глазах застыл холод.

– Я собираю материал о театре "Саломея", – начала Катя издалека, – и мне посоветовали обратиться к вам, потому что вы много играли в спектаклях Гурдиной.

– Не так уж и много. А кто вам порекомендовал обратиться ко мне?

– Максим Переверзенцев.

– А, Макс, – губы Юли тронула легкая улыбка, – воображаю, что он обо мне наговорил. Первая красавица и так далее.

– А вам это не нравится?

– Да нет, почему же, просто это все слова и штампы, а по-настоящему проникнуть в суть актерской игры умеют немногие. Я, например, ни разу не могла сказать про себя: "Ой, как здорово, как точно написано, прямо в цель попали!" Ну, вообще-то Макс не самый худший критик, по крайней мере, он доброжелателен, а это уже много значит в наше время.

– Вам нравилось играть у Гурдиной? – Катя не знала, как разговорить эту суховатую молодую актрису.

– Нет, – отрезала Юля, – поэтому я и ушла.

– Так в основе вашего ухода лежат сугубо творческие причины?

– Конечно, – Юля, казалось, была удивлена, – а какие же еще?

– Ну, намекали, что вы с Гурдиной не сошлись характерами.

– Чепуха. – Руки Юля держала на коленях. Она то сжимала их, то разжимала. – Элла Александровна – диктатор, как и положено быть режиссеру. Если актер не сходится характером с руководителем театра, такому актеру грош цена.

– А почему вы все-таки ушли из театра? – допытывалась Катя.

– Элла Александровна не делала ставку на индивидуальные качества актера, она хотела подчинить его общему ансамблю. Для нее целостность замысла была важнее актерской игры.

Юля достала из косметички сигарету и закурила.

– Вы знали такого критика – Михаила Касьянникова?

– Неприятный молодой человек… – Такса подбежала к ним и обнюхала Юлины брюки. – Лез куда не надо. Вся его работа как театрального критика сводилась к собиранию сплетен и слухов. Поэтому вышел какой-то конфликт, и его уволили. Потом говорили, что он, кажется, попал в автомобильную катастрофу… Ну, я точно не знаю, мне это не интересно.

В уголках Юлиных глаз залегли мелкие морщинки. "Сколько ей лет, гадала Катя, – двадцать два, тридцать?"

Немного помолчав, Юля добавила:

– Он, кажется, программу на телевидении готовил, что-то вроде "Знакомые незнакомцы". Хотел представить зрителям неизвестные факты из жизни наших деятелей культуры. Не успел.

– В том числе и о Гурдиной? – вскинулась Катя.

– Наверное. – Юля равнодушно пожала плечами.

– Сейчас молодых актеров в театре всего четверо, – словно разговаривая сама с собой, сказала Катя, – Анжела, Рита, Артур и Рудик. А знаете, вы очень похожи на Анжелу.

Юля рассмеялась:

– Что вы, это Анжела похожа на меня.

Катя почувствовала в этих словах непонятный намек и резко повернулась к Юле:

– Что вы имеете в виду?

Но поймать взгляд Мироновой ей не удалось.

– Ничего. Еще вопросы есть? У меня через час важная встреча.

– Вы сейчас где-нибудь работаете?

– Пока нет. Выбираю, прикидываю.

Безработная актриса – и ни тени обиды на бывшую начальницу, ни тени упрека. Странно. Неужели Юлия Миронова обладает таким ангельским характером? Катя не успела закончить свои размышления, как Юля поднялась:

– Извините, мне пора.

– Я еще позвоню вам.

– Вроде бы мы все обсудили, навряд ли я скажу вам что-то большее.

Порыв ветра взметнул Юлины волосы, и она, на секунду потеряв черты простодушной селянки, превратилась в воинственную валькирию из древнегерманского эпоса. Видение было таким отчетливым, что Катя даже прикрыла глаза, желая его продлить, запомнить. В Катины туфли забились мелкие камешки, и она осталась на скамейке вытряхивать их. "Кажется, она сказала мне что-то важное, а я не ухватила. Как же мне теперь "просеять" разговор и найти эти крупицы?" – думала Катя.

Машинально прокручивая в голове беседу с Мироновой, Катя подходила к своему дому и угодила прямо в объятия поджидавшего ее Игоря с огромным букетом лилий. Вкусы Игоря в отношении цветов были совершенно непредсказуемыми. Он мог купить большущий букет роз или одну орхидею, мог разыскать неизвестно где васильки или ландыши. А однажды он даже подарил ей карликовую сосну "бонсай", стоившую умопомрачительных денег, но Катя передарила ее Лариске, боясь, что "Клеопатра" будет отчаянно ревновать и сохнуть.

– Привет, чего не встречаешь? – Игорь подхватил ее на руки и стал кружить, целуя в нос, щеки, губы.

– Постой, постой, – закричала Катя, вырываясь из его объятий, – ты ничего не сообщил о том, что приезжаешь сегодня!

– Сюрприз, – захохотал Игорь. – Но тут не я один битый час тебя дожидаюсь, еще одна твоя ученица торчит в подъезде.

Бледная девушка лет шестнадцати шагнула к Кате.

– Я ей так и говорю, – жизнерадостно восклицал Игорь, – чего торчишь, приходи на экзамен завтра. Иди Васка Гаму учи с проливом Лаперузы.

– Здравствуйте, вы Катя? – Девушка говорила тихо, проглатывая слова и не поднимая на Катю глаз.

– Да.

– Я сестра Михаила Касьянникова, меня к вам Алексей Николаевич направил.

– Игорь, бери ключи и поднимайся в квартиру. Я скоро приду, расскажу все потом. Пройдемте на террасу, там никто не помешает, – предложила Катя девушке.

Запах фиалок и роз плыл в горячем воздухе. Второй стул Катя нашла в углу террасы.

– Не знаю, чем я могу вам помочь, – начала девушка.

– Скажите, Михаил… – Катя запнулась, – перед своей гибелью что-нибудь говорил вам, ну, что его тревожит, волнует?

– Он ужасно переживал, когда его уволили, такой для него был удар. Но за месяц до смерти он нашел место в газете "Русские ведомости". А потом… его автомобиль врезался на повороте в дерево, что-то случилось с машиной…

– Говорят, он делал какую-то программу на телевидении, "Знакомые незнакомцы", где хотел представить деятелей культуры в неожиданном свете.

– Да, я знаю. Он любил отыскивать неизвестные факты из жизни знаменитых людей.

Катя задумалась. Конечно, сестре не скажешь, что ее брата считали пронырой и хамом. Человеком, который собирал сплетни и вообще любил "жареное".

– Кстати, как вас зовут?

– Оля.

– Скажите, Оля, а не осталось после Михаила каких-нибудь записей, набросков?

– Я посмотрю, я пока не разбирала его бумаги. Он ведь снимал комнату, а я жила с матерью. Его вещи мы перевезли, но… – Девушка заплакала.

– Не надо, Оля, этим вы уже никому не поможете, – тихо сказала Катя. Я вас очень прошу, если найдете какие-нибудь бумаги Михаила, отдайте мне их на время, потом я вам все верну. Договорились?

Девушка молча кивнула.

– Смотрите вниз, там ступеньки, – крикнула Катя вслед Оле, спускающейся с террасы.

– Явилась, явилась, я уже чуть не уснул. – Игорь задернул штору и сел в кресло.

Наступило молчание. Наконец он не выдержал:

– Ты чего такая притихшая, что-то стряслось?

– Да, в общем, ничего, – отозвалась Катя. Она уже облачилась в домашний летний костюм: короткую белую маечку и белые шорты. Тапочек Катя летом не признавала и поэтому разгуливала по квартире босиком.

– А у меня сюрприз для тебя, но сначала поешь: вот салат оливье, вот пицца, горячая. Я им так и сказал, что мне погорячее, чтобы не возиться с подогревом.

Игорь уже давно питался исключительно в американском стиле: чизбургеры, биг маки, картофель фри, и все запивалось пивом или кока-колой. Что такое традиционный обед, он и не догадывался.

Катя вяло подцепила вилкой кусок пиццы:

– С креветками?

– Твоя любимая.

Игорь немного похудел и сильно загорел. Для москвичей, только-только начинающих покрываться бледным загаром, он выглядел вызывающе-курортно.

– Решил развеяться в Москве, дай, думаю, навещу первопрестольную. Игорь подсел к Кате на диван и положил руку ей на плечо. – Да что с тобой в самом деле? Выкладывай!

– У меня сейчас новая работа, сложная очень, не все получается – можно сказать, ничего пока не получается, поэтому и настроения нет.

– А что там, очередные детишки-сорванцы?

– Я теперь работаю в детективном агентстве.

Игорь принялся хохотать. Он трясся минут пять, по-ка не сполз с дивана, держась обеими руками за живот.

– Ну, Шерлок Холмс или как там, такая старая нафталиновая дева?

Катя искоса посмотрела на Игоря. "Подумать только, а ведь когда-то закончил философский факультет МГУ". Правда, он поступил туда по одной-единственной причине – именно на этом факультете работала его дальняя родственница. Особой склонности к философии за два года Катя в нем не заметила.

– Ничего смешного, – отрезала она, – это лучше, чем болтаться по свету из одной фирмы в другую.

– Ну ты даешь, сравнила! У меня бизнес, тонкая работа, а это что – с лупой ползать в поисках отпечатков пальцев?

– Давай не будем об этом, а то поссоримся. Другой был бы рад за подругу, а у тебя одни насмешки.

– Оставим, оставим. Да, чуть не забыл, – Игорь поднялся с пола и прошел в коридор. Вернулся он с большим белым конвертом в руках. – Возьми.

– Что это?

– Открой.

В конверте лежала турпутевка на два дня в Стамбул. От радости Катя вспыхнула.

– Это мне, то есть нам?

– Угу, а кто целовать будет?

– Ой, а что там у нас пригорает? – Катя потянула носом.

– Черт, поставил в духовку котлеты по-киевски и забыл.

Через пять минут они хохотали над подгоревшими котлетами, от которых шел пар.

– Игорь, – Катя схватилась за голову, – что же ты не предупредил заранее? У меня даже купальника нет!

Теперь Катя прекрасно понимала, почему весь мир охватила настоящая лихорадка путешествий. Тебя словно омывает гигантская волна новых ощущений, запахов, красок. Волна накрывает тебя с головой, ты весело барахтаешься в ней, и вдруг приходит озарение: ты не хочешь отлива, тебе нравятся эти купания, когда замирает сердце от чего-то неизвестного и волнующего.

В Стамбул Катя ехала с опаской разочарования, все-таки Турция – родина российских "челноков". Но эти два дня показались ей сказкой из "Тысячи и одной ночи". Чем запомнился Стамбул? Нежно-опаловым небом и темными силуэтами минаретов, карнавальным базаром, причудливыми украшениями, щедро выброшенными на прилавки. Игорь купил ей в подарок узорный золотой браслет, и Катя все время вскидывала вверх руку, любуясь им.

Вечером они закатились в ресторан, где пере-пробовали почти все экзотические блюда, а потом, притихшие, смотрели танец живота, исполняемый черноволосой турчанкой. Уже поздно ночью в номере Катя со смехом пыталась подражать ей, но никак не получалось, а она все пробовала и пробовала, пока Игорь не подхватил ее на руки и не отнес на кровать. Оживленная, переполненная впечатлениями, Катя все пыталась ему что-то рассказать, но то замолкала на полуслове, то смеялась. "Молчи", – хрипло сказал Игорь. Он не любил, когда она говорила в такие минуты, и Катя, улыбаясь, покорно закрыла глаза.

Дальнейшее Катя помнила смутно. Как они приехали в Москву, как Игорь ловил такси, а она стояла под зонтом, смотря на льющиеся потоки дождя. В машине она задремала, положив голову Игорю на плечо. Потом Катя почувствовала, что ее положили на диван и подоткнули с боков одеяло. "Спасибо, Игорь", – хотела сказать она, но тяжелый язык не повиновался ей. В голове завертелись минареты, узкие черные кувшины, смуглые лица, и Катя стремительно провалилась в долгожданный сон.

* * *

Телефон звонил долго и настойчиво. Катя с трудом оторвала голову от подушки.

– Алло!

– Это Ярин. Юлия Миронова убита.

Сон мигом слетел с Кати.

– Открыт газ, представлено как самоубийство, никаких улик, но я не сомневаюсь, что ее убили.

Катя уже села на постели, откинув подушку в угол. Только сейчас до нее стал доходить весь ужас случившегося.

– С тобой хотели связаться, но дома никого не было.

– Я уезжала к родственнице в деревню, – невнятно пробормотала Катя. Не говорить же в такую минуту, что развлекалась в Стамбуле.

– В следующий раз предупреждай, если будешь отлучаться, хотя бы и на день. А то начальству все это может сильно не понравиться. Это мой, так сказать, дружеский совет.

– Хорошо.

– Я сейчас приеду и расскажу, что удалось установить.

Холодный душ быстро прогнал остатки сна. Катя подобрала с пола пачку сигарет, забытую Игорем, и с раздражением бросила ее на тумбочку в коридоре.

Хэппи уик-энд кончился, очередная труба бизнеса позвала Игоря в дорогу, и он растаял, как "мимолетное виденье", с пожеланием Кате "не хандрить" и "держать выше голову, так как у них все идет замечательно". "Что "замечательно"? – думала Катя. – Вообще-то я живу, как в мире сплошной иллюзорности, иногда мне кажется, что Игорь ненастоящий, иногда – что это я сама призрак".

Катя не удержалась и взглянула на себя в зеркало. "Призрак" был отнюдь не бледным созданием, наоборот, щечки налились нежно-персиковым румянцем, а в глазах появился озорной блеск. Два дня в Стамбуле не прошли даром. "Что это я? – спохватилась Катя. – Сейчас Алексей придет, а у меня в голове посторонние мысли". Открыв холодильник, Катя ахнула – он был совершенно пуст. "Человек придет, а я кроме чая или кофе ничего ему и предложить-то не смогу", – терзала она себя.

Алексей стоял в дверях с большой коробкой печенья.

– Проходи. На кухне – легкий беспорядок, но ничего, я собиралась в деревню и очень торопилась.

– Конечно, ничего, – успокоил ее Алексей. Он хорошо знал трогательную привычку москвичей сваливать беспорядок в квартире на форс-мажорные обстоятельства. Можно было подумать, что каждый день на Москву обрушивается то наводнение, то восточно-азиатское цунами. Один его знакомый еще в советские времена завел по-пижонски две раковины, в одной из которых постоянно высилась пизанская башня тарелок и чашек, а другая использовалась по прямому назначению. Когда Алексей только что познакомился с ним, то он вначале добродушно отшучивался: "Вот, не успел помыть, замотался с аспирантскими делами", потом дела, связанные с написанием диссертации, сменились более прозаическими и не столь возвышенными, вроде: "Всю Москву обегал в поисках лекарства для мамы", а впоследствии выдавалось и вовсе неудобоваримое: "Не успел с похмелки".

Посмотрев на Катю, Алексей не удержался от того, чтобы не съехидничать:

– И в какой ты была деревне: на греческом архипелаге или на юге Франции? Блестишь и сияешь. От поездок к теткам в Бобриково или Василисино так не выглядят.

– Каюсь, Алексей, каюсь, – отозвалась Катя, – ездила в Стамбул развеяться от театральных убийств, думаю, дай-ка на два дня отвлекусь.

– Театральные убийства, – присвистнул Ярин. – Это ты хорошо подметила, убийства действительно какие-то театральные: актер заколот ненастоящим кинжалом, поэтому хочется крикнуть: "Вставай, старина, ты чего лежишь, мы-то знаем, это все понарошку". Но актер не встает. Ты подходишь к нему и видишь, что бутафорский кинжал кем-то заменен на стальной, и то, что казалось липкой краской, разлитой на полу в целях большего правдоподобия, на самом деле – натуральная кровь. И вот до тебя начинает доходить вся изощренность этого преступления.

– Бери, – Катя протянула ему кофе. – Но почему Юля, ведь она уже давно не работает в театре Гурдиной…

– А ты знаешь, – перебил ее Алексей, – безработная актриса, оказывается, не испытывала нужды в деньгах, у нее была шикарная "ауди", в квартире обнаружилась приличная сумма денег в валюте, хотя сама квартира была достаточно скромной, она ее снимала. Юля приехала в Москву семь лет назад, окончила театральное училище, работала у Милькина, потом перешла к Гурдиной. И вот встает вопрос: а на что же жила Юля и где она брала деньги?

– Может, богатый поклонник, сейчас это модно – иметь спонсора.

– Все опрошенные в один голос говорят, что Юля никого не имела, то есть не то чтобы она была, ну… – Алексей запнулся, – холодной женщиной, просто очень честолюбивой и целеустремленной: кроме карьеры, ее ничего в данный момент не интересовало.

– И тем не менее она уходит от Гурдиной, самого модного и популярного режиссера Москвы. Как совместить одно с другим?

– Не знаю.

– Алексей, а что с тем человеком, которого убили в театре, никаких позывных? Не с луны же он свалился в самом деле.

– Не с луны, но это доказывает одно – человек он был одинокий. Ну, сама посуди, семейного давно хватились бы: жена, дети… и, наверное, он не москвич: провинциального покроя пиджак. И кто бы из москвичей появился в театре в такую жару в пиджаке? Никто, а он пришел, потому что приехал в нем.

– Несчастный поклонник таланта Эллы Гурдиной. Приехал из провинции, пошел в театр, и его убили, просто бред. И как его только угораздило билеты купить, ведь их распродают за два-три дня, а то и за неделю.

Алексей посмотрел на Катю, она на него, в голову им пришла одна и та же мысль – они вскочили и ринулись к выходу.

– Подожди, – кричала Катя, – я хоть ключи возьму.

Пожилая кассирша смотрела на них с явным подозрением. Мужчина, взмокший от жары, с нелепой папкой в руках, и девушка в коротком платье.

– И о чем я должна с вами говорить? – Ее глаза перебегали с Алексея на Катю.

– Вы не помните, как вы продавали билеты две недели назад? На спектакль "Сон Шекспира в летнюю ночь".

– Прекрасно помню, все билеты были проданы за неделю, спектакль отличный, очень популярный и идет редко.

– Ну а мог человек прийти и сразу купить билет?

– Я же вам русским языком говорю, что билеты были распроданы заранее. Неужели непонятно?

– Мы расследуем дело об убийстве, – осадил ее Алексей, – по личной просьбе Эллы Александровны, поэтому давайте без колкостей.

– Хорошо. Еще вопросы у вас ко мне есть?

– Послушайте, – осенило Катю, – а случаи возврата билетов бывают?

– Крайне редко.

– Ну а в этот день были?

Кассирша задумалась.

– Не помню, по-моему, да… или нет. Был, был, – облегченно махнула она рукой. – Кто-то вернул один билет. Не смог пойти. Приехал мальчик и передал билет.

– Значит, вы его и продали? – Алексей заметно нервничал.

– Ну да, конечно.

– А вы не помните этого человека? – Алексей достал из кармана рубашки фотографию и протянул кассирше.

Женщина наморщила лоб:

– По-моему, это был он, уже спектакль начался… Да-да, он, повторила она более уверенно, – он подошел, а я собиралась уходить, у меня оставался один этот билет, вообще-то я сижу иногда больше для порядка, потому что часто билеты уже заранее проданы. Он вошел с большой сумкой.

– Сумкой? – в один голос воскликнули Алексей и Катя.

– Да, с сумкой, что-то вроде дорожной, и спросил, нет ли… я ему и сказала: ваше счастье – один билет остался. Он остановился, как бы раздумывая, а затем решительно направился ко мне и купил билет. Он еще спросил меня, когда спектакль кончится. А я удивилась, ведь известно, что спектакли идут не меньше двух часов, но, похоже, он им и не интересовался. Вот и все.

Катя и Алексей замолчали, ошарашенные услышанным.

– Что-нибудь не так? – насторожилась кассирша.

– Да, не так, – выдавила Катя, – нет-нет, вы все сказали, вы помогли нам… – И Катя глазами показала Алексею на выход.

Они проплутали между домами и, найдя какой-то обломок скамейки, плюхнулись на него.

– Слушай, ну и идиоты мы все. – Катя с яростью вертела ключи на указательном пальце. – Никто и не догадался поговорить с кассиршей.

– Все решили, что она вряд ли запомнит одно из лиц, которые мелькали перед ней в тот вечер, и никому не пришло в голову, что билеты были распроданы и человек мог попасть на спектакль, только если ему улыбнулся счастливый случай. И где теперь, интересно, эта сумка? Кто-то ведь успел ее взять.

– Алексей, – выдохнула Катя, – он приехал не из-за спектакля, вспомни, как говорила кассирша: он спросил, "нет ли…", а она ему про билет. А он, наверное, хотел спросить, НЕТ ЛИ КОГО-ТО В ЭТОТ МОМЕНТ В ТЕАТРЕ. Поэтому он и раздумывал, брать ему билет или нет, он приехал ИЗ-ЗА КОГО-ТО и этот КТО-ТО МОГ БЫТЬ ТОЛЬКО АКТЕРОМ.

– Точно, он и решил посмотреть на него как зритель – из партера.

– Господи… – От возбуждения Катя сильно взмахнула рукой, и ключ, описав плавную дугу, приземлился где-то на ветвях сучковатого дерева, под которым они сидели. – Ой, вот растяпа.

– Достанем. – Алексей уверенно ступил ногой на сук, который подозрительно затрещал под ним.

– Не надо, – Катя схватила его за брючину, – подзовем какого-нибудь мальчишку, он и слазает.

– Ты думаешь, современные мальчишки так уж охотно будут лазить за чужими ключами? – иронично спросил Алексей.

– Ну, не знаю, попробовать-то можно.

Как завороженные, они уставились на подъезд. Но оттуда выходили явно неподходящие кандидатуры для ловкого марш-броска по разлапистым веткам. Вначале выплыли две бабульки с карликовыми пуделями одного окраса, потом появилась молодая мамаша с чадом в коляске, затем небритый тип с мобильным телефоном возле уха. Катя рванула было к нему, но Алексей успел схватить ее за руку.

– Ты что, ненормальная, – прошептал Алексей. – Он с тобой и разговаривать-то не станет.

Катя что-то пробормотала в ответ. Алексей смог уловить только отдельные слова: "мужское благородство" и "помощь даме". Но потом, поняв нелепость собственных доводов, Катя замолчала и с еще большим воодушевлением уставилась на подъезд, ожидая бойкого Тома Сойера, который с радостью ринется на дерево по одному ее сигналу. Подобие фантазии Марка Твена появилось только через полчаса. Катя махнула ему рукой, но тот не сдвинулся с места, что-то сосредоточенно жуя.

– Иди, – подтолкнул ее Алексей, – ты думаешь, он подойдет к тебе сам?

– Мальчик, ты не мог бы помочь? – бойко начала Катя, но под строгим взглядом плотного крепыша ее решимость быстро таяла, как снежный ком весной. – Там, на дереве, ключи застряли, – уже упавшим голосом закончила она.

Наступило молчание.

– Ну что?

– Тридцать рублей.

– Да… ну…

– Меньше не возьму, риск свалиться, да и высота… – пробасил крепыш.

Катя едва удержалась от звонкого подзатыльника. "Ну что ты хочешь? подумала она. – Эпоха дикого капитализма в действии. За все надо платить, не умеешь лазить по деревьям – раскошеливайся".

Глава 5

Прежде чем проводить опрос актеров, Катя выписала на отдельном листочке их фамилии, а напротив каждой поставила вопросительные знаки, которые обвела легкомысленными цветочками. Почему-то у нее было хорошее настроение.

Что надеть, Катя не знала. Наконец, перерыв весь гардероб, остановилась на бабушкиной темно-красной бархатной юбке и гипюровой кофте. На голову Катя нацепила соломенную шляпку, а через руку перекинула ридикюль. На улице немного похолодало, и можно было, не опасаясь косых взглядов, выйти в таком наряде. "Актеры отпадут", – непонятно почему, решила Катя.

На улице на Катю оборачивались и шептались за ее спиной. Она расслышала только, что ее приняли за ирландку, потому что в эти дни в Москве проходили дни ирландской культуры. "Посмотри, наверное, она с костюмированного представления, оно только что закончилось, передавали по радио. Какая стать и внешность благородная", – услышала Катя позади себя женский голос. В ответ кто-то пискляво протянул: "Да ничего особенного, подумаешь, иностранка задрипанная". Катя хотела было возмутиться и обернуться с негодующим видом, потом передумала и лишь выше задрала голову. "Наших в любой толпе по хамству узнаешь, – рассуждала она сама с собой, лишь бы нагадить да человеку настроение испортить, будь то иностранец или свой несчастный соотечественник".

Еще издали, подходя к театру "Саломея", Катя залюбовалась им. Как это она раньше не заметила, что вход оформлен в виде раковины, а фонарь, висящий над дверью, напоминает маленькую жемчужину.

Увидев Катю, Лина Юрьевна испуганно отшатнулась:

– Вы к кому?

– Это я, Катя Муромцева из "Белого грифа", разве вы меня не узнали? Катя сняла шляпу и тряхнула волосами.

– А, – Лина Юрьевна облегченно вздохнула, – я уж подумала…

– Что? – поинтересовалась Катя.

– Да тут одно время какая-то сумасшедшая повадилась бегать к нам, букеты дарила, на шею мужчинам бросалась, даже туфли воровала, говорила, что на память, но, по-моему, ей просто не в чем было ходить. Она тоже носила яркую бархатную юбку, причем в любую погоду, и соломенную шляпу.

– М-м-м, понятно.

– Эллы Александровны нет, будет только вечером.

– Да нет, я не к ней, я хотела бы побеседовать с вашими актерами, у нас с Эллой Александровной была на этот счет договоренность, вы не возражаете?

– Пожалуйста, – Лина Юрьевна прошла вперед. – Это гримерная Рудика, располагайтесь, сам он придет через час, вот ключ, если захотите выйти… закройте ключом дверь обязательно.

– Хорошо.

Оставшись одна, Катя с любопытством осмотрела малюсенькую комнатушку, где находились кресло, стул, две полки и старое, немного потрескавшееся по углам трюмо с выдвижными ящичками. Обои в клетушке были нежно-салатового цвета.

На самом верху, почти под потолком, располагалось окно, больше напоминающее форточку. "Как же Рудик тут не изжарится, вентиляции никакой, окошко маленькое". Внезапно Катя подошла к двери и заперла ее изнутри. "Если спросят, зачем я это сделала, скажу, что захотелось вздремнуть, поэтому и закрылась, чтобы не мешали". Затем Катя быстро выдвинула ящички один за другим. В них лежали старая пудреница, бежевые тени, пустой флакон из-под духов, накладные усы, сломанный десертный нож, театральные программки и женский носовой платок со следами губной помады. Все.

Катя аккуратно сложила вещи в том порядке, в каком они лежали, задвинула ящички и подошла к полкам. Они были почти пусты. Стопкой лежали несколько книг по психологии и руководство по составлению икебаны. Рядом валялась фарфоровая собачонка с отломанным ухом. Катя вспомнила, что ее вертела в руках Гурдина, когда Катя встретилась с ней в первый раз. "Но как она попала сюда? Может быть, Эллу Александровну связывают с Рудиком отношения и другого порядка – личностно-интимные?"

Катя на цыпочках подошла к двери и открыла ее. Затем осторожно выглянула в коридор. Никого. Прошла несколько шагов по коридору, увидела какую-то дверь, толкнула ее – и растерялась. Все стены этой комнаты сверху донизу были увешаны удивительными масками. Казалось, на них застыли различные выражения: страха, ужаса, удивления, восторга. Большинство масок были мужскими, но в углу висело и несколько женских. Блондинка с распущенными волосами, гордая королева в короне, отталкивающего вида старуха… На какую-то долю секунды Кате стало страшно. Она повернулась и с силой рванула дверь на себя, но замок, видимо, случайно защелкнулся, дверь не поддавалась. "Что делать, господи, не кричать же!" – лихорадочно размышляла Катя. Неожиданно она заметила еще одну дверь. С опаской Катя повернула ее ручку и заглянула в чуть приоткрывшуюся щелку. Это была, должно быть, костюмерная. Платья, камзолы, костюмы висели в два ряда. Здесь же на длинных фиолетовых стержнях высились парики и слегка колыхались нежно-голубые ленты.

Катя вошла туда. Костюмерная была не закрыта и выходила прямо в холл. Катя с облегчением вздохнула и одернула свою бархатную юбку. Она вся была осыпана какой-то бронзовой пудрой.

В буфете на стенах висели карнавальные маски, бинокли, изящные лорнетки и засушенные цветы. Там никого не было. Катя присела на черный стул и задумалась. "Зачем столько ужасных масок, словно я попала в королевство кривых зеркал? И голубые ленты на париках, на полу, на окнах вместо занавесок?"

– Вам чего? – Буфетчица появилась перед Катей внезапно.

– А что у вас есть?

– Все.

– Ну, тогда жюльен и бутерброд с красной рыбой. Да еще чашку кофе и апельсиновый сок.

– Подождите десять минут.

Перекусив, Катя решила, зря не теряя времени, переговорить с заведующей костюмерной. Все равно до прихода Рудика оставалось еще порядочно времени. Худая женщина в темных очках сидела вместе с Линой Юрьевной в небольшой комнате и пила чай.

– Присаживайтесь, – Лина Юрьевна махнула Кате рукой.

– Спасибо, я только что поела в буфете. Вы не могли бы свести меня с костюмершей? Она сейчас в театре?

– Да вот она, – кивнула Лина Юрьевна на свою соседку, – Антонина Николаевна.

– Катя.

– Оставляю вас.

Когда дверь за Линой Юрьевной закрылась, Катя села напротив костюмерши.

– Скажите, пожалуйста, кто имеет доступ к костюмерной?

– Не поняла.

– Ну, кто может туда свободно войти и взять любую вещь?

Антонина Николаевна задумалась.

– Вообще-то костюмерная закрывается на ключ, но, когда посторонних в театре нет, она бывает открытой.

– То есть любой из актеров может зайти туда и что-нибудь взять?

– Да. А что вы имеете в виду?

– На шее убитого висел голубой шарфик из вашей костюмерной. Кто мог его взять? Только кто-то из актеров и работников театра?

Антонина Николаевна сняла темные очки и положила их перед собой на стол. В ее серых глазах читался испуг.

– Не совсем. Теоретически мог зайти и взять любой человек, хорошо знакомый с внутренним расположением комнат в "Саломее". Могло быть и так.

– А мог кто-то из своих…

Костюмерша кивнула.

– Раньше какие-нибудь вещи пропадали из костюмерной?

– Нет, – она запнулась, – если не считать того, что куда-то запропастился бархатный берет эпохи Возрождения.

– Возрождения? – поразилась Катя.

Антонина Николаевна рассмеялась:

– Имеется в виду стилизованный под эпоху Возрождения. Ну, короче говоря, модель того времени.

– Понятно. Да, – не удержалась Катя, – скажите, пожалуйста, а что означают странные маски, ленты в костюмерной? Я случайно заглянула туда и очень удивилась.

– Это не костюмерная – это вы, наверное, попали в творческую лабораторию театра. Это совсем, совсем другое.

– Пришел Рудик, – сообщила, заглянув в комнату, Лина Юрьевна.

Рудик сидел перед Катей как Будда, настолько он старался придать себе отрешенный и одновременно просветленно-мудрый вид.

– Я слушаю вас, – голос у него был высокий, ненатуральный.

– Вы давно работаете у Эллы Александровны?

– С самого начала.

– А до этого?

– В студенческом театре МГУ.

– Какие роли играете у Гурдиной?

– Какие дадут, мы не выбираем.

– В тот вечер, кажется, играли "Сон Шекспира в летнюю ночь"?

– Да.

– Вы там были заняты в главной роли?

– В этой пьесе нет второстепенных ролей, все роли, как это было задумано Эллой Александровной, главные. Вы читали "Сон в летнюю ночь"?

– Давно.

– То, что поставила Элла Александровна, не имеет ничего общего с классической пьесой Шекспира. Здесь собраны отрывки из других его пьес, в основном посвященные снам, видениям, здесь есть рассуждения об актерской игре, о смысле театра…

– Интересно. А вы не заметили в тот вечер чего-нибудь необычного?

– Нет, – лицо Рудика было непроницаемо, – абсолютно ничего.

– Значит, вы закончили играть, а потом?

– Потом, как всегда, дали занавес, мы стали выходить на поклоны, сначала все вместе, затем Анжела с Артуром. Когда они уже ушли со сцены, случилась небольшая техническая авария – долго не давали занавес, последней вышла Анжела, она-то и увидела этого человека.

– А вы его не знаете? – Катя достала из сумки фотографию и передала ее Рудику.

– Нет, я уже об этом говорил.

– Кому? – Катя слегка подалась вперед.

– Ребятам. Я подошел и сказал. Многих поклонников я уже знаю в лицо, но этот у нас, по-моему, раньше не бывал. Хотя я могу и ошибиться.

– А что вы можете сказать о других актерах?

– Ничего. Коллектив у нас хороший. Правда, мы друг с другом почти не контактируем, в основном только по работе, поэтому никаких сплетен и слухов я не знаю, да и не интересуюсь ими.

– А кем вы хотели стать до того, как пришли на сцену?

На лице Рудика отразилось едва уловимое смятение.

– Не думал об этом.

– А книги по психологии?

– Они не мои – это как бы коллективная библиотека, иногда я заглядываю в них, актер должен быть хорошим психологом, знать, как психологически точно сыграть ту или иную сцену, это очень помогает при работе над текстом.

– Понятно.

Рудик сидел как бы рядом и в то же время очень далеко.

– А что вы можете сказать о Юлии Мироновой?

– Актриса была неплохая, хотя я бы не назвал ее талантливой, как некоторые критики. Может быть, излишне тянула одеяло на себя, в нашем театре это не принято, мы играем в ансамбле. Но в целом…

– А как человек?

– Мне лично она не нравилась. Жесткая и бескомпромиссная. Такая как скажет, так и сделает, не войдет ни в какие обстоятельства.

Голос Рудика звенел, как стрекот кузнечика: звонко, без запинок, на одной ноте. Он мало напоминал актера, скорее мальчика-отличника. У Кати был когда-то такой знакомый, излишне педантичный, нудный и скучный. По-видимому, это был тип людей, для которых жизнь была аккуратно расчерчена, как шахматная доска, и движение можно было совершать только в пределах черно-белых клеток. Казалось, его нельзя было вывести из себя или увидеть возмущенным, взволнованным.

– А кто является вашим постоянным партнером, все-таки с кем-нибудь вы дружите или более тесно общаетесь?

– Я уже объяснил, – Рудик говорил без тени возражения, ровно, спокойно, как если бы он вдалбливал урок не понимающей ученице, – мы все контактируем в основном в пределах театра. Мы слишком разные люди и слишком устаем от общения друг с другом, чтобы еще заниматься совместным время-препровождением вне работы.

Катя почувствовала себя оконфузившейся школьницей.

– Да, конечно. Спасибо. Если возникнет необходимость, я обращусь к вам. – Сухо кивнув, Катя с горящими щеками вышла из комнаты. "Отхлестал как девчонку, ведь он мой ровесник, а такой менторский тон, такая поучительность!"

Рудик с силой сжал фарфоровую собачонку, и она хрустнула в его руке. Осколок отломанного уха больно впился в ладонь. Показалась кровь. Он ненавидел таких самоуверенных твердых женщин, они вызывали в нем страх, смешанный с отвращением. "Что ей здесь надо? Неужели она не понимает, что они – актеры, всего лишь актеры, привыкшие играть до конца, до самого конца… жизни".

Станислав Робертович Рубальский сидел почти загримированный. Не то король Лир, не то Просперо из "Бури". "Осколок другой эпохи", – вспомнила Катя слова Гурдиной.

– Так о чем вы меня хотели спросить, милая девушка?

– Расскажите о себе.

Станислав Робертович поднял брови:

– Неужели это вас серьезно интересует? Это просто смешно Я всегда считал, что лучшая биография актера – его роли. А обо всем другом можно будет прочесть в некрологе. Вот и все.

– Во-первых, это не совсем так, – не согласилась Катя, – если бы действительно все руководствовались вашими словами, то поп-индустрия давным-давно бы вымерла. Посмотрите популярные журналы, там целые развороты отводятся историям о личной жизни звезд, похождениям их отпрысков, скандалам и так далее. А во-вторых, все-таки мною движет не праздное любопытство, а желание поскорее довести расследование до конца. Вы меня понимаете?

– Да, да, – закивал Станислав Робертович, – и как я сразу не сообразил. Знаете, милая девушка, в старости иногда становишься таким бестолковым.

Катя промолчала. Актер явно напрашивался на комплимент.

– Родился я во Львове. Львов, как и Одесса, – это особое южное барокко, щедрое, солнечное, незабываемое. Я с младенческих лет словно пропитался солнцем. Помните, как у… не помню у кого: "Дорогу, дорогу гасконцам, мы – дети родной стороны, под жарким полуденным солнцем и с солнцем в крови рождены". Так и я родился как бы с солнцем в крови…

Кате вдруг стало казаться, что она сидит перед экраном телевизора и очередной слащавый дяденька монотонно рассказывает бесконечные истории из "жизни замечательных людей". "Конечно, во всем действительно виновато солнце, – подумала Катя, – такая жара стоит который день, на кого хочешь подействует, не только на семидесятилетнего актера. Что же делать? Прервать неудобно, а так я себя обрекаю на многочасовое сидение, умирая от скуки".

– …После того как я закончил школу… первая роль как первая любовь…

– Постойте, – не выдержала Катя, – но Элла Александровна сказала мне, что вы – не профессиональный актер.

– Формально это так, но у меня большая практическая школа выступлений в самодеятельности, театральных кружках в Крыму. Там я и познакомился с Эллой Александровной.

Дрема мигом слетела с Кати:

– Элла Гурдина работала в Крыму?

– Нет, нет, мы познакомились на театральном слете. Она была молодой и очень красивой, и тогда уже необыкновенно величественной, статной. Не случайно многие называют Эллу царицей. Вы знаете, была такая очень знаменитая актриса голливудская, Одри Хепберн? Может, вы смотрели "Римские каникулы" с ее участием? Так вот, с легкой руки Франка Синатры Одри называли принцессой, а Эллочку в Москве величают царицей. – И Станислав Робертович рассмеялся, очевидно, довольный своей остротой.

Катя стиснула зубы. Она понимала, что еще немного и она треснет чем-нибудь по башке этого самодовольного и занудливого старикашку.

– Ну и когда вы пошли в услужение… к "царице"? – съехидничала Катя.

– Второй раз мы встретились с Эллочкой уже много лет спустя, я работал в массовке в одном из московских театров. Элла, как ни странно, вспомнила меня, Крым, Ялту, молодость. Поразительная память! Удивительная женщина, поверьте мне, второй такой нет! Так о чем я? Ах, да! Итак, мы встретились, разговорились, и она предложила мне попробовать себя на больших ролях, во всяком случае, не на второстепенных. Я подумал и согласился. По своему артистическому темпераменту я всегда тяготел к масштабным, эпическим характерам, и тут представилась такая возможность, я не мог ее упустить. А потом, мы с Эллой рождены с одним солнцем в крови. Вам, правда, этого не понять! – И Станислав Робертович большой кисточкой стряхнул остатки пудры с наклеенного носа.

Катя молчала. Ей вдруг ужасно захотелось стереть весь грим с лица Рубальского и посмотреть на него настоящего. Но это было невозможно. Катя неоднократно читала и слышала рассуждения о том, что актерами рождаются, что талант актера рано или поздно даст о себе знать. Но теперь ей казалось, что это была не вся правда о сущности актера. Наверное, страсть к лицедейству все-таки приходит не сразу, постепенно, формируется в течение жизни. Возможно, в этом есть почти болезненная тяга уйти от себя, прикрыться чужими словами и страстями, выдав их за свои собственные.

Станислав Робертович вдруг замкнулся, заду-мавшись о чем-то своем.

– Простите, а вы не заметили чего-то особенного в тот вечер, когда был убит человек в партере?

– А я вообще не играл в тот вечер, я находился дома. Я не занят в спектакле "Сон Шекспира в летнюю ночь".

Перед тем как подняться со стула, Катя еще раз окинула взглядом гримерную Станислава Робертовича. Почти та же обстановка, что и в гримерной Рудика, только в углу висит пейзаж, и окно побольше и пониже, на уровне груди, а не под потолком. Катя на какую-то долю секунды встретилась глазами со старым актером и прочитала в них плохо скрытое торжество.

Станислав Робертович поставил на место стакан с кисточкой для пудры. Раньше пудрились пуховкой. Белой, воздушной, почти невесомой, как маленькое облачко. Рубальский посмотрел на себя в зеркало. Нет, выглядит он неплохо. И отвечал на вопросы с большим достоинством. Кто сейчас работает детективами? Просто девчонка. Воображает о себе бог знает что! А ведь он так много повидал в жизни! Мог бы поделиться опытом, это было бы ей полезно.

Булавка, которой был прикреплен воротник костюма, слегка царапнула шею. Хорошо, что он все-таки не сказал, где и когда познакомился с Гурдиной. Это было их маленьким секретом. Секретом, о котором никому не следует знать. Тогда бы пришлось раскрыть кое-что из его прошлого. А сейчас он хотел бы его забыть. Незачем ворошить старое.

Рита читала книгу, когда Катя постучалась к ней.

– Да? Вы – Катя? Меня Лина Юрьевна преду-предила. Проходите.

Короткая стрижка придавала Рите сходство с Мирей Матье. Она была одета в длинное бежевое платье с разрезом сбоку. Сидела Рита в круглом уютном кресле, вытянув ноги. Стул, на который села Катя, находился напротив зеркала, поэтому она увидела себя как бы со стороны, в обрамлении искусственной гирлянды цветов и приколотых по бокам открыток.

– Одну минуту, сейчас дочитаю, просто не могу оторваться. Можно?

– Да, конечно.

Через минуту Рита захлопнула книгу и положила ее на призеркальную тумбочку.

– Любимая книга, "Трое в лодке, не считая собаки". Могу перечитывать бесчисленное количество раз. Когда плохое настроение, всегда беру в руки эту книгу, и становится легче. Как психотерапия.

– Рита, а что вы скажете о Станиславе Робертовиче? Он вполне… – Катя замялась, не находя нужных слов.

– Да, он абсолютно нормальный, просто иногда позирует и переигрывает. Он из породы фанатиков, для него любое событие в жизни – повод для игры или розыгрыша. А так он очень воспитан, интеллигентен. Мне, например, он симпатичен. Есть и молодые, которые гораздо хуже.

"Интересно, о ком это она? – мелькнуло в голове у Кати. – О Рудике? Об Артуре?"

– Рита, вот все, с кем я ни поговорю, в один голос убеждают меня, что вы, актеры, работаете в едином ансамбле. Неужели между вами нет никаких разногласий?

– Практически нет, все разногласия на корню пресекаются Эллой Александровной. Она считает, что конфликты разрушают театральную труппу. Она вообще сторонница жесткого стиля в работе. Мне лично она представляется хирургом, блестяще делающим сложные операции.

"Ну и эпитеты!" – отметила про себя Катя. – "Диктатор", "царица", "хирург", "удивительная женщина". Так и хочется спросить: "Кто вы, Элла Александровна?"

– Ну а лично вам легко работать в коллективе?

– Легко, потому что я давно привыкла ни на что не обращать внимания. Все ненужное, не относящееся к работе, я сразу отсекаю как лишнее. Коллектив у нас сплоченный…

– Вы были влюблены в Артура? – бог знает почему выпалила Катя. Эта фраза вылетела у нее нечаянно, потому что Катя уже не могла ничего слышать о дружном коллективе, воспитанных актерах и сильном режиссере. Ей страстно захотелось возмутить эту гладь, пусть даже и не совсем приличным способом.

– Это что – злая шутка? Да я его ненавижу! – В глазах Риты зажегся злобный огонек, который вы-глядел тем страшнее, что еще минуту назад она была невозмутима, как египетский сфинкс.

– Почему?

Рита уже овладела собой.

– Это мое личное дело.

– Я провожу расследование, и поэтому все личное может пролить свет и на другое – не столь личное и интимное.

– Это никак не относится к убийству.

– Что вы делали в тот вечер, когда шел спектакль "Сон Шекспира в летнюю ночь"?

– Играла, у меня была небольшая роль в самом начале.

– А потом?

– Потом я сидела в холле, зашла в буфет, была какое-то время в гримерной, читала.

– Вы спускались в зрительный зал?

– Зачем?

– Ну, мало ли…

– Нет… – Помолчав, Рита добавила: – А знаете, занавес в тот раз дали не вовремя.

– Поздно или, наоборот, рано?

– Раньше минут на пять. Актеры немного не доиграли, но этого никто не заметил. Да еще свет погас.

– Какой свет?

– Все осветительные приборы вышли из строя. Мы минут пять стояли в полной темноте и не выходили к зрителям. Затем вышла Анжела, стала кричать, кинулась к Жене.

– Рита, скажите честно, у Эллы Александровны есть враги?

– Не знаю. Но мне кажется, что она с некоторых пор чего-то боится. Правда, выдержка у нее колоссальная. В тот вечер, когда в партере обнаружили убитого человека, Элла Александровна не растерялась, не впала в истерику, даже не подошла поглядеть на мертвеца, хотя бы из чистого любопытства. Собранная, волевая женщина.

– Я понимаю, мой вопрос непростой, но он важен для меня. У Гурдиной есть любимчики? Это останется между нами.

Рита задумалась, а потом энергично покачала головой:

– Нет, это противоречит ее принципам. Никого у нее нет. Никого. – И Рита еще раз покачала головой.

Она, словно позабыв о Кате, взяла из ящика помаду и провела ею по губам. Потом посмотрела Кате в глаза, и та ужаснулась. Белое восковое лицо и ярко-красные губы. Застывшая маска скорби.

* * *

Рита снова взяла в руки книгу, но читать уже не могла. Что-то случилось в театре, который стал ей родным домом.

Как кошмарный сон, она теперь вспоминала вечные окрики матери: "Рита, сходи в магазин для Кирилла Сергеевича! Ты купила ему лекарство?" Отчим сидел дома, как притаившийся паук, и только молча кивал в знак согласия. Рита сбежала из дому, как только представилась возможность. Вначале она скиталась по студенческим общежитиям, потом снимала комнату.

Она оттаяла в театре душой, забыла прежнюю жизнь. Она полюбила Эллу Александровну и даже себе боялась признаться, что отчаянно ревновала ее то к Артуру, то к Рудику. И все-таки ей казалось, что беспечного, обаятельного Артура Элла больше выделяет среди других актеров, а может, это были только Ритины домыслы и догадки? Но все равно, в театре с некоторых пор витала неясная атмосфера тревоги. И эта же тревога и страх иногда мелькали в глазах Эллы Александровны…

Выйдя в холл, Катя обнаружила там заметное оживление. Двое рабочих тащили на себе что-то, напоминающее ленинское бревно на хрестоматийном субботнике. Это что-то было завернуто в алый бархат и перевязано белой толстой веревкой. Лина Юрьевна пробежала мимо Кати с отсутствующим видом. Даже ноги Артура уже не торчали из-за кадок, а были предусмотрительно спрятаны под кресло.

Катя поняла, что грядет явление Христа народу, или сошествие Эллы Александровны к актерам. Предчувствие не обмануло ее. Сначала поплыл тяжелый запах магнолий, затем раздался вибрирующий голос, эхо которого отдавалось далеко в конце коридора, потом показалась свита – Лина Юрьевна и некто на полусогнутых ногах, с обширной лысиной и в помятой рубашке с потными разводами на спине. Этот некто то забегал вперед, то останавливался, вертел головой в разные стороны и снова старался попасть в такт величавой поступи Эллы Александровны.

– Я говорю, что не нужно этого делать… – донеслось до Кати, и у нее возникло искушение спрятаться среди пальм и кадок и понаблюдать эту картину со стороны, что она и сделала.

– …Я буду обращаться в Союз театральных деятелей. Я лично знакома с его председателем и думаю, что он так не оставит этого дела.

– Я тоже так считаю, – пищал некто.

– Вот и напишите об этом статью, пусть все знают, какие безобразия творятся в доме. Это надо же додуматься – переделывать квартиру и прямо над нами устанавливать бассейн! Что себе эти мальчики позволяют? Дойду, если надо будет, и до Лужкова.

Катя скептически улыбнулась. Она обратила внимание, что в последнее время москвичи все чаще и чаще употребляют имя Лужкова в нарицательном смысле. Ну, вроде раньше были парткомы с профсоюзами, куда можно было обращаться и жаловаться на всякие беспорядки, а теперь – Лужков. И партком, и профком, и царь-батюшка в одном лице. Но, может, Гурдина действительно дойдет до Лужкова? Уж если Харитоныч грозится пойти к московскому мэру с жалобой, что бутылки перестали принимать, то ей сам Бог велит.

– Все в зал, – пророкотала Гурдина.

В зале царила полутьма. Свет шел откуда-то снизу: молочно-синие лучи падали на центральную часть сцены. На первый взгляд казалось, что в зале никого не было. Но, присмотревшись, Катя увидела Гурдину, сидящую на самом крайнем месте справа. Ее фигура темным контуром выделялась на фоне рассеянного света. В ней было что-то от языческого идола, молчаливого и бесстрастного. Застывшего перед лицом неведомого.

Первой появилась Анжела. Она была одета в длинное платье, а в руке держала цветок, напоминавший лилию. Но спустя несколько минут Катя поняла, что это подсвечник с фигурной свечой. Декораций на сцене не было, только длинные ленты свисали с потолка, медленно кружась под напором легкого ветерка. Анжела силилась что-то сказать, но не могла. Ее лицо выражало сильное смятение, как будто она внезапно онемела. Наконец она вытянула руку и указала куда-то в зал. Потом рука бессильно упала. Медленно, словно повинуясь какому-то знаку, Анжела сделала несколько шагов по направлению к кулисам. На Катиных глазах творилось нечто невообразимое: Анжела сопротивлялась как могла, но грубая сила швыряла ее из стороны в сторону, пока, измотанная вконец поединком с невидимым стражем, актриса не исчезла за занавесом, шатаясь и взмахивая руками.

Катя боялась пошевелиться. Она ощущала странное напряжение в зале, как будто на рядовой репетиции присутствовал еще кто-то и этот человек управлял спектаклем.

Синий цвет сменился тревожно-бордовым. Кровавые блики расползлись по залу, вселяя чувство безнадежности и ужаса. Незаметно на сцене появился Артур. Его лицо искажала гримаса сильной боли. Это был Дориан Грей, но не мечтательно-созерцательный денди, а торжествующий убийца, которому удалось уйти от возмездия. Самое странное заключалось в том, что одет Артур был не в костюм лондонского денди, а в обычные современные брюки и длинный свитер, но в его облике было что-то неуловимо-уайльдовское: бесстыдно порочное и одновременно привлекательное. Это был настоящий Дориан Грей. Медленно, покачиваясь в такт одному ему слышимому ритму, он исполнял на сцене причудливый танец – смесь варварской пляски и утонченного танго. Его движения были как у лунатика. Он танцевал в одиночестве, то воздевая руки, то прикладывая их к щекам и чему-то улыбаясь. Катя вдруг ощутила, как ее ноги налились странной тяжестью, она хотела встать, но не могла. Внезапно закружилась голова, и она дико закричала, уже не слыша собственного голоса.

– На вот, выпей, станет легче, – Гурдина обмахивала Катю своим черным веером и озабоченно трогала ей лоб.

Глотнув какой-то белой жидкости, Катя сморщилась:

– Кисло.

– Дурочка, что же не сказала, что придешь в зал, я бы тебя посадила рядом с собой. Мы репетировали третью часть "Дориана Грея". Пока еще без слов. Актеры вживались в образ, а ты почему-то потеряла сознание, наверное, духота подействовала. Надо будет установить дополнительную вентиляцию.

– Да, да, конечно. – Лина Юрьевна стояла напротив Кати и что-то записывала в блокнот.

– Ну что, очнулась? – Гурдина потрепала Катю по щеке. – Сейчас шофера вызовем и домой отправим. Отдыхай, наша красавица. Больше так не делай. Рудик чуть с ума не сошел, когда тебя увидел.

– Рудик? – рассеянно переспросила Катя. – Мне казалось, на сцене был Артур.

– Да нет же, – рассмеялась Гурдина, – наш Дориан – Рудик. А почему тебе так показалось?

– Но я видела! – выпалила Катя.

– Не всегда можно доверять тому, что видишь. – Элла Александровна потерла виски: – Что-то мне тоже нехорошо. Лина, открой окно настежь.

Свежий воздух коснулся Катиного разгоряченного лба и щек.

– Мне стыдно, – тихо сказала Катя, – извините.

Элла Александровна и Лина Юрьевна одновременно покачали головами. У Лины Юрьевны под глазами залегли тени.

Катя приподнялась с кушетки Гурдиной. Только сейчас она заметила, что на ней другая юбка, тоже бархатная, но синяя и короче – до колен.

– Это не моя юбка.

– Конечно, не твоя, – улыбнулась Элла Александровна, – твоя, когда ты упала, зацепилась за стул и разорвалась. Мы поискали в нашем гардеробе и нашли другую. Тебе нравится? – Она пристально посмотрела на Катю.

– Ничего. Ой, как нога болит, – Катя попыталась встать и не смогла. Острая боль пронизала щиколотку. – Наверное, у меня перелом.

– Да какой перелом, – отмахнулась Гурдина. – Если бы действительно был перелом, ты бы кричала не своим голосом. У тебя всего-навсего небольшое растяжение. Полежишь денька два, и все пройдет. Главное – постельный режим. – Элла Александровна повернулась к помощнице. – Линочка, что ты все пишешь? Сходи-ка за шофером, он поможет Кате спуститься. А вообще, дорогая Катюша, тебе еще повезло, потому что если бы ты, падая, ударилась виском, то… сама понимаешь. В жизни надо быть очень осмотрительной.

Свет лампы в форме пальмы делал из лица Гурдиной контрастную маску: одна его половина находилась в тени, а другая – на свету.

Плечистый шофер Володя подхватил Катю на руки, и она, невольно охнув, поморщилась от боли.

Глава 6

Оказалось, что болеть и лежать дома, укутав ноги стареньким пледом, совсем не так плохо. Чувствуешь себя маленькой, беззащитной девочкой, которой сейчас принесут стакан теплого молока, поцелуют, расскажут сказку. Прийти и поухаживать за Катей было некому, но она не особенно расстраивалась по этому поводу. Можно было позвонить матери и попросить ее приехать, но Катя не хотела этого делать. Без сомнения, мать явилась бы через два часа с сумкой, набитой продуктами, и стала бы громко выговаривать Кате за неосмотрительность. Ее мать всегда первым делом винила во всем Катю, а уж потом обстоятельства и жизнь. Отец был другим, но он умер от рака, когда Кате было двенадцать лет. Она помнила только одно: что он любил ее больше всех…

Катя уже в который раз раскрыла свой блокнот и опять набросала "вопросы без ответов", как она их называла:

1. Куда делась сумка, с которой приехал человек в партере, и что было в ней?

2. Почему была убита Юлия Миронова и откуда у нее были деньги на безбедную жизнь?

3. Почему она…

Зазвонил телефон.

– Алло, алло!

На том конце провода молчали. Катя потрясла трубку, предположив, что нарушена связь. Но тут раздались частые гудки. И Кате вдруг стало страшно.

Телефон зазвонил снова. Она раздумывала, брать или не брать трубку, потом решилась.

– Алло, ты что, спишь?

– Ой, Алексей! Ты сейчас не звонил?

– Нет, а что?

– Да так, кто-то помолчал и повесил трубку.

– Как дела?

– Приезжай, мне надо тебе кое-что рассказать.

Сидя напротив Кати, Алексей внимательно слушал ее, тихо барабаня пальцами по подлокотнику кресла.

– Ох, не верю я, Катерина, в такие сплоченные коллективы без страха и упрека. Что-то здесь не так. А эта странная поломка занавеса… И еще, взгляд Алексея стал жестким, – как ты помнишь, я распорядился, чтобы за Юлей установили наблюдение. Все дни до своей гибели она почти все время сидела дома и никуда не выходила. Только в продуктовый магазин. Но, подчеркнул Алексей, подняв указательный палец, – дважды посещала некий театральный фонд "Мольер". Я навел предварительные справки. В фонде занимаются безработными актерами: подыскивают им вакансии, устраивают вечера. Почему ее так поспешно убрали? Кому она мешала? И заметь, это произошло вскоре после разговора с тобой. Кого могло это насторожить? Видимо, Юле было кое-что известно. Но какой информацией она могла владеть? О ком-нибудь из актеров? Или о Гурдиной? Или о чем-то еще? Хотя Юля и сказала, что причиной ее ухода из театра были сугубо личные мотивы, но так ли это на самом деле? Может быть, ее вынудили уйти из "Саломеи"? Вопросы, вопросы, вопросы…

– Да, какая-то чертовщина творится в театре. Я тебе еще не все рассказала. Ты знаешь, почему я растянула ногу? Да потому что увидела нечто странное на сцене. Я присутствовала на репетиции спектакля о Дориане Грее, и там возникла непонятная атмосфера. Ну словно какое-то колдовство и наваждение. Ты, пожалуйста, не подумай, что я сошла с ума, нет. Но мне показалось, что на месте Дориана был сам дьявол. Я хотела шагнуть вперед, но не могла. Мои ноги налились непонятной тяжестью, закружилась голова, и я упала. А еще раньше я, дожидаясь Рудика, попала в очень странную комнату. Позже костюмерша сказала мне, что это – творческая лаборатория театра. В ней находились жуткие маски, длинные голубые ленты на металлических стержнях, – Катя закрыла лицо руками, – как вспомню, так становится не по себе. Что это было?

Алексей задумчиво покачал головой:

– Театр вообще сам по себе – мистическая вещь. Только подумай выходят на сцену люди и начинают лицедействовать, играют чужие роли, перестают быть собой. А что касается масок, то теперь у каждого режиссера свои методы, приемы подхода к актерам, к пьесе. Сейчас время самых смелых экспериментов, так что, возможно, это некий конек Эллы Гурдиной, ее ноу-хау… А шарфик, значит, взял кто-то из своих. Что ж, впрочем, я так и думал.

– Костюмерша сказала, что теоретически его мог взять любой человек, случайно проникший в театр. Костюмерная часто бывает открыта.

– В любой случайности есть своя закономерность, – философски изрек Алексей. – Что ж, поживем – увидим. Возьми адрес "Мольера". Директор фонда – Игорь Святославович Воронцов. Ходить можешь?

– Да, завтра уже встану.

* * *

Театральный фонд "Мольер" находился в переулке, в котором было всего два дома. Один из них был накрыт зеленой сеткой, его реставрировали. Дом, который был нужен Кате, стоял напротив. Его украшала узкая башенка.

Около массивной железной двери висели три латунные таблички. На первом этаже располагался "жив. угол." (питом. подопытной стан. юн. натур.), на втором – театральный фонд "Мольер", а на третьем – реутовское отделение магазина итальянской сантехники "Вива, Италия!". Кому принадлежала узкая башенка – таблички не сообщали.

Катя решительно потянула на себя ручку двери и, пройдя несколько шагов, остановилась. Прямо на нее бежала ватага ребятишек, а впереди них две белые мыши. Катя не помнила, как вспрыгнула на подоконник и крепко прижала к себе сумочку. Очнулась она только тогда, когда за детьми захлопнулась тугая дверь. И тут оказалось, что она стоит на цыпочках и истошно кричит.

– Чего орешь, рожаешь, что ли? – раздалось откуда-то сверху.

Мужчина в спецодежде перегнулся через перила и с любопытством смотрел на нее.

– Салатовые кончились, приходи завтра.

– Чего салатовые? – не поняла Катя.

– Глухая, что ли? Биде, говорю, салатовые все уже расхватали, так что опоздала, красавица.

– Да мне не унитаз, а театральный фонд "Мольер" нужен.

– А, эти малахольные… – Мужчина смачно сплюнул на пол. – Вон там, вторая дверь справа.

Темноволосая девушка в ярко-желтой блузке что-то печатала на машинке, прикрыв глаза. Казалось, она играет на рояле сонату Моцарта, таким возвышенно-одухотворенным было ее лицо. Почувствовав, что она в комнате не одна, девушка открыла глаза и привстала.

– Вы от Олега Ивановича? С планом для театрального атласа?

– С путеводителем по салатовым биде, – ответствовала Катя. – Как вы только сидите под одной крышей?

– Привыкли, еще живой уголок рядом. Вы, наверное, на Васю наткнулись из отдела сантехники. Присаживайтесь. По какому делу?

– Мне нужен Игорь Святославович.

– Скоро будет.

В маленькой комнате стояли два шкафа. Через стеклянные дверцы просматривался непременный атрибут всех уважающих себя культурных учреждений – словарь Брокгауза и Ефрона. На стенке висело несколько гравюр, на одной из них был изображен Большой театр с четверкой лихих лошадей, на других, как грибы, застыли прогуливающиеся дамы в огромных шляпах и с крохотными собачонками.

– Мне нужна справка о Юлии Мироновой, она безработная актриса, вернее, была ею, – спохватилась Катя, – она отравилась газом, видимо, самоубийство.

– Сейчас посмотрю. – Девушка села к компьютеру, стоявшему на высоком столике в углу. – Так… так… вы знаете, в нашей картотеке ее нет. – Она искоса посмотрела на Катю: – А вы откуда?

– Из частного детективного агентства.

– А почему вы решили, что она обращалась к нам? Мы не единственная организация в Москве, которая занимается проблемами трудоустройства актеров.

– Она как-то упоминала ваш фонд в беседе со мной.

– Спросите у Игоря Святославовича, может быть, он знает.

Девушка, не обращая внимания на Катю, занялась своими делами. Она внимательно читала листы бумаги и складывала их в аккуратную стопку слева от себя.

– А вы только безработными актерами занимаетесь? – Влетевшая муха настойчиво кружила над Катей, пытаясь пристроиться у нее на кончике носа.

– Нет, что вы, у нас большая культурная программа, есть свой небольшой музей, мы устраиваем театральные вечера в зальчике на первом этаже. К нам своя публика ходит. Работает попечительский совет любителей театра. Его возглавляет известный театральный критик Переверзенцев.

– Интересно, – пробормотала Катя. Наконец муха села на край стола, и Катя изо всех сил хлопнула по ней сумкой.

Листы бумаги от резкого движения плавно опустились на пол, а девушка тихо вскрикнула.

– Что такое, Кира? – Мужчина вошел в комнату незаметно. При взгляде на него Катя почему-то подумала, что такими, наверное, были английские полковники, много лет жившие в Индии: породистое удлиненное лицо, напоминающее лошадиное, смуглая кожа, подтянутость…

– Я из детективного агентства "Белый гриф", по поводу Юлии Мироновой.

– Да, а кто она такая? – Мужчина остановился напротив Кати, засунув руки глубоко в карманы.

– Актриса, она отравилась газом, подозрение на самоубийство. Незадолго до смерти она заходила к вам дважды. Хотелось бы узнать, по какому вопросу.

– Не знаю, – мужчина задумчиво рассматривал Катю, как будто бы она была редким экземпляром бабочки. – Я не знаю ее, а ты, Кирочка, помнишь Миронову?

– Нет, – Кира опять погрузилась во вдохновенное печатанье, – не помню.

– Ну а к кому же она могла приходить? – растерялась Катя.

– У нас открытый театральный фонд, к нам постоянно приходят люди, обсуждают свои профессиональные проблемы. Возможно, она приходила, когда ни меня, ни Киры не было, а сидела одна из наших активисток или постоянных помощниц. Скорее всего, так и было. А как она выглядела? – Походка у мужчины была легкой и пружинистой.

– Вот, – Катя достала из сумки фотографию.

– Нет, я ее никогда раньше не видел, память у меня хорошая, и за это я могу ручаться, а ты, Кира? – Он передал фотографию девушке.

Кира нехотя открыла глаза и тут же закрыла снова.

– Не видела, а может, и видела, но теперь уже не помню, внешность стандартная, – объяснила она, – тип пшеничной блондинки, таких пруд пруди.

– Да… – Катя спрятала фотографию обратно в сумочку. Ее охватило раздражение на саму себя (узнай теперь, зачем здесь была Миронова и была ли вообще).

– А можно взять адреса ваших приходящих сотрудников?

– Конечно. Кира, дай адреса. Все? Больше ко мне у вас вопросов нет?

– Нет.

Закрывая дверь, Катя представила, как мужчина подошел к окну, а Кира, мгновенно погрузившись в гипнотический транс, снова отдалась безмолвному музицированию над белыми листами бумаги.

Игорь Святославович невольно нахмурился: зачем приходила эта девушка из детективного агентства? Юлия Миронова… Он помнил ее… Кира сказала, что они никогда не видели эту актрису, но Кира не скажет ничего лишнего, она вышколенная и преданная секретарша.

Он прошел в соседнюю комнату: вот его картотека, которой он отдавал столько сил и времени. Такой серьезной работой занимался мало кто из театральных организаций. Он старался собрать как можно больше данных об актерах, что-то вроде театральной биржи. Конечно, известные и знаменитые актеры на виду, они востребованы, их приглашают наперебой в разные театры, но талантливые дебютанты, безработные актеры… Столько драм и сломанных судеб! Он нашел фотографию Юлии Мироновой: красивая девушка, длинные светлые волосы, большие глаза, приятной формы рот… Сколько их было, похожих на нее, в этой картотеке: блондинок с широко распахнутыми глазами, блондинок, которые внезапно бесследно исчезали…

* * *

Настроение было препаршивое, хотелось что-нибудь выкинуть всем назло. Выйдя на улицу, Катя взглянула налево и обнаружила жирную красную стрелку, фривольно вильнувшую за угол. Над стрелкой красовалась надпись: "Одесса-МАМА". Причем слово "Одесса" было написано маленькими буквами, а "мама" крупными, словно кто-то кричал изо всех сил "мама", призывая на помощь. Свернув во двор, Катя обнаружила в его глубине что-то напоминающее старорежимный трактир или матросскую таверну, знакомую ей исключительно по романам и новеллам, прочитанным в юности.

Терять Кате было нечего, кроме сумочки, в которой лежал проездной билет и тридцатка мелочью, она вошла и с любопытством осмотрелась по сторонам. Бог знает откуда вылезли в Москве, как опята после летнего дождя, всевозможные ресторанчики, бары и кафе. Одни их названия могли составить последнюю страницу сборника анекдотов. Интерьеры старались оформлять в соответствии с хлесткими названиями. "Розовый фламинго" – означало, что на витрине будет непременно изображена эта грациозная птица и, конечно, розового цвета, а "Огни Тибета" подразумевали пагоду, горы в синеватой дымке и причудливые иероглифы. Вообще-то говоря, оформление ресторанов восточной кухни можно было предугадать заранее. Набор предметов, символизирующих Восток, был строго ограничен: во-первых, это дракон, который почему-то часто напоминал юркого морского конька; во-вторых женская фигура в кимоно; в-третьих – неизменная пагода; в-четвертых жирные иероглифы. Их можно было рисовать смело в любом порядке, поскольку людей, понимавших иероглифы, было ничтожно мало, и поэтому на вывесках могли, не опасаясь разоблачения, ехидно написать: "Отвали, моя черешня" вместо традиционного: "Добро пожаловать!" Иногда названия заведений для гурманов напоминали о возвышенном и прекрасном: "Актер", "Баркарола", "Маэстро", "Меценат", иногда они свидетельствовали о юморе их создателей: "Шуры-муры", "Шестнадцать тонн", "Свалка" – или манили экзотикой: "Ангеликос", "Санта-Фе", "Тамерлан".

Самым стильным было "Ностальжи". Этот ресторан пленял интерьерами, старинной мебелью, граммофоном, раскрывшим свою пасть, как удав, которому не дали кролика. Уже само название ресторана невольно рисовало в воображении атмосферу тридцатых годов: роскошных красавиц в длинных платьях, холеных мужчин в смокингах, парочки, увлеченно танцующие танго и чарльстон, горько-пряный аромат духов…

В "Одессе-маме" царила чарующая интимность. Половина стены напротив Кати была закрашена сине-бирюзовой краской. Внизу корявыми буквами было написано: "Море" и нарисована стрелка, указывающая вверх. Справа был изображен мужчина неопределенных лет, почему-то в шляпе и с большой трубкой во рту. Самым примечательным у мужчины были усы, старательно вырисованные, что придавало ему сходство с полевой мышью. Ноги, естественно, были босыми. Надпись на боковой стрелке гласила, что это – "Костя", а посудина, изображенная рядом, именовалась "шаландой". Это был тот самый знаменитый Костя, который привозил в Одессу "шаланды, полные кефали". Рыбы в шаланде видно не было, скорее всего, сегодня Костя остался без улова, об этом говорил и его несколько печально-задумчивый вид. Столы в зале тоже имели свои названия, на них было выведено: "Ланжерон", "Дерибасовская", "Фонтанка", а стойка носила имя "Дюк Ришелье".

Кате ударил в нос запах сладковатого пива и сушеной воблы. Около единственного окна она увидела пристроившегося на стуле уже знакомого Васю из филиала магазина итальянской сантехники, который многозначительно ей улыбнулся. Катя отвернулась и прошла к столику в противоположном конце зальчика. Через пять минут к ней подошла толстая официантка в переднике, расшитом креветками и морскими звездами. Она молча сунула Кате под нос меню и застыла в величественной позе – руки в боки. В сумке лежала тридцатка мелочью. Это Катя помнила твердо, как в школьные годы таблицу умножения. Пять худосочных креветок с листьями салата, конечно, никоим образом не могли удовлетворить Катин аппетит, но зато колорит "Одессы-мамы" был незабываем. Провожаемая насмешливым взглядом Васи, Катя вышла во двор, и ее обдал пьянящий аромат акации, росшей прямо у входа в ресторанчик, который Катя окрестила про себя "Привет из Одессы". "Теперь опять в "Саломею", вздохнула она, – надо переговорить с теми актерами, с кем еще не успела".

Анжелу Катя перехватила в театральном буфете. Она сидела за столиком и ела сосиски с кетчупом, рядом стоял стакан апельсинового сока.

– Вы ко мне? – Анжела испуганно вскинула на Катю глаза.

– Да. Элла Александровна вас предупредила?

– Конечно. – Глаза Анжелы были изумительной голубизны, казалось, таких больших голубых глаз не может быть, и тем не менее Анжела являлась их обладательницей. Белокурые волосы волнами спадали на плечи. На шее вилась тоненькая золотая цепочка. Руки, правда, были немного грубоваты и слишком крупны. Но лучистый взгляд Анжелы затмевал все ее мелкие недостатки.

– Простите, Анжела, вы приехали из провинции?

– Да, из Смоленска, точнее, из Вязьмы.

– А почему вы решили стать актрисой?

– С детства мечтала, а почему, и сама не знаю.

Да, конечно, сцена как символ другой жизни, которую хочется начать в новом месте и с новыми людьми. Театр – это значит "в Москву, в Москву", как в чеховских "Трех сестрах". Москва не ждет провинциалов, но они и не ищут ее внимания, они завоевывают город всеми возможными хитростями и уловками. Вечный миф об Одиссее, покинувшем Итаку. Почему-то считается, что человек, отчаливший от мест, где он рос, должен непременно испытывать по ним ностальгию. Это не так. Человеку всегда хочется чего-то большего: сломать скорлупу, в которую его заключили с рождения. Он с радостью и страхом вторгается в незнакомый мир. Он не может жить иначе. Возвращение Одиссея было предопределено в восьмом веке до нашей эры, но хочет ли кто-то вернуться обратно в мир, который стал ему безнадежно мал, сегодня, на пороге третьего тысячелетия? Ностальгия – это как сундук со старыми детскими вещами, ты перебираешь их, вспоминаешь себя, наивного ребенка, но ведь не приходит в голову мысль попытаться снова влезть в эти почти кукольные вещи. Что значит вернуться? Ведь все стало абсолютно другим воздух, запахи, дома, людские голоса, даже цветы уже не такие, какими они были много лет назад.

Одних жизнь в большом городе ломала, других фортуна гладила по голове. Девушки старались выйти замуж за столичных жителей, молодые люди – найти престижную работу. Все было просто и понятно и от этого очень грустно. Когда можешь просчитать все ходы заранее, из жизни уходит главное – чудо. Ты должен жить так, чтобы все-таки не знать, что откроется внезапно за новым поворотом дороги… Но Анжела внушала Кате необъяснимую симпатию. В ней сквозило какое-то простодушие, которое, возможно, являлось напускным, но не поддаться его обаянию было трудно.

– Скажите, вы в тот вечер обратили внимание на человека, которого убили, – что вам прежде всего бросилось в глаза?

– Наверное, какая-то странная улыбка.

– А в чем была ее странность? – Кате хотелось услышать это определение от Анжелы.

– Как сказать, будто это и не улыбка, а гримаса, и в то же время улыбка, спокойная такая. Мне так показалось. – Анжела помрачнела. – Это так… страшно!

– Почему?

– Он вроде испытывал и радость, и боль, но боль, ну… будто он был готов к ней.

– Анжела, – Катя задумалась, – а вы можете сказать, в каком порядке вы выходили на поклоны?

– Сейчас вспомню – сперва все актеры, потом еще раз мы вышли все. Потом мы с Артуром, затем минут пять не давали занавес, а напоследок я одна.

– Почему одна? Простите, Анжела, – спохватилась Катя, – я ничего не имею в виду, вам захотелось так?

– Мне, честно говоря, было все равно, но Артур сказал: "Сегодня ты заслужила аплодисменты больше, чем кто-либо из нас, иди".

– Вы вышли, но ведь никого в зале, кроме убитого, уже не было?

– Да, – Анжела с удивлением посмотрела на нее, – действительно, но ведь что-то случилось с занавесом и почти одновременно свет потух, возможно, поэтому зрители и разошлись.

– А обычно вы сколько раз выходите?

– Когда как: иногда два, иногда три, по-разному.

– Слушайте, Анжела, – Катя достала из сумки блокнот и вырвала оттуда лист, – нарисуйте, пожалуйста, кто где стоял.

– Вы думаете, я вспомню? Ну, постараюсь.

Анжела сосредоточенно чертила на бумаге:

– Вот, посмотрите. Здесь, значит, стояла я, вот здесь Рудик и Артур, нет, Артур стоял поодаль, Рита слева от меня, в двух шагах. Женя в глубине, а Лилия Георгиевна сзади меня. Кажется, так, хотя, конечно, никто не стоял на месте. Но какой-то момент, по-моему, все было именно так. Да, еще, вы знаете, это, конечно, мое ощущение, но мне показалось, что на поклоны никто не хотел выходить, я помню, что второй раз я с силой потянула за руку своего соседа.

– А кто это был?

– Рудик… Артур… Нет-нет, Рудик, да, Рудик.

– Мне он показался малосимпатичным. Нудный молодой человек, но это, Анжела, между нами.

– Да нет, что вы, он просто очень замкнутый, у него мать рано умерла, а так он очень симпатичный.

– Может быть, – пробормотала Катя, – правда, до этого надо докопаться. А как вам работается с Эллой Александровной, легко? – осторожно спросила Катя.

– Да, я ее очень люблю, она такая славная. Строгая, но справедливая. И красавица, несмотря на годы. Вокруг нее всегда столько поклонников. Даже молодым людям трудно устоять против ее чар. Я недавно слышала, как она с кем-то беседовала по телефону. "Ну что ты, мой мальчик, – говорила она, потерпи немного, я скоро подъеду к тебе, не переживай". – Внезапно Анжела замолчала. Она украдкой посмотрела на Катю и закусила нижнюю губу, как бы сожалея о вырвавшихся словах.

Кате стало неловко. "Значит, Гурдина имеет молодого любовника, которого скрывает ото всех. Что ж, в принципе, банальная ситуация". Катина собеседница сидела опустив голову. Пауза затягивалась.

– Анжела, а почему Рита не любит Артура?

Лицо Анжелы мгновенно помрачнело.

– Не знаю. – Голос Анжелы звучал раздраженно.

– Спасибо. – То хрупкое взаимопонимание, которое установилось между ними, было нарушено, и Катя испытала досаду.

Почему она так замкнулась? Вспомнив лицо Анжелы, Катя вдруг поняла, что таилось в глубине прекрасных голубых глаз Анжелы: страх, который она стремилась скрыть всеми способами.

Первое воспоминание детства Анжелы было связано с маленьким домом, стоявшим в глубине сада. Там она жила. Отдельно ото всех. Мать хотела таким образом отгородить ее от отца. Анжела подозревала, что отец ей не родной, он никого не любил, а когда выпивал, то становился просто невыносимым. Он избивал все, что попадалось ему под руку. Ее любимую кошку он швырнул так, что она исчезла, а потом пришла к ним через два дня и умерла возле сарая. С детства Анжела испытывала дикий страх перед людьми. Она старалась всем угодить, стать нужной и полезной. Тогда ее никогда не бросят. И она не останется одна. Анжеле хотелось уехать из дому и никого не видеть. Ни мать, ни отца. Крупные руки матери были в вечных синяках от побоев отца, а в глазах таилось странное выражение покорности и ненависти. Один раз мать ударила Анжелу. И девочка запомнила это. Больше она не подходила к матери и не пыталась приласкаться к ней. Мать не любила таких вещей.

Училась Анжела средне. И как только окончила школу, ни слова никому не говоря, собрала чемодан, взяла лежавшие на буфете деньги – остатки материнской зарплаты – и уехала. В Москву. Там много людей и можно найти того, кому станешь необходимой и полезной. Так будет лучше для нее.

В "Саломею" она попала почти случайно. Привел знакомый. Она играла старательно, ей было нетрудно вживаться в чужие образы. Ведь порой ей казалось, что своего у нее ничего нет – даже собственного лица…

От Лины Юрьевны Катя узнала, что Сандула заболел, а Артур находится где-то в театре.

– Посмотри в холле, – посоветовала ей Лина Юрьевна.

В холле Артур откровенно спал. Его лицо было удивительно безмятежно, словно он был мальчишкой, которого сморил сон где-нибудь на лесной лужайке в разгар лета. Катя не могла не признать, что он был как-то утонченно красив почти женской красотой. Но это было первое впечатление. Потом, приглядевшись, можно было отметить четко очерченный подбородок и сильные руки.

Катя задела ноги Артура и громко, как будто он был глухим, крикнула:

– Извините!

– Чего? – Артур лениво открыл один глаз.

– Я не помешала?

– Помешали, – спокойно ответил он, – конечно же, помешали, зачем спрашиваете?

"Такого не проймешь, – подумала Катя, – актер законченный".

– Вы случайно не видели в тот вечер чего-то подозрительного? – подавив невольный вздох, спросила Катя. Сам вопрос показался ей ужасно глупым.

– Видел. У половины зрителей по лицам скользили кровожадные улыбки, а двое незнакомцев в партере сжимали в руках серебряные кинжалы.

– Если вы не оставите ваши шутки, – вспыхнула Катя, – я пойду к Элле Александровне и пожалуюсь, что вы мешаете вести расследование.

– Ну хорошо, не буду. – Артур встал с кресла. – Только сформулируйте вопрос по-другому, а то это звучит у вас как-то по-дурацки. Вы бы еще спросили, не сказал ли мне убитый что-нибудь перед смертью.

Катя рассмеялась. В обаянии Артуру отказать было нельзя.

– Пойдемте в буфет, я вас угощу.

Артур заказал куриные ножки, панированные сыром, крабовый салат и коньяк.

– Вкусно?

– Угу. – Ножка курицы просто таяла во рту, а поджаристая корочка нежно хрустела на зубах.

– Подожди, поешь, потом будешь вопросы задавать.

Катя внезапно ощутила, что ее волосы растрепались, помада давно стерлась, а бежевый топ не очень идет к длинной фиолетовой юбке.

– Артур, вы… давно мечтали стать актером?

– С детства, – Артур наклонился вперед, – ты знаешь, с детства меня пленял запах театра – сладковато-кислый. Сладкий – от цветов и грима, кисловатый – от старинной одежды, которая долго лежала в каких-то сундуках, ее бережно вынимали перед каждым спектаклем, отряхивали, гладили руками, как будто это была величайшая драгоценность. Я даже помню наизусть многие спектакли, которые видел в детстве…

– Твои родители были актерами? – Коньяк приятно обжигал горло.

– Да, они умерли, – Артур внезапно помрачнел, – давай не будем об этом.

Они замолчали.

– А тебя-то как занесло в детективы?

– Да так, попутными ветрами, вообще-то я с детства мечтала о путешествиях в Амазонию, в Гималаи, хотела побывать в Египте, но ничего не вышло.

– Почему?

– Время наступило другое, все романтики вымерли, как мамонты.

Глаза у Артура были светло-голубыми, а руки – загорелыми.

– Ты где-то отдыхал? Так здорово загорел. – В голове у Кати уже слегка шумело.

– Отдыхал, – рассмеялся Артур, – на крыше. Я живу почти на чердаке, как Карлсон, вот там и загораю. Выношу шезлонг и валяюсь на солнце.

Они сидели в буфете одни, буфетчица уже многозначительно гремела посудой. Наверное, наступало время закрытия.

– Ну, я пойду, пора. – Катя поднялась, закидывая на плечо сумку.

– Подожди, ты сейчас домой?

Катя неопределенно пожала плечами.

– Давай немного пройдемся, раз ты никуда не торопишься.

Москва была окутана ленивой дремой. Небо слегка притушило свой блеск приближался вечер. Они плутали в переулках, прилегающих к Покровке, иногда присаживались на скамейки, потом поднимались и снова начинали кружить в бесконечном лабиринте домов и пустынных двориков.

– Ты о чем-то задумалась?

Катя остановилась под аркой. Неожиданно она почувствовала, что Артур прижал ее к себе и, резко нагнувшись, поцеловал. У Кати перехватило дыхание. Этот поцелуй был каким-то властным, почти грубым, и от этого внезапного ощущения мужской силы у нее чуть не подкосились ноги. Это было так необычно. Она отодвинулась от Артура и опустила голову, ей не хотелось встречаться с ним глазами.

– Не надо, Артур, – тихо попросила она, – ну, пожалуйста, не надо.

Всю оставшуюся дорогу они молчали. Расставшись с Катей в метро, Артур медленно пошел вдоль платформы. Он чувствовал необъяснимую досаду и смятение. "Как это, кажется, все неожиданно и некстати. Я должен пройти свой жизненный путь один. Но что же мне делать? Сейчас все мы в "Саломее" как прокаженные, общение с нами опасно".

* * *

Уже подходя к двери, Катя услышала телефонную трель. Торопясь, она повернула ключ, вбежала в квартиру и сорвала трубку с рычага.

– Алло!

– Это Оля, сестра Михаила Касьянникова, – раздался в трубке приглушенный голос.

– Что-нибудь нашли из бумаг или дискет?

– Нет, я собираюсь поехать на дачу, может быть, он оставил свои записи и материалы там. Он часто ездил туда, когда бывало свободное время.

– Оля, когда вы поедете на дачу?

– Завтра.

– Я с вами.

– Хорошо, в семь часов на третьей платформе Савеловского вокзала.

Электричка тащилась медленно, со всеми оста-новками. Народу в вагоне было мало. Оля сидела, уткнувшись в толстый любовный роман. Катя читала Гарднера, купленного на привокзальном лотке.

Дачи товарищества "Рассвет на Клязьме" находились примерно в пяти минутах ходьбы от платформы. Справа от них вырос глухой забор из красного кирпича.

– Недавно его еще не было, – Оля потянула Катю за рукав. – Нам не туда.

– А что там?

– Наверное, очередной новый русский строит дачку.

– Похоже.

Оля открыла калитку и остановилась около яблони.

– Сейчас найду ключи.

Катя посмотрела на дом. Он внушал ей смутное чувство тревоги. Что-то толкнуло ее вперед.

– Давайте обойдем его.

Они обошли дом. Никого. Кусты разросшейся сирени смотрели в окна. Катя встала на цыпочки и заглянула внутрь. В наступающих сумерках ей удалось рассмотреть очертания шкафа, печки, железных набалдашников кровати.

– Идите сюда, – позвала Оля уже с террасы. Внезапно девушка схватила Катю за руку.

– Что это? – Из-под двери комнаты торчал кусок трубы. – Ее здесь не было. – Оля машинально отступила назад.

Катя тихо нажала на дверь. Та со скрипом открылась.

– Стойте здесь, – шепотом сказала Катя, – я попробую пройти внутрь.

На цыпочках Катя сделала несколько шагов вперед. Перед ней предстала картина полного разгрома. Вещи валялись на полу, на массивном буфете, на стульях. Несколько осколков посуды блестели молочным светом. Стол был опрокинут, а длинный, узкий ящик стоял посреди комнаты.

– Оля, вы только не пугайтесь…

– Что там? – Оля стояла, прижавшись к стене. В ее глазах застыл испуг и растерянность.

– Кто-то побывал здесь до нас.

Оля протянула руку к выключателю. Вспыхнул свет.

– Ой, Боже мой! – Она стояла рядом с Катей, прижав руку к щеке. Какой кошмар! Воры? Да что у нас можно взять – килограмм крупы и банку сахара?

– Я думаю, что они искали нечто другое – бумаги Михаила. Нас опередили. – Катя нагнулась, увидев на полу старые номера журналов "Крестьянка" и "Сад-огород". Под одним из журналов лежал обрывок листа, на котором было написано "Веч. Вен.". Катя протянула его Оле:

– Это рука Михаила?

– Да, это писал он.

Катя спрятала обрывок в сумку.

– Я думаю, нам пора ехать.

Оля торопливо закрыла калитку и побежала вперед, увлекая за собой Катю.

– Быстрее, а то сейчас будет большой перерыв в электричках.

* * *

Утром следующего дня Катя позвонила в редакцию "Русских ведомостей", где работал в последнее время, незадолго до своей гибели, Михаил Касьянников, и договорилась встретиться с его непосредственным начальником – заведующим отделом культурной информации Владиленом Сергеевичем Кротовым.

Очутившись перед пожилым рыхлым человеком, погруженным в чтение каких-то лежавших перед ним бумаг, Катя растерялась. Получалось, что она отвлекала его от важной работы.

– Присаживайтесь, – кивнул он ей, не поднимая глаз.

Через пять минут Владилен Сергеевич вздохнул и внимательно посмотрел на нее:

– Слушаю вас.

– Я по вопросу о Михаиле Касьянникове.

– А какой может быть вопрос? – с едва уловимой иронией спросил он Катю. – Человека уже нет, царствие ему небесное.

– Просто нам необходимы некоторые факты, которые позволили бы установить истинные причины его гибели, – туманно ответила Катя, – и вы можете помочь в этом.

– Да?

– Скажите, пожалуйста, над чем он работал в последнее время, над каким материалом?

Опять послышался тяжелый вздох.

– Ну, какой материал. Честное слово, я пожалел, что взял его. Человек он, конечно, пронырливый, факты выдает с ходу, но за ним легкий душок тянулся, что он не всегда проверяет свою информацию. А в нашем деле это огромный минус. Жирный минус, – подчеркнул Катин собеседник. – Так можно ненароком и влиятельного человека задеть, потом хлопот не оберешься.

"Интересно, кого он имеет в виду, – мелькнуло в голове у Кати, Гурдину?"

– Это вы о ком?

Владилен Сергеевич посмотрел на нее, но ничего не ответил.

– Говорят, он передачу на телевидении готовил "Знакомые незнакомцы" об известных людях.

– Вот именно.

– А вы видели предварительный материал?

– Нет, он обещал представить его уже в готовом виде. Он выступал от нашей газеты, и поэтому я должен был согласовать материал с главредом. Касьянников говорил, что передача получится сенсационной. Что-то он откопал такое, – Владилен Сергеевич неопределенно взмахнул рукой.

– Понятно. А с кем из его коллег можно поговорить?

– С Лабухиным Вадиком. Он сейчас в редакции.

– До свидания.

– Всего хорошего.

Вадик Лабухин был немногословен.

– Да не знаю, свой материал он держал в секрете. Только говорил, что там будет "бомба".

– А может быть, он на что-то намекал, про-говаривался?

Вадик наморщил лоб:

– Да нет, не припомню. Он интриговал, говорил намеками. Но ничего конкретного вспомнить не могу.

Катя помолчала.

– Ну, все? – Лабухин переминался с ноги на ногу.

– Подождите, может быть, что-нибудь вспомните.

– Что-то вроде "никто не знает, на чем сидит… и они даже не подозревают, что опасность рядом…" А вот еще, – воскликнул журналист, задевая Катю локтем: – "Сенсация закопана глубоко и расцветет в нужный момент". Ну чем не сумасшедший?

– Он был расстроен в последнее время, не-адекватно реагировал?

– А кто из нас адекватно реагирует? Вы когда-нибудь работали журналистом?

– Не довелось.

– Ваше счастье.

– Вернемся к Михаилу. Каким он был ну… незадолго до смерти? Подавленным, агрессивным?

– Пожалуй, наоборот, расслабленным, довольным. Правда, это мое субъективное мнение, может, я ошибаюсь, – неуверенно протянул Вадик.

– Если что-то вспомните, позвоните по этому телефону. – И Катя сунула ему в руку свою визитку, еще пахнущую типографской краской.

Глава 7

Катя сидела в кресле и ждала Алексея. Он обещал быть ровно в двенадцать, но почему-то запаздывал. Утро было посвящено срочной уборке квартиры. Была даже извлечена на свет божий валявшаяся где-то на балконе жидкость для мытья окон. И, вооружившись двумя тряпками, одной – для мытья, другой – для протирания, Катя решительно пошла на штурм пыльных стекол. Теперь в квартире все сияло. Мебель была надраена импортной полиролью, окна вымыты, пол подметен, словом, квартира превратилась в образец гостиной для приема особо важных гостей. Как всегда, Катя не успела сбегать в магазин. Она привыкла покупать себе малое количество продуктов и никогда не рассчитывала, на сколько их хватит, потому что сидеть полдня или даже целый день на кофе или чае было для нее привычным делом.

В коридоре Алексей бережно поставил на пол объемистую сумку, откуда торчали ручки ракеток для настольного тенниса.

– Спортом занимаешься? – кивнула Катя на сумку, подавая гостю тапочки.

– Собираюсь, правда, пока не знаю, на чем остановиться. Вообще-то я давно мечтаю научиться играть в гольф, но…

– Сунулся в клуб, а там членские взносы набегают за год до десяти тысяч баксов, – подхватила Ка-тя, – слышала по радио рассказ о гольф-клубе – развлечение для западных дипломатов и новых русских.

Алексей сокрушенно развел руками:

– Вот именно, так что я переключился на теннис.

– Большой?

– Хотел большой, но это стало каким-то модным поветрием, как же кремлевские небожители играют! Особенно, посмотрел я, стараются родители пристроить своих малолетних чад, надеются, что вырастут из них Курниковы да Кафельниковы. А скорее всего, мучают детей зря. Я решил пока остановиться на пинг-понге, вроде интересно и легко. Попробую, не знаю, правда, что получится…

– Тебе кофе?

– Не люблю, лучше чай. Вся Москва просто помешана на кофе, словно мы в Бразилии или Мексике живем.

– Это точно, по телевизору упражняются в количестве выпитых чашек. Помнишь рекламу, где молодежь в компании изрекает избитые истины и прихлебывает из красных кружек?

– Ну, что там у тебя?

– Ты знаешь, хожу вокруг да около, чувствую, что все поголовно врут, все абсолютно, но такой ворох вранья сразу и не распутаешь.

– А в "Мольере" была?

– А там вообще интересная картинка получается. Директор фонда Игорь Святославович ручается, что ни он, ни его секретарша не видели Юлю Миронову. По словам директора, фонд открыт для посетителей и Юля могла прийти, когда их не было на месте. Кроме того, в фонде работают и другие сотрудники, которые, возможно, видели Юлю или общались с ней. Я взяла их адреса.

– Хорошо, мы проверим через информационный отдел.

– По-моему, мы вообще не продвинулись в этом деле ни на йоту, вздохнула Катя, – топчемся на одном месте.

– Это так кажется. Пока мы накапливаем факты, а потом придет время тщательного анализа, сопоставлений, размышлений, вот тогда и можно будет подводить предварительные итоги.

– Все замерли, словно перед грозой. Затаились и молчат.

– Ты всех опросила?

– Нет, остались Лилия Георгиевна и Сандула. Сандула заболел.

– Возьми адрес и не откладывай встречу, поезжай к нему домой.

– Да, чуть не забыла, – посерьезнела Катя. – Получается, что Михаил Касьянников и вправду собрал какую-то весьма щекотливую информацию, за которой охотятся. Я была позавчера с его сестрой Олей на их даче. Там кто-то уже побывал до нас. Все перевернуто вверх дном, как будто целая банда орудовала.

– Так сестра ничего не нашла?

Катя покачала головой:

– Нет. Я беседовала с начальником Касьянникова, тоже почти бесполезно. Он только подтвердил то, что мы уже знаем. Михаил готовил для телевидения программу "Знакомые незнакомцы", где собирался обнародовать неизвестные факты из жизни некоторых наших звезд.

– В том числе и Гурдиной?

– Да, наверное.

– Но точных подтверждений этому нет?

– Материалы пропали, – лаконично ответила Катя, – и что он готовил, теперь известно одному Господу Богу.

– И убийце.

Катя передернула плечами:

– Его коллега, один журналист, с которым я переговорила, тоже упомянул, что Михаил хвастался сенсационным материалом, который ему удалось собрать. Называл его "бомбой".

– Пока эта "бомба" взорвала только его.

– Слушай, Алексей, а что это, по-твоему, за история с занавесом, который дали на пять минут раньше? И еще свет погас.

– Не знаю, но мне кажется, что разгадка нашего дела именно в этом занавесе, который дали слишком рано.

"К кому же из актеров все-таки приезжал этот убитый? – гадала Катя после ухода Алексея. – К Анжеле? Она явно чего-то боялась, когда я с ней разговаривала, но чего? К Рите, невозмутимой Рите, которая не потеряет голову ни при каких обстоятельствах? Или к Рубальскому? Что-то в нем настораживало. Он был похож на человека, за плечами которого много трагедий, тайн. Или к противному Рудику, разговаривавшему с ней высокомерным тоном?.. Артур… А вдруг он приехал к Артуру, что она о нем знает? Ничего! Рано умерли родители, он талантливый актер, холостяк… и все! Обаятелен. И… она им увлеклась. Да-да, не лги хотя бы себе, это так".

Катя скользнула взглядом по потолку. "Надо бы сделать в квартире ремонт. Но где искать эти конторы с лохматыми мужиками в спецодежде? По объявлениям? Там сдерут втридорога. Женщину в таких случаях всегда норовят надуть, обмануть, видя ее беспомощность и нежелание торговаться с пеной у рта. Может быть, купить краску и обои и попробовать сделать ремонт самой? Но чтобы клеить те же обои, нужно обязательно иметь помощника, одна ровно не поклеишь. А может, вообще плюнуть на ремонт – отложить до следующего лета? Ну, вроде неудобно, все-таки к ней люди ходят, да и перед Алексеем не хочется представать законченной неряхой. И вдруг к ней когда-нибудь нагрянет Артур?" Катя тут же прогнала от себя эти мысли. "Размечталась, одернула она себя, – когда ты кончишь увлекаться миражами, каждый раз думать, вот это – ОН?! Чудес на свете не бывает, тот же Артур при более близком знакомстве может оказаться совсем не таким, каким он представляется тебе сейчас!"

Катя тихо сползла с дивана, на желтом листочке крупными буквами написала: "РЕМОНТ, выяснить ВСЕ!" – и с размаху приклеила его в кухне над обеденным столом.

Каждый раз, когда Женя Сандула входил в высотку на Котельнической набережной, где он жил, его охватывало сентиментальное чувство ностальгии по тем временам, о которых у него сохранились незабываемые воспоминания. Ведь помнил он, помнил, как в коридорах висели хрустальные люстры, паркетный пол регулярно покрывался лаком, а в лифте находился телефон, по которому можно было позвонить в город. И куда только все это подевалось? Раньше Женя знал в лицо почти всех обитателей дома, а сейчас появилось много незнакомых людей: кто умер, и в квартиры въехали наследники, а кто продал свои метры за приличную сумму. Несмотря на то, что былое великолепие высоток отошло в прошлое, квартиры в них пользовались устойчивым спросом. Вероятно, не последнюю роль в этом играла атмосфера Москвы пятидесятых годов, когда высотки стали символами послевоенной столицы.

"Кольца победившего коммунизма", как назывались высотки у политической верхушки, должны были изначально служить фоном для грандиозного здания Дворца Советов, которое так и не было построено. Высотки проектировались разными архитекторами, непосредственный же контроль за строительством осуществлял сам маршал Лаврентий Берия. Неизвестно, кем и как принималось решение о возведении этих зданий, но ясно было одно – рассматривался вопрос на самом высоком уровне. Этим объясняются и быстрые темпы строительства, и астрономические суммы, затраченные на него. Возможно, что некоторые коренные москвичи еще помнят торжественную закладку высоток, которая состоялась в 1947 году во время праздника, посвященного 800-летию Москвы.

Строили высотки в основном заключенные – пленные немцы и японцы, а также советские зэки. Каждая из семи стройплощадок представляла собой настоящий лагерь. Отголоски этого сохранились до сих пор в разделении территории МГУ на Воробьевых горах на "зоны" – зона А, Б и т. д. Места, где велось строительство, были обнесены высоким забором и усиленно охранялись.

Темпы строительства были просто ударными. К середине пятидесятых годов семь башен были готовы. Кое-что приходилось доделывать буквально на ходу в связи с пожеланиями кремлевских вождей. Так, однажды Лаврентий Берия, проезжая мимо здания на Смоленской площади, не обнаружил на нем острого шпиля, и архитекторам было дано краткое указание "Срочно ставить!" Однако оказалось, что готовая конструкция не выдержит каменного шпиля, и пришлось возводить шпиль из листовой стали, то есть полый внутри. Впоследствии там обосновались целые колонии голубей, на которых время от времени технические службы МИДа устраивали облавы.

Животный мир полюбил и другое высотное здание – гостиницу "Украина". Как только она была построена, в нее ринулись полчища кошек, с комфортом расселившиеся в коммуникационных сетях. Кошки особенно не давали покоя жильцам гостиничных номеров весной, во время своих свадеб. Полностью освободить гостиницу "Украина" от четвероногих созданий так и не удалось.

Дверь Кате долго не открывали, но вот раздалось покашливание, щелкнул замок и на пороге появился Женя Сандула. Шея у него была обмотана шарфом.

– Здравствуйте, – сиплым голосом попри-ветствовал Катю хозяин, болею, – и Женя широко улыбнулся. – Проходите.

Когда-то двухкомнатная квартира теперь пре-вратилась в анфиладу из трех комнат. Дверей нигде не было, в глаза бросались высокие арки, расписанные попугаями и тропическими лианами.

Первая комната служила гостиной и библиотекой одновременно. Книги располагались стройными рядами и были подобраны по цвету. За бордовым рядом следовал темно-розовый, за ним – серый, белый. Почти на полу сверкало густо-угольной чернотой собрание сочинений "лучшего классика советской эпохи" – Александра Дюма.

– Я не могу обеспечить вам надлежащий прием, – Женя поминутно трогал рукой горло, как бы проверяя, на месте ли оно.

– Ничего, я не голодная, – бодро ответила Катя.

Женя издал какой-то горловой звук, который мог быть одновременно и смешком, и восклицанием.

– Так о чем вы хотели поговорить?

– Расскажите о себе.

Женя встал, вышел в следующую комнату, а вернувшись, прохрипел:

– Вот листок, здесь все написано. Я в последние годы работаю над своими мемуарами, поэтому биографию заготовил заранее, на последнюю страницу обложки.

Катя внимательно посмотрела на него. Женя сидел, развалившись на диване, предоставив гостье возможность любоваться своим профилем.

– Вы… писатель? – осторожно спросила Катя. Она знала, как самолюбивы все творческие личности.

Многие знакомые ее юности писали стихи и часто мучили Катю своими просьбами послушать и высказать мнение о стихах друга, брата, знакомого, рано умершего дальнего родственника, случайного попутчика в электричке и так далее. Никто не хотел признаваться в собственных литературных грехах все прятались под вымышленными масками, наподобие Проспера Мериме, выдумавшего Клару Гасуль.

Катя обычно сосредоточенно слушала, иногда для большего эффекта задумчиво смотрела куда-то вдаль, как бы отрешаясь под влиянием божественной поэзии от всего земного, потом бросала взгляд на чтеца, у которого в конце обычно предательски дрожал голос, и говорила только одно слово – "изумительно". Потом следовала робкая пауза. Следующим делом Катя скорбно вопрошала: "Ну, ты куда-нибудь с ними ходил?" – заранее зная ответ. На это, как правило, разражались гневными филиппиками на засилье бюро-кратических элементов в молодежных журналах.

Некоторые шли еще дальше и говорили, что ходить куда-либо предательство по отношению к собственному таланту, все равно он не будет понят заскорузлыми людьми, лучше уж умереть непризнанным. В душе Катя соглашалась с такой постановкой вопроса, но внешне недовольно хмурила брови и молчала. Так что опыт общения с графоманами Катя уже имела.

– Ну, как сказать, милая девушка, – из больного горла внезапно прорезался звучный баритон, – писатель – это ведь состояние души, а не просто профессия. Писателями рождаются.

Катя почему-то подумала о бедном Пегасе, на которого все пытаются взгромоздиться, и поэтому конь уже давно не летает, а мирно стоит в стойле.

– Я, правда, не рассчитываю на шумный успех, я ведь пишу для избранного круга лиц, тех, кто оценит мои скромные воспоминания.

Катя никак не решалась спросить, что же выдающегося успел совершить Женя Сандула в свои неполные сорок лет.

– У меня были очень известные родители, я рос, можно сказать, под сенью Муз.

– Они тоже были писателями? – выдавила Катя.

– Нет, – Женя строго посмотрел на нее, – они работали в Главлите. Поэтому у нас дома бывали такие имена, такие личности…

– Понимаю, – Катю вдруг осенило, – вы и пишете о них?

– Да, я стараюсь быть беспристрастным, но одновременно строгим. Давать мягкие оценки сквозь призму эпохи и истории.

Сипенье сменилось звонкостью и даже бравур-ностью.

– М-мм, – простонала Катя, ей показалось, что у нее разболелся зуб.

– Так что мою биографию вы прочтете на досуге. Что еще?

– Вы играли в тот вечер, в спектакле "Сон Шекспира в летнюю ночь"?

– Да, играл.

– Вы были все время заняты в спектакле или куда-нибудь отходили, может, вы могли видеть убитого где-то за кулисами?

– Я был занят в первом отделении. А во втором акте я действительно отходил. Я вышел, посидел немного в буфете, съел гусиный паштет, жюльен, салат оливье.

Эти "данные", конечно, представляли для Кати особенный интерес.

– …Потом вернулся на сцену, меня должны были заколоть и произнести надо мной монолог.

– Ну как, успели?

– Естественно, даже провалялся минутой дольше.

– Женя, а что случилось с занавесом?

– Непонятно, дали раньше. Вообще, спектакль начался раньше обычного.

– Как это?

– А так. Я пришел в буфет и машинально посмотрел на часы, чтобы не опоздать к концу второго акта. Так вот, по моим подсчетам, когда я уходил, должны были произносить определенные слова, а их не было.

– Так, – Катя ощутила непонятное волнение, – и что дальше?

– Ничего, я просто учел этот факт и поэтому вернулся пораньше, чтобы вовремя появиться на сцене.

– Ну а почему это произошло? – Катя почти кричала.

– Да не волнуйтесь вы так, всякое в нашем деле случается, театр есть театр – сумасшедший мир, нормальным людям в нем не ужиться. Иногда бывают такие накладки, очевидно, часы подвели.

– Да. – Катя погрузилась в молчание.

Прошло пять минут, Женя снова вошел в роль больного и засипел фистулой.

– А что вы скажете об Элле Александровне?

На секунду Женя растерялся, но быстро овладел собой.

– Прекрасный режиссер, отличный организатор, я ее очень уважаю.

– Ну а какие-нибудь разногласия с ней у вас были?

– Какие разногласия, – удивился Женя, – кто же портит отношения со своим бутербродом с маслом?

Да, конечно, в цинизме сегодняшнему поколению актеров отказать было нельзя. Куда подевались романтика, принципиальность, лирический трепет? Все сменили голый прагматизм и расчет. "Наверно, это правильно, иначе никто не выживет, – подумала Катя, – ни театр, ни режиссер, ни актеры".

– А что вы скажете о других актерах?

– Общаемся мы мало, у каждого своя жизнь, но в театре стараемся жить дружным коллективом, помогать и выручать друг друга.

– Хорошие слова, – не удержалась Катя, – вам бы в английском парламенте выступать или в Гайд-парке.

– Ну что вы, у меня другое призвание – запечатлеть время в скромном литературном труде.

– Не забудьте подарить мне книгу.

– Даже с автографом. Вот ваша сумка, лифт временами отключают.

– Спасибо, я еще не мужчина средних лет с подагрой, как-нибудь спущусь.

Женя снисходительно улыбнулся. Он выглядел этаким добродушным барином, которому грубит какая-то молодая, сопливая гувернантка. На прощание Женя отечески похлопал Катю по руке:

– Обращайтесь, если что, звоните и приходите.

Женя вернулся в комнату и скользнул взглядом по стене. Над столом висела фотография родителей. Они дали ему все: заботу, внимание, связи. Но он хотел всю жизнь другого – НАСТОЯЩЕГО АКТЕРСКОГО ТАЛАНТА. Этого не было, и он мучился от смутного сознания, что главного – нет, а все остальное суррогат, подделка, ничего не стоящие пустяки, без которых можно очень легко обойтись.

* * *

Алексей посмотрел в окно и невольно нахмурился. Резко похолодало, и москвичи поспешно сменили рубашки с короткими рукавами и сарафаны на пиджаки и толстые вязаные кофты. Хотя синоптики предсказывали наступление циклона с севера уже три дня, они, как всегда, ошиблись, и вот только сегодня небо затянулось привычной для Москвы серой пеленой. Зрелище бессолнечной Москвы было не из приятных. Она напоминала старую угрюмую тетку, даже не пытающуюся скрыть приступы своего дурного настроения.

Алексей подошел к террариуму. Геккон Ганнибал стоял неподвижно, смотря вперед большими выпуклыми глазами. Казалось, он был не живой, а сделан из воска или полупрозрачной пластмассы. Алексей слегка постучал по стеклу. Но Ганнибал никак не отреагировал.

На кухне Алексей поставил чайник, есть не хотелось. Он старался не готовить, а обойтись немудреными пельменями или варениками с картошкой. Колбасу он не любил, а стоять у плиты и жарить котлеты или курицу ему казалось непростительной тратой времени. Привычно дребезжал старенький холодильник "Бирюса". Маленькая, пятиметровая, кухня была плотно заставлена кухонной мебелью. Мама тяжело расставалась с вещами, и поэтому постепенно в квартире скопилось много ненужного хлама. Кое-что после смерти матери он выбросил, но выкинуть на помойку приличный гардероб или кухонную белую колонку у него просто не поднималась рука.

Несмотря на то, что они с Катериной упорно занимались поисками "театрального убийцы", Алексей честно признавался самому себе, что результаты их деятельности пока что нулевые. Самое удивительное было то, что в деле, казалось, напрочь отсутствовала логика. Ну что это в самом деле за убийство, в партере, да еще шарфик какой-то легкомысленный! Почему в театре-то?! Это смахивало на какое-то ребячество, казалось, убийца говорил:

"Нате вам, никого я не боюсь, где хочу, там и убиваю".

"Стоп-стоп", – Алексей почувствовал, что в его рассуждениях забрезжило нечто, какой-то свет. – Минутку, – сказал себе Алексей, – одну минутку. Да это же просто хулиганская выходка, настоящий убийца так никогда бы не поступил, значит, здесь вышла какая-то ошибка или возник крайний случай, когда не убивать уже нельзя было. Алексей вспомнил слова шефа агентства, что убитый, по-видимому, связан с некой таинственной организацией, символ которой – не то цветок, не то куст. "Мамма миа!.." – воскликнул Алексей, очнувшись от размышлений. Большой пузатый чайник в голубой горох стремительно покрывался черным налетом. – Надо "Тефаль" купить, а то когда-нибудь случится пожар, пока я буду биться над очередным делом". "Не забудь проштудировать историческую литературу, – продолжил все тот же внутренний голос, – так можно случайно наткнуться на то, что приблизит к разгадке убийства в театре "Саломея".

Глава 8

Лилия Георгиевна сидела напротив Кати с удивительно прямой спиной и нервно комкала в руках маленький кружевной платочек. Очевидно, она еще не до конца вышла из образа страдающей королевы, которую только что сыграла на репетиции.

– Я стояла с краю, потом Анжела выбежала вперед одна и закричала.

– Сначала она позвала Женю?

– Ну да, – актриса вскинула на Катю удивленные глаза, – да.

– А почему она не позвала всех?

– Она стояла ближе к нему, ну, потом он… – Лилия Георгиевна запнулась, – ну, наверное, самый надежный, что ли, несмотря на свое вечное балагурство. Станислав Робертович – старик, да его и не было. Артур с Рудиком – слишком молоды, чтобы правильно поступить в экстремальной ситуации. Поэтому вполне понятно, что она кинулась к Жене. А что, в этом есть что-то предосудительное? – Лилия Георгиевна неожиданно возвысила голос.

Катя внимательно посмотрела на нее. Несмотря на то, что Гурдина охарактеризовала Лилию Георгиевну как молчаливую и замкнутую женщину, сейчас она выглядела какой-то взвинченной и взволнованной. Изо всех сил Катина собеседница пыталась держать себя в руках, но удавалось ей это плохо.

– Как по-вашему, что случилось с занавесом?

– Обычная накладка, – устало махнула рукой актриса, – бывает.

Почему-то все старались уверить Катю, что это был рядовой случай в театральной жизни. Но, как выяснилось, ЭТО ВООБЩЕ СЛУЧИЛОСЬ ВПЕРВЫЕ! Дисциплина в "Саломее" была железной, театр работал четко, как единый слаженный механизм, и таких проколов у них еще не было. И то, что техническая поломка случилась именно в тот вечер, когда произошло убийство, доказывало только одно – случайным это быть не могло. Кто-то дал пусковой сигнал этому механизму.

– Скажите, а как вообще начинается спектакль?

– Не понимаю, – голос Лилии Георгиевны звучал чуть надменно, – о чем вы спрашиваете?

– Вы отступаете от текста?

– Конечно нет, мы стараемся строго следовать ему.

– И в тот вечер тоже?

Кате показалось, что актриса заколебалась, но это были лишь какие-то секунды.

– Да.

– Лилия Георгиевна, вы не москвичка?

И опять возникло непонятное напряжение, Катя чувствовала его просто физически.

– Нет. Я из Харькова.

– Спасибо. – Катя захлопнула блокнот, ручка вылетела из него и приземлилась на трюмо Лилии Георгиевны. Катя протянула руку, чтобы взять ее, и залюбовалась маленькой шкатулкой: нежно-алая роза с зелеными листочками.

– Какая красота! – невольно вырвалось у Кати.

– Да, – услышала она спокойный голос, – мне ее когда-то подарили.

В холле никого не было. Катя забралась в кресло поближе к окну, и тут в глубине зарослей вдруг обнаружила часы. Эти часы как две капли воды напоминали те, что были в доме Эллы Александровны: сельская идиллия и пастушка с жестким взглядом. Катя вспомнила Генриетту Алексеевну, хозяйку антикварного магазина, она что-то говорила об этих часах, но что – Катя уже не помнила, хотя, ах, да, что эти часы напоминают Гурдиной о детстве. НО О КАКОМ ДЕТСТВЕ? Значит, не было никакого казенного детдомовского детства… Зачем же ей было обманывать?!

Катя как ошпаренная выскочила из холла, едва не опрокинув высокие кадки, и со всех ног помчалась ловить такси, ей надо было еще раз попасть в этот магазин и хорошенько расспросить его хозяйку.

– Я не очень понимаю, чего вы хотите? – Генриетта Алексеевна сидела в малюсенькой подсобной комнатушке и точила карандаш, когда Катя буквально ворвалась к ней.

– …Эти часы пользуются повышенным спросом и поступают к нам небольшими партиями примерно раз в два-три месяца.

– Откуда? – чуть не кричала Катя.

Генриетта Алексеевна высоко подняла брови:

– Я уже вам в который раз говорю – из Франции, там когда-то их делали в большом количестве.

– Да? – глупо переспросила Катя. Она понимала, что сейчас ставит под сомнение наличие у себя каких-либо умственных способностей вообще. "Ну и работа, строишь из себя идиотку, лишь бы разговорить людей, а толку-то", вздохнула она. – Значит, они из Франции? – при этих словах Катя чуть отступила назад, опасаясь, что выведенная из себя Генриетта Алексеевна запустит в нее каким-нибудь тяжелым предметом, находящимся под рукой. Тем более что самым ближайшим к ней орудием возможной экзекуции было массивное пресс-папье. "Таким, точно, насмерть, – лихорадочно вертелось в голове у Кати, – упадешь и не поднимешься".

– У меня, возможно, плохо с русским языком. – Генриетта Алексеевна оставалась по-прежнему невозмутимой. – Позовите переводчика, я буду с вами разговаривать через него, а сейчас, будьте добры, покиньте служебное помещение.

Конечно, выхоленная владелица антикварной лавочки не могла даже подозревать, что Франция путала Кате все карты. Если бы она знала это, то, возможно, была бы к ней более снисходительна.

– Я ухожу. – Катя бочком развернулась к двери. – Скажите, – она почувствовала внезапное вдохновение, – а кто еще в последнее время покупал у вас такие часы? – В ответ Катя ожидала услышать любимую фразу всех конторских работников: "Справок не даем". Но, видно, так велико и по-человечески понятно было страстное желание Генриетты Алексеевны избавиться от улыбающейся идиотки и поскорее заняться своими делами, что та молча выдвинула ящик стола и так же молча протянула Кате бумагу.

– Мне вернуть ее вам? – робко спросила Катя.

В ответ раздалось лаконичное:

– Копия, оставьте себе.

Пятясь и все так же улыбаясь непонятно чему, Катя выплыла из комнаты и распрямилась только тогда, когда уперлась лбом в старинное зеркало, потемневшее по краям. При этом она увидела, как один из продавцов переглянулся с другим и, выразительно кивнув на нее, постучал пальцем по лбу.

Список представлял собой краткий отчет антикварного магазина "Старинный менуэт" о проданном за последний месяц.

Интересующие Катю часы нашлись в самом конце списка. За этот месяц было продано два экземпляра. Один – банку "СибнефтьУренгойкредит", а другой не кому-нибудь, а питейно-увеселительному заведению "Одесса-мама".

* * *

Задев головой акацию, Катя вошла в зал и направилась прямо к стойке "Дюк Ришелье". Посетителей в зале не было, барменша увлеченно отгадывала кроссворд из журнала "Отдохни". Призом за разгаданный кроссворд была путевка на двоих в Италию, поэтому женщина сосредоточенно мусолила во рту огрызок карандаша и морщила лоб, ничего не замечая вокруг.

– А? – Она уставилась на Катю, как на дружелюбного гуманоида, приветливо и вместе с тем настороженно. – Что хотите? Вот меню. – И барменша снова погрузилась в свое занятие.

– Простите, мне нужен директор.

– Гурий Захарович прямо по коридору, – она кивнула куда-то за собственную спину, – налево, пройдете поварское помещение и несколько метров вперед. На двери табличка: "Директор".

С трудом отыскав дорогу в клубах мутно-белого пара, окутавшего кухню, где что-то шипело, подпрыгивало и булькало, Катя, размягченная от жары, медленно прошествовала по узкому коридорчику и увидела дверь, где было от руки выведено: "Прошу пожаловать". Такое Катя видела впервые, обычно писалось: "Посторонним вход воспрещен" или "Без стука не входить".

Гурий Захарович оказался маленьким человеком с необыкновенно большими печальными глазами.

– Вы с жалобой?

– Нет, я…

– А благодарностей не надо, мы и так стараемся как можем, лучшая благодарность – это вы, наши посетители.

Комната находилась в подвале. В единственном маленьком окне было видно несколько камней и пучки чахлой зеленой травы.

– Я по другому вопросу…

– Слушаю, – мужчина наклонил голову.

– Вы покупали часы в антикварном магазине "Старинный менуэт?"

– Да, но я аккуратно заполняю налоговую декларацию, так что здесь все чисто. Вы, значит, из налоговой полиции, как я сразу не догадался!

– Нет, я просто хочу спросить, почему вы их купили?

– Захотелось вернуться в далекие времена…

Катя так и опустилась на первый попавшийся предмет, который оказался картонной коробкой, с треском осевшей на пол.

– Зачем же садиться на коробку, – удивился Гурий Захарович, – вот прекрасный стул, правда, он не совсем новый, поэтому вы придвиньтесь ближе к моему столу и одной рукой держитесь за него, а ногами упритесь в пол и сидите на здоровье.

– Спасибо, – пробормотала Катя. Она приняла по совету Гурия Захаровича позу человека, ждущего сигнала "старт" и готового немедленно бежать, отталкиваясь ногами от пола и руками от стола, но ей было уже все равно. Щеки у Кати пылали, она решительно ничего не замечала вокруг.

– Они напоминают вам о детстве? – с трудом прошептала Катя.

– Да, действительно, так, – директор "Одессы-мамы" очень удивился, откуда вы знаете?

– Я догадалась, – спохватилась Катя, – просто догадалась.

– Это время уже не вернешь, я так часто в детстве любовался ими.

– А откуда в-вы? – заикаясь спросила Катя.

– Из Гурзуфа. Такие часы изготавливал в маленькой мастерской под Алупкой замечательный мастер своего дела – обрусевший грек. Эти часы славились в наших краях. Многие приобретали их. Я давно уже в Москве, работал редактором журнала "Философские науки", а сейчас решил открыть свое дело, вот эту "Одессу-маму". Моя жена родом из Одессы, она-то и подсказала мне идею.

Катя сидела как в тумане.

– Значит, они не из Франции?

– Часы-то? Думаю, что нет. Грек был виртуозным мастером, возможно, что он когда-то видел французский вариант часов и решил повторить. Не хотите ли чаю?

Гурий Захарович протянул Кате стакан крепкого горячего чаю. Она, забывшись, протянула за стаканом руку, стул под ней тут же угрожающе зашатался, Катя чуть не опустилась на пол во второй раз, но успела вовремя ухватиться за край стола.

Лилия Георгиевна взглянула на часы: уже десять минут восьмого, пора уходить. Она часто задерживалась в театре, не желая возвращаться домой рано. Там ее никто не ждал. С тех пор как умерла ее дочь, домой не хотелось приходить ВООБЩЕ. Несмотря на то, что она переехала в другой район, воспоминания все равно неотвязно преследовали ее. Она вспомнила девушку из детективного агентства, которая была у нее сегодня. Зачем она приходила? Вела допрос, но как-то странно. И при чем здесь тот спектакль, после которого произошло убийство? И вдруг она все поняла и от неожиданности застыла на месте. Лилия Георгиевна даже не заметила, что карандаш для губ выпал из рук и покатился по полу. Боже, как же она раньше-то не догадалась об этом. Но она… ничего никому не скажет, потому что ей… страшно!

* * *

Катя чувствовала себя необыкновенно счастливой. Это была ее первая, пусть и маленькая, победа. Значит, теперь поле поисков постепенно сужается и они с Алексеем медленно приближаются к разгадке тайны "театрального убийцы". Кате хотелось петь, но делать это на улице было категорически нельзя. Даже простая улыбка заставляла озабоченных людей вздрагивать и хмуриться, что уж там говорить о песне?! Закидают тухлыми яйцами. Скажут: у нас забот по горло, а эта тут распелась, на нервы действует. Конечно, в наше суматошное и напряженное время, чтобы не возбуждать косых взглядов и кривотолков, лучше одеваться потемнее, опускать углы губ, морщить лоб словом, выглядеть так, будто у тебя сперли лотерейный выигрышный билет или никак не отправится к праотцам девяностолетняя двоюродная тетушка, которая завещала тебе квартиру на Тверской.

Катя позвонила Алексею и попросила его срочно приехать к ней домой.

– Молодец, ты просто молодец, – он возбужденно махнул рукой, – я уверен, что это поможет нам распутать дело с "Саломеей". Я похлопочу, чтобы тебе выписали срочную командировку в Крым. Думаю, что сегодня ты уже можешь смело паковать чемодан.

– Какой чемодан, Алексей, – откликнулась Катя, – мне хватит и дорожной сумки.

– Ну, давай, с богом, желаю удачи. Позвоню утром, а сейчас отдыхай.

Ночью Кате снилось, что она заплыла в море далеко-далеко, уже не видно берега, и вдруг чувствует какое-то странное препятствие. Она смотрит по сторонам и неожиданно понимает, что плывет не в волнах, а в голубых длинных лентах, которые видела в театре "Саломея". Она запутывается в них, кричит, но никого рядом нет, и ленты медленно-медленно смыкаются над ее головой.

Катя дико закричала и проснулась. Она зажгла свет и побрела в кухню. Там она сначала выпила холодной воды, а потом накапала в рюмку валерьянки. Ну и сон! Уже кошмары снятся, а что же будет дальше? Может, теперь каждую ночь к ней станет являться человек в черной маске и с голубым шарфиком на шее?

В агентстве Кате выписали командировку на пять дней. К морю она ехала с нетерпением. Алупка встретила ее щедрым солнцем и ярко-изумрудной зеленью. В южных городах есть свое особое очарование. Время в них кажется застывшим раз и навсегда. Блаженная лень охватывает все твое существо, ни о чем не хочется думать, лишь плыть, покачиваясь на волнах, и наслаждаться спокойным течением жизни. Днем на юге воздух мечтательно-пряный, как лимонный ликер, а вечером волнующе-таинственный, как темный бархат театрального занавеса. Кажется, что занавес вот-вот поднимется и ты станешь участником старого, но вновь и вновь затрагивающего самые сокровенные струны твоей души представления. А источником этой таинственности и мечтаний было море, заключавшее в себе все…

Катя остановилась в гостинице, находившейся в центре города. Она поставила дорожную сумку в угол, а в другую, поменьше, положила пляжные принадлежности. Затем надела светло-кремовый сарафан и, перехватив волосы черной резинкой, вышла из номера, предварительно посмотрев на наручные часы. Было два часа дня. Солнце палило настолько нещадно, что на улицах было почти безлюдно.

В городском архиве, куда направилась Катя, стояла тишина. Худенькая девушка с выступающими вперед кроличьими зубами выглянула из полураскрытой двери и поздоровалась.

– Мне хотелось бы получить справку о том, где проживала Гурдина Элла Александровна.

– Когда это было?

– Лет… тридцать-сорок назад.

– Вам срочно?

– Да. – Катя предусмотрительно протянула девушке большой пакет с коробкой конфет и упаковкой цейлонского чая. – Прошу вас.

Девушка взяла пакет и на секунду задумалась.

– Приходите завтра утром.

– Во сколько?

– В одиннадцать.

Возвращаться в гостиничный номер совсем не хотелось. Катя перекинула сумку через плечо и направилась на пляж.

Ночью она спала крепко, без сновидений, проснулась рано – около шести. Небо слабо розовело, и в воздухе была разлита утренняя свежесть. Катя поежилась, но уснуть ей больше не удалось.

* * *

Девушка с кроличьими зубами, увидев Катю, покачала головой:

– Знаете, я ничего не нашла. А вы уверены, что Элла Александровна Гурдина жила в Алупке?

– Да, – упавшим голосом сказала Катя, – уверена. Может быть, городские архивы хранятся еще и в другом месте?

– Нет, архив у нас один. Возможно, она вышла замуж и сменила фамилию?

– А… да… Я как-то не подумала…

– А как ее девичья фамилия?

– Не знаю. Что же делать?

– Если знать точно, сколько ей лет, можно просмотреть записи свидетельств о рождении.

– Хорошо, я выясню и сообщу вам.

Вечером Катя позвонила Алексею. Он попросил ее перезвонить через два часа. Когда она снова соединилась с Москвой, Алексей, откашлявшись, сказал:

– Сорок семь.

– Спасибо.

– Все нормально?

– Да.

Получив на руки справку, Катя растерялась. Оказалось, что фамилия Эллы была Краснянская и жила она на окраине города.

– А этот дом сохранился? – спросила Катя, щурясь от солнца, бьющего прямо в глаза.

– Скорее всего, нет, бо2льшая часть домов была снесена.

– Это далеко?

– Нет, пройдете по центральной улице пятнадцать минут и свернете направо, а там спросите.

– Я могу к вам обратиться еще раз, если возникнет необходимость?

– Пожалуйста, я работаю каждый день. С десяти до пяти. Обеденный перерыв с часу до двух.

Дом, где жила Элла Гурдина, не сохранился. На его месте возвышалась белая пятиэтажка. Справа стояли два ветхих деревянных домика, к которым Катя и направилась, невольно замедлив шаг.

В первом доме ей никто не открыл, очевидно, хозяев не было. Во втором сразу залаяла собака, и пожилая женщина в ярко-малиновой косынке на голове высунулась в окно.

– Вы к кому?

– К вам.

– Ищете комнату?

– Нет, я по другому вопросу.

Через минуту к ногам Кати подкатилась серо-белая собачонка, а женщина вышла на крыльцо.

– Марья Николаевна.

– Катя.

– Проходите на веранду.

Хозяйка тяжело опустилась на стул.

На круглом, слегка покосившемся столе стояла синяя ваза с фруктами.

– Вы здесь давно живете?

– Пятьдесят лет, даже больше. А что?

– Вы не помните жильцов дома, который стоял рядом с вашим? Ну, на месте пятиэтажки?

– Рядом? Помню. Краснянские жили. Мать с дочерью. Симпатичная такая девочка была, но очень уж своевольная. Делала, что хотела.

– А что сталось с матерью?

Женщина вздохнула.

– Умерла. Утонула. Девчонке тогда лет семнадцать было. Царствие ей небесное. Правда, непутевая женщина была, безалаберная. Не работала нигде толком. То цветами на набережной торговала в курортный сезон, то рыбой. И еще гульнуть любила. Мужа у нее не было. Да и девчонка непонятно от кого. Но так она женщиной незлой была, приветливой. Как же ее звали, дай Бог памяти. Кажется, Марионеллой или Лионеллой. Что-то такое нерусское, цыганское. А волосы были рыжие-рыжие. Девчонка вся в нее пошла.

– А с… девочкой что было после смерти матери?

– С девчонкой-то? Ничего. С одним мужиком закрутилась. А он женатый и старше ее раза в два. Скандал был. Она родила. Прожила года два или три и уехала. Насовсем. Никто и не знал куда. Худющая была, рыжая, а характер сорви-голова. Интересно, что с ней сталось? Вы ее разыскиваете?

– Да.

– Как-то одна девушка тоже о ней спрашивала. Давно, лет двадцать назад. Подруга ее, которая каждый год отдыхала здесь, дружила с… замялась хозяйка.

– Эллой?

– Да-да, Эллой. Тоже интересовалась, куда она делась. Но никто не знал. В одну ночь собралась и уехала.

– А как ребенка звали?

Женщина досадливо поморщилась:

– Откуда ж я помню? Такой пухленький мальчик.

– Светленький, темненький?

– Да кто их разберет, этих малышей. Времени столько прошло. Воды хотите?

– Попью. Жара такая.

– У нее много друзей было, подруг. Вот эта девочка приезжая, еще мальчик один с Эллой очень дружил, ходил по пятам, как собачонка. Их еще дразнили женихом и невестой. А она смеялась над ним. С мальчишкой какая-то трагедия произошла. Мать не то убили, не то покончила самоубийством. Актриса была. С театром летом гастролировала. Пила как сапожник. В общем, нашли всю в крови, с перерезанными венами. Ужас!

– Да… жуть!

– А какой город был тогда! Вы себе и не представляете! Столько отдыхающих, смех, веселье. Кто только к нам не приезжал: и театры, и цирк, и разные фокусники.

Женщина смотрела куда-то мимо Кати. Казалось, перед ее глазами оживала былая Алупка – шумный южный город.

Катя дипломатично кашлянула, чтобы переключить внимание женщины на себя.

– А соседи, могут ли они что-нибудь рассказать о Краснянских?

– Откуда? – решительно повела плечами женщина. – Они переехали сюда недавно, лет десять назад. Новички, никого не знают, ни с кем не общаются. Из Сибири.

– Спасибо, Марья Николаевна. Не провожайте. Дорогу я найду.

– Если хотите, приезжайте отдыхать. Я вам с удовольствием сдам комнату. Хотите – одна, хотите – с вашим молодым человеком. – И она подмигнула Кате.

– Спасибо. Кто знает, а может быть, и вправду приеду.

Последний день командировки Катя решила посвятить осмотру главной достопримечательности города – Алупкинского дворца.

С прогулочного катера, курсировавшего вдоль берега, видны были низкие домики и дворец, белой жемчужиной утопающий в зелени.

Северный фасад напоминал старинный английский замок. Окна-бойницы, сторожевые башни, длинная оборонительная стена.

Но южный фасад, открывавшийся с моря… Восток. Арабская мечеть. Громадный портал с нишей в два этажа. И в глубине ниши надпись – вязь на арабском языке: "И нет всемогущего, кроме Аллаха". К морю спускалась знаменитая "львиная терраса" – широкая лестница, украшенная тремя парами львов.

Парк, окружающий дворец, был разделен на Верхний и Нижний. В Нижнем, примыкавшем ко дворцу, преобладали прямые аллеи, подстриженные кустарники. В Верхнем царила дикая растительность, которой не касались человеческие руки. Солнце нагревало деревья. Они поражали воображение своими размерами и формами. То узловатые, то легкие, как корабельные паруса, то могучие и огромные, как застывшие навек исполины…

Тропа вилась между ними, убегая далеко вперед. Катя помнила, как она вышла непонятно куда и застыла в восхищении. Там росли гималайские кедры…

* * *

– Значит, сын, сын Гурдиной. Теперь понятно, почему она скрыла свое происхождение. Дотошные журналисты кинулись бы наводить разного рода справки и узнали бы об этом. Мать-одиночка с малышом на руках покидает город и очертя голову бросается в омут провинциальных театров. Но ведь она могла потом объявить, что у нее есть сын, почему же она этого не сделала? Алексей разговаривал как бы сам с собой, изредка вскидывая глаза на притихшую Катю.

– А я ее понимаю, может, она хотела уберечь сына от вечного клейма "театрального ребенка" при знаменитой маме. Посмотри, как настойчиво известные родители пропихивают своих чад куда только можно: в кино, на телевидение, в рекламу, – любой ценой, лишь бы родимый засветился. А потом делают при журналистах большие удивленные глаза: "А мы и не знали, что наш Петенька или Леночка собирались поступать в театральное училище, мы им ничем не помогали". И народ проглатывает эту лапшу, думая, какой способный ребенок у знаменитых родителей. Но чтобы не пропасть среди других сокурсников и коллег, надо обладать, как минимум, исключительно твердым характером. Ведь сколько таких детей спились, погибли, не реализовали себя, так и оставшись всего лишь сыном или дочерью при громком имени. Возможно, Гурдина предчувствовала это и не хотела, чтобы тень ее популярности ложилась на сына.

– А какой он, соседи не сказали – беленький, черненький, какие приметы?

– Неизвестно. Они уехали, когда ему было всего два года. А потом, после рождения сына, она стала жить очень обособленно, к ней мало кто ходил.

– А ее мать?

– Умерла, когда дочери было семнадцать лет.

– Я не думаю, что Гурдина скрыла, что у нее есть сын, только из-за того, что не хотела в дальнейшем травмировать его своей известностью. Ну, сама посуди, в то время еще никто не знал никакой Эллы Гурдиной. И она, получается, проявила такую завидную дальновидность… – Алексей покачал головой.

– Но ведь говорят, что по-настоящему одаренные творческие личности способны предвидеть многие события из своей жизни, обладают чем-то вроде ясновидения. – Катя сидела в кресле и любовалась издали новым покрывалом, которое она накинула на диван. Темно-бирюзовое с ярко-синими разводами. Как море в хорошую погоду.

– Нет, здесь что-то другое… И куда делся ее сын? – Алексей остановился напротив Кати. – Не думаешь ли ты, что это может быть Артур или Рудик? Мы не можем исключать полностью и такую версию.

– Но ни тот ни другой на нее не похож.

– Это ни о чем не говорит. Наоборот, поэтому наша задача усложняется. Нам предстоит разыскать ее сына, не обнаруживая этого факта.

– И фамилия у Гурдиной была другая. Почему?

– Может быть, она была замужем, а после развода решила оставить фамилию мужа.

– Возможно, – вяло откликнулась Катя. Всего два часа назад она прилетела в Москву, и ее сильно клонило в сон.

– Я смотрю, ты уже спишь. Давай отложим наш разговор. Главное, что тебе все-таки удалось выяснить очень важное обстоятельство: у Гурдиной есть сын, но этот факт она почему-то упорно ото всех скрывает. Начальство будет довольно твоим рвением.

– А "кубинец"? – так за глаза в агентстве называли Катиного начальника, Святослава Рубеновича, за его любовь к крепким сигарам.

– Думаю, обрадуется и он.

– Все равно Рубенович ко мне какую-то антипатию испытывает, – голос Кати звучал где-то вдалеке, а комната расплывалась перед глазами, плавно вытягиваясь в длину.

– Он просто очень требовательный и боится, что ты не справишься. Давай я помогу тебе дойти до дивана, а то упадешь на полдороге.

– Спасибо, – Катя нащупала его руку. Один ее глаз уже спал и упорно не хотел открываться, – мы с тобой сейчас живописная картина: я – слепая, а ты – мой поводырь.

Дверь за Алексеем тихо щелкнула, и Катя мгновенно провалилась в теплую темноту.

Утром она проснулась оттого, что кто-то настойчиво барабанил в ее дверь, причем, судя по всему, ногами.

– Сейчас, сейчас, арестовывать, что ли, идете? – запахивая на ходу халат, кричала Катя.

Открыв дверь, она онемела от неожиданности – перед ней стоял Артур, смущенно улыбаясь.

– Ты куда-то пропала, я не знал, что случилось…

– Командировка была. А как ты меня вычислил?

– Тайна.

– Ну, проходи. – В коридоре Катя мельком посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась: сонное лицо, отекшие глаза и бледные губы. Правда, легкий загар красил ее, но при невыспавшейся физиономии он явно блек.

– Мы уж в театре решили, что тебя тоже убили. – Артур мешал ложечкой кофе и клал туда, по мнению Кати, уже пятую ложку сахара.

– Ну и как у вас там, обрадовались этому, – поинтересовалась Катя, вздохнули с облегчением, что никто к вам приставать больше не будет?

"Почему же Алексей не предупредил никого, что я уехала в служебную командировку, действительно, могли подумать что угодно", – мелькнуло у нее в голове.

– Пели и плясали по этому случаю, кто-то пустил слух, что Екатерина Муромцева отправилась в дебри Африки раскрывать убийство в племени толстогубых, надоело ей, мол, с актерами возиться, чего-то поколоритнее захотелось.

– Да уж куда колоритнее, – пробормотала Катя.

– Что? – светло-голубые глаза Артура выделялись на загорелом лице.

Его взгляд приводил Катю в непонятное волнение. Ей хотелось бежать от него и одновременно находиться рядом. Он и пугал ее и притягивал.

– Это я так. – Катя машинально теребила пояс халата и стояла, словно не решаясь сесть рядом с Артуром.

– Садись, – Артур махнул рукой, – а то мне неудобно сидеть при даме.

– Спасибо, – вспыхнула Катя.

– Ну и картина, – расхохотался Артур, – знаменитая сыщица косится на меня, как на тигра, боясь, что я что-то выкину.

– Ничего подобного, – Катя демонстративно придвинулась ближе к Артуру и почувствовала, что невольно краснеет.

– Ну а ты как? – она посмотрела на него украдкой. "Вдруг он – сын Гурдиной?" – подумалось ей.

– Работаю, тружусь, скучаю.

– Налить еще?

– Я не…

Резко зазвонил телефон. Катя подбежала и схватила трубку.

На том конце помолчали и дали отбой. "Что за шутки, и уже не в первый раз", – недоумевала Катя. Вернувшись на кухню, она посмотрела на Артура: "Интересно, правда ли, что его родители погибли?"

– Слушай, уже поздно, мне пора домой. – Катя шутливо вырвала свою сумочку из рук Артура и отбежала на несколько шагов. – Что скажут соседи, приличная девушка Катя Муромцева придет домой Бог знает во сколько!

– Ничего страшного, девочка уже выросла и имеет право задержаться. Артур обнял ее, и Катя уже в который раз почувствовала, как послушно размягчается тело в его руках, словно она становится податливой куклой.

– Пусти. – Катя провела рукой по щеке Артура и закрыла глаза.

Накрапывал дождь, и они забрели в какой-то подъезд. Спустя несколько минут сплошной серой завесой хлынул ливень.

– Смотри, какой странный дом, – Артур взбежал по лестнице на второй этаж, – по-видимому, всех выселили: квартиры пустые.

Катю сильно знобило. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но зубы уже начинали выстукивать мелкую дробь. Она подняла голову:

– Ну, что там еще?

Артур не откликался. Катя поднялась наверх, но Артура нигде не было видно. Коридор был пуст. Двери сняты с петель, а квартиры зияли серыми дырами. Катя прошла по коридору вперед.

– Артур, – шепотом позвала она.

Кто-то подошел сзади и закрыл ей ладонями глаза. Катя вскрикнула.

– Что ты, глупенькая? – Артур взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы. – Что ты, моя девочка? – Темно-русые волосы Артура блестели от капелек дождя. – Ты вся дрожишь, замерзла?

Катя прижалась к нему.

– Пойдем, – Артур решительно взял ее за руку.

– Куда?

Он ничего не ответил, только крепче стиснул ее руку.

Хорошо было лежать рядом с Артуром, уткнувшись носом в его подмышку, и думать о чем-то своем. Катя приподнялась на локте и посмотрела на Артура. Его глаза были закрыты.

– Ты спишь? – шепотом спросила Катя.

– Нет.

– Я вспомнила, как в детстве ходила с отцом в лес за грибами. Осень, влажные листья, прелый мох и чистое небо. Тишина стояла волшебная.

– Да? – Артур повернулся к ней, глаза его блестели таинственным светом.

Катя глубоко вздохнула.

– Чего вздыхаешь?

– Так.

– Ты такая хрупкая и трогательная. Как девочка. Ты мне понравилась сразу, как только я тебя увидел. Я даже не поверил, что ты из детективного агентства.

– А у тебя была такая смешная приклеенная бородка, когда ты заглянул в кабинет Гурдиной. Взлохмаченные волосы.

– Мне кажется, я в тебя влюбился.

– Артур, а ты действительно меня любишь, это все не просто так?

Катя пытливо всматривалась в лицо Артура, словно хотела прочитать на нем ответ.

Он молча притянул ее к себе.

* * *

Алексей сидел за столом и нетерпеливо барабанил по нему пальцами. Многочисленные факты и нити никак не хотели складываться в цельную комбинацию, которая могла бы рассекретить то, что было скрыто мраком. Вчера Вячеслав Артемьевич дал ему распечатку одного дела, находившегося в числе первоочередных и важных. Но сотрудник, работавший над ним, тяжело заболел, ему пришлось уволиться из агентства, и все повисло в воздухе. Когда Алексей принимал дело из рук директора агентства, он посмотрел на него с вопросительным выражением, как бы прося пояснить, что требуется в данном случае сделать ему, Ярину Алексею Николаевичу.

– Просмотри внимательно, – кратко бросил ему шеф, – здесь есть над чем подумать. Дело малопонятное, никаких видимых улик нет. Возможно, тут орудует хорошо законспирированная банда, члены которой связаны круговой порукой. Если обрисовать вкратце, то получается такая картина. За последние три года в среде уважаемых академиков, видных искусствоведов, актеров, композиторов, ученых – словом, тех, кто причисляет себя к элите, раздельно произнес он, – участились случаи женитьбы на молоденьких девушках, появляющихся словно ниоткуда. Девушки, заметь, не москвички. Провинциалки. Может быть, это ничего не значащий факт, а может… Но есть обстоятельства, которые выглядят весьма подозрительными. Первое – "охота" на уважаемых старичков открывалась только в том случае, если они были не обремененными близкими родственниками. То есть хлопоты по дороге к алтарю оказывались почти сведенными к нулю. Второе – новоиспеченные мужья недолго наслаждались супружеским счастьем. Максимум полгода, год. Смерть была от разных причин, но… уголовное дело не пришьешь. То передозировка лекарств, то инфаркт, то, сам понимаешь, от чего, – Вячеслав Артемьевич бросил выразительный взгляд на Алексея, – то есть поводов придраться нет. Вдова стоит и хлопает ресницами. "Я хотела доставить удовольствие бедному Мишеньке, Коленьке и так далее, кто же знал, что так все получится". Короче, ситуация щекотливая. Потом – казалось бы, получила квартиру, наследство, так сиди и наслаждайся привалившим богатством, ан нет, почему-то вдовушки спешат быстро расстаться со всем этим и продают квартиры. Срочно. И исчезают в неизвестном направлении. Но самое страшное вот. – Шеф швырнул Алексею пачку фотографий. На них были изображены мертвые девушки с обезображенными лицами. – Это они. Удалось найти три трупа, а всего таких случаев четырнадцать. Где остальные?

– Понял, – откликнулся Алексей.

– В общем, изучи дело. Потом доложишь, что и как.

Вячеслав Артемьевич махнул рукой, как бы говоря, что время беседы истекло, и Алексей, поднявшись со стула, направился к выходу.

И вот сейчас, внимательно просматривая собранные материалы, листая записи разговоров со свидетелями, Алексей испытывал тягостное чувство недоумения. Слишком случайными выглядели все эти смерти. Если бы они не были собраны в одно дело, то на первый взгляд между ними не было ничего общего. И все же тут прослеживалась определенная логика…

Вечером Алексею позвонили из "Белого грифа" и сообщили, что произошло еще одно убийство из этой "серии". Умер академик Сакальский, крупный специалист в области термоядерной физики. По ошибке принял не то лекарство. Полгода назад он женился на молодой женщине. В агентство обратилась его сестра, которой скоропостижная смерть брата показалась подозрительной. Алексей быстро записал продиктованный ему телефон сестры Сакальского Татьяны Львовны Артюновой – и через десять минут связался с ней. Во время короткого телефонного разговора одно обстоятельство насторожило его: Татьяна Львовна сказала, что ее брат последние годы активно участвовал в работе театрального фонда "Мольер".

Утром Алексей позвонил Кате, и они договорились, что он заедет за ней через полчаса.

После того как Алексей кратко ознакомил Катю со своим новым делом, она отвернулась и, прикусив губу, выдавила:

– Ты думаешь, это как-то связано с моим рас-следованием?

– Нет, но, возможно, эти дела пересекаются, и, расследуя одно, можно прийти к разгадке другого. Так иногда и бывает. Ты знаешь, что меня поразило, когда я листал дело? Ну, как бы сказать… свидетели описывают этих вдовушек как-то одинаково: блондинки, большие глаза, полноватые губы и никаких особых примет, словно их всех в одном инкубаторе выращивали.

– А фотографии?

– Нет их, – вздохнул Алексей.

– Почему?

– Видимо, сбегая, с собой прихватывали, чтобы никто разыскать впоследствии не мог. До замужества ничем не занимались. Двое или трое из них поступали в театральные училища, но провалились. Между прочим, Сакальский участвовал в работе "Мольера", ну, там, где ты была, – в театральном фонде.

– Странные люди там работают, – Катя вспомнила секретаршу, которая, закрыв глаза, печатала так, словно играла на рояле, и директора фонда, поджарого, энергичного человека. И секретарша, и директор упорно отрицали, что видели Юлию Миронову.

Татьяна Львовна Артюнова принадлежала к числу тех бойких дамочек, возраст которых определить нелегко. С равным успехом ей можно было дать и сорок пять, и пятьдесят пять лет. Когда она говорила, ее губы вытягивались, и со стороны могло показаться, что она что-то терпеливо, по слогам втолковывает неразумному ребенку.

Квартира Татьяны Львовны была наполнена ароматом свежего хлеба, кофе и сладких цветочных духов. Алексей не любил такого назойливого запаха, но приходилось с ним мириться, как и выслушивать горестные восклицания Татьяны Львовны по поводу растяпистости и непрактичности ее брата, которые и привели к такому ужасному финалу.

– А как вы думаете, это серьезно – взять и жениться почти что на своей дочери?! Неужели они (под словом "они", видимо, подразумевалась вся худшая половина человечества, то есть мужчины) не понимают, что этим молоденьким акулам что-то от них нужно? Где мозги? Был светилом в науке, а в жизни… Как умерла Карина, жена, так и сдал мужик. Надо было мне переехать к нему жить, присмотреть за ним повнимательней. Думалось, что справится с горем, найдет забвение в своих симпозиумах и ученых советах, так нет. Берите конфеты. Чаю еще подлить?

Комната Татьяны Львовны выглядела так, словно хозяева завтра же готовились переехать на новое место и поэтому принялись спешно паковать вещи.

Коробки разного размера стояли по углам небольшой квадратной комнаты, сумки с одеждой лежали на диване, а под ногами Кати валялся какой-то кирпич, который при ближайшем рассмотрении оказался словарем новогреческого языка.

– Жарко, – Татьяна Львовна, протянув руку, сняла с полки большую салфетку и принялась медленно обмахиваться ею. – Анэля, – обратилась она к пушистой белоснежной болонке, бодро вбежавшей в комнату, – сядь на коврике, у меня люди.

Болонка, чья челка почти закрывала ей глаза, с любопытством посмотрела на Алексея и потрусила в единственный свободный от хлама угол.

– Значит, новая жена была э… не совсем приятной женщиной?

Татьяна Львовна в ответ так энергично затрясла головой, что казалось, она скатится с плеч наподобие перезревшей дыни. – Естественно, – процедила она сквозь зубы, – просто интриганка, вот и все.

– Она не москвичка? – вставила Катя.

– Нет – то ли Брянск, то ли Рязань.

– А как к ней относился Игорь Васильевич?

Она пожала плечами:

– Как глупый мальчишка. Я, скажу честно, не испытывала особого желания общаться с его новой супругой, как и она со мной. Я видела ее всего раза три. Жеманная, сильно накрашенная, с большими руками.

Портрет Колосовой Веры Николаевны, в замужестве Сакальской, рисовался густой сажей, без малейших проблесков жизнерадостных красок. Алексей почувствовал досаду на выжившего из ума академика, который женился на свистушке из провинции и поэтому угодил в переплет.

– Вы что-нибудь подозреваете? – Алексей дипломатично кашлянул в кулак.

– Да она его и убила, а теперь остается в шикарной трехкомнатной квартире, еще дача есть в сорока километрах от Москвы, хорошая, двухэтажная, с паровым отоплением. Я там каждый клочок земли возделывала. Мы ведь с Игорем выросли на ней. Старое товарищество, давали землю в тридцатые годы, кто попало там не селился, только интеллигенция. Наш папа был очень известным цирюльником, обслуживал таких людей… Рассказать – не поверите просто! А теперь что будет с дачей – не знаю. Я от своих прав не отступлюсь ни за что. Буду проходить суды до победного конца. Я… – Как бы в подтверждение своих слов Татьяна Львовна энергично взмахнула рукой, сжавшейся в маленький, но твердый кулак.

– Понимаю… А вообще, Игорь Васильевич интересовался женщинами, простите за нескромный вопрос? – Алексей посмотрел на Анэлю, которая лежала в углу.

– Ну как сказать, время от времени, не без этого, но все в рамках пристойности, никаких скандалов, так, легкие увлечения.

– Вы живете одна?

– Нет, с сыном. Очень способный мальчик, учится в МГИМО, будет переводчиком испанского языка. Знаете, сейчас финансисты и переводчики требуются везде, выгодная специальность. Теперь другое время, чистые гуманитарии не в цене. Вот я кем только ни работала в своей жизни, Татьяна Львовна едва заметно вздохнула, – а в последние годы вернулась к старой профессии – перевожу с греческого и преподаю на курсах, на жизнь хватает и ладно.

Маленькие черные глазки Татьяны Львовны смотрели на Алексея с выражением досады и грусти. Алексея охватила легкая печаль. Как он мечтал в юности стать историком, как он грезил еще с детства подвигами спартанцев и рыцарскими турнирами! И где та, почти неземная, тишина библиотек, в которых он любил бывать?

– Анэля, – резкий голос Татьяны Львовны вернул Алексея к действительности, – ты чего лезешь к гостю?

Тут Алексей обнаружил лохматое существо у себя на коленях. Болонка, уютно свернувшись калачиком, явно намеревалась вздремнуть на его брюках.

– Пусть лежит, – тихо сказал Алексей.

– А театральный фонд "Мольер"? – Катя протянула руку к Анэле и погладила ее.

– Мой брат любил разностороннюю деятельность, в том числе увлекался историей театра. Он, по-моему, и со своей будущей женой в этом "Мольере" познакомился.

– Что?! – хором воскликнули Алексей и Катя и переглянулись.

– Во всяком случае, одна моя знакомая забирала внука из живого уголка и видела, как Вера выходила из этого фонда. А Игорь в последнее время бывал там на всяких вечерах и заседаниях.

– А больше он вам ничего не рассказывал? – Катя сосредоточенно грызла большой палец, забыв о всяких правилах приличия.

– Да нет, в последнее время мы не так уж часто с ним общались. Не очень хотелось нарываться на эту…

– Понимаем. – Алексей встал. – А Вера Николаевна сейчас дома?

– Откуда я знаю, раньше все по магазинам бегала в первой половине дня, во второй – валялась на диване. Ничего не могу вам сказать.

– Спасибо, мы вам позвоним, если возникнет необходимость.

– Да… Анэля, не путайся под ногами, иди на место!

– Вы переезжаете? – Катя подобрала платье, чтобы не задевать коробки.

– Все ремонт не соберусь сделать, второй год уже…

Проблема была понятной и родной. Катя с ужасом представила, как ей тоже надо будет все паковать, где-то доставать картонные коробки.

Она чуть не упала в узком коридоре, заставленном угрожающими железками, напоминающими водосточные трубы. К счастью, Алексей предупредительно подхватил ее под локоть:

– Осторожно.

Облегченно вздохнув, они вышли на улицу, где только что прошел дождь и в воздухе была разлита летняя свежесть.

Вера Николаевна Сакальская упорно не хотела открывать. Катя с Алексеем дружно барабанили в дверь. В ответ – ни звука. Выглянула соседка. Ее лицо блестело от толстого слоя крема.

– Она с утра уехала.

– Куда? – поинтересовалась Катя.

– Не знаю, взяла большую сумку, – соседка разговаривала с ними через дверь, закрытую на цепочку.

– А она что-нибудь сказала? – Алексей отряхивал свои брюки, покрытые пылью.

– Да она высокомерная такая, никогда особенно и не разговаривала, цацу из себя строила. – На лестнице раздались шаги, и женщина быстро захлопнула дверь.

– Что-то здесь не так, – Алексей сел прямо на ступеньки лестницы и устало махнул рукой. – Нет, что-то здесь не так, – повторил он.

* * *

С утра было пасмурно. Катя решила прилечь на диван и разобраться со своими блокнотными записями, часто сделанными бессистемно и впопыхах. Прежде чем, вырвав листки, развесить их на стене (так Катя обычно делала, когда готовилась к экзаменам в университете), она принесла из кухни табуретку и, придвинув ее вплотную к шкафу, достала сверху рулон бумаги. Это была географическая карта мира, лежавшая здесь с незапамятных времен. Катя раскатала ее на полу и, сев на Африке, задумалась. Она любила карту мира, как своего самого лучшего и близкого друга. Часто, когда у нее было плохое настроение, она разворачивала карту и медленно рассматривала ее, скользя глазами по материкам и городам. В такие минуты ей казалось, что она находится не в московской квартире, а где-то там, в водах Индийского океана или в дебрях Амазонки.

– Театр "Саломея", – Катя легла на пол и прижалась щекой к карте, что я знаю о нем? Маленькая труппа, недружные актеры, хотя клянутся, что между ними нет никаких разногласий. Талантливый режиссер…

Что-то главное ускользало от Кати, но что? Московские театры, как в капле воды, отражали суматошное время. Старые придерживались классического репертуара, у них была своя публика, традиции, новые – стремились эпатировать, сделать шумную постановку, спекулируя на "голубой" тематике или запредельном сексе.

Но "Саломея"… Этот театр был похож на призрачный город, Фата-Моргану, которая иногда появлялась перед зрителями издали, переливаясь несуществующими огнями и блеском. Но когда к театру подходили ближе, он словно уходил под землю, его окутывала непроницаемая завеса молчания, недомолвок, а актеры мгновенно превращались в маленьких человечков, которые разбегались врассыпную при появлении чуждого им гостя. Театр жил по своим законам, невидимым постороннему взгляду. Катя вдруг вспомнила, как давно, еще в детстве, она однажды искала спрятанные от нее конфеты. Взрослые в доме – папа, мама, бабушка – знали, где они находятся, но в ответ на ее отчаянные расспросы отрицательно качали головами и заговорщицки переглядывались улыбаясь. Сейчас эта картина ожила перед ней… От нее явно что-то скрывали в театре, но скрывали ВСЕ! Поэтому нащупать крупицы правды в этих беседах и расспросах было трудно, почти невозможно!

И как гибель Мироновой и Касьянникова связана с убийством в партере?

Что же ей известно? Итак, Элла Гурдина родилась в Алупке, с малолетним сыном покинула город, судя по ее рассказам, скиталась по России. Перед тем как перебраться в Москву, работала в Твери. Гурдину называют диктатором, царицей, талантливым режиссером. Все это так. Но Катю с самого начала ее знакомства с Гурдиной не покидало ощущение, что эти слова не касаются ее сути, они слишком поверхностны – как скорлупа, которая не позволяет проникнуть в сердцевину. Никто не сказал о ней ничего такого, что высветило бы ее жизнь и поступки с иной стороны, показало бы Кате другую Гурдину. Можно было опять обратиться к Переверзенцеву или Мануйлиной, но Катя уже поняла, что они не скажут ничего, ни-че-го, они связаны негласной порукой молчания. Гурдина лгала, что у нее никого нет – ни родственников, ни детей. Правда, пока эта ложь не принадлежит к чему-то уголовно наказуемому. Она может выдвинуть разные мотивы и версии своего желания скрыть ото всех, что у нее есть сын. Катя вспомнила пророчески-страшные слова: "Единожды солгав, кто тебе поверит?"

Артур и Рудик, Рита и Анжела… Молодые актеры театра распадались на две масти – черную и белую. Это были как бы зеркальные двойники. Катя вспомнила, как в одной книге изображался трюк с картами – дама пик с помощью зеркала ложилась на даму бубен, антиподы становились единым целым. При мысли об Артуре Кате стало не по себе. Она чувствовала, что ее тянет к нему так, как не тянуло ни к кому и никогда в жизни.

Но кто же из них, кто – сын Гурдиной? Скорее Рудик – с его монотонным голосом и манерами мальчика-отличника. Обычно у известных родителей ужасно нудные и бесцветные дети. Как в старой поговорке: "На детях гениев природа отдыхает". "На Рудике она, по-моему, уснула", – решила Катя. И у обоих умерли родители. Ясно, что у одного из них – действительно, а у другого… Или это – роковое совпадение?

Рита и Анжела… Анжела ей нравилась больше, но и о ней она почти ничего не знала. Приехала из Вязьмы, с детства мечтала стать актрисой, но об этом мечтают многие девчонки, особенно в провинции. И все? Вся биография? Приехала, помыкалась и пришла в театр к Гурдиной. А по-моему, она ничего и не заканчивала! Катя взглянула на справку "Белого грифа", лежавшую перед ней на полу. Да, выступала в клубах и студенческом театре, потом – "Саломея". Катя вскочила и села, обхватив руками колени. Может быть, Гурдина знает, кто убийца, и покрывает его, боится за него? Может быть, это ее сын? Но разве стала бы она тогда обращаться в агентство? А почему бы и нет? Зная, что дело не будет раскрыто, решила соблюсти необходимую формальность.

Евгений Сандула – типичный позер, таких донжуанов, особенно во времена застоя, было хоть пруд пруди. Кате он показался недалеким и тщеславным. Пишет мемуары… для себя. Хотя вряд ли отдает себе в этом отчет. Наверное, думает, что читатели будут ломиться за его книгами в магазин "Библио-Глобус", как за очередным бестселлером Валентина Лаврова.

Но почему Анжела бросилась именно к Жене, почему?

Рубальский – "гасконец". Катя совершенно не могла представить его молодым, хоть убей, он оставался стариком, брюзжащим и самодовольным. Что нашла в нем Гурдина? После стольких лет пригласить этого старого дрючка в свой театр!

Лилия Георгиевна – мать, потерявшая дочь. Замкнутая и отстраненная. Когда она разговаривала с Катей, то была какой-то взвинченной. Правда, это, возможно, пресловутые "нервы".

Лина Юрьевна – верная помощница Гурдиной, которая не скажет ничего лишнего. Тень Гурдиной. Но часто такие преданные слуги и идут на все ради спокойствия своих хозяев. На все.

Солнце уже нагревало пол, так приятно было лежать и абсолютно ни о чем не думать, но усилием воли Катя вернулась опять к "Саломее" и неожиданно поймала себя на том, что уже давно перебирает актеров, как четки, пытаясь понять их…

И еще этот занавес, который дали слишком рано, но почему?

И вдруг Катя все поняла, как же раньше она не додумалась до этого? Кто-то знал о прибытии будущей жертвы в театр и решил предотвратить предстоящее свидание. А это значит, что убийца и тот, с кем хотел встретиться человек, убитый в партере, находятся сейчас здесь, в "Саломее", среди этих актеров, о которых она только что думала! Два противника на одном поле… Белый конь против черной королевы или белый король против черной ладьи. Вариантов много.

А улыбка на лице убитого означает, что он сначала воспринял все как невинный розыгрыш, театральную забаву. А когда понял, что с ним происходит, было уже слишком поздно.

Глава 9

– Слушай, ты прямо похорошела, – Лариска вертела Катю во все стороны, как манекен, – новый ухажер, что ли? Твой-то все носом в "бугре". Пребывание за границей Лариса называла "жизнью в бугре".

Катя была знакома с Лариской уже шесть лет. За свою недолгую трудовую деятельность Лариса успела поработать в трех журналах и четырех газетах. Причем она вела в них самую разноплановую тематику: от моды до проблем атомных станций. Кате можно было не тратить время на чтение газет и просмотр телепередач: все горячие новости столицы она сразу узнавала от Лариски, иногда даже с опережением в несколько дней.

Сейчас Лариса работала в русско-бразильском журнале "Седьмое небо" и часто выезжала в Бразилию. Там ей безумно нравилось. Многозначительно понижая голос, она как бы вскользь упоминала о горячих мачо, но Катя знала, как никто другой, что это были лишь Ларискины мечты. На самом же деле ей по непонятным причинам катастрофически не везло в амурных делах. Невысокого роста, плотно сбитая, с круглым лицом и мелкими светлыми кудряшками, Лариска привлекала внимание двух категорий мужчин: "папочек" с круглым брюшком и так называемых "лиц кавказской национальности", которых она и вовсе ни в какой расчет не принимала.

– Ну что такое, – обычно вздыхала она, вертясь перед зеркалом, наверное, у меня "венчик безбрачия". Но сейчас это вроде не проблема, снимают и ставят установку.

– На добро, – подхватывала Катя, понижая голос и хрипя, как это делал знаменитый одно время Кашпировский.

– Я, между прочим, серьезно, – расстраивалась Лариска.

Кончилось тем, что она все-таки рискнула своими деньгами и отправилась в магический салон, несмотря на Катины отговоры.

– Ты знаешь, они нашли, я так и думала, – сияла подруга.

– Кого?

– Венчик. Я сидела в темной комнате, и вдруг на экране передо мной высветился этот венчик, такой тоненький, но противный, с маленькими шипами, прямо не венчик, а целый терновый венец, – хохотала Лариска и аккуратно дотрагивалась до головы, как бы удостоверяясь, что он исчез.

– Ну, сняли… этот … венец? – процедила Катя.

– Говорят, постепенно все наладится, это у меня по теткиной линии. Карма у нее не очень хорошая, но мне тоже надо теперь почистить ауру, она у меня немного загрязнена.

Словом, Лариска исправно очищалась и про-светлялась. Но в один прекрасный день ей надоело откладывать на неопределенное время покупку новой дубленки и ремонт в квартире. Она погрустнела, какое-то время никому не звонила и не подходила к телефону, потом встряхнулась, и все пошло по-старому. Катя никогда не напоминала ей ни о каких салонах, наоборот, старалась всячески обходить эту малоприятную для подруги тему.

Сегодня Лариска выглядела довольной и веселой.

– Я себе костюм новый купила, ну как? – Ярко-желтый костюмчик с короткими рукавами и юбкой чуть выше колен очень шел ей. Костюм оттенял ровный шоколадный загар и гармонировал с карими глазами и светлыми кудряшками.

– Постой, постой, – Катя выдвинула ящик комода и наклонилась над ним, – вот, недавно увидела и купила тебе в подарок. – Катя взяла в руки изящную цепочку венецианского плетения и подошла к подруге: – Смотри, как идет к костюму.

– Спасибо, – Лариска чмокнула ее в щеку. – Да, чуть не забыла! Я взяла контрамарку на капустник в Дом актерской гильдии. Через час – начало.

– Как – начало, – ахнула Катя, – я же не успею собраться!

– А что там собираться, выглядишь ты отлично, одевайся и пойдем.

Дом актерской гильдии недавно отреставрировали. Здание покрасили светло-серебристой краской, издали оно выглядело нарядным и внушительным. Теперь, подняв голову, можно было видеть большое мозаичное панно, выполненное в начале века известным художником-символистом.

Небольшой переделке подверглись и внутренние помещения. Старые стулья с потертыми бархатными сиденьями были заменены на новые, буфет перенесли на первый этаж, а на втором создали небольшой отдел по формированию банка данных российских театров. В него вносили всю информацию, относящуюся к театральной жизни: от цвета волос популярных актеров до курьезных случаев, вроде кошки, незаметно разгуливавшей по постели Дездемоны за пять минут до ее кончины.

Все работы проводились в ударном темпе. Ко дню вручения ежегодной национальной премии "Бо-жественная Мельпомена" все было сделано, и директор Дома – Александр Виленович – облегченно вздыхал, улыбаясь почетным гостям.

– Умеем, когда захотим, – скромно принимал он комплименты по поводу обновленного Дома. – Я тут стоял и душу из них тряс, говорил: "Умрите, но сделайте вовремя". Они были у меня как шелковые, эти строители.

Очевидно, "шелковые" старались, но не очень, потому что в некоторых местах паркет вздулся кокетливыми кочками. Поэтому сотрудникам и посетителям Дома иногда приходилось скользить по этим маленьким препятствиям, как по ледяным горкам. При этом слышались восклицания типа "Ой, сейчас ногу сломаю", "Держи меня, да не цепляйся, а держи", "Какой же ты нескладный(ая), опять упал, иди в травмпункт, проси больничный, дома отдохнешь". Но самое печальное таилось на потолке. Там кое-где отслоилась штукатурка, и кусочки изящной лепнины непредсказуемых размеров могли в любой момент обрушиться на головы проходящих людей. Работники Дома знали о грозящей опасности, отчего у них появилась привычка глядеть вверх и в особо опасных местах переходить со степенного шага на трусливую пробежку. Те же, кто не был в курсе коварного потолка, удивлялись, почему работники Дома актерской гильдии стали больше обращаться взорами ввысь, словно они оставались последними из могикан высокого искусства и старались думать о высоком в прямом смысле этого слова. Директор распорядился, чтобы все неполадки были устранены, однако рабочие не торопились, а регулярно предоставляли смету предстоящих расходов и слонялись по великолепным помещениям уникального Дома. Они часто пугали иностранных да и российских посетителей своим неожиданным появлением в темно-синей спецодежде в самых неподходящих местах, вроде женского туалета.

Один из строителей почему-то повадился время от времени дремать на подоконнике за тяжелыми бархатными портьерами, и люди, подходившие подышать воздухом и полюбоваться видом исторического центра Москвы, с приглушенным криком отшатывались, натыкаясь на согбенную фигуру, безжизненно привалившуюся к окну.

– Чего они пугаются, – возмущался директор, – может, это наша национальная достопримечательность – рабочий за портьерой! Показывают же в Англии в семейных замках фамильные привидения. Там жизнь аристократическая и привидения поэтому соответствующие, а у нас символом потустороннего мира может быть только этот строитель.

Почему-то у директора взыграл запоздалый квасной патриотизм. Приближенные к нему люди судачили, что, очевидно, он просто не знает, что делать с этими "шелковыми". Наконец Александр Виленович решил из "шелковых" сделать "блестящих". Он распорядился закупить в провинциальных театрах по недорогим ценам старые театральные костюмы и облачить в них представителей строительно-монтажного управления № 15. С тех пор по залам Дома актерской гильдии слонялись маркизы и графы в расшитых позолотой камзолах. Они, когда их никто не видел, сплевывали на пол и вытирали париками вспотевшие лица. Дело было в том, что директор строго-настрого запретил им снимать парики, вплоть до увольнения, так как он хорошо понимал, что лысины и бобрики никак не вязались с историческими одеяниями. Правда, тому, кто любил спать на подоконнике, "повезло" особо. Ему достались одежды францисканского монаха, как было написано на длинном черном балахоне. Ну, монах так монах. Балахон был слишком велик, и представитель СМУ № 15 частенько приподнимал его, обнаруживая перед случайными посетителями кривые ноги в голубых носках.

По Москве широко пронесся слух о том, что директор Дома актерской гильдии насквозь проникся современным концептуализмом и смелыми авангардными акциями. "Это наш Кулик", – с гордостью говорили заезжим гостям московские театралы. Беда состояла в том, что Кулика не знали ни те ни другие, поэтому им приходилось еще дополнительно объяснять смелые эпатажные выходки известного московского зоофила.

Сегодня Катя с восторгом рассматривала лепнину на потолке и широкую лестницу, покрытую темно-бордовым ковром. Контрамарку у Лариски приняла женщина, одетая в костюм придворной дамы XVIII века. Окрыленный своими театральными изысками, Александр Виленович решил облачить весь обслуживающий персонал Дома в театральные одеяния. Верхом его "концептуальности" была буфетчица, сновавшая от прилавка к витрине в "босяцком" костюме. Глядя на потрепанный чепчик и залатанную рубаху, всем хотелось поскорее взять побольше еды и утешить себя тем, что "слава богу, я еще не голодаю". Расчет был верным. Выручка буфета резко пошла вверх, а директор довольно потирал руки. Катя с Ларисой не-ожиданно для себя взяли по два пирожных, по жюльену, бутерброду с красной рыбой и мороженому "Мистер Бин", а также по бокалу шампанского и стакану сока. Сосредоточенно жуя, они огляделись и увидели вокруг себя таких же серьезных людей, с невероятной быстротой поглощавших стоявшую перед ними еду. Прозвенел звонок, и они пошли в зал.

Выступивший перед началом директор говорил бодро и уверенно. Он предрекал расцвет театральной жизни в XXI веке, появление актеров, которые обойдут по популярности "троллей и медведей". "В конце концов, товарищи, он тут же поправился: – господа, мы с вами живем в стране с богатейшими культурными традициями". Он призвал отнестись к молодым актерам доброжелательно и непредвзято. Директор замолчал, очевидно, ожидая "бурных и продолжительных". Раздались нестройные хлопки.

Повернув голову вправо, Катя увидела Максима Переверзенцева, сидевшего недалеко от нее. Он сосредоточенно смотрел на сцену, и Кате показалось, что театральный критик даже шевелит губами, повторяя слова за Александром Виленовичем.

Молодые актеры разыгрывали на сцене отрывки из пьес Шекспира, Мольера, при этом еще иногда несли веселую отсебятину. Полтора часа пролетели быстро.

В гардеробе Катя наткнулась на Переверзенцева, стоявшего перед зеркалом. На его голове кокетливо красовался черный бархатный берет, расшитый по краям мелким жемчугом и с белым пером. "Уж не тот ли это берет, о котором упоминала костюмерша "Саломеи?" – ахнула Катя. И другая мысль пронзила ее: "Значит, он мог одновременно стащить и голубой шарфик, который висел на шее убитого в партере, значит…" – Она испуганно зажала рукой рот и отчаянно замотала головой в ответ на Ларискины расспросы.

– Нет, нет, со мной все в порядке, – наконец выдавила Катя, – не беспокойся, сейчас пройдет.

* * *

Ураган налетел внезапно. Слепой вихрь пронесся по Москве, рикошетом ударяя в окна домов и витрины магазинов. Ураган напоминал гигантского осьминога, случайно разбуженного в океане. Медленно поворачиваясь, он все проворнее и проворнее шевелил своими щупальцами, пытаясь проникнуть ими в каждый закоулок города. Вырванные с корнем деревья, искореженные машины, выбитые стекла окон. Несколько рекламных щитов, как обыкновенные белые листы бумаги, рухнули на тротуар и автостраду… Катя забилась в ванную, сидела там, не зажигая света, и не заметила, как уснула.

Проснулась она от того, что у нее затекли ноги. Она открыла глаза и с удивлением обнаружила, что сидит скрючившись на полу в ванной на маленькой коричневой подушке. Она пыталась вспомнить, что же случилось, и в памяти тут же воскресла картина дикого урагана. Катя тряхнула головой, как бы окончательно прогоняя остатки ночного кошмара, и медленно поднялась, держась за края раковины. Выглядела она неважно. Под глазами залегли тени, а цвет кожи был неправдоподобно белым, словно она припудрила ее мукой.

"Надо бы подкраситься, – подумала Катя, смотрясь в зеркало и поворачивая голову то вправо, то влево, – в таком виде даже ведро выносить не пойдешь: подумают, что мертвец ожил и выполз на свет божий. Все-таки у нас в доме народ пожилой живет, нехорошо его пугать…"

Минуту спустя Катя выглядела как какая-нибудь Катя-сан из Японии: на белом лице выделялись два лихорадочных пятна румян, а стрелки на веках делали глаза по-восточному раскосыми.

Деревья вокруг дома напоминали картину "Мамай прошел": одни из них раскололись пополам, другие усеяли сломанными ветками тротуар.

Катя купила в киоске газету "Совершенно секретно" и вдруг ахнула, глядя на себя. Под влиянием гнетущих ее мыслей, а также ночи, проведенной в ванной в позе узника, томящегося в подземелье, она вышла на улицу в том, в чем спала, то есть в пижаме. Правда, пижама была в авангардном стиле: красно-синие кольца сменялись желто-белыми полосками. Осознав это, Катя приободрилась: "В конце концов, может, это пляжный костюм, может быть, я только что прилетела с Сейшельских островов и не успела переодеться". И Катя нахально улыбнулась какому-то небритому типу, пристально разглядывавшему ее. Обмахиваясь газетой, она бодрым шагом направилась к своему дому. Но как только вошла в подъезд, сразу сиганула по лестнице вверх. "Тьфу ты, скоро нагишом стану выходить, совсем крыша поехала. Есть же люди, – с тоской думала Катя, – которые работают в приличных конторах, сидят за чистыми столами с навороченными компьютерами, а не носятся по всей Москве в поисках сумасшедшего убийцы. Найду его – задушу собственными руками. Столько крови выпил, нервов вымотал, ну, попадись мне, живым не выпущу!" – распалялась она.

Войдя в квартиру, Катя с разбегу вспрыгнула на кровать и разразилась слезами. Затем встала и побрела на кухню. Посуда не мылась уже три дня. "Купить бы посудомоечную машину" – такие сибаритские мысли лезли в голову при виде сваленных в раковину грязных чашек и тарелок. Пузатые кастрюли, наполненные водой "для отмокания", стояли рядом на столе. "Лучше вообще не есть, – философствовала Катя, – чем посуду мыть. Надо повесить плакат на кухне: "Помни, что каждый кусок еды оборачивается грязной тарелкой, экономь посуду и время!"

Мысли ее вернулись к театру "Саломея". Может быть, кто-нибудь видел хоть что-то подозрительное на том злополучном спектакле. Неужели нет ни одной, даже самой малюсенькой ниточки или подсказки? Но как теперь найти этих зрителей? Раньше, лет девяносто назад, можно было дать в газете объявление типа: "Всех, кто был такого-то числа на спектакле "Сон Шекспира в летнюю ночь", убедительно просим откликнуться и прийти по адресу…" Сегодня это выглядело бы абсурдом. "Переверзенцев, – мелькнуло в голове. Как аккуратно выяснить у него, был ли он там?"

– Алло, – Максим Переверзенцев солидно откашлялся и повторил: – Алло, я слушаю!

– Максим Алексеевич, это Катя Муромцева, журналистка, помните, я приходила к вам?

– Да. – В голосе звучала настороженность. А может, ей так казалось?

– Вы, случайно, не были на спектакле "Сон Шекспира в летнюю ночь" 25 мая?

– Нет, не был, я в тот вечер присутствовал на це-ремонии награждения театральной премией "Бо-жественная Мельпомена" в Доме актерской гильдии. Правда, Элла по моей просьбе прислала два билета на спектакль заранее, я ее об этом попросил. До последнего момента организаторы церемонии не знали точной ее даты. Во всяком случае, за неделю еще не знали. Но когда у них все определилось, я понял, что не смогу присутствовать на спектакле, и отдал билеты племяннику. Он и пошел в "Саломею".

– Вы не дадите его телефон?

– А что, журналисты из "Столичного курьера" уже интересуются мнением рядовой молодежи?

– Вы все правильно поняли. Я сейчас делаю выборку цитат и мнений, есть уже профессор и участковый милиционер, к ним присоединится и ваш племянник.

– Милиционеры ходят в "Саломею"? – искренне удивился Переверзенцев.

– Настоящее искусство доступно всем, – нра-воучительно изрекла Катя и зажала рот рукой, чтобы уважаемый театральный критик не услышал ее смешка.

– Да, вы правы, но я думал… – стушевался Максим Алексеевич. Записывайте телефон. Передавайте Илье от меня привет.

"Значит, я ошиблась, – подумала Катя, – и берет он спер раньше".

Илья Переверзенцев так увлеченно катался на роликовых коньках, что, уже несколько раз проезжая мимо Кати, не обращал никакого внимания на ее отчаянную жестикуляцию.

– Ты Переверзенцев Илья? – кричала она, когда он выписывал вокруг нее очередной круг.

– Ну. – Тинейджер ехал прямо на Катю.

– Я тебя задержу на несколько минут, пожалуйста. – Катя поймала себя на том, что она уже почти профессионально машет руками, как заправский крановщик: "майна", "вир-ра!"

Илья остановился напротив Кати и поправил не-много съехавшую набок ярко-оранжевую бейсболку.

– Ты был на спектакле "Сон Шекспира в летнюю ночь" 25 мая в театре "Саломея"? – Катя выпалила эту фразу на одном дыхании, боясь, что он опять умчится.

– Ну. – Похоже, что он обучался в заведении, смахивающем на частную гимназию, откуда удрала Катя. Там дети тоже предпочитали изъясняться односложными словами.

Катя вдруг вспомнила, как кассирша говорила им с Алексеем, что кто-то вернул один билет с мальчиком. Значит, Илья Переверзенцев сидел рядом с убитым!

– Ты смотрел на сцену? – запинаясь, спросила Катя, надеясь, что тот ответит: "Нет, глазел по сторонам".

– Ну да. – Он удивленно посмотрел на нее.

– А ты, случайно, не видел того человека, который сидел рядом?

– Борова-то, который коленку своей цаце сжимал?

– Какого борова, – упавшим голосом проговорила Катя, – нет, другого.

– Зачем мне на кого-то смотреть в театре? – Илья Переверзенцев, по-видимому, иногда мог высказывать весьма разумные мысли.

– Ну так, из любопытства.

Племянник критика взглянул на Катю с проблесками интереса.

– Не понял – какого любопытства, я что, частный детектив?

"Мальчик неглуп, – отметила Катя. – Что мне делать-то?"

– Ну, мало ли, просто так.

– Я не очень понимаю, вы журналистка?

– Да, но в данном случае меня интересует твой сосед, он из ЮНЕСКО. Правда, может быть, это и не он, – фантазировала Катя, понимая, что очень скоро с успехом сможет играть в комедиях придурков и психов, – поэтому я и хочу у тебя выяснить, как он выглядел.

– Да я и не заметил, по-моему, он спал, во всяком случае, сидел тихо, ничем не шуршал и по коленкам не елозил.

– А сумку его ты не заметил?

– Она сбоку стояла, баул целый, я еще споткнулся о него. В такой сумке можно запросто бомбу пронести, я недавно в одном фильме видел, как похожий тип взорвал всех в кинотеатре. Вот здорово!

– Не сомневаюсь, – откликнулась Катя. – Больше ничего не помнишь?

– Нет, спал он, это точно. Я случайно его задел, а глаза у него были прикрыты, он даже и не заметил моего толчка. А вообще, вам лучше обратиться в Интерпол, там живо найдут вашего беглеца из ЮНЕСКО. Найдут и доставят по адресу.

– Я тоже так думаю, – согласилась Катя.

– А вообще, скучища на этом спектакле, я сам поспал немного под конец, проснулся от хлопанья стульев, зрители уже шли к выходу. Их еще такая мымра торопила.

– Какая мымра? – встрепенулась Катя.

– Ну, такая, – Илья сделал жест рукой, обо-значающий длинный нос, и поджал губы.

– Лина Юрьевна, – догадалась она, – рыжая в синих туфлях?

– Да вроде она, жутко облезлая такая, а на ноги ее я не засматривался.

Илья Переверзенцев помахал Кате рукой и рванул вперед, набирая скорость.

Катя чуть не сбила с ног Лину Юрьевну.

– Постойте, – крикнула Катя.

– Что случилось?

– Вы… ну… вы выпроводили всех из зала, когда закончился спектакль "Сон Шекспира в летнюю ночь" в тот вечер, когда убили человека в партере?

– Что значит "выпроводила"? Я просто немного поторопила тех, кто задержался, вот и все.

– А почему?

– Потому что нужно было, чтобы в зале никого не осталось, вот-вот должна была приехать Элла Александровна, а то, знаете, как бывает, видят режиссера, начинают приставать к нему, расспрашивать о творческих планах. А Элла Александровна была после вручения премии, усталая. Она хотела провести вечер со своими актерами, отметить это событие без посторонних. Она сама об этом попросила… Все уже вышли, по-моему. Я стояла в дверях, и тут свет погас.

Катя влетела в кабинет Гурдиной без стука.

– Элла Александровна, вы просили Лину Юрьевну поскорее выпроводить зрителей из зала после спектакля "Сон Шекспира в летнюю ночь" в тот злополучный вечер?

– Я вообще не помню такого, никто ведь не знал, что я приеду пораньше, это был для актеров сюрприз. Я попросту удрала с торжественной части… Тем более я не могла никого просить, чтобы всех выпроводили, что за чушь? Элла Александровна затянулась сигаретой и снова вернулась к чтению какой-то бумаги. – Извини, у тебя все? Мне тут прислали проект нового постановления о муниципальных театрах, я изучаю…

– Да, все.

Лину Юрьевну Катя перехватила в холле.

– Элла Александровна утверждает, что она вас ни о чем подобном не просила.

– Вы принимаете меня за сумасшедшую? – вспыхнула Лина Юрьевна.

Наступило молчание. Лина Юрьевна наморщила лоб.

– Кажется, мне об этом кто-то сказал, – не-уверенно протянула она.

– Кто?

– Кто-то из актеров, я точно не помню.

– Постарайтесь вспомнить, это очень важно…

– Да, – Лина Юрьевна удивленно посмотрела на Катю, – вспомнила. Я слышала, как мне кто-то сказал: "Звонила Элла Александровна и просила передать, чтобы немного пораньше очистили зал от зрителей, сегодня она очень устала и ни с кем не хочет встречаться". Что-то в этом роде, если я не напутала, но, по-моему, все было именно так…

– Ну а кто сказал? Вы видели этого человека?

– Нет, – почти крикнула Лина Юрьевна, – это было в антракте. У нас недалеко от сцены есть закуток, где актеры могут отдохнуть, так вот оттуда и раздался голос, а лица я не видела… Я бегала, принимала поздравления по случаю премии, закупала продукты…

"Как все было хорошо и тщательно продумано, не подкопаешься… Замотанная Лина Юрьевна, конечно, ей даже в голову не придет в такой беготне заглядывать и интересоваться, кто там чревовещает", – размышляла Катя.

– А голос был мужской или женский?

– Не помню, – Лина Юрьевна решительно покачала головой, – не помню. Впрочем, кажется, женский…

Теперь картина постепенно прояснялась. Убийца сам попросил расчистить себе место действия. Партер для убийцы.

Глава 10

– Нет, ты представляешь, – кипятилась Катя, – сидеть рядом с будущей жертвой и ничего не заметить! Ни-че-го, – раздельно, по слогам, произнесла она.

– Ну что делать, – успокаивал ее Алексей, – племянник Переверзенцева же не знал, что окажется невольно причастным к такому захватывающему событию, как убийство. Если бы знал, то как следует экипировался бы: и блокнот бы взял, и потайной микрофон, и непре-менно бы расспросил, откуда тот человек и кого ждет…

– Конечно, это все смешно, но мне, поверь, не до смеха, хоть плачь.

Алексей сидел на террасе Катиного дома и, вытянув ноги, подставлял лицо легкому ветерку, скользившему по цветам и зарослям дикого винограда. Квадратный стол и стулья, стоявшие в глубине террасы, были недавно выкрашены Василием Леонтьевичем в ярко-голубой цвет, и от этого терраса приобрела вид уголка Средиземноморья. Это впечатление усиливали большие глиняные горшки, в которых росли лаванда и маленькие симпатичные деревца с темно-розовыми цветами, носившие поэтическое название бугенвиллеи.

– Никуда и ездить не надо, сиди тут и отдыхай, деньги экономь, Алексей лениво приоткрыл один глаз.

– Может, тебя здесь прописать? – отозвалась Катя.

– Неплохо бы.

– Слушай, а вдруг его вообще нет?

– Кого – его?

– Убийцы, – вздохнула Катя.

– Конечно, человек убил сам себя, повесил на шею шарфик…

– Убийца еще бы бинокль театральный в руку своей жертве вложил или монокль.

– Бывает и такое, ну, не буквально, а так, разного рода чудачеств хватает. Это чаще всего почерк незрелого убийцы, для которого убийство в новинку. И он как бы усиливает его ненатуральность, чтобы самому не поверить до конца в случившееся.

– Итак, у нас… – Катя откинулась на стуле, – семь актеров, режиссер и ее помощница, итого – девять подозреваемых. И корни этого запутанного клубка уходят в прошлое, а прошлое никто не хочет раскрывать. Но, кажется, я стала их чувствовать, я не могу объяснить, как это происходит, но для меня они становятся более понятными!

– Значит, ты стоишь на верном пути. Помнишь, я тебе говорил вначале, что поединок с убийцей, как танго: вы то льнете друг к другу в полутьме, то расходитесь в разные стороны. Тебе надо вывести его на свет, а он сопротивляется, ускользает, и ты опять подходишь к нему близко-близко, увлекаешь за собой.

Где-то громко закуковала кукушка.

– Загадывать? – прошептал Алексей.

– Ты что! – Катя рассмеялась. – Это у Маргариты Стефановны, заводная на часах. Кукушечка совсем старая, постоянно ломается, а то, бывает, посреди ночи на весь дом свои позывные передает.

Катя вдруг вспомнила часы в доме Гурдиной. Страшный взгляд кукольной пастушки и ее загадочная улыбка. Часы, которые помогли раскрыть тайну "царицы московской сцены".

– Ты знаешь, – Катя перегнулась к Алексею через стол, – я все думаю, зачем Миронова приходила в "Мольер". К кому? Она ведь могла встретиться там с кем-то, когда никого не было. С кем?

– Может, потрясти Игоря Святославовича? Вдруг расколется?

– Мне кажется, он действительно не в курсе, да еще с такой малахольной секретаршей: печатает, за-крыв глаза, как на рояле играет.

– Это просто значит, что она суперпрофессионал, таких сейчас мало. Печатать вслепую – это высший класс. К тому же она таким образом бережет свои нервы: ни на кого не смотрит и ни на что не реагирует.

– Алексей, я вдруг подумала, что в театре профессиональных актеров всего двое – Лилия Георгиевна и Артур. Остальные подрабатывали в разных местах, занимались самодеятельностью, а потом попали в "Саломею".

– Да, – меланхолично отозвался Алексей, – театр дилетантов получается у нас.

– Ну почему, почему? – Катя в раздражении ударила тыльной стороной ладони по спинке стула, развернувшись к Алексею. – Здесь какая-то странность. Обычно режиссеры из кожи вон лезут, чтобы найти приличных актеров, роются в картотеках, ездят по театрам, регулярно ходят на выпуски студентов театральных училищ и студий. А тут? Ничего не понимаю, набрала дилетантов и… выпустила на сцену… Подожди! – Катя машинально приложила руку к губам. Она вдруг вспомнила, как случайно оказалась в зале, когда репетировали "Дориана Грея": темнота, фигура Анжелы, словно какая-то неведомая сила тащила ее за кулисы, и сам Дориан, с загадочной улыбкой на губах, исполняющий изысканный танец в одиночестве. Что-то здесь было не так. Она оказалась в положении маленькой девочки, случайно пробравшейся за кулисы во время представления фокусника. Она увидела то, что не предназначалось для посторонних глаз, но еще не в силах была осознать до конца, ЧТО именно ей удалось увидеть.

– Алексей, – Катя внимательно рассматривала розу, запутавшуюся в виноградной ветви, – знаешь, мне как-то не по себе. Чем больше я начинаю разбираться в этом деле, тем больше оно мне не нравится… Я, честно говоря, очень боюсь…

– Да, – Алексей думал о чем-то своем и даже не взглянул на Катю.

– Я боюсь новых жертв.

Он озабоченно кивнул и присвистнул… Внезапно Алексей посмотрел на Катю и застыл, пораженный страшной разгадкой…

Кажется, все понемногу начинало проясняться. Но это был еще очень слабый свет, который брезжил едва-едва и мог в любой момент исчезнуть под малейшим дуновением ветра. Это была словно свеча в длинном подземном ходе бесконечной пещеры. Обычно малейший просвет для измученных путников был якорем надежды, к которому они сразу устремлялись, забыв об осторожности и неторопливости. На самом деле этот свет, который, без сомнения, указывал на то, что где-то существует выход наверх, мог завести еще дальше в беспросветный мрак, откуда выбраться будет намного сложнее. Главное – не поддаться на обманчивые уловки. Все надо было тщательно проверить и взвесить, прежде чем снова идти вперед.

Алексей хорошо помнил наставления своего шефа: распутывать это дело как бы со стороны; получать от Кати Муромцевой информацию и беспри-страстно анализировать ее; подвергать все и вся сомнению и безжалостному препарированию. Конечно, он хорошо понимал, что глава агентства никогда ничего не делает не продумав. Вячеслав Артемьевич решил, что такой вариант будет наиболее удобным для предстоящего расследования. Если ему показалось, что это дело с двойным дном, значит, скорее всего так оно и есть. Интуиции своего шефа Алексей доверял безоговорочно.

"Театральное убийство", – убийство, в котором смешались расчет и бравада, цинизм и сентиментальность, – его мог совершить только человек, наделенный фантазией и воображением – непременными спутниками творческой личности.

Даже шарфик… в этом тоже был какой-то смысл, который пока Алексей никак не мог разгадать, в самом деле, не из чувства же романтической влюбленности или в память угасшей любви убийца повесил на шею своей жертве этот голубой шарфик?

И только сидя на террасе с Катей и случайно повернув к ней голову, он увидел то, от чего у него перехватило дыхание. Он растерялся, не зная, как поскорее уйти, не обнаруживая перед Катей своего волнения. Ему надо было остаться одному и тщательно все обдумать.

Куст как символ тайного союза… то, о чем то ли шутя, то ли всерьез намекнул первый клиент шефа, который и попросил проследить за будущей жертвой. Алексей внимательно изучил историческую литературу, проштудировал документы и хроники и не обнаружил ровным счетом ничего.

Но сегодня, проследив взглядом за Катей, он увидел, как она рассматривает розу, и его пронзила догадка: роза – это и цветок, и куст. Говорят – роза. Но правильнее сказать: розовый куст. Так вернее. Но если роза является символом какой-то тайной организации, значит, речь может идти, скорее всего, об ордене Розенкрейца, одной из самых таинственных организаций, когда-либо существовавших на свете.

* * *

Элла Гурдина задумчиво просмотрела свои записи в блокноте и потянулась за очередной маслиной, лежащей в кофейной чашке. Актеров она отпустила по домам пораньше. Все равно репетиция прошла из рук вон плохо, и виновата в этом была она: у нее неожиданно разболелась голова. Она потуже стянула волосы черной резинкой и поправила на шее жемчужные бусы. Мельком посмотрела в зеркало, стоящее перед ней. Конечно, возраст не скроешь. Но она себе нравилась, и это было главное. Домой идти не хотелось.

Элла машинально побарабанила пальцами по столу и вдруг, прищелкнув ими, протянула руку к ящику стола. Она достала оттуда толстый детектив, обдула с него несуществующую пыль и погладила обложку, как бы раздумывая открывать или нет? Солнце уже садилось. Темно-розовые блики лениво скользили по столу, массивному шкафу и стенам. В такие минуты Элла вспоминала море, как она любила плавать в темнеющих волнах, воздух постепенно становился пронзительно-свежим, терпким… Неясное предчувствие юности тогда томило ее. И сколько бы потом на ее долю ни выпадало радостных или печальных минут, такого неповторимо острого чувства жизни она больше никогда не испытывала. Элла старалась, чтобы актеры играли не как актеры, а как люди, открывающие для себя мир заново. "Представьте себе, – часто говорила она, – вы слишком долго были отрезаны от людей и всего мира, вы вы-шли к ним, и у вас закружилась голова от восторга, все равно от чего от случайного взгляда, от внезапного дождя…"

Элла глубоко вздохнула. Она понимала, что постепенно вокруг нее сгущается какая-то странная атмосфера. Это были пока неопределенные мысли, знаки, предчувствия. Но интуиция почти никогда не обманывала ее. Надо было что-то делать. Элла положила книгу обратно в ящик и задвинула его. Она внимательно рассматривала свои ногти, когда в дверь постучались.

– Ой, я думала, ты уже ушла. Ну, садись, кофе будешь?

Когда за женщиной закрылась дверь, Элла все так же, как и до ее прихода, пристально рассматривала свои темно-вишневые ногти.

Это был ее самый близкий и преданный человек. Она знала эту женщину давно, еще с детских лет. Их связывало очень многое… И неожиданно на Эллу нахлынули воспоминания.

Белый корпус санатория скрывался в густой зелени парка. Примерно в пятидесяти метрах от него располагался небольшой флигель, построенный два года назад и поэтично названный "Морской верандой". К нему вела узкая дорожка, усыпанная мелким гравием. Большой куст алых роз взгромоздился сбоку на ступеньки входа.

– Сколько раз можно говорить, чтобы пересадили этот куст, – пожилая медсестра, приходившая во флигель по утрам, каждый раз громко высказывала это замечание вслух. Действительно, куст причинял заметное неудобство. Он цеплялся шипами за одежду, царапал обнаженные руки и плечи. – И куда смотрит садовник? – обратилась она к двум девочкам, смущенно толкавшим друг друга локтями. – А вы что здесь делаете? – спросила она их и, повернувшись спиной, достала из кармана халата ключи, прикрепленные к большой золотистой булавке. Белый халат исчез за дверью, а девочки так и стояли перед кустом, не решаясь ступить дальше.

– Интересно, он скоро выйдет? – та, которая была постарше, держала в руках маленькую сумочку, расшитую ярким бисером.

– Наверное, вот-вот…

Ночью шел дождь, и куст роз был словно покрыт вуалью из серебристых капель. Старшая наклонилась над розой, оторвала один лепесток и приложила его к разгоряченному лбу.

– Слышишь, кто-то идет.

Они замерли – на пороге появился тот, кого они ждали. Немолодой человек в мешковатом белом костюме и серой шляпе, из-под которой виднелись большие роговые очки.

– А… вы… тут. – Он скользнул по ним рассеянным взглядом и хотел шагнуть мимо, но старшая преградила ему дорогу.

– Это вам, подарок, – она бережно вынула из сумки чайку, сделанную из мельчайших ракушек. Птица отливала светлым перламутром, клюв ее был черным, а грудка и крылья – розовыми.

– Разве чайки бывают такими? – казалось, человек искренне удивился подарку.

– Бывают, – младшая смотрела на него большими карими глазами, – на рассвете, рано-рано утром.

– Ну, возможно. Правда, в это время я еще сплю. – И человек улыбнулся им. Он уже повернулся к девочкам боком, когда почувствовал на своем локте прикосновение детской руки.

– А можно прийти к вам на сеанс? – Голос старшей звучал просто умоляюще.

– Конечно, – он опять удивился, – конечно, я приглашаю всех, приходите.

– Нет, вы понимаете, – девочка сложила руки на груди, – я хочу, чтобы вы ПОЗАНИМАЛИСЬ СО МНОЙ ОДНИ. Я чувствую, что я… не такая, как все…

Вторая молча закивала.

– Что ты имеешь в виду? – человек украдкой посмотрел на часы.

– Ну, я умею угадывать события, иногда могу сказать, где находятся потерянные вещи.

– Да, да, – вторая девочка поднялась на две ступеньки выше и теперь находилась где-то на уровне его груди, – у меня недавно пропала брошь, она не выговаривала букву "р", и поэтому слово "брошь" у нее получилось округло-мягким, – и она, – девочка кивнула в сторону подруги, представляете, – тут кареглазая всплеснула руками, – сказала, что брошь находится за домом, где-то в траве.

– Ну хорошо, – на секунду мужчина прикрыл глаза, – в пять приходите сюда, вдвоем, – и он подмигнул кареглазой, восхищенно смотревшей на него.

Об этом человеке в их городе давно ходили легенды. Почти каждое лето он приезжал сюда отдыхать в санаторий. Одновременно он давал сеансы, которые многие называли шарлатанством, пока сами не убеждались в обратном и не становились преданными поклонниками этого волшебника.

Казалось, для него не существовало никаких препятствий. Он читал человеческие мысли и желания с той легкостью, с какой опытный музыкант пробегает по нотам, увиденным впервые. Даже фотография была для него не просто кусочком картона. Она повествовала ему о человеке, бывшем в этот момент за сотни километров отсюда, яснее, чем мог бы рассказать он сам, если бы находился рядом.

Особенно девочкам нравилась одна красивая история, которую они рассказывали друг другу почему-то шепотом и оглядываясь по сторонам.

…Это было давно, когда маг был молодым и волосы у него были не седые, а иссиня-черные, длинные до плеч. Он напоминал странствующего художника: бледное лицо, пронзительный взгляд, черный костюм и широкая черная накидка. Он жил тогда в Польше. Многие сиятельные вельможи обращались к нему с просьбами. Обратился однажды и один из влиятельнейших людей Речи Посполитой – граф Чарторыский. Он хотел, чтобы молодой волшебник нашел внезапно пропавшую фамильную драгоценность – бриллиантовую брошь, переходящую из поколения в поколение. Все попытки отыскать ее ни к чему не привели.

Вместе с графом они решили выдать его за художника, приехавшего поработать в замок, и уже на другой день после приезда он приступил к "выбору натуры". Перед ним проходили все обитатели замка, а он внимательно смотрел на них, чувствовал их мысли, настроения. И только один человек был для него за-крыт – слабоумный мальчик, лет одиннадцати, сын одного из слуг. Маг решил проверить свою догадку. Оставшись с мальчиком наедине в детской комнате, полной игрушек, он остановился поодаль и сделал вид, будто что-то рисует в блокноте. Затем вынул из кармана золотые часы на цепочке и покачал ими в воздухе, чтобы заинтересовать мальчика. Он положил часы на стол, незаметно вышел из комнаты и стал наблюдать. Убедившись, что его никто не видит, мальчик подошел к часам и сунул их в рот. Долгое время он забавлялся ими. Потом подошел к чучелу гигантского медведя, стоявшему в углу, и проворно залез к нему на голову. Через секунду часы, сверкнув в воздухе, исчезли в широко открытой пасти зверя. Значит, маг не ошибся, и мальчик невольный похититель, сделавший это не со зла, а неосмысленно, бездумно. Когда чучело медведя распотрошили, то перед изумленным взором графа предстала целая куча блестящих предметов, в том числе и фамильная брошь.

Эту историю девочки любили пересказывать, каждый раз расцвечивая ее новыми подробностями. Им нравилось в ней все: слабоумный мальчик, молодой загадочный волшебник, чучело медведя. Рассказывая ее, они испытывали почти священный восторг, смешанный со сладким ужасом. Такое же чувство охватывало их при входе в заброшенные пещеры или во время блуждания по глухим уголкам большого парка.

Девочки пришли вовремя. Старшую мужчина поставил посредине комнаты, а младшую посадил на высокий стул в коридоре.

– Подвинься немного вправо, – крикнул он старшей и плотно закрыл за собой дверь.

Девочка почувствовала, как ее тело налилось тяжестью, постепенно блаженное тепло наполнило его. Она ощущала себя мягкой и податливой, подобно расплавленному воску, готовому принять любую форму. Ее глаза закрылись, она силилась разомкнуть ресницы и – не могла. Девочка сделала два шага назад и машинально опустилась на стул. Она вытянула вперед руки. По кончикам пальцев пробегали тонкие, едва уловимые электрические токи. Внутри ее зарождались странные мысли – она слышала, как чей-то голос отдает ей приказания: "Расслабься, расслабься до конца…" Она нахмурилась.

Раздался легкий толчок, и словно невидимый экран встал между ней и человеком, отдававшим приказания. Девочка тяжело задышала и с усилием свела руки, сомкнула их на груди. Мягкий голос раздался совсем рядом:

– А теперь встань, встань, подойти к зеркалу и посмотри на себя. Запомни это состояние, ты можешь все…

– Ты что-нибудь помнишь? – кареглазая отчаянно теребила подругу. – Ну хоть что-то?

Старшая качнула головой:

– Ничего, кажется, я уснула.

– Он тебе ничего не сказал?

– Нет, – девочка смотрела куда-то мимо подруги, – нет. Он сказал только, что скоро ЭТО исчезнет, ЭТО часто бывает у детей – угадывание вещей и все такое.

– Ну все равно надо сказать Кеше, что мы ходили к нему.

Подруга ковыряла землю носком туфли.

– Может, не будем, я… боюсь.

– Ты что? – И младшая рассмеялась.

Они побежали наперегонки. Белое и розовое платья развевались от ветра.

В ушах старшей еще звучал мягкий незабываемый голос: "Лучше никому не рассказывай, что ты видела и о чем я тебе говорил, пусть это будет нашей маленькой тайной, хорошо?" Она знала, что никогда не сможет забыть этого человека. Никогда.

Элла вздохнула и потянулась к шкафу, где хранилась бутылочка ее любимого бургундского вина.

"Если бы учитель знал, что я помню его заветы и верна им!"

* * *

Алексей сидел, обложившись книгами, и уже давно кусал собственные пальцы взамен бутерброда с сыром, съеденного в два приема.

– Так, так, – Алексей оторвался и с удивлением посмотрел на свои покрасневшие пальцы. – Увлекся, – задумчиво протянул он. Пятая кружка чая была также выпита. Алексей обнаружил ее на своих коленях.

– Так, так… – повторил он. – "Орден, или братство Розенкрейца, основан дворянином Христианом Розенкрейцем в XIV веке. Во время своих путешествий по Востоку он познал все тайны персидских и египетских магов и, возвратившись в Европу, передал их своим ученикам, вместе с которыми и основал тайное братство. Символика ордена – роза и крест, крест христианский символ, по поводу розы вы-двигались впоследствии самые различные толкования. Многие сходятся на том, что роза – означает тайну, она входила также и в христианскую символику. "Небесная" роза – знак Богородицы, а пять красных роз на кусте – пять ран Христа… С самого начала создания ордена его цели и обряды были окутаны таинственным смыслом, открытым только для избранных. Розенкрейцеры активно занимались алхимией и магией, искали философский камень и эликсир вечной молодости, они обладали многими оккультными и мистическими знаниями. В сочинениях розенкрейцеров можно найти и практические наставления по части чудес – как вызывать души умерших и вступать с ними в общение, как делать крабов из падающей дождевой воды и готовить цыплят из вареных яиц…"

Алексей на минуту оторвался от книги, представил себе Рубальского, что-то усердно толкущего в ступе, Анжелу с яйцом в руке… Он несколько раз ходил инкогнито на спектакли "Саломеи" и уже успел заочно познакомиться со всеми актерами.

"…Розенкрейцеры сыграли немалую роль в истории. Невозможно доискаться корней всех тайных обществ, происходящих от них… Тайномыслие перешло в тайнопись. И только посвященные могли различать те скрытые смыслы, которые предназначались им…"

– Но это же невероятно, – Алексей оторвался от чтения, – какими путями в наши дни воскрес этот тайный орден, член которого прибыл в театр "Саломея", чтобы встретиться, теперь в этом нет сомнения, с одним из своих братьев по ордену, и был убит! И кто он, этот таинственный незнакомец?

Возможно, что каким-то образом он связан с теми серийными убийствами, которые параллельно рас-следовал Алексей.

Смерть академика Сакальского была пока по-следней в этом ряду. Пока… Факты по этому делу накапливались и облепляли друг друга, как снежный ком, но толку от них было мало. Алексею не давала покоя мысль, что эти два дела как-то связаны друг с другом. Но вскрыть их истинную подоплеку или приблизиться к разгадке он пока не мог. Единственное, что их объединяло слово "театр". Стояла жара. Алексей встал и распахнул настежь окно. Потом вздохнул и нажал на кнопку диктофона. Он собирался прослушивать новые записи бесед с родственниками умерших. Он подпер щеку рукой и принял полулежачее положение.

– …Валя увлекалась театром, поступала в Щукинское, но провалилась, ясное дело, ведь кроме голубых глаз, ничего нет. Одно слово, провинция: лезут в актрисы и телеведущие, больше некому, кроме них. Особые приметы? Не помню. Такая стандартная блондинка, нет, родинок не было. Она и при жизни Олега со мной мало общалась, а уж после смерти…

– …Рая любила одеваться в бутике "Даната". Я еще удивлялась: откуда она взяла эту тягу к роскоши? Быстро освоилась в столице. Витя был от нее без ума, называл ее "Моя Мольерша". Что? Откуда такое? Наверное, работала в магазине с таким названием. Где же ей еще быть, как не за прилавком стоять!

– …Оля мне понравилась сразу: и осанка, и фигурка, глазки такие… м-м… наивные, волосы. Я с ней хотел подружиться. А она… уклонялась, ну, понятное дело, боялась брата. Хотя чего меня бояться – я и так общался с ним мало… А тут такая фифа появилась! Да нет, я ничего. Как-то раз я ее спросил: "Мы с вами раньше не встречались? Я, кажется, вас где-то видел, не то в поликлинике, не то в больнице". Она разом побледнела, может, аборт от прежнего ухажера делала. Извините, я что-то не то сказал?..

– …Марина очень любила в театры ходить. Всегда просила меня достать ей билет на какую-нибудь шумную премьеру. У меня связи остались, столько лет в Минкульте проработала. Да, театр она любила, наряды. Она со Стасиком и познакомилась в каком-то театральном фонде. Он мне сначала рассказал, но я забыла, а потом, когда переспросила, Стасик нахмурился, мол, Мариша запретила ему об их знакомстве рассказывать. Это их личная тайна. Что? Да-да, "Мольер". Точно.

…Щелкнула кнопка. Кончилась кассета. Алексей задумчиво смотрел на маленький черный диктофончик, словно пытался прочесть на нем отгадку своего расследования.

Итак, первоначальные его подозрения окрепли. Эти девицы, быстро становившиеся вдовушками, имели какое-то отношение к театрам и, что еще более важно, к театральному фонду "Мольер", который, очевидно, служил прикрытием, ширмой для каких-то других дел. Во всяком случае, Марина Аносова познакомилась со своим будущим мужем Андреем Ямпольским, известным искусствоведом, в театральном фонде "Мольер", как и Вера Колосова, ставшая впо-следствии женой академика Сакальского. Кто знает, может быть, посланец ордена Розенкрейца является мозгом и вдохновителем всех этих убийств.

Но при чем здесь театр "Саломея" и убитый в партере? Может, он слишком много знал? А вдруг у этого организатора убийств есть сообщник в театре, который и устранил нежелательного человека?

* * *

Катя сидела в кухне и насыпала крупные темно-коричневые кофейные зерна в кофемолку.

"Значит, дело было так. Был дан раньше времени занавес и погашен свет. Все стояли в полной темноте и, вполне естественно, не видели друг друга, никто не держался за руки. А еще раньше Лина Юрьевна выпроводила всех зрителей из зала. Всех, кроме одного. Женя Сандула рассказывал вполголоса анекдоты, потом дали свет, затем вышла Анжела и стала кричать. Она увидела в партере мертвеца. Спустя пять минут подъехала Элла Гурдина и, узнав о трупе в своем театре, обратилась в "Белый гриф". Все понятно и просто, как дважды два, и одновременно непонятно ничего. Если убийца заранее все рассчитал, а, судя по всему, так оно и было, все же он отчаянно рисковал, ведь его могли увидеть в любой момент. Нужно обладать поистине железными нервами и хладнокровием, чтобы осуществить задуманное, будучи при этом в полной уверенности, что никто не вмешается. Что-то здесь не сходится".

При всем желании Катя не могла себе представить такого супермена среди актеров театра "Саломея", и тем не менее он был. Она сталкивалась с ним неоднократно и не могла его обнаружить. Но он действительно существовал, это был человек из плоти и крови, а не выдуманный мираж. Тогда следовало признать, что убийство в партере он осуществил с расчетом, достойным покушения на Президента Соединенных Штатов Америки. А это, в свою очередь, могло означать еще одну немаловажную деталь. Как бы там ни было, для убийцы устранение человека в партере значило ничуть не меньше, чем убийство высокопоставленной особы для сильных мира сего… Конечно, и занавес, и свет – все эти неполадки были тщательно обдуманы и спланированы загодя…

Пока кофемолка задорно жужжала, Катя окидывала взглядом кухню. "Интересно, когда я доберусь до ремонта, потолки уже серые, белить надо, линолеум тоже неплохо бы положить новый". Не – ожиданно она увидела под столом какую-то бумажку. Она нагнулась и подняла ее. Господи, это же листок, где написано: "Ремонт. Выяснить ВСЕ". А воз и ныне там. В конторы не звонила, с халтурщиками тоже не контактировала, время, время, время…

Вдруг Катя замерла. Она вспомнила слова Жени Сандулы о том, что спектакль в тот вечер начался раньше. Но почему? Было ли это тоже "технической накладкой", как и поломка занавеса? Но поломка занавеса входила в планы убийцы, значит, и спектакль, начавшийся раньше, тоже логично ложился в тщательно просчитанные действия?

Хорошо бы узнать хоть какие-нибудь подробности об этом. Но здесь уже прямо в лоб такой вопрос не задашь, иначе можно спугнуть убийцу, надо обойтись наводящими вопросами…

Первым Катя встретила в театре Артура. Ей стало неловко. После того свидания Артур не подавал признаков жизни, а навязываться Катя не хотела.

– Я по делу, – кратко бросила она.

– Да, – Артур смотрел куда-то в сторону.

Неожиданно для себя Катя выпалила со злостью:

– Второй акт спектакля начался раньше?

– Не знаю, кажется, нет. А что?

– Спасибо, – Катя повернулась к нему спиной, надеясь, что тот ее окликнет. Но этого не произошло. Настроение у нее упало.

Рита сидела в комнате и читала бессменную "Трое в лодке…".

– А… проходите.

– Рита, вы не заметили, после антракта второй акт спектакля "Сон Шекспира в летнюю ночь" начался как обычно – вовремя?

Рита задумалась:

– Не могу вспомнить. Я торопилась, боялась опоздать. У меня вообще-то роль вначале, но иногда я подменяю Лилию Георгиевну. Один раз ей во время спектакля стало плохо и… С тех пор я стараюсь подстраховать ее. У нее слабое здоровье, ну.. после той трагедии, вы, наверное, в курсе?

– Да.

– Я все-таки немного опоздала… Да, дей-ствительно, – она посмотрела на Катю с удивлением, – мне показалось, что должны были по тексту идти другие слова. Но я не смотрела на часы, поэтому подумала, что опоздала не на пять, а на десять минут.

– А кто начинал второй акт?

– В первой сцене много действующих лиц, заняты Артур, Женя, Рудик, Лилия Георгиевна. Они и начинают второй акт. Нет, Женя чуть позже вступает в действие. Это что-то важное?

– Да нет. Вы так и стояли за кулисами весь второй акт?

– Да. Один раз только отлучалась, в туалет. И чуть не сбила Переверзенцева. Это было почти перед самым концом спектакля.

– Как? Он был в театре в тот вечер?

– Ну да, это был он, я не могла ошибиться. Я бежала и налетела на него. Правда, в коридоре была полутьма, но я его хорошо знаю и поэтому ошибиться не могла.

Вот тебе и на! Значит, врет уважаемый теат-ральный критик, врет как сивый мерин. Был в театре, а утверждает, что просидел весь вечер на церемонии вручения "Божественной Мельпомены". Значит, у него веские причины скрывать свой визит в "Саломею".

– Спасибо, Рита, – устало сказала Катя, – вы мне очень помогли.

Лилия Георгиевна была немногословна.

– Я ничего не заметила, спектакль начался как обычно. По-моему, подчеркнула она. – Правда, может, я ошибаюсь. Извините, у меня начинается сильная мигрень.

– До свидания, – Катя тихо закрыла за собой дверь и чуть не прищемила юбку. Мысли ее находились очень и очень далеко.

Увидев ее, Рудик даже не повернул головы.

– Я занят. Можно попозже?

– Я ненадолго. У меня один вопрос. Спектакль "Сон Шекспира в летнюю ночь" 25 мая. Второй акт, – уточнила Катя, – начался вовремя?

Рудик повернулся к ней. Его сильно загримированное лицо напоминало сейчас маску клоуна: белое лицо и яркие губы, глаза, обведенные черной подводкой.

– Конечно.

– А вот Женя Сандула и Рита утверждают, что нет, не вовремя, и что какой-то кусок текста выпал, потому-то спектакль и закончился раньше.

– Я этого не заметил.

– Точно?

– Да. Хотя, может… Вообще-то нет, не помню.

– Если вспомните, то сообщите, пожалуйста, мне.

– Хорошо.

"Веселенькая получается картинка! Артур ничего не помнит. Лилия Георгиевна тоже. Женя и Рита подтверждают отступления от текста. Рудик отрицает все, хотя в конце заколебался… А может, кто-то из них покрывает другого? Например, Лилия Георгиевна – Артура или Рудика. Логично, размышляла Катя, стоя посередине театрального холла. – Да еще Переверзенцев, который наврал, что его не было в театре. Зачем он приезжал туда? А если его приезд никак не связан с по-следующим убийством, то почему он скрыл его?"

Из таксофона около метро Катя позвонила Алексею.

– Слушай, теперь в список подозреваемых мы должны включить и Переверзенцева. Объясню позже.

* * *

Кафе "Роза Азора" собиралось закрываться на ремонт. Об этом свидетельствовала табличка, висевшая на дверях.

– Сегодня последний день, – сказал Алексей, посмотрев на часы, зайдем напоследок?

– Давай.

– Сюда, здесь еще тент не убрали.

– А зачем он, солнца все равно нет.

– Под тентом уютнее. Заказывай.

Катя вздохнула и взяла в руки меню.

– Салат оливье, пирожные, мясо по-французски… – пробегая глазами, заказала Катя. – Кофе "экспрессо" и клюквенное пирожное.

Когда официант ушел, Алексей с любопытством посмотрел на нее:

– Что, и Переверзенцев влип?

– Во всяком случае, он теперь подозреваемый номер один. Он был в театре в тот вечер – раз, побывал в костюмерной – два, стащил бархатный берет – три, значит, мог стащить и голубой шарфик и убить человека в партере. – И Катя с ликованием откинулась на стуле.

– А зачем?

– Как – зачем? – растерялась она.

– Ну, какой мотив-то?

– Надо докопаться.

– Пока не установим мотив, все подозрения шиты белыми нитками. Мало ли по каким причинам человек скрыл свой приезд в театр, а если он и украл берет, то из этого не вытекает, что он же прихватил и шарфик. Тем более глупо вешать на него это убийство. Но проверить его стоит.

– Другое важное обстоятельство, которое мне удалось выяснить, – это то, что в начале второго акта были отступления по тексту. То есть это было сделано специально, чтобы спектакль кончился раньше. Понимаешь? Поэтому и время свидания сдвинулось, чем и воспользовался убийца. Все случилось в какие-то считанные секунды.

– А кто виноват в этом?

– Я побеседовала с актерами, занятыми в начале второго акта. Двое из них отрицают этот факт, двое – подтверждают.

– Тоже пока ни о чем не говорит. Кроме того, это грубейшая ошибка. Если это действительно улика номер один и убийца предусмотрительно опустил или сократил свой монолог или реплики, то ты легко можешь его спугнуть. Он запаникует и сделает опрометчивые шаги. Надо осторожнее себя вести.

– Я же хотела как лучше.

– Нужно срочно опровергнуть эту информацию. Пойти в театр и все переиграть.

– Как?

– Ну, сказать, что это принципиального значения не имеет или что ты ошиблась. Или намекнуть, что следствием установлено: убийца мог быть только со стороны. Хотя, конечно, убийца вряд ли этому поверит. Но все же ненадолго усыпить его бдительность можно.

– Ладно, отправляюсь, – Катя промокнула салфеткой губы и поднялась.

– Пирожное хоть доешь.

– Не хочу.

Войдя в театр, Катя сразу поняла: что-то произошло. Мимо нее ходили какие-то посторонние люди, Лина Юрьевна вела за руку Гурдину, чье лицо было бескровно-белым. Гурдина шла, как лунатик, ничего не видя вокруг. Катя даже отступила в сторону, чтобы не задеть их.

В буфете она шепотом спросила у буфетчицы:

– Что случилось?

Полная темноволосая женщина расплакалась:

– Погибли оба… насмерть… врезались в дерево.

– Кто? – Катя опустилась на стул.

– Анжела и Рудик. Зачем они только поехали… за город.

Катя вошла в гримерную Анжелы. Здесь она никогда не была. Зеркало, два любовных романа в ярких обложках на столике, раскрытая пудреница.

Катя быстро выдвинула ящик: карандаш для губ, пустой флакон из-под духов, потрепанная записная книжка. Стала быстро листать ее. И вдруг замерла, увидев свой домашний телефон. Катя повертела книжку в руках и торопливо сунула ее в сумку. Может, это Анжела названивала ей?

Катя зашла к Лилии Георгиевне.

– Я понимаю, возможно, я бестактна, у вашего театра такое горе, но, Лилия Георгиевна, поймите меня, я при исполнении служебных обязанностей. По-другому просто не могу. Расскажите, что знаете.

– Ну… тут и рассказывать, собственно говоря, нечего. Анжела с Рудиком поехали в Звенигород к одной очень хорошей частной портнихе, она иногда выполняла наши заказы. Вот и сейчас надо было у нее кое-что забрать.

– А почему они вдвоем поехали?

– Рудик как шофер, а Анжела – женщина, она сразу увидит, если какой-то брак или сшито не так.

– Понятно, – пробормотала Катя.

– Рудик потерял над машиной контроль и на повороте врезался в дерево.

– Какой ужас…

Кате вдруг страстно захотелось увидеть Артура, поговорить с ним. Но его нигде не было. У нее заныло сердце. "Не ходить же расспрашивать, где он".

Она поправила сумку на плече и решительно направилась к выходу.

Глава 11

На другое утро Катю разбудил телефонный звонок. Она машинально посмотрела на часы: десять утра. "Невиданная рань!" – заметила она про себя. Катя тряхнула головой, прогоняя сон, и потянулась к телефону.

– Да.

– Срочно приезжай, это Лина Юрьевна.

– Хорошо.

Повесив трубку, Катя моментально вскочила с кровати, ринулась в ванну и через пять минут уже сбегала по лестнице.

* * *

Элла Александровна говорила с трудом. Она надолго замолкала, и тогда гнетущая тишина тяжело повисала в комнате.

– Сядь. – Она указала Кате на высокий стул. – То, что я хочу сказать, тебя очень удивит, но постарайся понять меня, – произнесла Гурдина чуть ли не с мольбой.

Кате стало как-то не по себе.

– Я слушаю вас, Элла Александровна, – тихо ответила она.

– Лина, посмотри, чтобы нам никто не мешал.

Помощница покинула кабинет, и Гурдина судорожно сцепила руки.

– Дело в том, я даже не знаю, как это тебе объяснить, дело в том, начала она опять, – что Рудик был моим сыном.

Катя похолодела. Значит, ее догадка была пра-вильной. Но что сейчас чувствует несчастная мать, потерявшая единственного сына, которого она скрывала от всего света в течение стольких лет?

Гурдина заплакала:

– Бедный мальчик… мы даже не могли открыто находиться с ним рядом…

– Давайте я принесу вам воды, – спохватилась Катя.

– Оставь, – Гурдина махнула рукой, – вода, пилюли, уколы – мне уже ничем не поможешь. Самое ужасное… – Гурдина приложила руку ко лбу. – Я не могу даже говорить, ты все прочтешь, – она протянула Кате тетрадь.

– А что это? – Катя привстала со стула, чтобы взять ее.

– Дневник, мальчик вел дневник, а я даже не знала об этом!

– Хорошо… дневник… – Катя стояла посередине комнаты, приложив дневник к груди, в голове у нее все окончательно запуталось…

"Меня с детства манил и завораживал слад-коватый запах пудры и искусственных цветов, я любил театр, как самую любимую детскую игрушку, подаренную матерью. Когда я смотрел, как она юной королевой припадала к ногам сурового отца, умоляя не губить ее и пощадить возлюбленного…"

Катя сидела на какой-то скамейке, случайно найденной в лабиринте московских дворов, и читала, читала эти страницы.

"СЕГОДНЯ Я ОТВЕЛ ОПАСНОСТЬ ОТ САМОГО ДОРОГОГО МНЕ ЧЕЛОВЕКА-МАТЕРИ.

СЕГОДНЯ Я УБИЛ ЕГО, НЕЗНАКОМОГО МНЕ ЧЕЛОВЕКА, СИДЯЩЕГО В ПАРТЕРЕ. ОТ НЕГО ИСХОДИЛА ОПАСНОСТЬ. Я ДОЛЖЕН БЫЛ ЕГО УБИТЬ!"

"Ну и ну, Рудик – убийца, кто бы мог подумать, тихий мальчик-отличник и… убийство. Видно, не зря он мне сразу внушил какую-то антипатию", размышляла Катя.

Алексей вышел к Кате, держа в руке раскрытую толстую книгу.

– Ты как католический священник перед обра-щением туземцев в веру, не удержалась она.

– Ладно, что там стряслось?

– Рудик и Анжела вчера погибли в автомобильной катастрофе. Поехали в Звенигород к частной портнихе, чтобы забрать театральные костюмы, которые она им сшила, и на повороте врезались в дерево. Насмерть.

– Постой, постой, а почему они вдруг туда поехали?

– Я же говорю – забирать театральные костюмы или что-то в этом роде.

Алексей закрыл книгу.

– Иди на кухню, я сейчас.

Он пришел через минуту.

– Оказывается, сын Гурдиной – Рудик, она сама мне только что сказала, и еще, оказывается, он же – убийца.

– Почему ты так решила?

– Вот из этого дневника. – Катя достала из сумки темно-синюю тетрадь и протянула ее Алексею: – Читай на последней странице.

– Да… как все… неожиданно.

– Вот и нашли загадочного "театрального убийцу", – Катя нервно водила пальцем по столу.

– Да, да… – Алексей выглядел непривычно рассеянным.

– Я даже и не представляла, что это Рудик, ни на одну секунду…

– А кого ты представляла – Лилию Георгиевну, Рубальского?

– В общем, ты прав. – Катя запустила руки в свою шевелюру. – Постой, но кто же тогда убил Миронову?

– Я тоже об этом только что подумал, – Алексей говорил тихим, чуть ли не извиняющимся тоном.

– Это два разных убийства.

– Но тогда получается, что второй убийца еще разгуливает непойманным. А потом, ты уверена, Катюша, что эта авария не была подстроена?

Катя ахнула.

– О чем ты, Алексей? Кем? Если он – убийца, то…

– Ты же только что высказала это предположение – РАЗНЫЕ убийства, значит, второй и убрал Рудика, возможно, они были сообщниками.

– Ну хорошо, – согласилась Катя, – положим, это действительно так, но скажи мне, пожалуйста, какой мотив у второго преступления? Зачем убрали Миронову, а еще раньше – Касьянникова?

– Насчет этого ты абсолютно права.

– Ты знаешь, Алексей, я все думаю, почему Гурдина. – Раздался стук в дверь. – Иди открой.

– Катя, выйди сюда, – крикнул Алексей из прихожей. – Тут из "Гербалайфа" пришли.

В коридоре стояла женщина лет пятидесяти в белой панаме и с тетрадкой в руках.

– Мы проводим анкетирование по вопросу здорового питания. Мы ходим по домам и опрашиваем жильцов. Вас я знаю, – обратилась она к Алексею, – а вот вас, милая девушка…

И тут Катя привела почтенную сотрудницу международной организации в немалое изумление. Она прислонилась к дверному косяку и стала медленно сползать на пол.

– Вам плохо? – женщина участливо приблизилась к ней.

– Алексей, – прошептала Катя, – я сейчас вспомнила странную вещь.

Сотрудница "Гербалайфа" с благожелательной улыбкой смотрела на Катю.

– Ну, помнишь, я тебе неоднократно рассказывала, как в тот вечер, когда произошло убийство, все актеры сгрудились вокруг убитого…

– Да, помню.

– Я потом спрашивала их, знали ли они убитого, ну, может, это был постоянный посетитель театра. И все они ответили отрицательно. Так вот, единственным человеком, кто не видел убитого, была ГУРДИНА. Она даже не взглянула на него.

– Ну и что?

– А то, вот представь: убивают человека, да еще в твоем театре, неужели ты бы не подошел посмотреть, хотя бы из чистого любопытства, а вдруг этот человек тебе знаком, может, он заядлый театрал… Или ты его просто мельком видел, тем более это творческие люди, с хорошей памятью. Гурдина не подошла, потому что она ЗНАЛА убитого. И ей незачем было подходить, она знала, КТО убит. Гурдина и была тем человеком, с которым он должен был встретиться. И, возможно, этот человек представлял для нее угрозу. Рудик мог подслушать, как она делилась своими опасениями с той же Линой Юрьевной, я думаю, она в курсе всего…

– Катя, – Алексей схватил ее за руку, – это просто гениально! Теперь все соединяется в единую цепочку.

Представительница "Гербалайфа" уже давно переминалась с ноги на ногу, бросая быстрые взгляды то на Катю, то на Алексея.

– Может, вы заполните анкеты, и я пойду!

– Какие анкеты? – в один голос воскликнули они.

– Сейчас заполним, а что писать? Я возьму ручку, – засуетился Алексей. – Катя, принеси табуретку из кухни. – Они вдруг воспылали дружной любовью к разносчице анкет. – А вы чаю не хотите? – спросил Алексей.

Сняв панаму, женщина обмахивалась ею, пока Катя с Алексеем мучительно вспоминали, какому продукту и в каких количествах они отдавали предпочтение в последние шесть месяцев.

* * *

Катя свалила покупки в угол и поставила на плиту чайник. Пока он закипал, она аккуратно распаковывала коробки и рассматривала свои приобретения. "Ну, не знаю, понравится ли матери на день рождения этот голубой халат, надо было посоветоваться прежде, а то вдруг скажет – цвет не тот или длина; шейный платочек очень красив, сочетается с моим синим пальто, здесь я не промахнулась; вот на эту стенку в кухню подойдет расписная английская тарелка, а то голая стена, как-то неуютно… это для чая фарфоровая коробочка… так, что дальше… красивые с тисненым рисунком и резьбой дверные ручки, соберусь же я когда-нибудь сделать ремонт!"

Новая штора в ванную, блеск для губ… набор итальянского мыла… И наконец, на свет божий был извлечен маленький, но очень дорогой импортный торт "Венсенский лес" – трюфеля со сливками. Катя не удержалась, настроение было подавленное, и она подумала, что сладкое ее немного утешит. "Сама себя не побалуешь – никто не побалует!" – пришло ей в голову известное изречение, когда она стояла перед витриной кондитерской. Вроде, все покупки. Ах, вот еще забавная игрушка, лохматик на веревочке. "Эй, здравствуй!" – дернула его Катя.

Как все неожиданно кончилось. Бедный Рудик! Катя не могла отделаться от мысли, что он все-таки не настоящий убийца: он не хотел убивать, просто испугался за мать и вмешался. Это было убийство как бы в целях защиты. Так обычно мать дерется за своего детеныша, только здесь они поменялись ролями.

Алексей взял у Кати дневник Рудика. "Про-штудирую", – лаконично бросил он, провожая ее до лифта.

Катя прочитала этот дневник залпом, сидя на скамейке в московском дворике, неподалеку от театра. Ее поразила страсть, с которой Рудик описывал свою тоску по матери и любовь к ней. "Страсть" – это было самое подходящее слово. Неожиданно ее мысли приняли другой оборот. Она почему-то думала, что сегодня никто уже так не переживает и не волнуется из-за любви и разлуки, как это было, скажем, триста, двести или даже сто лет назад. Все измельчало. И виноватых в этом – нет. Время такое – быстрое, отвергающее ненужную сентиментальность и душещипательностъ. А Рудик писал, как какой-нибудь веронец, живший в XVI веке!

"Я нашел мать!" – его слова звучали ликующе. Это была словно победная песнь! Значит, какое-то время они были в разлуке? Или это поэтическая аллегория? Да нет, навряд ли аллегория. Сейчас, конечно, не время спрашивать об этом Гурдину, неподходящий момент. Но потом надо будет все-таки вернуться к этому вопросу.

* * *

Алексей уже в который раз перелистывал страницы дневника Рудика. Что-то подспудно мучило его. Это было больше похоже на литературное произведение, чем на обычный дневник, который мог вести обычный человек. Рудик писал так, словно хотел оставить свой труд потомкам. Алексей вдруг вспомнил, как он однажды смотрел по телевизору какую-то передачу, посвященную архивам. Выступавший – представитель архивной службы – с заметной горечью говорил о том, что от нашего времени почти не останется документов, рисующих повседневную жизнь человека второй половины XX века. Останутся правительственные постановления, распоряжения, журналы, газетные публикации, а о том, что называют "частной жизнью", судить нашим внукам не придется. Алексей даже запомнил, как он выглядел: сухощавый человек в очках с тяжелой оправой, придающей его лицу солидный вид. Говорил он отрывисто и пересыпал речь казенными фразами и штампами: "мы проводим инвентаризацию", "согласно постановлению Правительства об архивах от… числа", "ценность документации на современных носителях информации"… Но вдруг мужчина как-то растерялся, снял очки, без них его глаза оказались по-детски беспомощными. Он нелепо взмахнул рукой и процитировал Цветаеву: "Не презирайте "внешнего"! Цвет ваших глаз так же важен, как и их выражение; обивка дивана – не менее слов, на нем сказанных. Записывайте точнее! Нет ничего не важного!"

Он выпалил эти слова разом и замолк, смущенный оттого, что неожиданно прорвалась эта лирика. Он даже замер, как бы испугавшись своего внезапного откровения.

Может быть, в Рудике разом прорезалась эта высокая лирическая нота, потому что он открывался только перед собой. Когда нет опасения, что твои заветные чувства и желания будут кем-то услышаны, тогда, конечно, человек извлекает из себя то, о чем, возможно, даже и не подозревал…

Но этот дневник… Он напоминал изящный ящичек с двойным дном. Алексей протянул руку к полке и достал свою телефонную книжку. Он собрался звонить старинному приятелю.

– Слушай, я понимаю, что ты занят, но тут такая срочность, я попрошу начальство, и оно тебе оплатит. Да-да, в валюте. Что ты смеешься, я не шучу. Это действительно важно. Через сорок минут я буду у тебя. Адрес помню, не волнуйся, такое не забывается, – ехидно добавил Алексей.

Подходя к этому внушительному светло-желтому зданию, Алексей невольно замедлил шаг. Он хорошо знал эту улицу и эту больницу, где работал его давний друг и бывший одноклассник. Первое время, когда тот начинал свою трудовую деятельность в этом заведении в качестве санитара, Алексей вместе с другими молодыми холостяками частенько наведывался сюда в часы его ночных дежурств. В маленькой комнате они располагались по-свойски. Доставали воспетую всеми сатириками колбасу за два двадцать, сыр, салаты и прочие немудреные закуски, среди которых пальма первенства, без сомнения, принадлежала соленым огурцам. Потом из пакетов извлекались бутылочки. Ребята были молоды, и казалось, что вся жизнь у них впереди. Кто-то тихо бренчал на гитаре, кто-то рассказывал смешные истории и анекдоты.

Женщин сюда никогда не приводили, это был их заветный мужской мир. Что-то вроде Английского клуба. Впоследствии судьба разметала многих по белу свету.

Красивый Гарик Алуфьян, за которым бегали все девчонки в классе, в конце восьмидесятых эмигрировал в Америку. Там первое время он держал небольшой трактирчик на Брайтон-Бич, где выступали Шуфутинский и Люба Успенская. Потом, когда ресторанный бизнес развернулся и появились конкуренты, Гарик оставил питейное заведение и переключился на торговлю автомобильными запчастями. Последней весточкой от него был рассказ, что он удачно женился на своей очень дальней родственнице и открыл собственный зубной кабинет. Вспомнил, что когда-то учился на стоматолога. Алексей даже в кошмарном сне не мог себе представить, как Гарик рвет кому-то зубы или ставит пломбы. Вечный двоечник Гарик, который поступил в престижный медицинский институт только по большому блату и за приличную взятку! Наверное, на него давным-давно подали в суд за искромсанные зубы и отвалившиеся коронки. Но где наша не пропадала! Советская закалка равнялась школе выживания на необитаемом острове. Как писал Гарик в письме двоюродному брату, он даже расширил свою врачебную практику.

Виктор Молодцов, в отличие от Гарика, закончил хуже – он работал в морге. Работа там была доходной, но… Короче, друзей у него резко поубавилось.

Николай Куценко торговал газетами на Курском вокзале. Такого самоотречения требовали семейные заботы: жена, дети, больная теща с вечной повязкой на голове. Алексей, правда, сильно подозревал, что теща друга очень умело симулировала свои хвори, чтобы заставить Колю больше работать на семью и ее лекарства. Однажды он сам был свидетелем, как в трамвае теща Куценко с жаром вступила в перепалку с каким-то пьяненьким мужиком, который загородил ей выход, а потом с силой двинула локтем высоченного парня. Так что ни о каких серьезных недугах и хворях речь, по-видимому, не шла.

Боря Портман уехал в Израиль. Правда, сначала ему пришлось хлебнуть эмигрантского лиха. Он жил на какое-то скудное пособие, потом вкалывал в кибуце и только через четыре года устроился работать учителем математики.

Кто там еще? Такая короткая стала память! Ах, да, Ринат Басыров! Исполнилась его заветная мечта – стал художником. Но художник он был никакой, поэтому картины его не раскупались, на презентации никто не приглашал и галерейщики выставок не устраивали. Говорят, он сильно пил и подрабатывал тем, что разгружал вагоны.

Ну, и остался Валя Старостин, к которому он сейчас шел. Валя был талантливым психиатром, кандидатом наук, публиковавшим свои работы в известных медицинских журналах и сборниках. Он даже выступал за границей на международных конгрессах.

Ему удалось также сделать пируэт высшего класса – получить грант Сороса под свой проект – маленькую лабораторию, где он проводил исследования и эксперименты. Лаборатория эта размещалась в здании одной городской больницы, куда и направлялся Алексей. Он виделся с Валей редко, но оба испытывали друг к другу прочную симпатию. Валя недавно женился на своей аспирантке и с нетерпением ждал появления на свет первенца.

– Сюда. – Из окна первого этажа высунулась чья-то рука. – Мы переехали, – послышался Валькин голос. – Первый этаж, по коридору направо, там моя "лаба".

Стукнувшись о низкую притолоку, Алексей распрямился и попал в крепкие объятия друга.

– Привет, привет, – Валя был, как всегда, взъерошен, и вид имел такой, словно его разбудили ночью и сообщили, что его лотерейный билет выиграл. "Накануне открытия", – подумал Алексей.

– Садись, только не туда, там подопытные крысы. – Алексей живо перешел в другой угол лаборатории. – Сейчас чайку соорудим да чего-нибудь покрепче! Света, – крикнул он, – приготовь столик на двоих.

Пухленькая блондинка вынырнула из соседней комнаты и вопросительно посмотрела на Алексея.

– Мой старый приятель, Алексей Ярин, гроза крупных жуликов и убийц, прошу любить и жаловать. Света, перспективная студентка, проходит у меня практику. – Света была не в халате, а в малюсенькой мини-юбке и прозрачной кофте. – Давай, Светуль, побыстрее сбегай в магазин, вот стольник.

– Я тоже дам, – Алексей полез в портмоне.

– Ни-ни, угощаю я, я же теперь не бедный, старина Сорос помогает. Валя располнел, его лицо непривычно лоснилось. – Уф, жарко! Окно, что ли, открыть? – Он протер ватой лицо.

Одним из самых популярных слов постреформенной России стало "Сорос". Сорос вполне подтверждал бессмертные слова Остапа Бендера "заграница нам поможет". При имени американского миллиардера у российской интеллигенции обычно начинали дрожать руки и увлажняться глаза. Дрожь рук происходила от предвкушения "ну очень больших денег", а слезы наворачивались на глаза от сентиментальности, от того, что о них вспомнили. О несчастных российских интеллигентах, вот уже которое столетие сеющих "разумное, доброе, вечное". Правда, один ядовитый публицист съехидничал, что все эти интеллигенты только и делали, что разбрасывали "иррациональное, злое, скоротечное". Но на него никто не обратил внимания. Не дал Сорос, вот и злится человек, все понятно.

На Сороса молились, его боготворили. Он стал новой религией, вроде марксизма-ленинизма наших дней. Получить грант, стипендию или звание соросовского профессора было необычайно модно, престижно и популярно.

– Да… Сорос, – протянул Алексей.

– Как ты? Еще не женился?

– Пока нет.

– А кто-нибудь есть? – Валька ткнул его в бок.

– Как сказать, – растерялся Алексей, вспомнив тоненькую Маришу из аналитического отдела. Он часто сталкивался с ней в коридорах агентства, она поила его чаем и угощала домашними пирожками. Но пригласить Маришу в театр, на шумную кинопремьеру или предложить прогулку по Москве – он пока не решался.

– А у меня сейчас Светка эта. Горячая девчонка.

– Как – Светка? Ты же женился!

– Слушай, ты даже не представляешь, какая оказия произошла со мной. Ты же меня знаешь, я всю жизнь был таким стеснительным, подойти к девушке боялся. Я еще так переживал из-за этого.

– Помню. – В памяти всплыло, как все они наперебой давали Вальке дурацкие советы, как познакомиться на улице, в библиотеке, в метро. А Гарик так и вовсе лично привел к Вале подругу сестры, правда, чем у них там дело кончилось, Алексей не знал…

– Так вот сейчас как будто вторая молодость поперла, точнее – первая, ведь я никогда особенно и не гулял. Даже женился – кому сказать – в сорок лет. А тут что-то стряслось. Потянуло. И Светка – не одна. Еще есть Людмила Евгеньевна, разведенка, сорок пять лет. Ну женщина… просто ураган.

– Да… – Алексей не находил слов.

– Ладно, пока Светка по магазинам ходит, выкладывай, что там у тебя.

– Понимаешь, дело такое, непонятное. Ко мне в руки попал один документ – дневник. Что-то меня настораживает в нем. Ты не мог бы по своей части просмотреть его и охарактеризовать личность этого человека. К сожалению, он уже мертв, поэтому расспросить его мы ни о чем не можем.

– Давай сюда дневник.

– С начальством я поговорю, думаю, оплатим без проволочек.

– Да ты что, старик, шуток не понимаешь? Не возьму я от тебя ничего, это я так брякнул.

– Только, Валя, я понимаю, просить об этом просто неудобно, вроде я скотина назойливая, но хотелось бы все это провернуть как можно скорее. Дело отлагательства не терпит.

– Понял, будет сделано, – Валька шутливо отдал честь и почесал в затылке. – Что-то Светка задерживается, наверное, в парфюмерный заскочила.

Стукнула дверь.

– Вот и я, – Света лукаво щурила карие глаза, прижимая к груди два огромных пакета, – копченая курица вас устроит?

– Идет, – в один голос выпалили Алексей с Валькой и дружно рассмеялись.

* * *

Катя бесцельно бродила по Москве вот уже несколько часов. Ей не хотелось идти домой. Там ее все равно никто не ждал.

Рудик – убийца. Все. Точка. И дело "театрального убийцы" закончено. Его можно сдавать в архив. И Миронову с Касьянниковым убрал, скорее всего, тот же Рудик. Миронова ушла от Гурдиной. Рудик как любящий сын не мог стерпеть такого демарша, а Касьянников хотел в своей телепередаче обнародовать какую-нибудь гадость о "царице московской сцены". Может, он расспрашивал актеров об этом? Хотя вряд ли они бы пустились в откровенности и стали рассказывать о своем житье-бытье в театре. Потому что, как сказал Женя Сандула: "Кто же ссорится со своим бутербродом с маслом?" Действительно, кто? Таких дураков сейчас нет!

Гурдина, по всей видимости, знала убитого, поэтому ни разу не взглянула на него. И последнее, что осталось сделать им с Алексеем, – пойти к Гурдиной и все рассказать, припереть ее к стенке. Тогда она, выражаясь на современном жаргоне, "расколется". И первое дело Екатерины Муромцевой будет закрыто. Катя поймала себя на мысли, что ей действительно хочется поскорее покончить с этим расследованием, таким трудным и запутанным.

Она ощутила безмерную усталость. Как только наступит конец, она попросится в отпуск. Уедет в Париж на две недели и забудет всех. Артура, Игоря. А года через два-три она родит ребенка. Для себя.

Завернув за угол дома, Катя вышла к театру "Столичный". В надвигающихся сумерках он казался лунной глыбой. Катя подошла к афише и неожиданно столкнулась с какой-то женщиной.

– Извините.

– Ничего, ой, вы, кажется, приходили ко мне?

Ирина Генриховна Мануйлина держала под руку высокого мужчину с седой шевелюрой. Она была одета в светлый брючный костюм с крупной брошью, приколотой к воротнику и сделанной в виде не то скорпиона, не то жука-скарабея.

– Венсан, это журналистка, работающая в Институте Гете, – представила она Катю своему спутнику.

– Венсан Барк – ведущий американский театральный критик, у него постоянная колонка в "Санди Таймс".

Катя поняла, что больше всего на свете Ирина Генриховна любит демонстрировать свои знакомства с известными и влиятельными людьми.

– Вы тоже на премьеру? – кивнула Мануйлина на афишу.

– Нет.

– А мы с Венсаном решили пойти посмотреть на Аллу Баринову. Стоим ждем Переверзенцева, вечно он опаздывает. Помнишь, как в Нью-Йорке он опоздал на спектакль Питера Брука, потом еще сказал, что перепутал время? – Мануйлина натянуто рассмеялась. – Ты куда, Венсан? Хорошо, я подожду здесь… Нет, нет, не уходите, я не хочу стоять здесь одна, вы составите мне компанию, затараторила Ирина Генриховна, потянув Катю за руку. – Постоим здесь пару минут. – Назойливый голос театральной критикессы щекотал уши. – Где же Переверзенцев, перед зеркалом, что ли, прихорашивается? После автомобильной аварии такие ему швы наложили – просто ужас, потом пластическую операцию делали. Говорят, это вторая авария в его жизни. И, что самое печальное, врезаются в него, а сам он очень даже прилично водит. Не везет мужику. Холостяк вечный… – Кате показалось, что в голосе Мануйлиной прозвучали досада и сожаление. – Обычный комплекс детдомовского мальчика… Осторожничает в жизни. Ох, Макс идет, вон, справа.

– Простите, – Катя решительно сделала шаг назад, – я пойду, мне очень некогда. – Ей совсем не хотелось встречаться с Переверзенцевым. Извините, – и, не смущаясь недоуменного взгляда Мануйлиной, она развернулась и быстрыми шагами направилась к метро.

* * *

Элла Гурдина открыла настежь окно. Начиналась гроза. Элла Александровна надела легкий халат и вышла на балкон. Собственно говоря, это был не балкон, а маленький полукруг, выступающий на полметра. Такие балкончики – старая Москва: ажурная решетка и лепные завитки по бокам.

Постояв там немного, Гурдина отошла в глубь комнаты и села на диван. Раньше надо было предвидеть, чем это все закончится. Кто будет следующей жертвой? "Неужели ты не знаешь? – цинично усмехнулась она. – Элла, ты никогда не была наивной дурочкой, ты пробивала в жизни дорогу, чем только могла. Позади остались грязь, унижения, годы скитаний по дешевым провинциальным гостиницам, полуголодное состояние, вечный страх за сына. Ты же выстояла. Правда, какой ценой!" Она машинально покачала головой. Слез не было, было лишь тупое оцепенение. Рудик, Рудик! Но что же она может сделать, чтобы предотвратить следующие жертвы? Ничего! Гурдина посмотрела на свои руки. Крупные, породистые руки женщины, знающей себе цену, привыкшей добиваться и получать свое, то, что принадлежит ей по праву таланта! Она вспомнила вечер, который был много-много лет назад. Спокойный человек с седой шевелюрой и в больших роговых очках усаживает ее на стул и говорит тихо, но одновременно приказывает: "Расслабься, сосредоточься на чем-нибудь одном, не очень сложном, закрой глаза… А теперь протяни мне свою руку, она теплая и мягкая…"

Элла помнила, как ее словно обволакивал странный туман, она как бы бодрствовала и дремала одновременно. Проходило пять, десять минут и…

Что-то скрипнуло, и Элла вскочила с дивана, пронзительно вскрикнув.

"Нервы, Боже мой, нервы, кто бы подумал, что они у меня вообще есть? Что я сейчас делала? Ах, да, вспоминала". Она трогала свои руки, какие они теплые! И вдруг сквозь пелену памяти отчетливо увидела ДРУГИЕ РУКИ – слегка утолщенные пальцы которых почему-то лихорадочно чешут запястья, трогают их, гладят и проводят по ним ребром ладони, словно РЕЖУТ ИХ…

Глава 12

– Да, спасибо, я очень рад, да ну, брось… естественно… когда мне приехать?.. что?… пришлешь Свету?.. за меня не беспокойся… Отелло в белом халате… ничего себе шуточки…

Алексей с облегчением положил трубку на рычаг и принялся насвистывать какую-то мелодию.

Через полчаса Светлана стояла перед ним, как солдат перед генералом.

– Возьмите папку, здесь ваш дневник и медицинская документация к нему.

– Спасибо. – Алексей изо всех сил старался не смотреть на ее ноги. Такого рискованного мини он давно не видел. "Ничего удивительного, что именно такие девицы чаще всего и становятся жертвами разного рода маньяков и извращенцев. Хоть бы на три сантиметра длиннее юбку надела!"

– Я могу идти? – на руке девушки звякнули тяжелые браслеты "под золото".

– Да, спасибо. Валентину Олеговичу привет передавайте от меня.

– Непременно, – и, слегка покачивая бедрами, не дожидаясь лифта, Света направилась к лестнице.

Уже закрывая дверь, Алексей услышал ехидный смешок соседки.

– Я же ее к себе в дом не впускал, – громко сказал Алексей и неожиданно для себя показал соседке язык. "Будет теперь разносить по дому, что я путаюсь с непотребными девицами, сочинит бог знает что, приукрасит и выдаст свое коронное блюдо, обрамленное сплетнями. Ей бы любовные романы писать, такая фантазия пропадает!"

Алексей раскрыл папку.

"Человек, обладающий флегматическим темпераментом. Страдает неврозом навязчивых состояний, который чаще всего возникает в результате тревожно-мнительного воспитания. Внутри него все время происходит конфликт между двумя важнейшими для него психологическими установками: "безопасность превыше всего" и "стыдно быть трусом!" Его поведение весьма противоречиво: он то робок, то безрассудно смел. В случае, когда обстоятельства загоняют его в угол, способен на любые крайности. Главная мотивация в жизни – страх. А главное желание – приспособиться так, чтобы чувствовать себя комфортно в отношениях с людьми. Высока вероятность того, что когда-то им было перенесено тяжелое нервное потрясение".

Алексей пошел на кухню и поставил чайник. Он испытывал непонятное смятение.

Через час приехала Катя, которую он срочно вызвал.

– Интересно, догадывалась ли Гурдина, что ее сын – человек с крайне тяжелой формой психического расстройства? Если знала – ей не позавидуешь. Вечный страх за сына, что он сорвется и его заболевание будет обнаружено всеми.

– Он что, шизофреник? – Катя не очень разбиралась в медицинских тонкостях.

– Да не совсем. Я перезвонил своему Вальке и попросил по горячим следам прояснить кое-какие моменты. Меня сразу этот дневник насторожил. Я ведь изучал психологию. Поэтому стиль изложения, повторяющиеся обороты, возвращение постоянно к одним и тем же ситуациям навели меня на мысль, что здесь имеется некое психическое заболевание. Я подчеркиваю, заболевание, и оно характеризуется периодами просветления и регрессии. Шизофрения – это уже необратимый процесс.

– Значит, Рудик страдал заболеванием психики, близким к роковой черте? К шизофрении?

– Да, это было, видимо, так.

– Но он же играл в спектаклях, был актером, разве это возможно? вырвалось у Кати. Она сидела на диване, поджав под себя ноги и крепко сцепив пальцы рук.

– О чем ты говоришь? – откликнулся Алексей. – Ты даже не представляешь себе, сколько таких скрытых параноиков и личностей с различными психическими отклонениями находится рядом с нами. Они живут среди нас годами, ничем не обнаруживая свою скрытую болезнь. А потом достаточно какого-нибудь внешнего толчка – и все симптомы налицо. Не случайно сейчас психиатры говорят, что каждый второй из нас – ненормален. Так что очень даже понятно, почему Рудик играл в театре и был актером. Кто мог это обнаружить, если у него не было никаких проявлений, вспышек? Только в дневнике он давал выход своим фобиям и склонностям. А потом, невроз навязчивых состояний, как объяснил мне Валька, характеризуется определенными странностями в повседневной жизни. Так, человеку кажется, что он забыл выключить утюг, и он возвращается несколько раз в свою квартиру, чтобы проверить это, или он страдает синдромом маниакальной чистоты и в течение дня много раз моет руки, хотя в этом нет никакой необходимости. А кто мог наблюдать Рудика в быту? Никто! Поэтому окружающие считали его нормальным человеком.

– Да, вспомнила, у него в ящике в гримерной я обнаружила несколько странных предметов, тогда я не придала этому значения, а теперь, кажется, понимаю, в чем дело. Там лежал женский носовой платок со следами губной помады, старая пудреница, пустой флакон из-под духов и фарфоровая собачка с отломанным ухом, которую я еще до этого видела в руках Гурдиной. Я тогда подумала, что у него с Гурдиной, возможно, интимные отношения, но сама мысль об этом показалась мне до того омерзительной и гадкой, что я тотчас выбросила ее из головы.

– А зря. Бывает так, что маленькие зацепки могут указать верное направление расследования, могут что-то подсказать.

– Ну что ты, Алексей, мне не совсем удобно было говорить об этом. Потому что второй моей мыслью было, что он – скрытый извращенец. Ну, знаешь, из тех, кто коллекционирует женское белье, предметы туалета, обувь. Он мне сразу не понравился. Какой-то нудный тип, голос невыразительный, монотонный, звенел будто на одной ноте, и неестественно высокий, не мужской.

– Во всяком случае, тогда это могло бы навести нас на мысль, что он страдает какими-то отклонениями. А потом, в свою очередь, позволило бы предположить и другое…

– Да, это моя ошибка.

– Ну что ж, визита к Гурдиной не миновать. Разговор будет, конечно, не из приятных, но он необходим, как назревшая операция. Да, Катя, я должен еще кое о чем тебе сказать. Извини, что долго скрывал, но таково было указание шефа. Ты слушаешь меня?

– Да. – У Кати стрельнуло в виске, и она поднесла к нему руку.

– Дело в том, что некоторые обстоятельства указывают на то, что в нашем с тобой расследовании замешаны определенные могущественные силы.

– ЦРУ, что ли, или ФСБ? Сейчас у наших романистов такая мода. В каждой книге международные спецслужбы ведут охоту за каким-нибудь Васей из люберецкой банды. На фиг он им сдался! Станут они руки марать!

– Нет, невидимые рыцари плаща и кинжала тут ни при чем, и Джеймс Бонд не умчит тебя на самолете в Майами! На это можешь не рассчитывать. Нет, здесь-другое. Ты когда-нибудь слышала о розенкрейцерах?

– Нет, не могу вспомнить.

– Это тайный орден, возникший в незапамятные времена. Члены его обладают очень большим влиянием. Это были предшественники масонов. Понимаешь, тот человек, который обратился вначале к шефу с просьбой проследить за "нашей" будущей жертвой в театре "Саломея"…

– Ярин, – устало откликнулась Катя, – давай все сначала и по порядку.

* * *

– Да, да, проходите, лучше сюда, в зал, боюсь, что в моем кабинете немного душно. Все равно в театре, кроме Лины, никого нет, ни единой души, так что опасаться лишних свидетелей не стоит.

Катя поправила волосы.

– Это мой коллега из "Белого грифа", Алексей Николаевич Ярин.

– Очень приятно. Элла Александровна Гурдина.

– Я уже с вами знаком, заочно. Да и на ваши спектакли несколько раз ходил.

Они сидели в партере. На сцену с потолка свисали кожаные ремни и железные цепи. В глубине виднелся пышный сад, словно срисованный с пасторальных картин Ватто. Сбоку стояла розовая беседка, находившаяся в полутени.

– Я слушаю, – Гурдина вздохнула.

– Даже не знаю, как подступиться к вам, – пошутил Алексей.

– А вы приступайте прямо, без околичностей. Считайте, что я сижу в "испанском сапоге" или в темном колодце, куда не доходит ни единый луч света. Пытки, они ведь очень разнообразные. Вот сейчас я ставлю, вернее, только приступаю к постановке спектакля по произведениям маркиза де Сада. Видите, вон плетки свисают, разные железные штучки позвякивают. Квинтэссенция зла. Тема знакома, так что давайте уж сразу.

– Почему вы захотели ставить Сада?

– Ну, во-первых, модно, а во-вторых, мне кажется, такой садо-мазохизм, какой был в душе Сада, простите за невольный каламбур, в наше время присущ многим людям. Просто он сейчас выражается несколько по-другому. Ничто не ново под луной, как говорили древние.

– Элла Александровна, мы благодарим вас за доверие, которое вы оказали нам, передав дневник вашего сына. Это ведь его глубоко личное. Мы прочитали дневник. И у нас возникли кое-какие вопросы, которые мы и хотели бы вам задать. Вы знали, извините за несколько бестактный вопрос, что Рудик, как бы это сказать, не совсем психически нормален?

– Да, знала, – голос Гурдиной звучал на редкость спокойно, – знала.

– Как это случилось? Врач-психиатр, к которому я обратился за помощью, высказал предположение, что в детстве мальчику пришлось пережить какой-то шок, стрессовую ситуацию, которая, по-видимому, и явилась причиной заболевания.

Гурдина смотрела на сцену.

– Мне тяжело об этом говорить, но… во всем виновата я… Рудик тяжело заболел, когда ему было семь лет. Он лежал с высокой температурой. А мне надо было выступать. Он бредил и протягивал ко мне руки, умоляя не уходить. А я выскользнула за дверь и не заметила, как он, встав с постели, шатаясь, пошел за мной. Он был очень слаб. Но я не видела его, не видела, иначе он не упал бы с лестницы… Так Рудик получил сотрясение мозга, после которого и произошло все это. – Гурдина заплакала.

– Простите, – Алексей отвернулся, – простите.

– Теперь вы знаете все…

Гурдина приподнялась со стула, как бы собираясь уйти.

– Нет, нет, подождите, есть еще кое-что…

– Да…

– Нам удалось установить, что вы – родом из Алупки.

– Да, это так.

– Но в вашей биографии… – начал Алексей и внезапно умолк. Интуитивно он почувствовал, что не надо сейчас говорить ей о тайном ордене, еще рано, она может замкнуться, и тогда им будет очень трудно разговорить ее… Нет, пока не надо. – Элла Александровна, я не буду утомлять вас ненужными деталями, но мы установили, что вы знали убитого, знали… Вы единственная не подошли и даже не посмотрели на него. Вам это было ни к чему, ведь убитый был вам хорошо знаком. Расскажите, кто он. Мне кажется, это в ваших интересах, – мягко добавил Алексей.

– О чем вы говорите, откуда я могу его знать?!

– О6 этом можете рассказать только вы.

Гурдина закрыла глаза:

– Я расскажу все, только не сейчас, в другой раз. Я не могу…

– Лучше сейчас, ведь, возможно, у Рудика был сообщник, который и внушил ему мысль убить того человека в партере. И он еще ходит на свободе, может быть, он рядом.

Гурдина провела рукой по лбу, словно не решалась заговорить.

– Я попробую, но это очень, очень страшно…

Это было много лет назад, в Алупке, где я тогда жила. В то время Алупка была крупным курортным городом, куда приезжало много отдыхающих. Летом там кипела жизнь. Гастролировал театр. Я познакомилась с сыном одной актрисы. Она была, выражаясь современным языком, женщиной с неустроенной личной жизнью. Отца, я так поняла, ее сын никогда не знал. К сыну она относилась плохо. Даже не плохо, а скорее никак, она просто его не замечала, жила своей жизнью. К тому же сильно пила. Мальчик был подавлен, удручен и от души ненавидел театр и все, что с ним связано. Даже я, будучи девчонкой, хорошо это поняла.

– Сколько вам тогда было лет?

– Двенадцать, а ему – одиннадцать. Кеша, так звали мальчика, был моложе меня на год. Мы были детьми и поэтому с удовольствием бегали и играли в алупкинском парке, купались в море. И вот однажды, я хорошо помню этот день, он пришел в условленное место просто сам не свой, говорил невпопад, был очень бледный и рассеянный. Я подумала, что Кеша заболел. Мы не стали играть, а отправились на пляж, и тут я заметила, что он часто останавливается и потирает себе запястья. Вот так, – Гурдина вытянула вперед руку, – таким движением, как будто рассекает их. Правда, тогда я не придала этому никакого значения. А на другой день я узнала нечто ужасное: мать Кеши умерла. Ее нашли в гримерной после спектакля. Она была уже изрядно пьяна, и вены на запястьях перерезаны ножом. На полу у ее ног лежал в луже крови ее младший сын, пятилетний мальчик, а рядом с ним – ножик из театрального реквизита. Актриса скончалась сразу от большой потери крови. Мальчика отвезли в больницу, там он пришел в себя, но сказать ничего не мог. В результате сильного потрясения он потерял память.

Одни говорили, что это – самоубийство. Другие – подозревали младшего сына актрисы, говорили, что мальчик мог прийти к ней в гримерную и, как бы подражая какому-нибудь театральному герою, нанести порезы матери. Мальчик ведь вырос за кулисами и мог перепутать игру на сцене с реальностью. Он был еще слишком мал…

Ходили разного рода слухи.

Кеша не появился в парке ни на следующий день, ни через два дня. Я случайно столкнулась с ним у городской столовой. Он посмотрел на меня. И в эту минуту меня осенила страшная догадка. Я вспомнила, каким бледным и растерянным выглядел Кеша в тот день, как он машинально потирал свои запястья именно в тех местах, где были порезы у его матери. Но ведь он тогда еще не мог знать, что она мертва, тело-то обнаружили позднее. В моих глазах Кеша прочитал, что я ВСЕ ЗНАЮ. Он бросился бежать со всех ног, и больше я его никогда не видела.

– А почему вы не пошли в милицию? – спросил Алексей.

– Не знаю, ведь мы с ним подружились, к тому же это были всего лишь мои догадки… И потом, я так испугалась! И даже сейчас, когда вспоминаю все это, мне становится не по себе.

Лицо Гурдиной побледнело.

– Я должна… передохнуть… – с трудом про-говорила она.

– Сейчас принесу воды, – откликнулась Катя.

– …Самое страшное заключалось в том, что эта история имела продолжение. Спустя восемь лет, когда у меня уже был сын, мне неожиданно принесли заказное письмо. Оно состояло всего из нескольких строк. Я помню их почти наизусть: "Я ничего не забыл, как и ты. Вспомни гималайские кедры, наши игры… Я понял, что ты ЗНАЕШЬ, и я не дам тебе покоя, ты будешь жить в вечном страхе за себя и за своего сына. Я приду к вам однажды…"

Представьте мое состояние. Я чуть не сошла с ума, побросала вещи в чемодан и уехала куда глаза глядят, сменила все, даже собственную фамилию. Я колесила по всему Союзу, заметая следы. Но самое страшное – я навеки потеряла покой из-за сына, я страшно боялась за него. Я скрывала его ото всех, и поэтому сын чаще всего жил не со мной, а у чужих теток, которые за ним присматривали. Однажды мы с ним даже разлучились на долгие семь лет…

– Видимо, это момент в дневнике, где Рудик пишет, что он потерял, а потом обрел свою мать.

Гурдина кивнула:

– Да, мы вновь соединились, когда он уже был взрослым юношей. Он работал в моем театре с момента основания, правда, как вы теперь знаете, не под своей фамилией. И никто не знал, что мы мать и сын, мы были вынуждены скрывать это от всего света. В тот день я получила послание от этого человека. Он написал мне, что приедет в театр, чтобы встретиться со мной. Вы, наверное, можете себе представить, как я испугалась. Я ходила по своей комнате, лихорадочно меряя ее шагами, как зверь, попавший в клетку, и разговаривала сама с собой вслух. Рудик, видимо, подслушал мой монолог и решил действовать. Но я не знала, клянусь вам, что он затеял! Я бы остановила его! Остальное вам известно.

– Он сделал главное – он сохранил вашу жизнь, ведь он так любил вас!

– Лучше бы умерла я.

– Теперь вы избавились от вечного страха…

Гурдина как-то странно посмотрела на Алексея.

– Нет, – голос ее звучал как бы издалека. – Вы сказали, что установили факт моего знакомства с убитым из-за того, что я ни разу не подошла и не взглянула на него. Я сделала это зря. Потому что убит был совсем другой. Этот человек – сущий дьявол! Он почувствовал опасность и послал вместо себя другого. Звериный инстинкт!

– Откуда вы знаете, что убит другой, если вы его не видели? вырвалось у Кати.

– Потому что сегодня утром я получила от него еще одно послание…

* * *

Катя не помнила, как, ошеломленная, она до-бралась до своего дома. Было уже темно. "Гурдину преследует маньяк, – вертелось у нее в голове, маньяк…" Только что прошел дождь, и Катя, ничего не видя вокруг, с размаху наступала в лужи, забрызгивая ноги. Она вошла в плохо освещенный подъезд, и тут кто-то сзади положил ей руки на плечи. Не помня себя, она дико закричала и потеряла сознание…

– Ну ты меня и напугала, – Игорь сидел около дивана и тряс ее за руку. – Очнулась? А то я уже хотел "скорую" вызывать. Вдруг ты всерьез окочурилась.

– А где он? – слабым голосом спросила Катя, приподнимаясь на подушке.

– Кто – он?

– Ну, маньяк, который напал на меня сзади в подъезде.

Игорь оглушительно захохотал.

– Милая, ты уже меня в маньяки записала, спасибо.

– Ты даешь, нервы и так на пределе, а ты шуточки откалываешь! вспыхнула Катя.

– Заработалась, по подиуму вышагивая.

– Какому подиуму? – не поняла Катя.

– Как – какому, ты же у нас теперь манекенщица агентства "Файн старз", в ночных богемных клубах работаешь.

– В клубах? – Катя постепенно начинала что-то понимать.

– Вот дает, сотрясение мозга, что ли? Завтра я тебе продукты с витаминами принесу для поддержания общего тонуса и работоспособности: дыню, папайю, манго. Правда, я всего на два дня в Москве, проездом, потом улетаю в Таиланд.

– Так, – Катя уже сидела на диване, – с кем же ты меня перепутал, дорогой, какая такая твоя подружка работает в ночных кабаках? А?

– Да ты чего, кого я перепутал? – глаза Игоря виновато забегали по сторонам.

– Значит, я сижу как дура, два-три раза в год мне выпадает великое счастье лицезреть тебя, а ты, в отличие от меня, развлекаешься на всю катушку с другими подружками. Не сомневаюсь, в Москве ты бываешь гораздо чаще, чем это говоришь мне. Ну, спасибо! Хорошо, что проговорился, а то я бы жила до сих пор в полном неведении.

– Ты лежи, лежи. Да это просто случайная знакомая, я ее видел-то всего два раза.

– Это уже никакого значения не имеет, немедленно уходи! – выкрикнула Катя. – И забудь даже номер моего телефона. Уходи!

Игорь встал со стула:

– Ладно, зайду в другой раз, когда остынешь.

– И не вздумай, спущу с лестницы.

Когда за ним захлопнулась дверь, Катя залилась слезами, уткнувшись в подушку. "Почти два года… уже привыкла к нему… к его частым отлучкам… встречам… Правда, был… Артур… Артур…" И Катю пронзило острое чувство горечи. Ну почему у нее все складывается так нелепо и безнадежно?!

* * *

Теперь все постепенно становилось на свои места… Гурдину преследовал человек из таинственной организации – ордена Розенкрейца, маньяк, который не остановится ни перед чем, чтобы довести начатое им дело до конца. Гурдина стала для него слишком опасным свидетелем. Ей пришлось немало хлебнуть, колеся по бескрайним просторам бывшего Союза. Страх преследовал Гурдину всю жизнь, она гнала его от себя, сопротивлялась, и все-таки он настиг ее. Что делать – Алексей не знал. А события принимали крайне опасный оборот, и медлить было нельзя. Нужно как можно скорей выработать четкую тактику поведения, чтобы загнать убийцу в тупик, в ловушку, откуда ему уже никогда не выбраться. Но как осуществить задуманное? Противник хитер и осторожен. Ему нужна только Гурдина, девочка, с которой он когда-то играл в алупкинском саду… Посланец ада, человек из таинственного ордена, опьяненный кровью и собственным могуществом…

Нужно сказать Гурдиной, чтобы она была крайне осторожна, пусть ни на шаг не отпускает от себя Лину Юрьевну, вдвоем все-таки риск меньше, меньше вероятность внезапного нападения. Алексей вдруг представил мерзкого паука, сидящего внутри кровавой паутины. Он замер, притворился недвижимым, чтобы заманить следующую жертву…

Надо будет через информационную службу "Белого грифа" постараться добыть хоть какие-то сведения о драме, разыгравшейся когда-то в Алупке. Конечно, по прошествии стольких лет многое не раскопаешь, но какие-то детали этого дела могут помочь сегодняшнему расследованию. Особых надежд возлагать на это не стоит, но использовать любые, даже самые незначительные возможности необходимо. Взгляд Алексея упал на лежавшую рядом папку. Это были материалы расследования смертей академиков, искусствоведов, заслуженных профессоров, чьи новоиспеченные вдовушки быстро распродавали престижные квартиры, а сами исчезали в неизвестном направлении. Значит, это разные дела. А они-то с Катей думали, что дела каким-то образом перекрещиваются. Рудик – убийца. Он убил "человека в партере", но являлся ли он также убийцей Касьянникова и Юлии Мироновой? Возможно…

Глава 13

Перестав плакать, Катя встала и направилась в ванную умыть лицо холодной водой. В холодильнике лежали остатки бекона и банка сельди в винном соусе. "Винный соус – это то, что мне сейчас позарез необходимо, подумала Катя, – и чем больше, тем лучше. Где-то у меня в шкафу стояла непочатая бутылка вина "для подходящего случая". По-моему, такой случай как раз сегодня наступил". Память не подвела Катю. В темном углу шкафа, действительно, белела бутылка.

Вино было приятным. Выпив два стакана, Катя почувствовала, как бодрящее тепло разливается по телу. Она побрела обратно в комнату и протянула руку к детективу Гарднера, который так и не дочитала. Вместе с книгой она прихватила еще какой-то предмет. Это была записная книжка Анжелы. Катя пролистала ее. Ничего интересного, телефонов очень мало. В основном какие-то диеты, рецепты масок красоты, сведения о парфюмерных новинках… Катин телефон… Может, это она звонила и молча клала трубку? Но что она хотела – предупредить о чем-то, рассказать то, что знала сама, но так и не решилась?.. Теперь узнать это уже невозможно. Читать расхотелось. Катя поправила сбившийся халат и взяла в руки телевизионный пульт.

"…У нас применяются самые прогрессивные методы пластической хирургии… широкий спектр услуг, рассчитанный на самую взыскательную женщину… ваша внешность изменится почти до неузнаваемости… ваш счастливый супруг или возлюбленный будет рад увидеть в своей спутнице прелестную волнующую незнакомку… приходите к нам, наш телефон…"

Катя по-прежнему машинально листала записную книжку Анжелы. Она подняла глаза на экран, затем снова скользнула взглядом по исписанным страницам. "Как странно, этот телефон записан в книжке Анжелы. Непонятно, зачем ей было прибегать к услугам косметологов и хирургов?"

"…Приходите к нам, – эффектная женщина с длинными черными волосами и умело наложенным макияжем улыбалась прямо в экран телевизора. – Вы покинете нашу клинику, которую мы не случайно назвали "Вечная Венера", совсем другой женщиной, вы будете приятно удивлены, взглянув на себя в зеркало. В этот момент вы зададите себе один-единственный вопрос: "Разве это я?" Показались титры.

"Неужели профессия актрисы требует такого жесткого контроля за своей внешностью? Я старше Анжелы, но мне и в голову не придет пойти в косметический салон или клинику".

Катя снова взялась за Гарднера. Из книги неожиданно выпал клочок бумаги с наспех написанными словами "Веч. Вен.". "Это же та самая записка, которую я подобрала с пола на даче Михаила Касьянникова. Завтра надо срочно ехать туда! Может быть, Михаил что-то разузнал об Анжеле Мартыновой, какие-то факты, которые она хотела бы скрыть?.."

Косметологическая клиника "Вечная Венера" располагалась в небольшом парке, со всех сторон огороженном чугунной решеткой.

Шел дождь. Бдительный охранник незаметно вырос перед Катей. Хорошо, что она предусмотрительно захватила с собой паспорт, и, теперь представившись клиенткой, получила временный пропуск. В холле вокруг Кати сразу образовалась небольшая лужа. Вода стекала с зонта, бежевого брючного костюма, с маленькой серой сумочки. Регистраторша, молодая блондинка, подняла на Катю глаза:

– Вы записывались заранее?

– Нет, я здесь первый раз…

– Перечень услуг висит в холле справа, там же на столике лежат рекламные проспекты, вы можете ознакомиться с ними.

– Я, собственно, хотела бы побеседовать с вами.

– Да?

– У вас была пациенткой некая Анжела Мартынова. Хотелось бы узнать, по какому поводу она приходила к вам.

– Мы не имеем права разглашать тайны клиентов.

– Понимаю, – Катя огляделась по сторонам. Вокруг никого не было. Быстро щелкнув замком сумочки, раскрыла ее, достала сторублевую купюру и протянула ее регистраторше:

– Возьмите.

– Двести.

Катя покорно полезла в сумку.

– Подождите, пожалуйста, десять минут, – отозвалась блондинка.

Катя держала в руках копию медицинской карты Анжелы и не верила своим глазам: оказывается Анжеле была сделана настоящая пластическая операция, и ей пришлось даже пролежать в клинике две недели. Но почему она ее сделала?

Теперь предстояло переговорить с врачом, оперировавшим Анжелу, может быть, он что-то прояснит?

Молодой врач с буйной шевелюрой смотрел на Катю сквозь очки не просто строго, а прямо-таки уничтожающе.

– Вы соображаете, с чем вы ко мне приходите?! Вы хотите, чтобы я нарушил клятву Гиппократа? Покиньте мой кабинет немедленно и больше не вздумайте обращаться с такого рода вопросами.

Итак, Катя натолкнулась на сокрушительную стену то ли упрямства, то ли странной честности. Выходя из кабинета, она чувствовала на своей спине тяжелый, неприязненный взгляд врача со смешной фамилией Колдобаба.

* * *

– Не волнуйся, – успокоил ее Алексей, когда Катя рассказала ему о своем визите в "Вечную Венеру", – у меня есть один старый приятель, у него такие связи в медицинском мире… Найдем подход и к этому эскулапу. Расколется как миленький. А у меня для тебя есть два сюрприза.

– Да? – удивилась Катя. Они с Алексеем сидели у нее на кухне и пили чай.

– Вот первый сюрприз. – И Алексей развернул сверток, который лежал у него на коленях. Там оказалась большая сумка. Пустая.

– Что это?

– Та самая сумка, которую мы так долго и безуспешно искали. Сумка убитого в партере.

– А где же ее содержимое и кто нашел ее?

– Дворник. На чердаке. И передал Гурдиной. Она позвонила в агентство, а оттуда сообщили мне. Я и поехал за ней. Теперь окончательно все улики указывают на Рудика. Дело в том, что сбоку от гримерной Рудика снаружи здания идет лестница на чердак. Он часто лазил туда. Ну, а содержимое сумки, – Алексей развел руками, – видимо, Рудик выкинул в мусорный контейнер. Он как раз располагается под окнами его гримерной. Правда, это наши догадки, но узнать истинное положение нам пока не дано. Так мы и не выяснили до сих пор, кто эта жертва. Но одно ясно, что этот человек неплохо знаком с посланцем ордена, раз тот отправил его вместо себя на свидание с Гурдиной.

– Хочешь еще чаю? – спросила Катя.

– Чашечку, без сахара.

– Опять погода испортилась.

– На той неделе обещали потепление.

– Хорошо бы. А что за второй "сюрприз"?

– Ах, да. Смотри, что мы раскопали в "Белом грифе". Прочитай.

Катя взяла лист бумаги и прочитала вслух:

– "Рубальский Станислав Робертович. Настоящее имя – Мартемьянов Леонид Романович". Как?! Неужели тот самый Мартемьянов? Красавец, кинозвезда, кумир всех женщин Советского Союза?

– Он самый.

– Ну и ну! Когда я с ним говорила, на какие-то доли секунды его лицо показалось мне знакомым. Кто бы мог подумать! Он ведь куда-то внезапно пропал много лет назад, никто не знал, что с ним – умер или заболел.

– Читай дальше!

– "Был осужден на пятнадцать лет за развратные действия в отношении десятилетнего мальчика. После освобождения уехал в неизвестном направлении".

– Значит, он педераст?

– Теперь трудно что-либо говорить. Все знали, что Мартемьянов был любителем женщин, донжуаном, так что этот факт весьма странен. Покрыто, как говорится, мраком. Помимо работы в кино, которая и сделала его звездой первой величины, актер много лет играл на сцене Львовского театра. Кстати, этот театр сейчас на гастролях в Москве.

– Да? Я пойду туда, мне интересно узнать, что там было на самом деле.

Львовский театр давал спектакли в помещении киноконцертного зала. Афиши были напечатаны плохо, кое-где типографская краска размазалась, отчего нельзя было правильно прочесть ни название спектакля, ни фамилии актеров.

Катя наугад постучалась в первую дверь.

– Открыто, заходите.

В маленькой комнате было накурено. Плотный мужчина в бейсболке внимательно рассматривал Катю.

– Вы за билетами? Они уже распроданы.

– Нет, я – журналистка, – представилась Ка-тя, – собираю материал об актерах старшего поколения. Можно с кем-нибудь побеседовать?

– Почти никого не осталось. Кто умер, а кто ушел на пенсию. Вам именно актеры нужны?

– Нет.

– Тогда обратитесь к Розалии Брониславовне, гримерше. Она сейчас на месте. Третья дверь по коридору справа.

Розалия Брониславовна суетилась вокруг баночек, фиолетовых кистей и нежно-голубых пуховок.

– Я хотела бы с вами поговорить…

– Присаживайтесь, – гримерша говорила с едва уловимым акцентом.

– Я журналистка, собираю материал о корифеях львовской сцены. Мне бы хотелось узнать некоторые подробности биографии Леонида Романовича Мартемьянова. Вы застали его?

– А как же! – Розалия Брониславовна села напротив и положила руки на колени. – Такой красавец был и умница, да не повезло.

– Значит, это правда, что его осудили за раз-вратные действия в отношении несовершеннолетнего мальчика?

– Официально это так. Но на самом деле все было как-то подстроено. Ему отомстил новый директор театра, который пришел на место прежнего. Леонид завел амурные дела с его женой, тому это, естественно, не понравилось. Решил избавиться. Ах, как мы все плакали, когда узнали об этом. И никто из нас, вы слышите, никто не поверил. Простите, – усмехнулась Розалия Брониславовна, – ну, посудите сами. Если он безумно увлекался женщинами, зачем ему мальчик, это просто смешно. Но у директора были влиятельные знакомые в милиции, они и помогли все состряпать… Жалко его безумно, загубили жизнь человеку, да теперь уже и ответить некому.

– А что с ним сталось?

– Не знаю, возможно, уехал куда-нибудь, а может, уже и умер. А как его любили женщины, вы себе просто не представляете. Помню, как к нему одна молоденькая актриса все бегала, даже травилась из-за него. Как же ее звали? Кажется, Элла, но я могу и ошибиться. Она приезжая была, гастролировала с другой труппой, приехала к нам, во Львов, и влюбилась без памяти, просто голову потеряла.

Катя внезапно похолодела.

– А фамилия этой актрисы – Гурдина?

– Не помню, – Розалия Брониславовна ре-шительно покачала головой, столько времени прошло. Худенькая такая, с огненными волосами, а глаза синие-синие, как море. Она, по-моему, и была откуда-то с юга. Знаете, от Мартемьянова осталась небольшая коробка с пустяками. Вот так и вожу ее с собой, вдруг кто-то объявится. Может, вы возьмете ее? Там программки спектаклей, фотография даже есть…

– А он… Леонид Романович любил… эту… Эллу?

– Да кто его разберет, наверное. Он многими увлекался. Я помню, что из-за нее он бросил нашу приму, Аду Львовну. Как она переживала!

Розалия Брониславовна рылась в ящиках в углу комнаты.

– Вот она.

Катя открыла картонную коробку. Программки спектаклей "Дон-Карлос" Шиллера, "Гамлет" Шекспира, "Прекрасная Роза" без автора. Большая фотография с широкой размашистой надписью наискосок: "Моим почитателям". Мартемьянов. Гордый разлет бровей, большие глаза… лицо, словно вылепленное резцом талантливого скульптора. Пожелтелые листы бумаги. Все… все, что осталось. Один листок был исписан. Катя поднесла его ближе к глазам.

"Она улетела вдоль синего моря, и мне не вернуть ее вновь, доверчивой чайке расставила сети другая большая любовь! Чайка, черноморская чайка, белокрылая чайка, моя мечта!"

Значит, он действительно любил Эллу Гурдину – черноморскую чайку!

Катя бережно положила коробку в пакет и торопливо попрощалась с гримершей. Кате не хотелось, чтобы Розалия Брониславовна заметила слезы, не-ожиданно выступившие у нее на глазах.

* * *

На другой день Катя с Алексеем запланировали поездку в косметологическую клинику "Вечная Венера". С утра Валька позвонил Алексею и сообщил, что ему удалось выйти на крупного чиновника в Департаменте здравоохранения, так что врача припрут к стенке. Был уже и личный звонок чиновника главврачу клиники.

С утра, как на грех, жигуленок Алексея закапризничал. Он с ужасом представил себе, что его машина выйдет из строя в самый неподходящий момент и им с Катей придется тащиться в метро. Некоторые коллеги Алексея прозрачно намекали, что ему неплохо бы сменить "жигули" на более приличную машину "БМВ" или "ауди". Были и такие, кто советовал непременно "рено" или джип "гранд-черокки". Причем тот, кто рекомендовал джип, как бы невзначай обмолвился, что у него есть телефон владельца "почти нового джипа в отличном состоянии и за недорогую цену". Твердо памятуя, что бесплатным бывает только сыр в мышеловке, Алексей отклонил "заманчивое" предложение.

К счастью, машина наконец-то завелась, и Алексей, вытерев пот со лба, сел за руль и двинулся в сторону Большой Бронной – за Катей.

Катя не знала, что ей надеть. Кажется, эта проблема – одна из самых простых по сравнению с озоновой дырой или правами чернокожего населения в Америке. Но эта маленькая проблема могла в одночасье испортить или, наоборот, поднять настроение любой женщине. После недолгих раздумий Катя остановила свой выбор на темно-зеленом брючном костюме, который она приобрела неделю назад в ГУМе на первом этаже, в галерее "Лафайет". Под костюм Катя надела светло-серую водолазку, поверх выпустила тонкую серебряную цепочку, доставшуюся еще от бабушки. С утра было пасмурно. "Не забыть прихватить зонтик, а то недавно чуть не промокла до нитки, – сказала Катя, в последний раз бросая взгляд в зеркало. – Забыла подушиться. Так, две капли на запястья, на виски, шею… Теперь полный коленкор, вперед!"

Врач встретил их в своем кабинете, извинился, что ему надо отойти на пару минут, и выскользнул из комнаты, оставив Катю с Алексеем в небольшом сером помещении с голубым столом и синими стульями. На столе лежали рекламные проспекты. Катя взяла наугад один из них и стала перелистывать.

В клинике "Вечная Венера" могли все: убирали жировые складки, сглаживали торчащие коленки, уши-лопухи превращали во вполне благородные детали лица, а кривые и горбатые носы делали точеными и прямыми.

– Фу, какое страшилище! – испуганно зашептал Алексей, показывая пальцем на какую-то девицу с неприятным оскалом и обвисшей грудью.

Катя перевернула страницу.

– Это буклет фильма ужасов, – успокоила она Алексея, – как он сюда затесался – непонятно. А, нет, подожди, это – реклама клиники. Вот написано: "Даже такое чудовище мы превратим в Памелу Андерсон", и сама кинодива рядом красуется. Да, с юмором люди тут работают, – протянула Катя, – хохмачи.

Врач бесшумно вошел в кабинет.

– Слушаю вас, – залебезил он, – мне звонили от Волкова.

Волков был той самой "шишкой", из Департамента здравоохранения.

– Нам хотелось бы выяснить, – начал Алексей, – какую конкретно операцию вы сделали Анжеле Мартыновой?

– Надо посмотреть в архиве. Это нетрудно сделать. Подождите несколько минут, я быстро вернусь.

Через пятнадцать минут Катя с Алексеем держали в руках подробную медицинскую карту Анжелы.

– Значит, ей подтянули веки и сделали армиро… вание, – с трудом выговорила Катя незнакомое слово, – золотыми нитями? А что это такое?

– Золотые нити вводятся под кожу для омоложения лица.

– А зачем?

Врач снисходительно усмехнулся:

– Для того, чтобы кожа долгое время сохраняла свою эластичность и упругость.

– Она и так была… не старой, Анжела, – вставил Алексей.

– О себе надо начинать заботиться еще в молодости. К нам, бывает, приходят и подростки. Просят убрать лишний жир с подбородка или подтянуть обвислые щеки.

– Понятно, – Катя вертела в руках карту Анжелы, вчитываясь в записи.

Неужели они всполошились понапрасну? Ну что здесь мог обнаружить Михаил? Может быть, он просто хотел высмеять молодую актрису, уже подтягивавшую себе лицо, как престарелая примадонна. Могло быть и такое. Во всяком случае удивление этот факт, несомненно, вызвал бы. Катя переглянулась с Алексеем. Он слегка кивнул, что означало: отчаливаем.

– Спасибо, – Катя протянула карту врачу.

– Еще вопросы есть?

– Пока нет. Если возникнут, мы опять с вами свяжемся, – бросил Алексей уже в дверях.

– Неужели проездили зря? – хмуро спросил Алексей, когда они уже сидели в машине.

– Все может быть.

– Значит, Касьянников блефовал?

– А кто его знает. Цену себе заранее набивал, поэтому и делал многозначительные намеки о сенсационном материале.

– Вдруг он имел в виду совсем другое?

– Может быть, – повторила Катя. – А как идет твое расследование убийств, связанных с кукольными вдовушками?

– Слушай, ты не географ, а филолог прирожденный. То дело ты назвала делом "театрального убийцы", это – "кукольных вдовушек". Бьешь не в бровь, а в глаз. Точнее не скажешь. Топчусь на месте, бьюсь, но никаких улик пока больше нет. Может, это вообще случайные смерти. Ну а… вдовушки по вполне понятным причинам испарились. С деньгами сейчас можно в любом городе осесть и жить безбедно какое-то время.

– Но ведь нашли же потом трупы этих девушек. Значит, не все они исчезли в неизвестном направлении?

Они выехали на Тверскую.

– Сплошная иностранщина. Как в Париже или Лондоне.

– А ты там что, была?

Катя замотала головой:

– Еще нет.

– А что же тогда сравниваешь?

– Просто так. Вон там остановись. На углу. В театре, видимо, тоже предпочитают похожих блондинок, – рассмеялась Катя. – Повальная мода на них. Я помню, фильм есть американский с Мерилин Монро – "Джентльмены предпочитают блондинок". Так и у нас. И джентльмены, и театры. Мне даже покойная Миронова говорила, что не то она похожа на Анжелу, не то Анжела на нее. Я точно уже и не помню. Короче говоря, типаж. Тормози.

Машина остановилась.

– Пока. Звони, – сказал Алексей, захлопывая за Катей дверцу.

Катя помахала ему рукой.

Дома она целый час сидела на диване, поджав ноги. На нее нашло странное оцепенение. Кате казалось, что ее тело стало легким, почти невесомым. "Так расслабляются индийские йоги, – подумала она. – Впасть бы в нирвану и не возвращаться на грешную землю с глупыми блондинками и сумасшедшими "театральными убийцами".

* * *

Ганнибал объявил голодовку и вообще выказывал хозяину свое явное пренебрежение.

– Ты чего, глупыш? – Алексей наклонился к нему. – Ревнуешь к работе? Сейчас я тебя покормлю. Может быть, тогда сменишь гнев на милость. Вчера не ел, сегодня утром отказался. Так и копыта откинешь, вернее, лапы.

Наскоро перекусив бутербродом с колбасой и выпив огромную чашку кофе, Алексей решил еще раз прослушать записи бесед с родственниками умерших "светил". "Не надо было гнаться за эликсиром вечной молодости. Как же, как же, "седина в бороду, бес в ребро!"

– …Люда произвела странное впечатление. Ну, представьте себе – глупа как пробка. Уж я-то в людях разбираюсь, столько лет проработала в закрытом спецателье. Поверьте мне, вижу всех насквозь. Так вот, Люда интересовалась театрами. Господи, думаю я, с твоими-то мозгами только в цирк ходить. Однажды я ей так и намекнула. "В цирке еще не была?" – спросила ее. Она глазами захлопала и сказала: "А где это? Надо сходить!" Представляете, даже и не оскорбилась!

– …Ирина была ничего, надо думать, племянника профессионально окрутила. Что? Двоюродного брата? Ах, да, я уже все путаю. Ну, сами посудите, месяц назад юбилей справила – восемьдесят стукнуло! Мордашка, фигурка, все при ней. Только часто по поликлиникам бегала. Как ни позвоню, все в какой-то "Афродите" торчит!..

В этом месте Алексей глубоко вздохнул и выключил диктофон. Стоп-стоп. Возможно, престарелая бабулька и перепутала название. Ведь Венера согласно греческой мифологии – Афродита. Римляне, завоевав Грецию, переиначили греческих богов на свой лад. Зевс стал Юпитером, Гера – Юноной, а Афродита, соответственно, Венерой. Значит, получается, что с "Вечной Венерой" каким-то образом связана не только Анжела Мартынова, но и Ирина Зубарина, жена видного театроведа, лауреата Госпремии России. Алексей потер лоб. Сам он плохо верил в случайность таких совпадений. Этот факт следовало тщательно проверить.

Он набрал Катин телефон.

– Знаешь, завтра нам надо посетить театральный фонд "Мольер". Неофициально.

Получив подробный инструктаж от Алексея, Ка-тя оделась построже.

– Не вздумай надушиться, – предупредил он, – духи сразу выдадут твое присутствие.

– Ладно, не забуду, – пообещала она.

– И обувь бесшумную, что-то вроде кроссовок, чтобы не стучать каблуками.

– Есть.

Встретившись с Алексеем в девять вечера на "Маяковской", Катя не удержалась от расспросов:

– Не напускай тумана, объясни, в чем дело. По телефону ты говорил странными намеками.

– Я сам еще толком ни в чем не разберусь, – Алексей попытался сдержать вздох, – понимаешь, когда я прослушивал, уже в который раз, диктофонные записи с родственниками и знакомыми почтенных "шишек", женившихся на легкомысленных блондинках, я наткнулся на упоминание клиники "Афродита". Учитывая, что это сказала престарелая бабулька, можно предположить, что она неправильно запомнила название. Я думаю, что это наша "Вечная Венера". Я и раньше обратил внимание на рассказ одного родственника умершего. Он тоже мимоходом брякнул, что новоиспеченная жена часто проводила время в косметологической клинике с названием "Вечная". Не слишком ли часто встречается нам эта "Венера"?

– А при чем здесь театральный фонд "Мольер"?

– Его тоже неоднократно упоминали опрошенные. Оказывается, именно там знакомились некоторые из "романтических парочек". Видишь, какая странная вырисовывается связка: "Мольер" – "Вечная Венера" – блондинки.

– Ну хорошо, а что ты хочешь найти в "Мольере"?

Они по-прежнему стояли на "Маяковской", прислонившись к колонне.

– Не знаю. Ты не думаешь, что медицинская карта Анжелы Мартыновой была поддельной? После того как ты сунулась в клинику, у врача было достаточно времени, чтобы сделать новую карту или изъять из старой какие-то страницы.

– Да, – согласилась Катя, – такое могло быть. Иначе непонятно, почему Колдобаба так накинулся на меня в первый раз, а потом был любезен и внимателен.

– И главное, спокоен, – подчеркнул Алексей, – очевидно, ему уже не надо было ничего бояться: ни порочащих улик, ни подозрительных фактов…

– А что все-таки, ты предполагаешь, это может быть?

– Преступная организация, занимающаяся отправкой богатых старцев на тот свет.

– И по-твоему, Колдобаба стоит во главе этой организации?

– Кто знает. Посмотрим. Ты хорошо помнишь дорогу?

– Найду.

В переулке, где находился театральный фонд "Мольер", никого не было. Но Алексей сделал Кате знак, чтобы она не подходила к зданию.

– Не торопись, вдруг кто-нибудь забредет сюда. Через двадцать минут станет совсем темно, тогда и приступим.

Они обогнули дом и оказались в небольшом дворике.

– Садись, – Алексей показал на низенькую скамейку.

Катя села, взяла тоненький прутик и стала вычерчивать на земле буквы. Алексей встал напротив. Он был одет в черный тренировочный костюм.

– Как Фантомас, не хватает только маски.

– Пошли.

Подойдя со двора к дому, они прислушались.

– Тихо, – прошептала Катя.

Алексей молча потянул на себя дверь. Он расстегнул молнию сумки, и в его руках оказалась связка ключей.

Через минуту дверь скрипнула.

– Старайся не отставать от меня, смотри под ноги. – Алексей достал из сумки фонарь и зажег его.

Катя молча кивнула.

Винтовая лестница стремительно взлетала вверх.

– Второй этаж? – уточнил Алексей.

– Да, по коридору сразу направо.

В комнате царил идеальный порядок. Пахло вымытыми полами и сладковатым запахом пудры.

– Театральный запах. Уютно здесь… Вот за этим компьютером сидела Кира?

– Да. А там ее машинка.

– Сейчас посмотрим. Возьми второй фонарь. – Они переговаривались шепотом.

Пока Алексей просматривал файлы, Катя прошла в кабинет Игоря Святославовича. В нем все отвечало вкусам его хозяина – суховатого, подтянутого мужчины. Темная стильная мебель, оригинальный полированный стол с инкрустацией, на стене висела картина, изображающая сцену охоты на тигра. "Не случайно он с первого взгляда напомнил мне английского полковника", подумала Катя. Она подошла ближе к столу и потянула на себя один из ящиков. Бумаги, рекламные проспекты, записи. Катя пробежала их глазами. Рецензии на спектакли, план работы, отчет о деятельности фонда… В следующем ящике она наткнулась на картотеку.

Алексей подошел сзади, незаметно.

– Ничего нет.

– Смотри, картотека. Давай быстренько про-листаем. – Катя поставила фонарь на стол. – Вот, Колосова-Сакальская.

Алексей достал блокнот и раскрыл его.

– Сейчас сверим фамилии. Так… так… ищи. Ямпольская, Зубарина, Нурадян, Гаранина, Печорская… Что-нибудь есть? Нашла?

– Подожди, сейчас… Нет, таких фамилий здесь нет.

– Ах, да! – Алексей почесал в затылке. – Это же их "замужние" фамилии.

– А девичьи?

Алексей пожал плечами:

– Ну кто же мог это знать? Ведь они из провинции. Во всяком случае, опрошенные девичьими фамилиями своих новых родственниц не интересовались. Надо теперь идти в загс и просить, чтобы просмотрели записи регистрации. Постой, я захватил две фотографии – Зубариной и Печорской. Случайно передали родственники. Посмотри внимательней.

Просмотрев два ящика, Катя покачала головой:

– Здесь их точно нет.

– Непонятная картина получается. Выходит, театральный фонд "Мольер" никакого отношения к этим серийным убийствам не имеет.

– А то, что блондинки знакомились с "шишками" в "Мольере"?

– Ну, всякое бывает, почему бы им не позна-комиться в театральном фонде? Совпадение.

– Зашли в тупик?

– Просто одна версия отпала, а вторая…

– …Не родилась? – подхватила Катя.

– Примерно так. Ставь ящик обратно. А Мартыновой нет тут?

– Нет.

– Ты не могла ее пропустить?

– Честно говоря, я подумала об этом и поэтому имела в виду Анжелу, когда просматривала картотеку.

– Хорошо.

Катя задвинула средний ящик стола и отряхнула руки.

– Выходим?

– Да. Погаси свой фонарь, обойдемся одним. Давай я уберу его в сумку.

Спускаясь по лестнице, Катя чуть не упала.

– Держись крепче за перила.

– Крутые ступеньки. Ой! – вскрикнула она.

– Что там?

– Мне показалось, что кто-то пробежал по ногам. Ах, да, – тихо рассмеялась Катя, – я совсем забыла, здесь же еще есть живой уголок…

Через два дня позвонил Алексей.

– Ты знаешь, я подумал, что мы проверили только одну часть версии, то, что касалось "Мольера", но, чтобы поставить все точки над "i", надо проверить и "Вечную Венеру". Алло! Ты слышишь меня?

– Да. Опять фонари и кроссовки?

– Нет, что ты! – Катя была готова биться об заклад, что Алексей улыбнулся. – Там будет подключена специальная служба агентства. Это уже не твоя забота. Ребята достанут необходимые материалы, ну а просматривать и копаться в них будем мы. Я тебе позвоню, когда материалы будут на руках.

Осень наступила неправдоподобно рано. Прошло еще одно лето, дождливое, с редкими жаркими неделями, поманившее москвичей африканским зноем в июне и постепенно заставившее их расстаться с мечтой о тепле. В разговорах его будут вспоминать как "то самое ураганно-дождливое лето 1998 года". В августе стремительно желтели трава и деревья, небо подергивалось серой дымкой, и уже не ожидалось ясной сухой синевы. Катей овладела грусть. Ей не хотелось никого видеть, она замкнулась, ничего не отвечала на осторожные вопросы своих соседей.

В те дни Катя много гуляла. Она бродила по любимому Гоголевскому бульвару: влажный звенящий воздух, желто-зеленые листья. Ей нравилось смотреть на незнакомые лица, молчаливые, застывшие деревья.

Самый иррациональный город в мире, невиданный мираж, возникший на пересечении любви, варварства, нежности и смерти, медленно, как град Китеж, раст-ворялся в призрачной дымке рубежа веков. Его жители еще и не подозревали, что они обречены стать последними атлантами уходящего века. Ведь что бы ни говорили захлебывающиеся от восторга певцы нового, Москва умирала, вместо нее рождался иной город. Никто не знал, будет ли он хуже или лучше старой Москвы, но что это совсем другой мегаполис, не сомневался ни один из его жителей. Все границы стирались. Легендарная Таганка, уютная Полянка, сентиментальная Покровка постепенно превращались в безжизненные территории, декорации, где не было актеров, а бродили безмолвные статисты. Москвичи никак не могли привыкнуть к мысли, что мир, который окружал их всю жизнь, безвозвратно утерян и надо учиться жить заново.

А иногда казалось, что Москва замерла в ожидании невиданного взрыва, который смел бы с ее лица все наносное, ненужное. И тогда она стала бы той очаровательной незнакомкой, в которую можно влюбиться до беспамятства…

Глава 14

– Все! – сказала Катя вслух и с шумом захлопнула папку. – Все ясно как божий день, и почему это только раньше я не сообразила…

Все просмотренные фотографии слились в одну бесконечную череду миловидных пухлых мордашек. Они все были на одно лицо. Метаморфозы происходили постепенно, как при монтаже кинопленки. А в конце концов со всех фотографий на нее смотрела Анжела Мартынова, трагически погибшая в автомобильной катастрофе.

Катя подошла к зеркалу и провела пальцем по щеке. "Как это ужасно и кощунственно – делать из собственного лица чужое подобие. Забыть свои глаза, губы. Прав был кто-то, сказавший, что еще ни один мужчина не влюбился в женщину по-настоящему только из-за ее внешности. Но здесь преследовалась определенная цель. Это не было суетное желание понравиться кому-либо".

Катя почувствовала прилив странного вдохновения.

– Где моя карта? Я загоню убийцу в Средиземное море, окружу его со всех сторон моей Непобедимой Армадой. Я поставлю ему шах и мат в этой бирюзовой луже! Так, – Катя расстелила карту на полу, – сначала я завожу свои корабли сюда… – Из старой картонной коробки она высыпала на карту игрушечные кораблики, которыми играла в детстве.

* * *

Катя поднялась по ступенькам и решительно нажала кнопку звонка, рядом с которой была нарисована белая мышь, державшая в лапах огромный кусок сыра. "Подавится", – подумала Катя.

Дверь распахнулась.

– Вы к кому? – Невысокий мальчик в синей футболке вопросительно смотрел на Катю.

– К тебе. – Катя шагнула вперед. – Ты, наверное, видишь многих, кто приходит к твоим соседям?

– Да, покупатели сантехники тут постоянно толкутся, но я их плохо помню.

– Я не о них. – Катя опустилась на стул. – Ты знаком с частыми посетителями?.. – По ногам Кати медленно заскользило что-то. Она боялась пошевелиться. – Там… – осипшим голосом выдавила Катя и, не глядя, указала пальцем куда-то вниз.

– Да это наш Пилат, питончик, он еще совсем маленький и так рад гостям!

– Я понимаю, – Катя потихоньку отодвигалась вместе со стулом, – он, конечно, очень симпатичный…

– Вы же его не видите! – Мальчик нагнулся.

В руках нового Катиного знакомого извивалось желто-коричневое существо.

– Да не бойся, глупенький. Он так волнуется, нервничает.

– Да? – Катя глупо улыбалась. "Что же мне делать? – вертелось в голове. – Если я сейчас дам стрекача, то этот юный натуралист может обидеться, что я не познакомилась с его Пилатом. Надо как-то выходить из этого дурацкого положения". – Ты лучше отнеси его куда-нибудь в кроватку, он, наверное, уже спать хочет, – заискивающе сказала Катя, – а мне с тобой поговорить надо.

– Правда, красивый? – спросил мальчик, высоко подняв питона.

– Изу-ми-тель-ный.

Когда Пилат наконец был благополучно пре-провожден в свою обитель, Катя достала из сумочки фотографию и протянула ее Олегу, как представился натуралист.

– Ты видел эту женщину в театральном фонде?

– Сто раз. Я вообще дружу с этими театраль-щиками, они там славные. Кира все время чаем и домашним печеньем угощает, она так здорово печет. "В промежутках между музицированием на машинке", – мелькнуло у Кати в голове.

– …Я часто к ним захожу, у меня мама тоже пекла, пока Руслан не родился.

– Это твой брат?

– Ну да, так тесно стало. Две комнаты, а там живем: я, мама, папа, Руслан и бабушка, она, правда, старенькая и почти уже не ходит. Поэтому я здесь и бываю целыми днями.

Катя внимательно посмотрела на него.

– Ты очень хороший, – она положила руку ему на плечо, – можно я иногда буду сюда приходить?

– Конечно, я вам все покажу.

– Только не Пилата, – улыбнулась Катя, – я его уже видела.

– Вы знаете, – Олег дотронулся до ее руки, – ко мне уже приходил один раз какой-то журналист и тоже спрашивал, видел ли я здесь эту женщину с фотографии. Его звали Михаил…

– Вы узнаете эту женщину?

Татьяна Львовна Артюнова прищурила глаза.

– Ваш вопрос несколько неуместен. Это Вера, бывшая жена моего брата, гм-м, эта девица… Она до сих пор не обнаружена?

– Нет.

В квартире Татьяны Львовны по-прежнему царила атмосфера подготовки к ремонту. На картонных коробках большими оранжевыми буквами было написано: "Стол. серв. фамильн.", "Торшер – три грации", самая большая коробка была отдана "Шубе реставрац.". От коробки сильно несло нафталином.

– Значит, никаких следов. – Пушистая собачонка со звучным именем Анэля ловко лавировала между коробок, брезгливо поджимая хвост. "Как мне все это надоело, – казалось, говорил ее вид, – когда же кончится этот бардак?" Испарилась, но, главное, успела квартиру продать, ловко обстряпала аферистка, хорошо хоть дачу не пустила с молотка. У меня ремонт, а тут еще эти наследственные дела…

Татьяна Львовна поправила золотую цепочку на шее и вопросительно посмотрела на Катю:

– Так и не удалось ничего найти?

– Пока нет. – "Лучше тебе не знать всей правды, как и другим людям". Катя посмотрела на Анэлю и добавила: – Замечательная у вас собачка.

– Да, – Татьяна Львовна расплылась в улыбке, – это мне еще Игорек подарил, такой доверчивый был человек, вот и поплатился за это. – На ее глаза навернулись слезы, она достала носовой платок. – Извините, как вспомню брата, так не могу удержаться.

– Когда все раскроется, мы вам позвоним, обязательно позвоним.

"А стоит ли говорить таким людям, как Татьяна Львовна, правду? Все очень скоро испарится из ее памяти. Закрутится со своим древнегреческим языком, сыном-студентом, повседневными хлопотами. Через пять-шесть лет она станет совсем бабушкой, будет выращивать на фамильной даче астры и рассказывать соседям о своем брате-академике. К тому времени он уже покроется для нее налетом легендарности…"

Издали Катя заметила Игоря, стоявшего возле новенькой ярко-красной "ауди" и вертевшего головой в разные стороны. Видимо, он поджидал ее. Катя моментально пригнулась, хотя он не мог ее видеть. "Что делать? Не хочу объясняться с ним, так он мне противен. Надо позвонить Лариске, вроде бы она сейчас в Москве, и пожить у нее денька два. Точно, так я и сделаю". И, повернувшись, Катя бегом направилась к метро.

* * *

– Значит, бесповоротно. "И разошлись они, как в море корабли", Лариска спешно кидала в сумку все, что находилось у нее под рукой: косметичку, диктофон, ручку, органайзер, пудреницу, ключи. – Подумай, все-таки, может, не стоит так рвать: сейчас он раскаивается, а потом перестанет.

– Да пошел он! – Катя вертела в руках что-то воздушно-кружевное. Красивый лифчик.

– Купила на последние баксики. Увидела и втюрилась. Просто отпад. Надоело на себе экономить: то мать, то брат… – Лариска была в семье единственной прилично зарабатывающей. Мать – пенсионерка, не работала уже лет пять, брат скакал из одной фирмы в другую, отовсюду его с треском выгоняли за полное безделье и настойчивое приставание ко всем без разбора, и к коллегам, и к клиенткам. "Тоже мне, донжуан, – кривила губы Лариса, вечно стреляет у меня то на кафе, то на новую рубашку, надоело быть благотворительным базаром". Сама она работала почти без выходных, не отказывалась ни от одной командировки, будь то Владивосток или какой-нибудь Урюпинск, что очень ценило начальство. Конечно, Лариса и получала хорошо, но какой ценой это доставалось! Расходы у нее тоже были не маленькие: она снимала квартиру, ей приходилось всегда тщательно и дорого одеваться, а ее "девятка", уже не первой молодости, тоже требовала полнокровных и регулярных денежных вливаний. Не говоря уже о том, что в отпуске Лариса бывала крайне редко, и то не больше чем две недели.

Кате было жалко свою вечно замотанную подругу, но она понимала, что сейчас все заняты одним – выживанием, работают на износ, так что уже не такой большой редкостью является инфаркт у еще совсем молодых людей. "А ведь она здорово осунулась, – Катя внимательно посмотрела на Лариску. Лоб подруги прорезала вертикальная морщина. – Я, правда, наверное, тоже не лучшим образом выгляжу, столько свалилось за этот год: и гимназия с дебильными детишками, и убийца-маньяк с закидонами…"

– Ну, побежала. Холодильник твой, бери все, что хочешь, жди часика через три.

– На пресс-конференцию?

– Угу, – во рту Лариски торчал кусок бу-терброда, – лечу, даже поесть не успеваю. Опять опоздаю. – Лариска чмокнула Катю в щеку и хлопнула дверью.

– Сумасшедший у нас с ней дом. – Катя откинулась на тахте, имевшей экзотическое название "Майами", и уставилась в потолок. Потом ее взгляд заскользил по стенам. Лариска терпеть не могла всякие ковры и помпезные картины, поэтому на стенах висели листочки с шутливыми надписями. "Остановись, мгновение, на минуту", "Не спи с работой", "Не забывай звонить забывчивым друзьям!"

Над письменным столом висел небольшой натюрморт, пасмурный день, низкое небо, озеро и деревья, согнувшиеся от порыва сильного ветра. "Что-то я раньше этой картинки не видела, – Катя подошла поближе, – довольно мрачная штуковина. Надо подарить Лариске более веселую натуру. Наверное, купила на Арбате или Измайловском вернисаже, там много продают подобных "шедевров". Это, правда, не художники, а ремесленники".

Настоящие художники… "Муж – художник", – всплыло в голове. Может быть, попробовать подойти к делу "театрального убийцы" с другого конца?

…Корабли шли, убрав все паруса, кроме бушпритных, подгоняемых легким бризом, едва ощутимым в фиолетовом мраке тропической ночи. Впереди скользил наскоро сделанный брандер с шестью добровольцами. Где-то там был еще не обнаруженный никем неприятельский корабль, приготовившийся к нападению. Следовало его опередить и нанести сокрушительный удар…

* * *

– Вообще-то я уже собирался уходить, вы даже не позвонили, ладно, проходите. – В мастерской было светло и пахло свежим деревом. Несколько резных рам стояли прислоненные к стене.

– Нет, нет, сюда. Тут, правда, не очень убрано, не успел. Какой чай вы любите – цейлонский или индийский? А с мятой, не возражаете?

– Спасибо, – Катя как будто бы попала в деревянную избу. Здесь все было сделано из дерева: грубо сколоченные табуретки, широкий массивный стол, ложки, висевшие на стене, оклеенной светло-коричневыми обоями.

– Переехал сюда недавно, еще не освоился. – Невысокий худенький мужчина суетился и расставлял перед Катей вазочки с вареньем и печеньем, коробку шоколадных конфет.

Она почувствовала неловкость.

– Да не надо, прошу вас, я ненадолго.

– Нет, нет, вы – моя гостья… – Ярко-оранжевый чайник издал оглушительный свист, и через минуту перед Катей дымился ароматный чай с мятой.

– Вы… от нее… Как… она? – Пальцы мужчины жили своей собственной, самостоятельной жизнью: они крепко сжимали пустую кружку, легонько барабанили по поверхности стола и заметно дрожали, когда распрямлялись.

– Ничего, я, правда, близко не общалась с ней, – Катя старалась не смотреть мужчине в глаза. Она знала, как тягостно отвечать на дотошные расспросы людей, когда они хотят узнать любые, даже самые незначительные подробности из жизни бывших жен или мужей, подруг, возлюбленных. "Что я могу ему сказать, ведь я ее почти не знаю, а врать – неудобно". Расскажите мне о ней, – мягко попросила Катя, – какая она…

– Необыкновенная. – Мужчина поднял на Катю глаза. В них стояли слезы. – Необыкновенная, – повторил он, – такая ранимая, нежная. Это с виду она кажется излишне строгой и неприступной, но это не так, это – маска, которую она надевала с детства. В ней все время жила маленькая девочка, доверчивая, беззащитная. Дюймовочка из детской сказки. Хотите, я покажу вам ее портреты?

Катя прошла за ним в соседнюю комнату.

– Вот, смотрите, нет, не то… Сейчас найду, подождите… Где-то здесь… – Художник рылся в углу. – Вот.

В темном лесу царил мрак. Плотные ветви деревьев не пропускали солнечного света, деревья смыкались над поляной, где росли колокольчики, робко синевшие в густой траве. И откуда-то издалека бежала тропинка, по ней шла девочка, смотревшая прямо на Катю. Ей показалось, что сейчас девочка заговорит и ее звонкий хрустальный голосок серебристым эхом разнесется по притихшему лесу. Большие карие глаза смотрели серьезно и спокойно. Не помня себя, Катя протянула руку и коснулась полотна.

– Такой она и была. Маленькая, серьезная Дюймовочка.

– Красивый лес.

– Это парк в Алупке, где она любила гулять. Она рассказывала мне о нем, о гималайских кедрах, правда, там нет колокольчиков, но это уже моя творческая фантазия. Она любила эти цветы, и я дарил их… разыскивал сам в подмосковных лесах и… привозил… – Голова мужчины странно дернулась.

– Она давно… дружит с Эллой Александровной? – Катя по-прежнему смотрела на картину: доверчивая Дюймовочка, шагающая неизвестно куда…

– Да, она каждый год с родителями отдыхала на… юге, в Алупке, там и познакомилась с ней и они стали закадычными подругами. Она любила ее… очень. Играли в какие-то смешные игры. Придумали себе братство Розы и Креста. С ними был еще один друг, мальчик, он был рыцарем для юных принцесс. Они убегали в парк, потом отдыхали среди роз, около которых стояла – она мне описывала – старая темная скамья. "Паломнический путь рыцаря" – так назвали они эту скамью. Смешные дети! Но она так любила все это вспоминать. По-моему, это было одним из самых ярких впечатлений ее жизни. Она была так не похожа на… других! – мужчина говорил отрывисто, словно слова причиняли ему физическую боль.

– Она была неразлучна с подругой… – задумчиво сказала Катя.

– Потом там случилась какая-то трагедия, смерть. Я плохо все это помню, мысли путаются, я помню только то, что касалось ее, что… о ней… Потом она как-то встретилась с подругой. У нее уже был маленький херувим, белокурый ангелочек, которому угрожала опасность.

"Рудик – херувим? Нудный, монотонный голос, бесстрастное лицо. Убийца, спасший мать". Катя ощутила какую-то странную тяжесть, ей стало трудно дышать.

– Мы были счастливы… эти годы. Пока в нашу жизнь не вошла она.

– Элла? Она была против вас? Вы… ей не нравились?

– Ах, это все не то, нравился – не нравился… Дело было в другом. Она требовала абсолютного служения себе, не терпела никаких полутонов, черное для нее было черным, а белое – белым. Она была настоящим Молохом, который требовал все новых и новых жертв. Жрица языческого культа.

– Но вы могли бороться за свою любовь.

– Это было бесполезно. Они встретились спустя столько лет, но она никогда не забывала ее, никогда! Часто она говорила мне: "Если бы я могла ее найти, помоги мне!" Но я почему-то боялся этого, страшился неизвестно чего. Но все оказалось бесполезно! – Мужчина прислонился к стене. – Как я мог бороться со страшной темной силой, сидевшей в ней самой, в моей любви, как? – В голосе звенело отчаяние. – Она была ранена ею раз и навсегда. Но это была не любовь, а что-то другое… Ей хотелось раствориться в ней.

Дюймовочка. Сломанная жизнь. Шипы и розы.

– Вы что, уже уходите? – Художник стоял перед Катей.

– Да, мне пора!

– Вы только ничего не говорите обо мне, ни к чему это, не надо.

– Хорошо. Спасибо вам. Вы мне очень помогли.

– Это я вам благодарен. Приходите еще.

Как это страшно, непоправимо трагично – быть привязанной к другому человеку так, что не можешь без него жить! Катя знала, кому она нанесет следующий визит, и знала, что разговор может не получиться.

* * *

– Значит, я права, и все было именно так?

– Да, – сидящая напротив женщина была удивительно спокойна, почти равнодушна. Только руки, вцепившиеся в подлокотники кресла, выдавали напряжение. – Я, правда, удивлена, как вам удалось это установить.

– Но почему, – вырвалось у Кати, – почему? Я понимаю, что вы можете не отвечать на этот вопрос…

– Мне трудно объяснить. Знаете, говорят иногда: "это выше меня". Люди часто смеются над этой фразой, она кажется им почти кощунственной, но как можно не слушаться внутреннего голоса? Я полюбила ее с первой нашей встречи. Понимаете, в душе человека всегда живет художник, ему хочется встретить свой идеал, того, кому он может поклоняться. Она потрясала и восхищала. Огненные волосы и ярко-синие глаза.

Я выросла с неродной матерью, нет-нет, она была ко мне очень добра, внимательна, но мне хотелось чего-то иного. Я была серьезной, задумчивой девушкой, а Элла вся звенела, она опьяняла. Правда, я тогда не понимала этого, но рядом с ней мне было так хорошо, как ни с кем и никогда!

– А ваш муж, который вас до сих пор так сильно любит?

– Нет, даже с ним я не испытывала такой свободы и томления. Мне как будто бы открывалась блистательная гирлянда других миров, которые уводили в бесконечность. Я не знаю, что это, но это так. Я готова была отдать ей всю свою жизнь.

– А ваш… рыцарь?

– Он завидовал ей, мучился и страдал. Элле свыше дан редкий и величайший дар свободы. Она никогда не знала никаких преград, условностей, для нее не существовало слов "не могу", "нельзя". Когда-то, давным-давно, мы шутя пронзили себе запястья шипами роз и приложили их друг к другу. Мы как бы кровью скрепили наш союз и поклялись никогда не разлучаться. И поэтому когда я ее потеряла, то невыносимо страдала, у меня словно вырвали часть собственного сердца. Я никогда не теряла надежды найти ее снова. И когда спустя столько лет мы встретились… Я будто снова окунулась в эти миры и в эти неповторимые мгновения.

– Вы оставили мужа и пошли за ней…

– Я не колебалась ни секунды, я попросила его попытаться меня понять. Не знаю, удалось ли ему это…

Катя покачала головой.

– Мне жаль, но я ничего не могу поделать!

…Бой еще не начинался. Корабли притаились в кромешной темноте. Неприятельское судно лавировало между опасными каменистыми бухтами. Надо было выманить его оттуда…

– Алексей, ты спишь?

– Нет.

– Слушай, справка уже готова? Материалы о смерти актрисы, да-да, той самой, о которой нам рассказывала Гурдина. Чей сын преследует ее. Хорошо, я подъеду. В двенадцать, в аналитический отдел. Запомнила.

"Я тебя найду, слышишь? – Катя села на пол. Игрушечные корабли поблескивали в свете настольной лампы. – Ты ведь так и остался ребенком, настойчиво требующим своего. Тебе нужна только Элла, только она. Ты был не рыцарем, а скрюченным карликом, ждущим своего часа. Тебе кажется, что он пробьет очень скоро. Этого не будет, я помешаю тебе, я найду тебя. А сейчас продолжу играть с тобой в "морской бой". Ты где-то прячешься от моих кораблей, ну, выходи же, выходи…"

* * *

"Почему я пыталась прожить чужую жизнь как свою, почему я так поспешно отреклась от себя?"

Женщина вспомнила свое детство, смерть матери, которую от нее долго скрывали. "Твоя мама в больнице, она скоро поправится и приедет домой. Будь хорошей девочкой, и мама вернется". Мама не возвращалась… Узнав правду, она была ошеломлена: мама больше НИКОГДА не вернется. Это слово "никогда" имело странный привкус – черный, тягучий. Хотелось выплюнуть это слово изо рта. Не получалось.

– Я буду тебе вместо мамы, я думаю, мы с тобой подружимся. – Молодая женщина гладила ее по голове и улыбалась. – Ты будешь хорошей девочкой, правда?

Она что-то пробормотала и убежала. Ее душили слезы. Больше всего на свете она хотела быть ПЛОХОЙ девочкой, но ее все время преследовало только одно: "Ты помыла руки? сделала уроки? выучила стихотворение? убрала свои книжки?" Она делала все, что от нее требовалось, она была маленьким послушным роботом, машинально улыбавшимся отцу и мачехе, по-своему заботившимся о ней. "Мы едем на море, собирай свои вещи, пойдем в магазин и посмотрим тебе кое-что: панаму, сарафанчик".

Море представлялось чем-то вроде школы со строго заданным распорядком дня: подъем, завтрак, купание, обед, сон… Но ей впервые была дана полная свобода, и она почувствовала себя маленьким хищным зверьком, вырвавшимся наконец-то из клетки. Она впервые увидела Эллу на пляже. Ей только что купили огромного резинового крокодила, который смешно барахтался в воде и пытался скинуть девочку в волны, когда она забиралась на него. Незнакомка остановилась напротив. Короткое платье, темно-коричневые ноги и руки ("Как у негритянки из школьного учебника", – подумала она) и рыжие распущенные волосы с ярко-красной заколкой.

– Дай я попробую, – не вытерпела незнакомка, когда она в очередной раз оказалась под крокодилом.

– Он скользкий.

Девочка презрительно усмехнулась, тряхнула рыжими волосами и мгновенно скинула платье. Крокодил быстро стал в ее руках почти ручным, он не переворачивался, а ровно плыл в воде.

– Вот так надо, – незнакомая девочка в последний раз подпрыгнула на волне и тут же случайно налетела на торчащий из воды камень. Крокодил превратился в тряпку.

Ей хотелось плакать, но она сдержалась.

– Я не хотела. Выкинь его, он теперь не нужен, – посоветовала незнакомка, надевая платье.

Она сделала так, как сказала ей Элла, потому что влюбилась в нее с первого взгляда. Навсегда. На всю жизнь. Весь устоявшийся привычный мир рушился на глазах. Для Эллы не существовало никаких правил и условностей. Размеренная, четко спланированная и расчерченная жизнь была не для нее. Элла открыла ей другой мир – мир поющих камней, горных троп, ночного моря, когда лунная дорожка напоминала блестящую чешую огромной рыбы, протянувшейся до самого горизонта… При расставании с Эллой она плакала навзрыд. "Я приеду следующим летом, обязательно приеду!" – кричала она, садясь в автобус, который увозил ее с родителями на вокзал.

К счастью, мачехе понравилось отдыхать в Алупке, и они приезжали сюда много лет подряд. И весь год она жила в ожидании лета. С его приближением у нее начинала беспричинно кружиться голова, подкашивались ноги, она становилась забывчивой и рассеянной. И только Элла возвращала ее к жизни. Элла и море.

…Новый друг, "мальчик из театра", как назвала его Элла, сразу внушил ей странное опасение. Она отчаянно ревновала его к подруге, стараясь скрыть свои страдания при виде того, как они вместе смеются или убегают от нее в глубь парка. Когда Элла сказала, что хочет играть на сцене? Она уже и не помнила этого. Но знала одно – Элла создана для другой жизни, не такой серой и монотонной, какой живет большинство людей вокруг. Элла не должна была предавать себя, свой редкий дар быть свободной. И тогда она впервые почувствовала странное волнение: если Элла пойдет на сцену, что остается ей? "Но я могу быть рядом с ней, ну хотя бы билетершей в театре или костюмером, – мелькало у нее в голове. – Или актрисой".

Когда ей исполнилось пятнадцать лет, родители перестали ездить на море, ей оставалось только писать длинные тоскливые письма, в которых как заклинание каждый раз повторялась фраза: "Мы обязательно увидимся, я приеду к тебе, обязательно приеду…".

Но увидела она ее только спустя четыре года, когда, будучи уже студенткой театрального училища, вырвалась на море, с трудом скопив в течение года деньги на эту поездку.

Увидев подругу, она зарыдала и поняла, что обречена до конца своих дней любить эти глаза, отливающие морем, и густые бархатные волосы. У Эллы уже был ребенок. Она глядела на белокурого малыша и думала: "Надо купить ему игрушки и одежду". В тот же день она пошла в магазин и истратила почти все деньги на подарки для ребенка.

– Почему ты не написала мне об этом? – Кажется, это был единственный упрек, который она позволила себе по отношению к подруге за все эти годы.

– Зачем? – Элла лениво пожала плечами. Она могла резко оборвать, хлопнуть дверью, повернуться спиной, уйти. Но она имела на это право, ведь она была особенной.

– Я буду присылать тебе деньги.

– Не надо, у тебя что – их много? Я не пропаду.

– Нет, не возражай. – И тут она впервые увидела, как у Эллы дрогнули губы, и та поспешно вышла из комнаты.

Расставаясь, она умоляла Эллу приехать к ней, говорила, что постарается найти ей работу, а если надо, будет сама подрабатывать в двух, трех, пяти местах… Больше она не видела Эллу. Они расстались, как она думала, навсегда. Что было потом? Работа в театре, неудачное замужество, рождение дочери, второй брак с милым, чудаковатым художником, без памяти влюбленным в нее, переезд в Москву. Но жизнь словно застыла, навеки осталась там, в тени гималайских кедров, где они мечтали о театре, поклонниках, больших городах.

Самое страшное было впереди. Пятнадцатилетняя дочь, зверски изнасилованная в парке, а затем убитая. Ее Элла, так не похожая на ТУ. Мягкая, добрая девочка. "Не беспокойся, мама, со мной ничего не случится, да-да, я хорошо все помню, не беспокойся, конечно, я приду домой вовремя". Не пришла. Все, что было дальше, – она не помнила, все было вычеркнуто из памяти. Кажется, была больница, бесконечные уколы, какой-то санаторий, осень, влажные листья под ногами, резкий воздух и мысль: "Это конец, я умерла!"

События того вечера она помнила так пронзительно-ясно, словно они случились вчера. Тихий уголок московского центра, наполовину оборванная афиша: "Труппа Эллы Гурдиной, только один вечер играет "Жизнь Дориана". Купила билет и весь спектакль просидела в странном оцепенении. И вдруг вместе с актерами на сцену вышла Элла. Не помня себя, она закрыла лицо руками и потеряла сознание.

– Где ты была? – тупо твердила она, глядя на улыбающуюся Эллу.

– Долго рассказывать, в двух словах не передашь.

Так она перешла к ней в театр, и началась другая жизнь. Медленно-медленно, словно после тяжелейшей операции, она училась заново ходить, улыбаться, слушать, молчать.

– Господи, Элла, если бы я знала, где ты, я обошла бы полцарства, как в детских сказках. Ведь я тебя так любила…

Она никогда не задавала себе вопроса – любила ли ее Элла. Ей было это НЕ НУЖНО. Она считала, что в любви не может быть торгашеских лозунгов: "Ты мне, я тебе". Любить – это значит быть приобщенной к чему-то божественному и вечному. Достаточно просто знать, что тот, кого ты любишь, существует и ему хорошо, а если – плохо, то надо сделать все от тебя зависящее и даже больше, чтобы твоя любовь не страдала.

Но настоящее потрясение она испытала в Авиньоне, на Всемирном театральном фестивале, куда Элла приехала вместе со своим театром. Было лето. Нещадно палило солнце, они шли по улице. Вечером был назначен спектакль, а сейчас они просто отдыхали – выпало свободное время. Неожиданно Элла остановилась, резким движением сбросила туфли и пошла босиком по мостовой. Она смотрела как завороженная. В этом была вся Элла. Она всегда поступала так, как хотела, считаясь только с собой, своим настроением и причудами. Они медленно брели по улице. "Хочу есть, где-то здесь должна быть кафешка", – они завернули за угол. Светлая юбка Эллы взметнулась вверх, она едва успела перехватить ее руками. Вентиляторы в кафе работали на полную катушку.

– Сюда, – Элла опустилась на стул, – закажи что-нибудь посытнее, бифштекс с картошкой, пирожное, вино.

В нише, стилизованной под морской грот, на стульях, на пианино лежали музыкальные инструменты.

– Смотри, оркестр недавно играл. – Элла закурила и тут же с отвращением бросила сигарету. – Такая жара, даже курить не могу. Слушай, давай закажем музыку, мне что-то грустно.

– Как ты закажешь, никого нет.

– Сейчас организую. Хотя нет, устала, сходи лучше ты.

Через минуту она вернулась.

– Ничего не получится, хозяин кафе говорит, что музыканты отдыхают, они играют только вечером.

– Чепуха, сиди здесь, я сейчас приду.

Она крепко зажмурила глаза, ей было жаль Эллу, не привыкшую к отказам.

– Все в порядке, – Элла стояла над ней и улыбалась, – сейчас они грянут.

В воздухе повис неуверенный аккорд. Затем отчаянно зазвенела рвущаяся нота. Ее подхватили низкие, чувственные звуки, перемежаемые ритмичным боем ударных.

– Что это, Элла, неужели джаз?

– Да, а потом я заказала рок-н-ролл. Сейчас сюда придет профессиональный танцовщик, он работает здесь, в кафе.

– Элла, ты сошла с ума.

Но она уже не слышала ее. Потушив в пепельнице недокуренную сигарету, Элла ленивым движением приподнялась со стула и устремилась навстречу высокому улыбающемуся парню, стоявшему на краю площадки, где играл оркестр.

Можно сказать только одно – она ничего в жизни не видела раскованней, прекрасней и беспощадней, чем этот танец. Куда делась сорокалетняя женщина? Элла танцевала так, словно ей снова было пятнадцать лет. Далекий южный город у моря, танцплощадка… С потрясающей легкостью она выделывала виртуознейшие па, отдаваясь зажигательному танцу. Вокруг собрались люди. Элла остановилась и отвесила всем шутливый поклон. Раздались аплодисменты.

– Ну как? – она вернулась к ней.

– Элла, ты богиня!

Она снисходительно улыбнулась:

– Приходится держать форму: регулярные походы в тренажерный зал, плаванье.

Эти слова показались ей почта кощунственными.

– О чем ты, Элла! Какой тренажерный зал! Ты просто настоящий гений, гений во всем! Ты хоть сама понимаешь это?

Элла искоса взглянула на нее, усмехнулась, но ничего не ответила.

И вот сейчас, сидя в темноте, не зажигая света, она чувствовала, как по ее щекам текут слезы. Она чувствовала, как впервые за много лет что-то растопилось в ее груди, и она испытывала необъяснимое облегчение и блаженство от этого. Медленно подняла она телефонную трубку и набрала номер.

– Это я. Ты слышишь меня? Приезжай…

Глава 15

Перед Катей лежал лист – копия выписки из регистрационной книги детского дома № 680, где когда-то находился младший сын актрисы.

"…В результате тяжелого психического потрясения Дмитрий Голиченко был доставлен в больницу в бессознательном состоянии. Проведенный курс лечения дал положительные результаты. Было решено направить его в детский дом в связи со смертью матери и отсутствием ближайших родственников. Дальнейшее наблюдение со стороны врачей детского дома показало, что мальчик нуждается в более тщательном обследовании. Временами случаются тяжелые провалы в памяти, слуховые и зрительные галлюцинации. Однако, учитывая, что легкое психическое расстройство не представляет угрозы для остальных проживающих в детском доме, считается возможным оставить его в вышеупомянутом заведении".

Катя аккуратно подколола копию к чистому листу бумаги. Она взяла в руки другую выписку, из регистрационной книги детского дома № 165.

"…Иннокентий Голиченко обладал агрессивным, неуживчивым характером, некоторые случаи заставили обратиться с просьбой к дирекции дома принять соответствующие меры. Однажды сильно избил восьмилетнего мальчика и запер в подвале, привязав к водопроводным трубам…

…Любил разыгрывать воспитательниц, оставляя в карманах их одежды записки угрожающего характера. Так, Раисе Олеговне написал: "Я хочу ласкать твою шею руками, хочу почувствовать ее мягкость и теплоту, биение жилки… " Сначала все отрицал, потом признался, раскаялся в своем поведении. Больше такие случаи не повторялись…"

…Повторялись, повторялись. Письма Элле Гурдиной. Он хотел сдавить шею Элле, только ей… Убийца, испугавшийся в последний момент и передумавший идти на столь долгожданное для него свидание.

"…Был усыновлен".

Катя не верила своим глазам. Усыновлен в четырнадцатилетнем возрасте! Кем?! Она с досады швырнула бумаги, и они кружась слетели на пол. Катя взяла телефонный справочник, но поняла, что ей надо искать информацию в другом месте.

– Да, я хорошо его помню. Он был каким-то странным, жестоким. Я только что пришла сюда работать. Это было больше тридцати лет назад. Мне было тогда… да, двадцать три года. Я была рыжей, худенькой.

Катя смотрела в ярко-синие глаза Раисы Олеговны. "Рыжая, худенькая…" – Он меня сразу невзлюбил. Дразнился, старался сделать какую-нибудь гадость.

– Какую, например? – Они шли по асфаль-тированной дорожке, окаймленной аккуратным бордюром.

– Вы думаете, я помню? – пожилая женщина мягко улыбнулась Кате. – Я научилась забывать плохое, разве можно иначе, работая здесь, с детьми. У каждого своя боль, страдание. Я помню только странную записку, она меня сильно напугала. А однажды даже… – женщина покачала головой, – не знаю, рассказывать вам или нет. Я спала, и мне показалось, возможно, только показалось, я будто сквозь сон почувствовала чьи-то руки на своей шее. Может быть, я просто была взволнована, находилась под впечатлением этой записки.

– А что в ней было? – Кате хотелось услышать ее содержание от той, кому она предназначалась.

– Что-то жуткое. Он писал, что ему хотелось бы ласкать мою шею, видеть, как из нее брызнет кровь. Но теперь я понимаю, что к детским фантазиям нельзя относиться серьезно.

"Это была не только фантазия, – подумала Ка-тя. – Характерно, что в копии выписки ни слова не сказано о крови, которая должна была брызнуть из шеи, – видимо, персонал детского дома счел эту фразу слишком дикой, вызывающей".

– А что еще вы можете сказать о нем?

– Почему-то он очень хотел стать актером. Он находился под сильным впечатлением от чьей-то игры. Впрочем, по-моему, его мать была актрисой. Всего уже и не упомнишь, – извиняющимся голосом добавила женщина, – сколько лет прошло.

– У вас потрясающая память, – искренне сказала Катя, – это просто удивительно – помнить такие детали спустя тридцать лет…

– Я пропускаю каждого ребенка через себя, они уходят, а я остаюсь, я помню их, иногда даже мысленно разговариваю с ними. И они меня не забывают, иногда приезжают, присылают подарки и открытки. Так вот, он все время пытался кому-то подражать, наверное, матери. Разыгрывал перед нами отрывки из пьес. Мы, правда, плохо понимали его. Он так старался, а у него ничего не получалось. Он старался, но… это выходило неуклюже, неловко. Мы переглядывались и прятали улыбки, а он сердился, приходил в ярость. Знаете, у детей такое часто бывает – склонность к игре, мистификациям… С годами это проходит.

"Это превратилось в настоящую страсть, на-важдение…"

– А он когда-нибудь рассказывал о своем прошлом, о семье?

– По-моему, нет. Он никогда не говорил о своем брате. Если бы мы не знали этого, то нам никогда бы и в голову не пришло, что у него есть брат.

– А почему их сразу не отправили в один детский дом?

– Я помню, что была какая-то страшная история, он накинулся на брата и стал кричать, что не будет жить рядом с убийцей. Тяжелый был мальчик, трудный, – женщина вздохнула.

– У вас сохранились фотографии?

– Да, в личных делах. Пойдемте, я покажу их вам.

В небольшой комнате пахло смородиновым листом и крыжовником. Около окон висели связки сушеных грибов.

– Делаем запасы, – Раиса Олеговна вынимала из шкафа черные папки и складывала их в стопку. – Старые дела, сейчас найду.

– Какая душистая смородина.

– У нас сад небольшой. Все сами выращиваем, помощи ниоткуда не ждем.

– Спонсоров нет?

– Сколько их, домов детских, в России, а сколько спонсоров? То-то и оно. А потом, это чаще всего во время предвыборной кампании делается, когда надо объявить народу, что ты заботишься об обездоленных и сирых. Показуха одна. А мы живем. Вот, нашла, смотрите.

С фотографии на Катю смотрел темноволосый мальчик с напряженным взглядом. Она видела его явно в первый раз. Он не напоминал ей никого. Обыкновенный мальчик, каких тысячи. Мальчик-убийца, в столь юном возрасте познавший вкус крови.

Неожиданно всплыли в памяти слова чудовища Чикатилло, который на вопрос, зачем он убивал и пил кровь своих жертв, ответил: "Эх, начальник, если бы ты хоть раз попробовал…" Иногда ненависть, вспыхнувшая в детстве, преследует всю жизнь, и хочется избавиться от нее любой ценой…

– А вот фотография его младшего брата в пят-надцатилетнем возрасте. Фотографию нам прислали, когда Кеши здесь уже не было. – На Катю смотрел Рудик. Это был, без сомнения, он. Под другим именем.

– А кто усыновил Кешу? Никакой информации об этом нет?

– Тайна усыновления. Я только помню, что у них погиб сын, очень похожий на него.

Наступило молчание. Небо постепенно светлело, золотистый свет разливался над верхушками деревьев.

– Вы когда-нибудь пили сбитень?

Катя подняла на Раису Олеговну удивленные глаза:

– Н-нет.

– Значит, вы не россиянка. Давайте я вас угощу. Аромат – с ног сшибает.

* * *

Его мысли все чаще и чаще возвращались к несостоявшемуся свиданию. Только подумать, что оно могло закончиться… его смертью. Правда, он когда-то близко видел смерть. Очень близко. Воспоминания вставали перед ним такими яркими, ожившими картинами, словно все это было вчера, а не много лет назад.

Он хорошо помнил это темно-бордовое платье. Оно навсегда врезалось ему в память, и он не мог вытравить из нее переливы бархата и блеск фальшивых жемчужин. Большие темные глаза матери смотрели на него с презрением. За кулисами в перерывах или после спектакля она всегда торопливо пропускала стаканчик-другой и выходила на поклоны уже раскрасневшаяся, бессмысленно улыбаясь и прикрывая глаза. Он не ходил на ее спектакли. Его буквально выворачивало от приторно-сладкого запаха искусственных цветов и пудры, которой мать обильно посыпала лицо, отчего оно было похоже на японскую маску.

В тот день она сидела в своей гримерной, уронив голову на руки. Она даже не услышала звука его шагов. Однако, почувствовав чье-то присутствие рядом, пошевелилась. Наверное, подумала, что это кто-то из поклонников или знакомых. Его охватила животная злость. Он уже и не помнил, зачем пришел сюда. Перед глазами стоял какой-то туман. Он подошел ближе. Мать была мертвецки пьяна. И тогда он увидел ЭТО, почти игрушечный ножик из театрального реквизита. Но он знал, что нож – настоящий. Он взял его и медленно провел по лезвию пальцем. На нем выступила кровь…

…Теперь он знал, что надо делать. Затаив дыхание, он на цыпочках подошел к матери почти вплотную и взял ее за руку. Рука была теплой и безжизненной. Мать что-то пробормотала, но он не разобрал слов. Он поднес руку к свету и… точным, рассчитанным движением сделал несколько надрезов на вене, которая вздулась около запястья. Быстро отпустил руку и взял другую…

Никто ничего не видел, но все это было очень опасно… И тут он вспомнил о другом мальчике, чьи глаза неотрывно смотрели на театральную сцену. Глаза, полные обожания и восторга. О мальчике, который пропадал в театре все дни. Наверняка он и сейчас где-то рядом. Надо во что бы то ни стало разыскать его, пока есть время.

Все произошло очень быстро. Он нашел его, своего брата, с силой ударил по голове, а потом поволок в гримерную. Там он всунул в его руку маленький серебристый ножик и положил на пол рядом с матерью. Кровь стекала брату на брюки и рубашку. Он был уверен, что сюда придут не раньше чем через час или полтора. Все знали, что его мать не любила, когда ее беспокоили после спектакля.

"Театральное убийство". Он усмехнулся, да, это хорошее название для какого-нибудь спектакля или книги – "Театральное убийство"…

* * *

"Вот и прошло лето. Я опять просидела эти месяцы в Москве, не считая краткой командировки. Работала". Катя разбиралась в ящиках письменного стола. "Боже, сколько здесь свалено хлама: старые фотографии, студенческие конспекты, планы уроков… Выкинуть все к чертовой матери, ничего не нужно. Захламляемся чем можем. Телефонами забытых людей, рекламными проспектами, одеждой, которую жалко выкинуть, "вот только воротничок немодный отпороть, пуговицы заменить, и блузка будет как новенькая…" Зачем все это? Кому нужно?"

Катя приволокла из кухни большую картонную коробку и свалила туда все, что предназначалось для выноса из квартиры. "Вот так я начинаю потихоньку готовиться к ремонту, недаром говорят, что ремонт – это не действие, а состояние души, которая нуждается в очищении".

"Я все-таки найду тебя, загадочный "театральный убийца", – думала Катя, – найду, несмотря ни на что". Мальчик, вскрывший вены собственной матери, маньяк, преследующий Эллу Гурдину с леденящей душу настойчивостью. Он был где-то совсем… близко. Катя могла поклясться в этом.

В последнее время ее не покидало предчувствие, что убийца выбирает момент, чтобы назначить следующее свидание, и Элла Гурдина – одна из самых ярких звезд среди московских театральных режиссеров – должна стать очередной жертвой хладнокровного маньяка…

Сколько их уже было… Эти бесследно исчезнувшие блондинки с наивными глазами, как томные орхидеи приникающие к богатым пожилым старцам. Блондинки на одно лицо… лицо Анжелы Мартыновой. Эта система была продумана до мельчайших деталей, сбоев почти не было. ПОЧТИ, потому что Юлия Миронова, судя по всему, взбунтовалась против навязанных ей правил игры и захотела пошантажировать своего "благодетеля". Тот до поры до времени платил ей неплохие деньги за молчание, а потом решил, что мертвая Юля лучше живой, постоянно требующей свою долю. Да, скорее всего было именно так. Катя пришла в невольное возбуждение. Да, Юля оказалась ему не по зубам, выяснилось, что она человек с характером, крепкий орешек. Убийцу обманула ее беззащитно-трогательная внешность. Будь он более проницателен, с первого взгляда определил бы, что Юля – не податливая куколка. Почему же он не смог этого разглядеть? Это означает, что он опирается на уже опробованные клише. В пользу этого довода говорил и тот факт, что все выбранные им провинциалки обладали стандартно-кукольной внешностью, на которую охотнее всего клюют стареющие мужчины: большие голубые глаза, светлые волосы, чуть припухшие губы – а-ля Барби в российском исполнении. "Бабочки для заклания", как назвала их Катя, вербовались из девушек, слетающихся в Москву в надежде найти здесь хорошую работу, мужа, обрести семью, дом… Этими надеждами и иллюзиями умело пользовался "театральный убийца", играя на женских слабостях.

"Стоп, – сказала себе Катя, – если он умел уговаривать и внушать доверие своим "подопечным", значит, он, как минимум, должен быть обаятельным и располагающим к себе". Видимо, он и сам отлично себя чувствовал именно с такого рода женщинами: простыми, незатейливыми, смотрящими на него с обожанием и восторгом. Еще бы, он представлялся им сказочным московским принцем, взявшим под покровительство, обещавшим скорую райскую жизнь. Он внедрял своих куколок в театр "Саломея", а потом пристраивал к старцам.

Катя позвонила Гурдиной и мимоходом поин-тересовалась, кто привел Анжелу в театр. Оказалось, что Гурдина обратилась в театральный фонд "Мольер" с просьбой подыскать соответствующий типаж, там и откликнулись. Кате стало не по себе. Да, все было тщательно продумано. Она вспомнила директора фонда, Игоря Святославовича, его цепкий, изучающий взгляд, ничего не оставляющий без внимания. Этот подтянутый, уверенный в себе мужчина способен на многое. Он выглядит хладнокровным и расчетливым, но и обаятельным одновременно. Такому ничего не стоит расположить к себе женщину, незаметно подчинить ее своей воле.

Но все же Катю подспудно точило и другое. Переверзенцев. Она не могла забыть, как он читал отрывок из "Короля Лира" и выражал свое сожаление по поводу неудавшейся актерской карьеры. И он был из детдома, как обмолвилась Мануйлина, когда они встретились у театра "Столичный". А что касается того факта, что Гурдина его не узнала, это можно объяснить одним: после автомобильной аварии, случившейся десять лет назад, Переверзенцеву, по словам все той же Мануйлиной, сделали пластическую операцию. Гурдина же появилась в Москве пять лет назад. Так что все логично.

Переверзенцев был связан и с "Мольером". Он входил в Попечительский совет любителей театров, созданный при фонде. Вполне возможно, что они с Игорем Святославовичем были сообщниками. Все нити пока сходились в "Мольер". Михаил Касьянников, видимо, разгадал тайну кукольных блондинок и поэтому приходил в фонд, желая собрать побольше неопровержимых доказательств и улик. А несчастному, психически больному Рудику брат-убийца внушил, что его мать – Гурдина. Но он не мог предвидеть, что Рудик подслушает разговор Гурдиной с самой собой и решится предотвратить предстоящее свидание.

"Господи, где же этот убийца?" – Катя металась по комнате, лихорадочно пытаясь навести в ней хотя бы подобие порядка. Но вместо этого вещи плавно перемещались с места на место. Незаметно на письменном столе выросла стопка одежды, а на полке стенного шкафа оказались книги и бумаги по делу "Театрального убийцы". Катя подошла к пальме и растерянно погладила ее листья. "Жалко, что "Клеопатра" не цветет", – подумала она.

И вдруг Катя остановилась посреди комнаты, и ее правая рука невольно взметнулась вверх. В голове мелькнула одна смутная догадка. Сама того не предполагая, она сейчас напоминала колхозницу со знаменитой скульптуры Мухиной, только без традиционного рабочего. Даже правая нога ее решительно выдвинулась вперед. "Где же раньше были мои глаза?" – патетически воскликнула она. "Глаза, – усмехнулся кто-то внутри ее, – скажи лучше, где твои мозги были… " Через минуту Катя пулей вылетела из дома в своем домашнем наряде – коротких белых шортиках и маечке до пупка.

– Привет олимпийкам! – отсалютовал Артур, увидев ее.

Но она только отмахнулась.

– Где Лина Юрьевна?

– У себя, вторая дверь по коридору, – крикнул Артур ей в спину.

Лина Юрьевна делала какие-то пометки карандашом на листах бумаги.

– Что случилось?

– Лина Юрьевна, вы знали такого театрального критика – Михаила Касьянникова?

– Да, неприятный молодой человек, везде лез, все вынюхивал.

– А… он крутился в холле?

– Да, любил там торчать, может, кого выглядывал из наших актеров.

Катя почувствовала странный озноб.

– А где он любил бывать больше всего? Ну, в каком месте холла?

– Около окна, у деревца с мелкими белыми цветочками. Мы так и звали этот уголок – "Привал Касьянникова".

– Спасибо.

– А что все-таки случилось?

– Расскажу потом.

К счастью, Катю никто не видел. Иначе любой проходящий мимо был бы изрядно удивлен. Она ожесточенно выгребала руками землю из кадки. А потом, счастливо улыбаясь, поправляла волосы, упавшие на лоб, и бережно прижимала к себе полиэтиленовый пакет.

Глава 16

Сегодня Гурдина отпустила всех пораньше. Сама она задержалась специально. Своей помощнице Элла Александровна объяснила, что ей просто хочется поработать в тишине, просмотреть старые записи и конспекты планов. "Да?" – Лина топталась на месте и не уходила. – "В чем дело, Лина?" спросила она, делая удивленное лицо. – "Да… так". – Лина замялась, потом остановилась возле нее с немым вопросом в глазах. – "Лина, – уже строго сказала она, – за меня не беспокойся, иди, я позвоню тебе завтра утром".

Когда за ней закрылась дверь, Элла с облегчением вытянула ноги. "Какие неудобные туфли, жмут, натирают, а ведь купила в дорогом универмаге". Она сняла их, с наслаждением опустила ноги на прохладный пол. "Бедная Лина".

Она встретила ее случайно в Твери двенадцать лет назад и с трудом узнала в оплывшей Лине свою давнюю соседку, жившую в Алупке через два дома. Та, увидев ее, зарыдала и попросилась на любую работу – "только чтобы вырваться из этого ада". Муж был отчаянным пропойцей, напившись, бил Лину, а та все терпела, ей просто некуда было уйти. "Я могу делать все, – в слезах выпалила она, – абсолютно все". Элла, не раздумывая, взяла ее в помощницы и вскоре поняла, что не ошиблась. Лина была абсолютно преданным и послушным существом, безукоризненно выполнявшим все ее указания. Старые знакомые всегда надежней новых, которые могут в любую минуту предать, разочаровать. Так было и с Лилей. Самой себе Элла признавалась, что ей частенько бывает неловко от такого страстного немого обожания, граничащего с фанатизмом. Но что было с этим поделать? Элла знала, что она притягивает к себе людей словно магнит, без всяких на то усилий со своей стороны.

Сейчас она намеренно осталась одна. Сегодня утром пришло очередное послание от преследователя, загнавшего ее в окончательный тупик, откуда уже не вырвешься – только ценой собственной жизни. Но она испытывала удивительное спокойствие, ей было почти приятно, что она наконец-то увидит лицо того, кто так долго гнал ее как обезумевшего от страха зверя. Теперь страх исчез, растворился без следа, и осталась твердая уверенность, что никому не удастся победить ее. Она просто не допустит такого. Усталые ноги скользили по полу. Элла достала из ящика стола маленькое овальное зеркальце, которое она взяла, уезжая из материнского дома. Зеркальце с полустертой розой. Конечно, она уже не была молодой, горячей Эллой, в уголках глаз притаились морщины, кожа потеряла былую упругость и бархатистость, а вот глаза… глаза остались прежними, ярко-синими. Один ее поклонник часто любил цитировать Есенина: "Все равно глаза твои, как море, голубым колышутся огнем". Она положила зеркальце на стол и вдруг услышала скрип открывающейся двери…

– Алексей, Алексей, – захлебывалась Катя, – едем сию минуту.

– Ты уверена, что здесь нет ошибки, проверила?

– Да какая ошибка?! – Катя с досадой взмахнула рукой, и хрупкая чайная чашка отлетела на другой конец кухни. – Почему я не просмотрела эти бумаги сразу на месте, там, в театре!

Алексей старался не смотреть на нее.

– Вроде бы все сходится.

– Здравствуй, Элла, – услышала она мягкий голос, – вот мы и встретились, мы же старые знакомые, правда, Элла?

Она сидела, не поднимая глаз. "Конечно, надо было догадаться раньше, но…"

– Ты ведь боишься меня, Элла, тебе и в голову не приходило, кто я такой. Мне доставляло удовольствие мучить тебя, видеть, как ты страдаешь и боишься.

Элла усмехнулась.

– Ты смеешься, почему? Это очень странно. – В голосе звучала досада и обида ребенка, который не произвел желаемого эффекта своей выходкой.

– Короче, – отрезала Элла, – не распускай сопли и давай без предисловий.

– Нет, я хочу с предисловиями, чтобы ты знала, как я тебя ненавижу, как ненавидел всю жизнь, как эта ненависть придавала мне силы жить и думать, что когда-нибудь настанет момент и ты будешь целиком в моей власти, вся… Я так долго искал тебя, Элла, я так мучился… потому что одновременно любил тебя и понимал, что ты никогда не будешь моей и никогда не подчинишься мне, как я этого хотел. Ты помнишь, Элла, как мы с тобой познакомились? Однажды вечером я выскользнул из театра, умирая от стыда за свою мать, которая изображала на сцене черт знает что и при этом считала себя великой артисткой, пошел в парк и… увидел тебя. Ты стояла около какой-то скамейки и кидала камешки, стараясь попасть в яму. О, я помню все это до мельчайших подробностей! Помню твое ярко-желтое платье, загорелые руки, рыжие волосы. Но главное, я помню твою неповторимую презрительную усмешку, в которой было столько обаяния. Как жалко, Элла, что ты не можешь увидеть себя со стороны, не можешь страстно и обреченно влюбиться в саму себя!

Гурдина тихо вздохнула, ей было больно дышать. Кольнуло в сердце. "Как это было давно: море, детство, смешной мальчишка, который ходил за мной, как собачонка. Мальчишка, решивший меня уничтожить".

– Но самый большой удар ждал меня впереди. Я не мог поверить своим глазам. Ты с такой легкостью и вдохновением исполняла отрывки ролей, разыгрывала театральные сценки. Для меня было потрясением, что я ТАК не мог, я – выросший за кулисами театральный ребенок. Я смотрел на тебя с восхищением и ненавистью. Я ненавидел и презирал свою мать, которая не дала мне таланта, но обрекла на тоску по театру, который я тоже и любил, и ненавидел… Ты догадалась, что именно я разрезал запястья своей матери. Я прочитал это в твоих глазах, в них было презрение и брезгливость, но страха не было, ты не БОЯЛАСЬ меня, и это было самым мучительным, я не мог в это поверить. И тогда я поклялся, что ЗАСТАВЛЮ тебя бояться!

"Господи, откуда взялся этот мотив? "В нашу гавань заходили корабли, большие корабли из океана, в таверне веселились моряки и пили за здоровье капитана". Черт, кажется, свело ногу". Она протянула руку вниз. Медленно, незаметно.

– Ты всегда умела околдовывать людей, они становились твоими преданными рабами. Я помню Лилю, жалкую, бедную Лилю, ставшую буквально твоей тенью, повторяющей твои движения, смех… Так случилось, что после смерти матери меня направили в детский дом. Мне повезло. Меня усыновили добрые состоятельные люди, превратившие мою жизнь в мечту для многих моих сверстников. Они дали мне все… Они хотели, чтобы я стал дипломатом, у них были связи, они могли устроить меня в элитный МГИМО. Но я сказал: "Нет" – и поступил в театральное, вернее, они помогли мне поступить. Это было наваждением, Элла: запах театра и ТЫ, КОТОРУЮ Я НИКАК НЕ МОГ ЗАБЫТЬ все эти годы. О моей жизни рассказывать не хочется. Я был навсегда болен твоими волосами, глазами, смехом. Моя первая девушка была ПОХОЖА на тебя, но только похожа. Вторую я изнасиловал около ее же дома. Я становился зверем, когда видел рыжие волосы и синие глаза. Я помню, как воспитательница детского дома была напугана моей запиской, в которой я написал, что мне хочется ласкать ее шею, сжимать руками и видеть, как из нее брызнет кровь. Она тоже была рыженькая, с ярко-синими глазами. Я не вытерпел и поехал туда, где мы впервые встретились, в твой родной город. Тогда я и отправил тебе свое первое послание. Ты испугалась и убежала из города вместе с сыном. Я не ожидал этого и был сильно озадачен. Я надолго потерял тебя из виду. Но я знал, что рано или поздно мы встретимся снова, я это предчувствовал. Я понимал, что ты, такая яркая и талантливая, когда-нибудь окажешься в Москве, пробьешься и станешь знаменитой. Это было ясно каждому, кто хоть раз видел тебя, говорил с тобой.

Рука медленно ползла вниз. "Только бы не заскрипел ящик, может быть, мне удастся открыть его без шума", – вертелось у Гурдиной в голове.

– И вот, когда я через столько лет снова встретился с тобой, то испытал НАСТОЯЩИЙ КАЙФ – я понял, что ты в моей власти, что ты ни о чем не догадываешься. Как я наслаждался этим! Я сделал себе пластическую операцию, чтобы ты никогда не узнала меня. Тебе не страшно, Элла? – он все пытался заглянуть ей в глаза, но ему это никак не удавалось.

– Нет, – в ее голосе прозвучало удивление, – нет, я не боюсь тебя. Я не знаю, что такое страх ЗА СЕБЯ. Я боялась за своего сына, но за себя никогда.

Он согласно кивнул:

– Ты всегда была такой безрассудно-смелой, я восхищался тобой, ненавидел и восхищался. А твоя головокружительная карьера! Ты – ведущий московский режиссер, твой талант признан всеми, ты – счастливчик, баловень судьбы.

– Ты ошибаешься, ошибаешься, я никогда не была баловнем судьбы, я за все сражалась и боролась. Мне ничего не давалось просто так. Знаешь ли ты, лощеный московский юноша, что такое грязь и убожество провинциальных гостиниц, ежеминутное унижение со стороны режиссера, который милостиво разрешает тебе играть ту или иную роль, настоящая нищета и голод? Я шла по жизни, стиснув зубы, я говорила себе: "Элла, пробьет и твой час!" Я верила в это, я знала, что это будет ТАК! Но мне был уготован длинный тернистый путь, который я прошла одна, без всякой помощи, от начала и до конца! Я всегда оставалась сама собой, и как бы жизнь ни пыталась меня согнуть, ей это не удалось! Я выстояла и победила. Я создала СВОЙ ТЕАТР, чтобы самой определять ВСЕ. Я выиграла в жизни. А ты? Чего добился ты?

– Нет, это все не то, ты говоришь не то, – он покачал головой, почему ты всем навязываешь свои правила игры, что ты за женщина?! Но все-таки мне удалось тебя обмануть. Мне не хватало денег на хорошую, достойную меня жизнь, и я нашел выход! Я подбирал к тебе в театр милых наивных блондиночек. Одна незаметно сменяла другую. Они были похожи друг на друга как две капли воды. И ты ничего не замечала. Этих блондиночек я пристраивал к одиноким старикам с деньгами, квартирами, – главным образом, с квартирами, – которые, как известно, сейчас стоят баснословных денег. Вскоре старики умирали, вернее, им помогали умереть. Иногда с помощью инъекций, иногда доводили до инфаркта любовными играми – всего и не перечислишь, фантазия у меня богатая! – Он усмехнулся. – Став вдовами, блондиночки без промедления продавали квартиры, а я, конечно, обещал им свою руку и сердце. Они вручали мне деньги и собственную жизнь, а потом исчезали. Без следа. Навсегда. И все это касалось твоего театра, он был как бы соучастником этих преступлений. Как я радовался этому! Но мне было мало этих игр, мне захотелось повести другую игру, БОЛЬШУЮ ИГРУ, где ставками были бы наши жизни – твоя и моя. Я хотел насладиться твоим страхом, испугом…

Неожиданно Элла стала насвистывать.

– Ах, да, старый мотив, ты даешь мне сигнал, я помню: "Послушай, сэр, поговорим короче, как подобает старым морякам, я опоздал всего лишь на две ночи, и эту ночь без боя не отдам!" Ну, не могу я короче, – он почти рассердился, – не перебивай меня, будет хуже! Мой брат, несчастный полоумный брат. Я с трудом разыскал его и подсунул к тебе в театр. Ему была составлена липовая биография, он не был актером, он всего лишь пытался им подражать, ведь он, как и я, вырос в театре и был навсегда околдован этим. Впрочем, тебе и не требовались актеры, правда, Элла? Ты могла вытянуть любую бездарь, ты – ГЕНИАЛЬНЫЙ ДРЕССИРОВЩИК. И я всегда втайне подозревал, что так оно и есть. Но сегодня я исполню роль инквизитора, держись, Элла, он хихикнул, – Элла, ку-ку…

Рука нащупала последний ящик стола, Элла чувствовала, как в наступившей тишине громко бьется ее сердце. Струйка пота стекала по ноге. Она твердо считала про себя: "один, два, три"…

– Я внушил брату, что ты – его мать. Несчастный малый, он чуть не сошел с ума от радости, я призывал его только все хранить в тайне до поры до времени. Но этот болван спутал мои карты. Я направил тебе записку, где указал, что буду ждать тебя в партере сразу после окончания спектакля, и одновременно обратился в эту идиотскую контору "Белый гриф", чтобы они проследили за нашей встречей. Я вдруг решил, что ты меня убьешь, и поэтому в последний момент передумал и отправил вместо себя другого человека, одного знакомого, приехавшего в Москву по своим делам из глухой провинции. Я сказал ему, что его ждет театральный розыгрыш и пусть он ничему не удивляется. Я предвкушал грандиозный спектакль. Ты убьешь этого человека, и это будет происходить на глазах детектива из агентства. Ты была бы уничтожена и посрамлена, тебе бы пришел сокрушительный конец. Но полоумный братишка! Если бы я знал, что он выкинет, то задушил бы его собственными руками. У этого сумасшедшего хватило сообразительности перевести часы и… все полетело кувырком. Спектакль закончился раньше обычного, а ты не успела на свидание, потому что в партере уже сидел мертвец. Как я проклинал себя, но ведь я даже не знал, кто это сделал, пока несчастный псих не проговорился. К тому же он вел дневник, но об этом я узнал значительно позже.

Я почувствовал тревогу. Мне не нужны были люди, мешающие вести МОЮ ИГРУ. Сначала Миронова, потом Касьянников. Они пытались шантажировать меня. Касьянников вообще намекал, что ему известно мое прошлое, грозился предать его огласке. И тянул из меня деньги. Тянул, тянул. А потом еще эта Анжела, она стала приставать ко мне, чтобы я скорее женился на ней, говорила, что беременна.

К Мироновой я пришел передать деньги. Я все предусмотрел. Пришел сильно загримированный. Сказал, что сразу после спектакля и не успел смыть грим. Обычно мы встречались в "Мольере", но здесь мне нужно было прийти к ней на квартиру. Меня бы никто никогда не узнал. Я пришел с шампанским, сказал, что мне дают роль в новом спектакле, и предложил выпить за это. Она поморщилась, но отказать не смогла. Мы сели на кухне, выпили, и я незаметно подмешал ей снотворное в шампанское, когда она выходила, а потом открыл газ. Касьянникову пришлось устроить маленькую техническую неполадку в его автомобиле. Конечно, это сделал не я, а другой человек. Я щедро оплатил его услуги.

С Рудиком было сложнее. Но мне удалось внушить ему, что его песенка спета, его разоблачат как убийцу и еще притянут "мать" в качестве соучастницы. Я навел подозрения на Анжелу, сказав, что она была сообщницей убитого в партере. Рудик поверил всему. Он сам поехал навстречу своей смерти, решив разом избавиться от всех проблем. Он нарочно врезался в дерево на повороте. Узнав об этом, я почувствовал облегчение. Я снова был в безопасности, – он замолчал. – Это все, я устал, а ты? ТЫ НЕ УСТАЛА?

Ящик открывался бесконечно долго. Еще один сантиметр, еще… От напряжения закололо в глазах. "Сейчас потеряю сознание, – мелькнуло в голове, – нет, я должна выстоять!"

– Ты трепло и дерьмо. Ты – слизняк, – Элла скривила губы, – ну что ты мне сделаешь, что?!

– А ты не догадываешься, ты же такая умная, ты умеешь читать мысли, делаешь людей кроткими и послушными. – Он достал из кармана кусок железной проволоки. – Вот, посмотри, видишь? Я обмотаю тебя ею и буду делать все, что захочу…

– Ты? Да ты побоишься подойти ко мне, не то что связать. – Ящик тихо скрипнул, она замерла. В ней все напряглось. "Неужели он услышал, черт!"

– Я не побоюсь подойти к тебе, Элла, – в его голосе прозвучал упрек, зачем ты так? – Он встал и улыбнулся. – Моя обожаемая Элла, рыжая шлюха! Его глаза горели.

Элла сделала резкое движение и… Два выстрела грянули одновременно. Она не сразу поняла, что произошло.

В дверях стояла Катя Муромцева и не отрываясь смотрела на нее.

– С вами все в порядке? – Катя бросила пистолет на стол.

Ей вдруг вспомнились слова Георгия Константиновича, ее наставника в тире: "Я разных видел: хладнокровных и горячих, расчетливых и безалаберных, но такой – отчаянной – никогда". Она улыбнулась.

Элла посмотрела на пистолет в своей руке. "Заряжен холостыми, – поняла она, – все предусмотрел, мерзавец!"

Гурдина встала и подошла к безжизненному телу. Перед ней на полу лежал актер театра "Саломея" Женя Сандула, которого она часто ласково называла "Наш маленький донжуан", хотя маленьким он не был. "А ведь он мне нравился, – пронеслось в голове, – как он задушевно пел "В нашу гавань" и "Фонтан черемухой покрылся". Он тоже любил море, как и я. И ненавидел меня. Но теперь все позади".

Элла села в кресло и устало закрыла глаза. По ее лицу блуждала улыбка, и через минуту она уже спала безмятежным сном, мгновенно сморившим ее после пережитого потрясения.

– Она необыкновенная, – Катя тихо закрыла дверь и повернулась к Алексею. – Представь себе: пережить такое потрясение и уснуть, как ребенок. Вот это нервы, железные. Надо позвонить в милицию, чтобы забрали тело. И сыну. Да-да, сыну, – повторила она, увидев недоумевающий взгляд Алексея, ее сын – Артур, а не Рудик, как мы все думали.

* * *

Любой разговор можно отложить, но ненадолго. Навсегда не получится.

Надо было позвонить Переверзенцеву и попытаться выяснить, почему он тогда солгал о своем визите в "Саломею". Правда, он мог и не отвечать на вопрос, а просто повесить трубку. Мог. Но Катя очень надеялась, что он этого не сделает.

К телефону никто долго не подходил. Катя сидела на диване, прижимая к уху трубку, и с трудом сдерживала учащенное дыхание.

– Алло!

– Это Катя Муромцева, журналистка из "Русского курьера"…

– Я сейчас ухожу в Дом актерской гильдии. Можно перенести наш разговор на две недели?

– Почему на две?

– Я занят, просматриваю гранки своей книги.

– Я подойду в Дом актерской гильдии.

В трубке недовольно засопели.

– Ладно, десять минут я вам уделю.

– Спасибо.

– Через час на первом этаже, около буфета.

– Хорошо.

В Доме актерской гильдии стояла тишина. Ленивое солнце пробивалось сквозь плотно задернутые шторы, и темно-ржавые пятна тускло поблескивали на полу… Переверзенцев опоздал на десять минут. Он тяжело дышал и обмахивался бумажной салфеткой.

– Вы – брать интервью?

– Нет, – замялась Катя, – у меня к вам один вопрос. Помните, вы говорили, что не были в тот вечер в театре "Саломея"?

– Какой "тот вечер"?

– Когда была церемония вручения "Божественной Мельпомены".

– Да? – Переверзенцев расстегнул верхнюю пуговицу светло-серой рубашки.

– Нашлись свидетели, которые видели вас там.

Переверзенцев поджал губы:

– Вы полагаете, что я лгу?

– Нет, но… – Катя замолчала.

Неожиданно он с вызовом посмотрел на нее:

– Да, я был там, и что?

– А почему вы скрыли это?

– Просто так.

Катя тихо рассмеялась:

– Вы знаете, чего избежали?

Переверзенцев молчал.

– Подозрения в убийстве.

Театральный критик с немым вопросом в глазах посмотрел на Катю.

– Да-да, – подтвердила она, – в тот вечер в партере "Саломеи" убили человека. И то, что вы скрыли свое внезапное появление в театре, бросало на вас серьезное подозрение. И еще ваш берет, – не удержалась Катя.

Максим Алексеевич взял ее за локоть:

– Давайте отойдем к окну.

Катя отодвинула портьеру и вскрикнула. Какой-то человек в длинном черном одеянии спал, привалившись к окну. Рот у него был полуоткрыт.

– Это один из рабочих, – успокоил ее Переверзенцев, – он тут постоянно спит.

– А почему он так странно одет?

– Концептуальный изыск директора, – обронил критик и загадочно улыбнулся. – Понимаете, – неожиданно робко проговорил он, – я надеюсь, что все это останется между нами…

В ответ Катя слегка коснулась его руки.

Он почесал в затылке.

– Ну, в общем, мне нравилась Элла, нет-нет, не подумайте чего-то такого, – запнулся Переверзенцев.

Катя старалась не смотреть на него, видя, как постепенно густой румянец заливает щеки почтенного критика.

– …Мы давние знакомые, мне она доверяла… ну, когда я увидел, что она уехала, я взял такси и помчался туда… обогнал ее. Возможно, меня кто-нибудь и видел в театре.

Катя щелкнула задвижкой, и окно медленно приоткрылось, гул улицы ворвался в сонный холл.

– А берет, – высоким голосом протянул Переверзенцев, – да, я украл его. Я еще мальчишкой мечтал о таком берете, я рос в детдоме, и над моей кроватью висела репродукция картины. Я верну.

– А… что было потом, когда вы приехали в театр к концу спектакля?

– Ничего, я услышал крики, голоса, подумал, что обнаружили кражу, и смотался.

Около двухэтажного особняка напротив взревела сигнализация. Катя перегнулась через подоконник.

– "Вольво", – грустно сказал критик, – опять эта "вольво", все время ревет по ошибке, что-то барахлит в ней.

– Спасибо вам, до свидания.

– Всего хорошего.

Катя распрощалась с Переверзенцевым и еще минуту-другую постояла около раскрытого окна.

Монотонное шуршание шин об асфальт сменялось убаюкивающим гомоном людского потока. Где-то взорвалась долетевшая до Кати волна смеха. "Милая, суматошная Москва", – вздохнула она и направилась к выходу.

* * *

Через два дня все сидели на террасе Катиного дома и пили красное бургундское вино из запасников театра "Саломея".

– Сама, лично, привезла из Франции, – рокотала Элла, – классное вино, мне показывали, как его делают и хранят, технология тонкая, я вам скажу. Ну что ж, "поднимем, поднимем бокалы и выпьем, друзья, за любовь!" – Гурдина посмотрела на Катю, сидевшую рядом с Артуром. Та почувствовала, что невольно краснеет. – Ну-ну, кажется, я кого-то нечаянно вогнала в краску.

Элла была в темно-вишневом платье, на руках блестели огромные браслеты, а на шее сверкало колье – гранаты с жемчугом.

– Какое замечательное вино, – Гурдина подняла глаза вверх.

– Замечательное, – Алексей сидел рядом с Маришей и чувствовал необыкновенный подъем.

– Я жду, – Элла обратилась к Кате, – прошу вас, рассказывайте, мисс Марпл.

– Ну какая я Марпл? – рассмеялась Катя.

– Ты права: она была старой девой, а тебе это не грозит.

Было около пяти часов вечера, и терраса освещалась мягким солнечным светом.

– Не знаю, с чего и начать, – протянула Катя, – ну, наверное, с того, как я шла по краю автострады с Монтессумой.

– А это еще кто такой? – шутливо нахмурился Артур.

– Крыса, оставленная моей подругой для присмотра… Благодаря этой крысе я познакомилась с одним человеком, который взял меня на работу в детективное агентство "Белый гриф". Итак, я попала туда, и мне сразу дали первое дело – убийство в партере театра "Саломея". Нужно ли говорить о том, как я волновалась, нервничала и боялась не справиться. Я чувствовала себя беспомощной, сбитой с толку. И поводов для этого у меня было предостаточно: за одной смертью последовала другая – была убита бывшая актриса вашего театра Юлия Миронова, еще раньше – погиб в автомобильной катастрофе театральный критик Михаил Касьянников. Все это наводило на мысль, что вокруг театра существует какая-то таинственная атмосфера страха. Да и сам театр производил удивительное впечатление, мне показалось, что он околдовывает меня, как живой человек. Я никогда не забуду спектакль о Дориане Грее… Это было просто потрясающе!

Если бы Катя посмотрела в эту минуту на Гурдину, то увидела бы ее легкую усмешку, впрочем, быстро исчезнувшую.

– Я опрашивала актеров и понимала, вернее, ощущала каким-то шестым чувством, что мне лгут, что здесь существует какая-то тайна, которую мне пока не дано разгадать. Так потом и оказалось, у каждого был свой "скелет в шкафу". Но вначале мы с Алексеем метались из стороны в сторону, нас швыряло, как пассажиров корабля во время морской качки.

– Да разве вы знаете, что такое настоящая морская качка! – фыркнула Элла.

– Самым первым шагом к разгадке "театрального убийцы", как мы назвали нашего противника, стало установление того факта, что у вас есть сын. Мы узнали, откуда вы родом. В этом мне помогли случайные слова владелицы антикварного магазина "Старинный менуэт", которая сказала, что часы в "пейзанском стиле" вы купили, потому что они напоминали вам детство. И меня осенило: детство в детдоме, в котором, по вашему уверению, вы выросли, и такая вещица?! Конечно, все бывает, но тут что-то не сходилось… Один из покупателей таких же часов сказал мне, что их делают в небольшом селении под Алупкой. Я отправилась туда и… узнала вашу тайну. Вы внезапно давным-давно уехали из этого города с маленьким ребенком. И тогда я подумала, что вы чего-то сильно испугались и поэтому в спешке покинули город. Но чего вы боялись? Чего? Параллельно мы пытались найти хоть какие-то зацепки, которые могли пролить свет на убийство Михаила Касьянникова и Юлии Мироновой. А в том, что их убрали, мы не сомневались ни одной секунды.

– Он-то дерьмовый мальчишка, а Юлю жалко было отпускать, но характер… двоим нам было не ужиться, я это понимала, – вздохнула Гурдина.

– …След привел нас в театральный фонд "Мольер". Но первый визит туда ничего не дал. Его директор и секретарша напрочь отрицали, что видели там незадолго до гибели Юлию Миронову, хотя наша служба внешнего наблюдения установила, что она посещала этот фонд дважды. Перед нами вставали одни вопросы, остававшиеся без ответов. Еще раньше… впрочем, теперь я дам слово своему коллеге… – И Катя кивнула в сторону Алексея.

– Да, – он обвел глазами присутствующих. Элла по-прежнему невозмутимо покачивала в руке бокал вина. Катя закусила губу и с напряжением смотрела на него. Артур небрежно откинулся на спинку плетеного стула, а Мариша, опустив глаза, рас-сматривала цветочный рисунок на скатерти. Она волновалась за Алексея.

– Да, – повторил он. – В то время как мы с Катей бились над этим делом, директор агентства вызвал меня к себе (о том, что еще раньше шеф попросил его помочь Кате и проконтролировать ее, Алексей тактично умолчал) и поручил мне одно странное дело, которое я впоследствии назвал "делом о кукольных вдовушках". Суть его состояла в том, что за последние три года участились случаи внезапных смертей в среде академиков, профессоров, именитых искусствоведов и театроведов. Незадолго до смерти они женились на молодых блондинках, которые, став вдовами, быстро продавали квартиры и исчезали в неизвестном направлении. Возможно, здесь не было бы ничего криминального, если бы не трупы вдовушек, обнаруженные впоследствии. Да и сами смерти выглядели весьма подозрительными, словно кто-то заранее писал к ним сценарий. Расследуя обсто-ятельства последней смерти из этой "серии", я наткнулся на упоминание театрального фонда "Мольер", – Алексей поднял палец вверх, – второй раз след приводил нас в этот загадочный фонд. И еще один факт насторожил меня – это любовь кукольных блондинок к театру, премьерам, спектаклям. Некоторые из них даже пытались поступить в театральные училища, но провалились на экзаменах. Итак, я имел, суммирую, блондинок, "Мольер" и театр. И мне надо было установить между этими понятиями связь, точнее вскрыть ее. Вам слово, Екатерина Станиславовна.

Катя откликнулась не сразу.

– Ох, теперь все подробности и не вспомнишь. Да, мы остановились на "Мольере", с одной стороны, а с другой, я настойчиво искала материалы, которые должны были остаться после Касьянникова. Судя по всему, ему удалось установить какие-то факты, которые могли бы пролить свет на наше дело о "театральном убийце". И – ничего… Мы поехали с его сестрой на дачу и обнаружили там полный разгром. Очевидно, убийца тоже ни на минуту не терял из виду то обстоятельство, что где-то находится "бомба", которая может взорвать его в любой момент. На даче Касьянникова я подобрала с пола клочок бумаги, где его рукой были написаны слова "Веч. Вен." Позже именно эти слова и сыграли решающую роль в установлении истины. Одновременно я вдруг поняла странную логику убийцы. Это было "неправильное" убийство. Убили не того, по ошибке. Человек приехал словно ниоткуда. В милиции так и не смогли установить его личность. Он даже не смотрел на сцену, как утверждал племянник одного уважаемого театрального критика.

– Зануды Переверзенцева, – усмехнулась Элла и взмахнула своим знаменитым черным веером.

– … Этот человек спал на спектакле. Он был куклой, он даже не понял, что с ним случилось. Мне не давало покоя ощущение, что убийца где-то рядом, что он наблюдает наше смятение и хаотичные поиски и смеется над нами. Он все тщательно продумал, вплоть до мельчайших деталей. Даже спланировал технические неполадки с занавесом. Но самое интересное состояло в другом. Второй акт спектакля "Сон Шекспира в летнюю ночь", который давали в тот вечер, закончился раньше, потому что первые монологи пьесы были специально опущены убийцей. Когда я поинтересовалась, кто сделал отступления от текста, кто выступал в начале второго акта, убийца понял, что его почти разоблачили. И он решил покончить с собой, прихватив на тот свет еще одного человека, который, как он считал, может причинить зло его матери Гурдиной. Так Рудик погиб вместе с Анжелой в автомобильной катастрофе.

На следующий день вы вызвали меня в театр и отдали дневник Рудика, в котором черным по белому было написано, что он убил человека, сидевшего в партере, потому что почувствовал, что от него исходит опасность. Рудик не знал, кто этот человек, угрожавший его матери. Поэтому и был придуман трюк с поломкой занавеса и внезапно погасшим светом. Ведь он должен был остаться в партере несмотря ни на что – у него была назначена встреча, которую нельзя пропустить. Теперь мы уже никогда не узнаем, как все это выглядело в минуты убийства. Возможно, будущая жертва, услышав, что Лина Юрьевна торопит зрителей, пригнулась в кресле, чтобы ее не заметили. И тут гаснет свет. Рудик подходит к единственному зрителю, оставшемуся в зале, и хладнокровно всаживает ему иглу под лопатку. Тот не успел ничего сообразить.

Дело, казалось, должно быть закрыто: Рудик – убийца. Но некоторые обстоятельства нас насто-раживали. Театральный фонд "Мольер" и дело "кукольных вдовушек", которое все теснее сплеталось с делом "театрального убийцы". Было ясно, что Рудик – исполнитель чьей-то воли. Человек с больной психикой просто не мог стоять во главе такого сложного хитросплетения. Но кто тогда являлся вдохновителем и организатором этих убийств? Главное, что нас сбило с толку, были слова, точнее, намек на орден Розы и Креста, который высказал заказчик, позвонивший в "Белый гриф" и попросивший понаблюдать за человеком, сидящим в партере. Таинственный заказчик…

– Это был он, – перебила ее Гурдина, – Женя.

– Но… зачем?

– Он понимал, что я захочу убить его, что у меня могут сдать нервы, и поэтому он хотел обеспечить свидетелей для предстоящей сцены. Это было хитро придумано, он сам признался мне в этом.

– Причем, как мы выяснили потом, человек должен был пройти в партер после спектакля, но случайно один билет оказался в театральной кассе, его-то он и взял.

– А Женя не сказал, кто он, убитый?

Гурдина покачала головой:

– Какой-то старый знакомый из провинции. Больше он ничего не добавил.

– Итак, какое-то время мы с Алексеем думали, что здесь все завязано на мистической организации – ордене Розенкрейца. Видимо, Женя решил покуражиться, поэтому и намекнул на некий куст-цветок – символ тайного ордена.

– Было, все было. Наше братство трех. Мы расцарапали себе запястья около куста роз, где часто играли, и приложили их друг к другу. Мы были детьми и нам хотелось верить, что мы всегда будем вместе, что наша дружба теперь скреплена кровью. Я так рада, что Лиля наконец-то вернулась к мужу. Это ее настоящая судьба, хотя мне будет недоставать такой самоотверженной любви и преданности. Роза и крест – в этом вся наша жизнь и тернистый путь. Но я что-то отвлеклась. Катя, продолжай!

– …Когда вы рассказали нам о своей жизни, о том, что вас преследует маньяк, жаждущий вашей крови, мы поняли, что надо быть начеку, что последняя карта хладнокровным убийцей еще не разыграна. Постепенно поле наших поисков сужалось. Подозреваемых было двое: директор театрального фонда "Мольер" Игорь Святославович Воронцов и Максим Переверзенцев.

– А он-то почему? – Брови Эллы поползли вверх от удивления.

– Так сложились обстоятельства. Он был в тот злополучный вечер в театре – раз, он был из детдома – два и ему сделали пластическую операцию после автомобильной аварии – три. И еще он забрался… – Катя хотела сказать в "костюмерную", но промолчала.

Солнце садилось. Ярко-алая полоска на горизонте постепенно таяла, сливаясь с темно-голубым небом. Наступил вечер, и на террасе повеял прохладный, освежающий ветерок.

– После автомобильной аварии я взяла в гримерной Анжелы ее телефонную книжку. И однажды вечером, во время просмотра телевизионной передачи, посвященной косметологической клинике "Вечная Венера", меня осенило. Дело в том, что, как я уже говорила, эти слова в сокращенном виде – "Веч. Вен." были написаны на клочке бумаги, который я подобрала на даче Касьянникова. И название этой же клиники и телефон были записаны в телефонной книжке Анжелы, которую я в тот момент пролистывала. Я задумалась, что могла делать Анжела в косметической клинике, ведь она так молода? Чтобы расставить точки над "i", мы обратились к врачу Анжелы и выяснили, что ей… впрочем, истину мы не сразу узнали, это все случилось потом.

– Прослушивая записи бесед со свидетелями и родственниками, подхватил Алексей, – проходившими по делу "кукольных вдовушек", я тоже обратил внимание на упоминание одной бабулькой клиники "Афродита". Как известно, в римской мифологии Афродита и была Венерой. И другие родственники отмечали, что новоиспеченные жены "шишек" часто обращались в медицинские клиники. При этом один вспомнил, что название медицинского учреждения начинается со слова "Вечная". "Не слишком ли много совпадений?" – подумал я. Получалась цепочка: "Мольер" – "Вечная Венера" вдовушки. И в конце – театр "Саломея".

– Как восхитительно, наливайте еще вина, бутылок хватит, – Гурдина подалась вперед, и массивное колье тяжело звякнуло на шее.

– Ничего восхитительного, – возразила Катя, – потому что в этот самый момент след убийцы окончательно затерялся. Я посетила детский дом, куда Кеша был направлен после смерти матери. Я думала, что там могут подсказать, где он теперь. Но я узнала только одно: что его в четырнадцатилетнем возрасте усыновили обеспеченные люди. Всё. Я была в отчаянии, буквально бредила своим противником, я словно танцевала с ним роковое танго в темноте. И мне во что бы то ни стало надо было вывести его на свет, увидеть лицо. Я чувствовала, что он где-то рядом, кружит вокруг своей жертвы – Эллы Александровны. Но если бы не смешная случайность, я бы никогда не установила личность убийцы. Дело в том, что один коллега покойного Касьянникова передал дословно его высказывание, которое я в тот момент пропустила мимо ушей. А в нем находился ключ к разгадке дела. Вот эти слова. Цитирую почти дословно: "Сенсация закопана глубоко и расцветет в нужный момент".

Катя обвела взглядом недоуменные лица окру-жающих и расхохоталась:

– Вот-вот, я тоже сначала ничего не поняла. А между тем эти слова указывали на местонахождение тех самых материалов Касьянникова, в которых содержалась "бомба". Причем, заметьте, что2 именно – не знал никто. Короче, они были закопаны в кадке, где росло дерево с белыми цветами, стоявшее в углу холла. Он там часто любил крутиться. Лина Юрьевна сказала, что в театре это место даже прозвали "Привал Касьянникова".

– Надо же, – покачала головой Элла, – а мне ничего об этом не сказали, ни о каком привале. Наверное, понимали, что тогда я выставлю в два счета этого сопляка "привалиста".

– И что там было? – спросил Артур.

– Вот, – Катя кинула пакет на стол, – записи и фотографии Жени с Анжелой, Жени и Юлии Мироновой. А главное, копия медицинской карты Жени, из которой следует, что он сделал пластическую операцию все в той же печально знаменитой "Вечной Венере". Видимо, он тогда и познакомился с врачом и сделал его своим сообщником. А здесь свидетельства о пластических операциях некоторых из "кукольных вдовушек". Каким-то образом Михаил все это раскопал.

– Пройдоха, – процедила Элла. – А зачем Жене понадобились эти блондинки, богатые старики?

– Не забывайте, что он рос в очень обеспеченной семье, у людей, чей достаток намного превышал средний уровень. Естественно, что, когда времена изменились, он почувствовал сильный дискомфорт. Привычка, как известно, вторая натура.

– Точно, – изрекла Гурдина.

– Жене нужны были деньги, и он придумал свой ловкий трюк. По бесперебойному конвейеру через театральный фонд "Мольер" он поставлял в "Саломею" блондинок, они работали в театре какое-то время, а затем Женя сводил их с будущими жертвами. Я думаю, что директор фонда о многом знал или догадывался, хотя, возможно, до конца и не подозревал, с какой целью убийца пользовался его картотекой. Старцы женились на блондинках, а потом их благополучно отправляли на тот свет. Куколки, став вдовами, быстренько продавали роскошные квартиры, отдавали деньги своему покровителю и… пропадали бесследно. Они уже не были нужны. В клинике "Вечная Венера" блондинкам делали пластические операции, и поэтому они становились ужасно похожими друг на друга, – добавила Катя, – как сиамские близнецы. Одна Юля взбунтовалась, за что и поплатилась. Она отказалась делать себе пластическую операцию и вообще плясать под Женину дудку…

– Постой, постой, – прервал Катю Артур, – но зачем надо было обязательно пропускать блондинок через "Саломею"?!

Катя глубоко вздохнула:

– Вы с Эллой Александровной можете объяснить это лучше меня. Притяжение театра, запах кулис…

– Кажется, я понимаю, – задумчиво протянула Элла, – да, он все рассчитал правильно, они становились его рабынями, так он еще крепче привязывал их к себе. Все правильно. Но ты, Катя, просто гениальна!

– Ничего подобного, я была слепа и глуха. Если бы я сразу обратила внимание на слова Юли, что Анжела похожа на нее, и если бы я задумалась над тем, зачем было Жене указывать мне на то, что второй акт спектакля начался раньше… я бы намного быстрее распутала это дело.

– Не суди себя так строго, – Алексей аккуратно сложил фотографии обратно в пакет.

– Я тебе обязана жизнью, – просто сказала Гурдина, – и я этого никогда не забуду, моя девочка! Кеша играл со мной, как кошка с мышью. Он заранее разузнал, что у меня в ящике лежит пистолет, и заменил в нем боевые патроны на холостые. Если бы не ты, Катя, – Гурдина налила себе в бокал вина из бутылки и залпом выпила его, – я бы никогда и не подумала, что маньяк, преследовавший меня всю жизнь, и есть актер моего театра Женя Сандула, ведь он выглядел значительно моложе своих лет. Рудик, его брат, тоже выглядел молодо, но это из-за того, что у него было серьезное психическое расстройство. Впрочем, им, очевидно, страдал и Женя, иначе зачем он преследовал меня, что я ему сделала? – Гурдина поправила рукой прядь волос, упавшую на лоб.

– Он самый настоящий маньяк, – Алексей старался ни на кого не смотреть, – у него был синдром навязчивых состояний. Недавно в Ростове-на-Дону прошла Вторая Международная конференция "Серийные убийства и социальная агрессия". Там выступал мой старый друг, один известный психиатр. Так вот, ученые установили, что маньяка можно вычислить уже в раннем детстве и таким образом попытаться предотвратить дальнейшее развитие в нем садистских наклонностей. По тому, в каких условиях родился и рос ребенок, уже можно судить о том, есть ли предпосылки для его нормальной жизни или нет. А Кеша и Рудик выросли в неполноценной семье, мать не занималась детьми, алкоголичка, склонная к истерии, вспыльчивая и раздражительная, ну, и… генетический фактор, возможно, это наследственная предрасположенность. Наверняка, уже в детстве он мучил животных или птиц, просто этого никто не видел.

– Было такое, – устало откликнулась Гурдина, – однажды он забил камнями бездомную кошку, в другой раз – ежа. А то, что Рудик страдает психическим заболеванием, я поняла, прочитав его дневник. Тогда-то я и решила выдать Рудика за своего сына, чтобы отвести беду от настоящего. А как ты догадалась, что мой сын – Артур?

– В этом мне помогла Лиля. Она упомянула о "белокуром херувиме".

"Видит Бог, – мелькнуло в голове у Гурдиной, – как мне было нелегко скрывать моего мальчика от всего света. Сколько раз мне приходилось оставлять его в детстве на попечение незнакомых людей, переживать за него, нервничать. А эти частые переезды, длительные разлуки! Потом Артур стал играть в моем театре, и мне стало немного полегче. Но все равно страх за него не оставлял меня ни на минуту. Я боялась лишний раз позвонить ему по телефону, встретиться за пределами театра…"

– От мужа Лили, – продолжала Катя, – я услышала о вашем тайном союзе, который вы заключили в детстве. Вы, Лиля и Кеша. Лиля говорила о вас с такой любовью, что я, как и она, прониклась вашим очарованием и талантом.

– Ну-ну, какие комплименты, – Гурдина рассмеялась, – но слышать это мне приятно.

Она прикрыла глаза: "Наивные люди, они думают, что чудеса – это то, что лежит на поверхности, иллюзорный трюк, как в цирке на представлении фокусника. Кто-то из великих сказал: "Самое страшное в магии то, что в ней нет ничего магического". И как он был прав. – Она подавила невольный вздох. – Многим кажется, что с помощью неведомых трюков я управляю театром и актерами. Это не так. Они видят лишь то, что им ХОЧЕТСЯ ВИДЕТЬ, и не более того. Конечно, я использую все средства: окуриваю тонкими ароматическими маслами зал, включаю едва слышную музыку, воздействующую на зрителей, применяю в своей работе с актерами новейшие способы и приемы психологии. Но какая тут магия? Я все изучила досконально, "поверила алгеброй гармонию", но поймут это – единицы, а для остальных здесь будет волшебство и магия. Но, может быть, в этом и есть особое очарование жизни? Отними у людей их заблуждения, и им сразу станет скучно и тоскливо".

Элла внезапно вспомнила чародея своего детства – Вольфа Мессинга – и слегка улыбнулась. Она словно вернулась в то безвозвратно далекое время и услышала, как он говорит: "Ты такая, как все, у тебя нет никаких сверхъестественных способностей, но, поверив в себя, ты можешь добиться всего. Я постараюсь внушить тебе это чувство, и ты пронесешь его через всю свою жизнь". Она проваливается в мягкую дрему. До нее долетают его слова: "Встань и подойди к зеркалу, запомни это состояние, ты можешь все…"

"Я смогла добиться того, о чем мечтала. А длинные голубые ленты, маски в костюмерной – всего лишь видимая иллюзия, внушающая окружающим чувство непостижимости и тайны. Я смогла реализовать свой талант, отпущенный мне Богом, и это главное".

Наступившую тишину прорезал голос Кати:

– Элла Александровна, ваша Лиля обмолвилась, что вы встречались с великим Мессингом. Расскажите, каким он был.

* * *

– Что это? – Артур нагнулся. – Игрушечный кораблик? Ты играешь в "морской бой"?

– Не смейся, благодаря этой игре я и нашла убийцу. Я представила себе, что я – Непобедимая Армада, а он – маленькое суденышко, которое прячется от меня и хочет напасть исподтишка. А я должна найти его!

– Замечательно. Морской бой, море. Слушай, а не махнуть ли нам туда, скоро "бархатный" сезон.

– "Бархатный сентябрь – это Сочи, есть такое терпкое вино", – пропела Катя.

– О нет, нет, – расхохотался Артур, сильный, загорелый.

"Боже, как я люблю его", – внезапно подумала Катя.

– Только не Сочи, я знаю кое-что получше: белоснежный дворец, "львиную террасу", гималайские кедры. Что ты молчишь? – Он подхватил ее на руки и закружил по комнате.

– А что я могу сказать? – Катя смотрела ему в глаза. – Ведь ты просто маг и телепат, ты же угадал мое самое заветное желание!

Автор убедительно просит не искать каких-либо аналогий и совпадений в сегодняшней жизни. Все герои являются исключительно продуктом его грез и воображения. Все, кроме одного – Вольфа Мессинга. Впрочем, волшебники всегда были более яркими и живыми персонажами, нежели бледная действительность, породившая их.

Content

Красавина Екатерина
Смерть под занавес

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16