Практически счастливый человек

РАКУРСЫ

Шесть историй из современной жизни

Из письма Николая Васильевича Гоголя Михаилу Петровичу Погодину от 1 июня 1847 года:

«Мне кажется, что тягостнее всех страданий страдания, происходящие от взаимных недоразумений, а эти страдания теперь стали решительно повсеместны. ‹…› Только и слышишь теперь, как скорбно кричит человек: «Меня не понимают». О! Как страшно теперь произносить суд над каким бы то ни было человеком, не опустившись в самую глубину его души».

Живая очередь

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ч е л о в е к  с  а в о с ь к о й,  м у ж.

Ж е н а.

Ж е н щ и н а.

С т а р и к.

П а р е н ь.

П о д р у г а.

Городская пристань. Лето. Жара. Будочка с окошком — касса. У окошка небольшая очередь: П а р е н ь  лет двадцати пяти, крепко сбитый, плотный, «купчик» по типу, боек на язык, нагловат, естественно, при транзисторе и при  П о д р у г е; Подруга — пышная, яркая, движения с ленцой — сидит на скамейке, покачивает босоножкой, держащейся на большом пальце; Ж е н щ и н а  лет пятидесяти — главная ее особенность в том, что говорит она быстро, громко и каждую фразу повторяет дважды — по-видимому, для убедительности, — и  С т а р и к, худощавый, с саркастическими скобками морщин в уголках губ; Парень со своей спутницей, Женщина и Старик — типичные персонажи любой очереди. Подходит  Ч е л о в е к  лет сорока пяти — инженер, учитель, что-нибудь такое; в руках у него капроновая авоська, в которой болтаются две аптечного вида коробки.

Ч е л о в е к  с  а в о с ь к о й (полувопросительно). Все еще не дают? Зря торопился, в такую жару торопиться… (Становится рядом с очередью.)

П а р е н ь. А что-то я вас не видел!..

Ч е л о в е к  с  а в о с ь к о й (вежливо, стараясь непринужденно). Я отходил. Я же предупреждал, мне нужно было в аптеку.

П а р е н ь. Да? А еще чего расскажете? В аптеку. Тоже мне, Евгений Онегин!

П о д р у г а (покачивая босоножкой, разнеженно). Да ну, Валька, чего ты…

Ч е л о в е к  с  а в о с ь к о й (сдерживаясь). Не Евгений Онегин, но вот товарищ и гражданка меня видели.

Женщина молчит. Старик опускает книгу, смотрит на Человека с авоськой, но тоже ничего не говорит. Человек с авоськой пытается встать в колонну, но ему неудобно оттолкнуть Женщину.

Включается динамик.

Голос кассирши из динамика: «Кто там последний? Скажите, чтоб не занимали. На ближайшую «ракету» осталось шесть билетов».

Ж е н щ и н а (Старику). Вы сколько?

С т а р и к. Три.

Ч е л о в е к  с  а в о с ь к о й. А я два.

Ж е н щ и н а (резко, переходя на крик). А вас не спрашивают. Два или двадцать два! Вы вообще не стояли, вообще не стояли, явились неизвестно откуда!

П а р е н ь. Я и говорю — дамкой хочет.

Ж е н щ и н а. Вот где вы были? Где вы были, пока мы тут жарились?

Ч е л о в е к  с  а в о с ь к о й. Я же говорил: в аптеке. Если требуются вещественные доказательства — вот, купил кукурузные рыльца.

П о д р у г а (хмыкнула, удивившись слову). Рыльца!..

П а р е н ь. Хари. Физиомордии.

Ж е н щ и н а. Становитесь вот за молодым человеком! В порядке живой очереди, понятно? В порядке живой очереди.

Ч е л о в е к  с  а в о с ь к о й (пытается отделаться шуткой). Конечно, понятно, что живой, мертвая очередь — это что-то страшненькое, в гоголевском духе…

Ж е н щ и н а (теперь она смертельный враг Человеку с авоськой). А вы не острите, понятно? Не острите. Подумаешь, культуру свою показывает. Мы тоже Гоголя знаем. А очередь все равно — живая. Уберите плечо. Уберите плечо. (Старается выдавить Человека с авоськой из очереди.)

С т а р и к. Ну, Гоголя знать — это еще не большая культура. Это сейчас в средней школе проходят…

П а р е н ь. Слушай, авоська, не пробуждай во мне нечто полосатое!..

П о д р у г а (подошла к нему, включила транзистор, лениво подтанцовывает). Да ну, Валь, не вяжись…

Ч е л о в е к  с  а в о с ь к о й (сдерживается). Такие резкие движения и столько эмоций — в такую жару… Не стоит. Вот товарищ (указывает на Старика) помнит: я стоял.

С т а р и к (оторвался от книги). Я могу засвидетельствовать одно: вы возникли на мгновение и исчезли. Как сон, как утренний туман. А теперь принято, знаете ли, выстаивать. Такой порядок.

Ж е н щ и н а. Вот именно, порядок. Я же и говорю — порядок!

П а р е н ь. Видно, придется на него калории потратить. (Снял транзистор, передал Подруге.)

П о д р у г а (крутит рычажок транзистора, усиливая громкость). Валя, ты не очень, а?..

Ч е л о в е к  с  а в о с ь к о й (Женщине). Не выдавливайте меня. Я не тюбик с пастой. И вообще — не испытываю удовольствие от контакта с вами.

Ж е н щ и н а (негодующе). «Контакта»!.. Такое слово женщине!.. Что вы имеете в виду?

С т а р и к. Это теперь у них принято. Современное, беспардонное хамство.

П а р е н ь. Па-сторонис-сь! (Положил руку на плечо Человека с авоськой.)

Ч е л о в е к  с  а в о с ь к о й (свирепея). Руки!

П о д р у г а (неясно, кого она осуждает). И чего, господи… Не за хлебом же… (Включила транзистор на полную громкость.)

П а р е н ь. Вали отсюда! }

С т а р и к. Прекратите спор. Выйдите. }

Ж е н щ и н а. Выйдите! Выйдите! } Все сразу.

Ч е л о в е к  с  а в о с ь к о й (заткнув уши, выскочил из очереди). Тише! Заткните вы свою подлую шарманку! Кретины. (В изнеможении сел на скамейку.)

П о д р у г а (выключила транзистор, то ли сочувственно, то ли обличает). Психичка.

Ж е н щ и н а. В газету бы на вас. В газету.

С т а р и к. А они, нынешние, даже этого не боятся. Он же абсолютно убежден, что прав. Вот что самое страшное.

П а р е н ь. Иди гуляй. А то еще ночью приснишься.

П о д р у г а (и опять непонятно, восхищена она или недовольна). Ой, Валька, ну ты прямо…

Получают билеты, уходят. Человек с авоськой неподвижно сидит на скамейке. Появляется его  Ж е н а, — женщина лет сорока, одетая для прогулки: брюки, блузка, сумка «для пикников». Удивленно смотрит на Человека с авоськой.

Ж е н а (с воскресным предпрогулочным оживлением). Фантастическая жара, субтропики!.. (Села рядом с Мужем, пригляделась.) А ты что — такой? Взял билеты?

М у ж. Нет.

Ж е н а (удивленно, но спокойно). Ничего не понимаю. Мы же договорились…

М у ж. Все очень просто. Я занял очередь, пошел в аптеку, купил эти твои дефицитные кукурузные рыльца, а когда вернулся…

Ж е н а. Билеты кончились?

М у ж. Нет. Меня не пустили в так называемую живую очередь.

Ж е н а. Как это понимать? Остро́та?

М у ж. Нет. Голая правда.

Ж е н а. Ты что — всем этим доволен?

М у ж. Просто принимаю как факт.

Ж е н а (с подчеркнутым самообладанием). Я с семи на ногах, еле договорилась с мамой, чтобы посидела с Вадимом, оставила им обед, наготовила нам бутербродов, и все в спешке, чтоб успеть на эту «ракету», добиралась сюда на двух автобусах, и все переполнено, и такая жара!.. Что будем делать?

М у ж. Не знаю. Подышим речным воздухом и пойдем домой.

Ж е н а (почти не обращаясь к Мужу). Да, это, конечно, решение проблемы. Всю неделю ждала этой прогулки, так хотелось отдохнуть, хоть немного отойти от работы, от быта… Хоть немного отвлечься… Так же с ума можно сойти. Нигде не бываем, ничего не видим, в кино выбраться — событие, ЦКБ — магазины — дом, дом — ЦКБ — магазины. Я в конце концов рехнусь!

М у ж (вскочил, яростно). Я рехнусь, понимаешь, я! Я уже рехнулся!

Ж е н а (испуганно — такой реакции она не ожидала). Что с тобой? Не поедем — ну и не поедем. Ты себя плохо почувствовал?

М у ж. Нет.

Ж е н а. Погоди. Объясни, в чем дело. Я же все-таки заинтересованное лицо. Расскажи. Увидишь, тебе самому станет легче.

М у ж. Мне и так легко.

Ж е н а. Не надо. Не надо этого раздражения, иронии, и «ракеты» никакой не надо. Пойдем побродим по городу, пообедаем где-нибудь…

М у ж (снова сел). Этого даже не расскажешь. Настолько все глупо и унизительно. Потерял всякий самоконтроль. Орал какие-то дикие слова…

Ж е н а. Какие — дикие слова? Что именно?

М у ж. Какая разница!.. И знаешь, что самое унизительное? Вот я сейчас подумал. Ну, как тебе объяснить? Я, так называемый интеллигентный человек, посещаю Филармонию, слушаю Моцарта, Баха, подписался на Гете, и вдруг из-за каких-то жалких билетов…

Ж е н а. Ничего тут унизительного. Просто переутомился за неделю. И такая жара.

М у ж. Но я почувствовал: еще немного, и я на них брошусь с кулаками. Я их ненавидел как самых лютых врагов. А сейчас мне до такой степени противно… А их даже жалко как-то, честное слово… Что ты молчишь?

Ж е н а. Так, молчу… (Медленно.) Разумеется, не надо было кричать. Надо было просто сказать. Но так, чтобы они послушались. Есть люди, которые умеют так говорить. Нужна уверенность. Уверенность и самообладание.

М у ж. Может, еще надо было помахать читательским билетом Библиотеки Академии наук?

Ж е н а (помолчав). Знаешь, поехали домой. На двух автобусах. Мне тоже отчего-то так скверно стало…

М у ж. Отчего?

Ж е н а. Так. Я, разумеется, сочувствую тебе, и все такое… но… Я как-то не понимаю твоих реакций. Вот тебе уже их жалко. Но они все-таки поехали на этой несчастной «ракете», а мы — нет. Это частный случай, эпизод, я понимаю. Но ведь так — во всем.

М у ж. В чем — во всем?

Ж е н а. Во всем. Всю жизнь. (Помедлила, но все-таки решила договорить до конца.) Понимаешь, меня пугает твоя беззащитность. Неспособность постоять за себя самого, за меня… Ты всегда уступаешь, сдаешься. И для всех своих победителей всегда готов найти смягчающие обстоятельства. Все это безнадежно.

М у ж. Что ты имеешь в виду? Тот знаменитый разговор с Кондрашиным?

Ж е н а. Хотя бы.

М у ж. Пять лет назад?

Ж е н а. Ну и что?

М у ж. Неужели ты думаешь, что если бы я говорил тогда иначе, другим тоном, ну, не знаю — с другим выражением лица, — то теперь ходил бы в победителях?

Ж е н а. Не сомневаюсь!

М у ж. Доцентское звание, любимая тема, печатные труды?

Ж е н а. Да, то, что ты можешь и чего действительно заслуживаешь. И что не получил.

М у ж. Но есть же объективные обстоятельства!..

Ж е н а. Нет никаких объективных обстоятельств. Ты, оказывается, до сих пор этого не понял. Все решают детали, мелочи. Интонация, выражение лица. Если бы сейчас ты говорил твердо, властно, спокойно… и тогда, с Кондрашиным… (Махнула рукой.)

М у ж. Да. Много же ты на меня накопила.

Ж е н а. Ничего я не накопила. Но нам не двадцать лет.

М у ж. Разумеется, не двадцать.

Ж е н а. Пожалуйста, не обижайся, только этого недоставало, это уже самое глупое.

М у ж. А чего мне обижаться… Нам действительно уже не двадцать. (Посидели молча, отчужденно, глядя на реку.)

М у ж (как всегда, идя на сближение первым). Как-то легче стало дышать, правда?

Ж е н а (отсутствующе). Правда.

М у ж. В сущности, здесь неплохо. Так вот посидеть.

Ж е н а. Неплохо.

М у ж. Никуда не торопиться. Последние годы у меня все время такое ощущение, что вот — не успею, не догоню, упущу. Даже из-за пустяков. Пожалуй, больше всего из-за пустяков. Понимаешь?

Ж е н а. Понимаю. (Глубоко втянула воздух.) Действительно, как-то легче дышать. (Огляделась.) С реки тянет, и солнце как будто поубавилось…

М у ж. Облаками прикрылось. Видишь — перистые облака.

Ж е н а. Перистые?

М у ж. Помнишь, в школе проходили: кучевые и перистые. И расположились почти точно по кругу.

Ж е н а. Это называется ореол божьей матери.

М у ж. Откуда ты знаешь?

Ж е н а. Елена Николаевна рассказывала. Помнишь, на даче. В Ораниенбауме. Старушка из бывших.

М у ж (берет ее руку, прижимает к своей щеке). Не сердись на меня, ладно? Что все у нас так получилось.

Ж е н а. Я не сержусь.

Голос кассирши из динамика: «В одиннадцать ноль-ноль отправляется дополнительная «ракета». Продажа билетов будет производиться за пятнадцать минут до отправления».

М у ж. Ну и пускай себе отправляется. Я больше стоять не буду. А мы как решили, так и сделаем. Побродим, действительно, по городу… Пошли, пошли!..

С пристани доносится какая-то танцевальная музыка — из той, что набила оскомину, но действует безотказно. Он берет ее за руку, они делают несколько танцевальных движений.

(С неловкой лихостью.) Может, нам все-таки двадцать?

Ж е н а (с улыбкой). Не уверена.

М у ж. Идем. Пофланируем — без всякого плана, ничем себя не связывая, потом посидим в ресторанчике…

Ж е н а. В каком?

М у ж. Мало ли их там!.. В «Олене», в «Медведе», в «Охотничьем домике» — помнишь, мы видели рекламу?

Ж е н а. Десятиклассник сорокалетний. Что ты, не знаешь, что такое ресторан в воскресенье летом?

М у ж (выпустив ее руку, немного досадливо). Знаю, ну и что?

Ж е н а (отрезвляюще). Начать с того, что мы туда не попадем. Город набит интуристами, экскурсантами. А если даже попадем…

М у ж. То?

Ж е н а (уже с явной досадой). То меня заранее охватывает ужас при одной мысли, как мы будем сидеть три часа, ждать сначала первого, потом второго, потом компота, потом — чтобы расплатиться, а ты будешь злиться и стесняться позвать официанта… И потом, я оделась не для ресторана.

М у ж. Это так важно?

Ж е н а. Очень.

М у ж. Все-таки что же будем делать?

Ж е н а. Не знаю.

Пауза.

М у ж. Хорошо. Поедем на дополнительной «ракете».

К окошечку кассы подходит  С т а р и к, он очень похож на Старика из той очереди, но это другой старик.

Ж е н а. Если ехать, надо взять билеты.

М у ж. Сейчас возьму.

Ж е н а. А я пока сбегаю в аптеку, возьму еще хоть три пачки этих рылец. Две пачки — это же ничто. На десять дней. А при моей печени они — единственное спасение. Кончатся — рыскай опять по всему городу.

М у ж. Ну, пойди возьми еще три пачки.

Ж е н а. Не сердись. Мне же это действительно необходимо. (Ушла.)

М у ж (подошел к Старику). Вы на дополнительную?

С т а р и к. Имеется такое поползновение.

Подходит  Ж е н щ и н а  лет пятидесяти, потом крепко сбитый  П а р е н ь  с транзистором и яркой  П о д р у г о й.

Ж е н щ и н а. Вы за билетами? Да? За билетами на «ракету»?

М у ж. За ними.

Ж е н щ и н а. Я за вами буду держаться.

П а р е н ь. Кто последний? Или все — крайние? (Стал в очередь.)

Подруга села на скамейку.

П о д р у г а. Ой, Ташкент какой… (Покачивает босоножкой на большом пальце.)

М у ж (вдруг спохватился). Черт, она же денег не взяла на эти рыльца… (К очереди.) Товарищи, мне нужно отойти на несколько минут в аптеку, это рядом, вы скажете, что я занимал?

С т а р и к. О чем речь!..

Ж е н щ и н а. Скажем, само собой, скажем…

П а р е н ь. Считайте, что навечно в нашем строю.

П о д р у г а. Ой, да господи!..

М у ж (отошел, потом оглянулся). Так не забудете, что я стоял?

С т а р и к. Не сомневайтесь. }

Ж е н щ и н а. Ну, ясно. }

П а р е н ь. Железненько. } В одно время.

Человек с авоськой ушел.

Г о л о с  к а с с и р ш и  и з  д и н а м и к а. Товарищи, места на дополнительную «ракету» закупила экскурсия спортивных работников из города Бряхимова. В продажу поступит не более шести билетов. Предупредите там, кто последний.

Грянула музыка из репродуктора, медленно гаснет свет.

Постепенно музыка становится негромкой, домашней — и вот мы уже в небольшом городке, возможно райцентре.

И начинается вторая история.

Разговор на производственную тему

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Н и к о л а й  И в а н о в и ч.

В о л о д я.

Гостиничный номер на двоих. Стандартная обстановка. На одной из коек поверх казенного серого одеяла лежит  П о ж и л о й  человек в тренировочном костюме. Рука свесилась с кровати, и непонятно, спит он или просто задумался. На полу возле кровати лежит книга. Чуть слышная музыка из беленького пластмассового — такие во всех двухместных номерах — приемничка, ее мы и слышали в темноте. Стук в дверь. Пожилой не пошевелился. Дверь приоткрывается, входит  М о л о д о й  человек с чемоданом, огляделся; стараясь не шуметь, подошел к свободной койке, поставил около нее чемодан, снял пальто, повесил. Подумал — и из деликатности совсем выключил приемник. И тут пожилой зашевелился.

М о л о д о й. Здравствуйте. Вы извините, я не поздоровался, я думал — вы спите.

П о ж и л о й (глуховато). Добрый вечер.

М о л о д о й. Видимо, в моем распоряжении эта тумбочка? (Кивает на тумбочку и, не дожидаясь ответа, продолжает возбужденно.) А тепло, батареи горячие. Как, в сущности, мало человеку надо: крыша над головой, тепло — и все. Я до того заледенел, ну, думаю, налечу носом на что-нибудь твердое — расколюсь на кусочки. (Начинает устраиваться, раскладывать вещи.) Представляете, прилетел в шесть утра, специально выбирал рейс — все-таки, думаю, понедельник, рань такая, легче будет с гостиницей. Черта с два легче. Не город, а всесоюзный центр слетов, симпозиумов, конференций и прочих мероприятий. В «Спутнике» — мелиораторы, забронировано, в «Центральной» — молодые прозаики; ладно, рванул за город в мотель, ну, думаю, там-то уж… Весь мотель пустой, говорят — ждем штангистов, завтра соревнования… Спасибо, что еще подсказали: попробуйте, говорят, на речном вокзале. А вы давно здесь?

П о ж и л о й (улыбаясь, выслушал речь соседа). Въехал два часа назад.

М о л о д о й. По броне?

П о ж и л о й. Нет. Прошел тот же маршрут. Кроме мотеля.

М о л о д о й. А подписку с вас взяли?

П о ж и л о й. О выезде по первому требованию? Взяли.

М о л о д о й (все еще полон возбуждения). Да я бы любую дал подписку! Говорю им — хотите, напишу: «В случае моей смерти прошу администрацию ни в чем не винить?»

Пожилой засмеялся.

Простите, а вы уже ужинали? Может, чайку попьем?

П о ж и л о й. С удовольствием. В чайнике есть вода, включите.

Молодой включил чайник, подошел к телефону.

М о л о д о й. Я закажу разговор с домом, не возражаете?.. Даже не телеграфировал, думал, пока не устроился, чего зря… (В трубку.) Алло. Мне Ленинград, пожалуйста. Из гостиницы «Речной вокзал». Номер в Ленинграде — двести пятнадцать — девяносто — сорок семь, кто подойдет.

Пока он говорит, Пожилой поднял книгу, стал перелистывать.

Простите, а что это у вас?..

Пожилой показал обложку.

Здесь покупали?

П о ж и л о й. Да.

М о л о д о й. И я схватил. (Достал из чемодана такую же книжку, демонстрирует.) Я в командировках всегда обшариваю местные книжные магазины. Все-таки на периферии как-то… Вот у нас вы такую не достанете, гарантирую… Во-первых, из серии, во-вторых, классика. Хотя, вот я пока ехал в мотель, читал в автобусе: больше для шкафа книга, чем для души. Язык какой-то доисторический, и рифма хромает. Вот смотрите. (Читает, спотыкаясь.)

Да вопль твой, эвоа! (Недоуменно.)

Эвоа! — ужасный.

Вдали мешаясь с воем псов,

Лиет повсюду гулы страшны,

А сластолюбию любовь.

Что значит — непонятно. И рифма какая: «ужасный» — «страшны». Это же по современным эталонам — очень низкий уровень. Сейчас средние поэты пишут техничнее.

П о ж и л о й. Нет, я, пожалуй, с вами не соглашусь. Я тут лежал, читал… Есть очень… (Читает.)

Река времен в своем стремленье

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей…

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

М о л о д о й (не знает, что сказать). Да, ну это, конечно… Другое дело… Выше уровень… (Наливает чай в два стакана.) Пожалуйста, присаживайтесь. Вот еще нан азербайджанский какой-то купил, вроде съедобный. Берите.

Пожилой с усилием садится на кровать, берет стакан, помешивает.

П о ж и л о й. Спасибо вам. Милый вы человек.

М о л о д о й (смущенно). Да ну, что вы… Мелочь такая — чай, подумаешь…

П о ж и л о й. А мне, знаете, до вашего прихода как раз так скверно сделалось… Стенокардия. Может, и похуже что в этот раз, не знаю. Ну, думаю, пришла за тобой, Николай Иванович. И нашла момент — в командировке, в гостинице, жене хлопоты, если что. Ехать надо. А у нее — тоже сердце. И вдруг вы входите, говорите что-то — я-то, простите, и не разобрал толком, — думаю, повезло, лицо молодое, симпатичное, все-таки не на стену смотреть в последнюю минуту… Говорят, не так уж важно, как помереть, а я вот сейчас понял — нет. Важно.

М о л о д о й (немного растерян и полон сочувствия). Так давайте я сейчас вызову неотложку!..

П о ж и л о й. Нет-нет, не беспокойтесь. Ложная была тревога, отпустило.

М о л о д о й. Что же вы сразу дежурной не дали знать?

П о ж и л о й. А что дежурная?.. Я в первое время, когда стало сердечко пошаливать, чуть что — врача, укол… А теперь привык. Это, знаете, как артобстрел. Сначала думаешь: любой снаряд — для тебя персонально, а потом… (Махнул рукой.) Нан азербайджанский-то вкусный ваш. Пейте, пейте спокойно, сейчас все в порядке. Вы, естественно, в командировку?

М о л о д о й. Да. Я второй год после института — можно сказать, молодой специалист, на меня и валят все командировки подряд, ну, я, в общем, доволен, все-таки посмотреть матушку-Россию. Одно только — эти гостиницы. Бич. У меня даже теперь комплекс: вот в Ленинграде иду домой в особо плохую погоду, знаете, питерскую, с дождичком и ветерком, и думаю: бедные командировочные, мечутся, ищут, где приютиться, а я иду себе домой, спокойненько — отдельная квартирка, мама… Раньше у меня этих мыслей и близко не было.

П о ж и л о й. Вот раньше в церкви служили за странствующих и путешествующих. За нас, стало быть, за командировочных.

М о л о д о й (засмеялся). А ведь действительно… Вот скажешь «командировочный» — ну и что? А «странствующий» и «путешествующий» — это уже… звучит.

П о ж и л о й (шутливо поднял стакан с чаем). За странствующих и путешествующих. (Чокнулся.) Вы в какую организацию?

М о л о д о й. В Трест пятнадцать.

П о ж и л о й. Вот и я в Трест пятнадцать.

М о л о д о й. А вы по какому вопросу?

П о ж и л о й. По строительству комбината. Проектируем мы для них, весь генплан на нас. Позвонили в пятницу — срочно вылетайте.

М о л о д о й (живо вскочив). Это ж подумать только, как судьба сводит! Мы же с вами по одному делу. Мы для них тоже проектируем. Котельную. На вас генплан, а на нас — котельная.

П о ж и л о й (протягивает руку). Гашутин Николай Иванович.

М о л о д о й (жмет). Очень приятно. Володя Шитиков.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Вот, значит, кто наш главный злодей — Володя Шитиков.

В о л о д я. Ситуация конфликтная, куда тут денешься…

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Из-за этой вашей котельной такой сыр-бор!..

В о л о д я. Да знаете, скорее не столько из-за котельной, сколько из-за того, что мы с вами не скоординировались вовремя. Нам трест выделил место, а потом сам же к нам с претензиями: а с генпроектировщиками согласовали? А вдруг вы плюхнули эту котельную в пожарный водоем? Или посадили на крышу управления? Ну, наш шеф тоже, конечно, мог бы вовремя подать голос, запросить вас…

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Да уж мог бы. Должен разбираться, раз шеф.

В о л о д я. Теперь уж мне придется разбираться. Спецзадание. Как он выразился, проверка на прочность.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Ну, выдержите, даст бог!..

В о л о д я (глотнул чаю, решился). Николай Иванович!..

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Ау.

В о л о д я. Николай Иванович, а может, прямо сейчас и посмотрим?

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Да какой смысл? Вот приедем завтра в трест, там и посмотрим.

В о л о д я. Нет, правда, Николай Иванович, а давайте глянем, а? Одна же секунда. У меня и чертеж с собой… (Вывалил содержимое портфеля на кровать.) Где же он?.. Есть, обнаружен. (Достал чертеж, смотрит.) По-моему, вообще-то правильно…

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Тем более чего торопиться…

В о л о д я. Вы одним глазом.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Лучше уж завтра двумя… Четырьмя — очки надену…

В о л о д я. Николай Иванович. Раз — и все.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. В спешке, Володя, всегда все криво выходит.

В о л о д я. Давайте, Николай Иванович. Вам что, а у меня с души — серый камень в сто пудов.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Ну, если серый камень в сто пудов… (Надел очки, достал какой-то чертеж из своего чемодана, смотрит.)

В о л о д я (нетерпеливо). Ну, как, подходяще?

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Сейчас сообразим… Да. Место ваше — верно, что неудачное…

В о л о д я (упавшим голосом). Чем — неудачное?

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Вот смотрите сами. Водопровод у вас здесь, подземки много… Вот бы вам куда, смотрите, какое местечко аккуратное, и вы никому не помешаете, и вам никто не помешает…

В о л о д я (помрачнел). Я все-таки не понимаю, почему нельзя оставить где было?

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Да видите, нам подземки сколько передвигать, работа лишняя, а зачем, когда вам и так есть где поселиться. И со всеми удобствами.

В о л о д я. Мы же чертежей напекли вагон…

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Кто же виноват, Володя?..

В о л о д я. Не знаю… (Встал, прошелся.) Я буду виноват, известно кто.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Вы-то при чем? Я вам все напишу, обосную, почему нельзя, где лучше…

В о л о д я (вконец расстроенный). Ну, напишете, а мне шеф все равно скажет: вот, опять не сумел убедить, доказать, поставить на своем… Он мне перед отъездом спустил ЦУ: держаться гранитно. А у меня и так репутация — мягкий человек.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Ну, это еще не самая плохая репутация…

В о л о д я. Не дай бог. У меня уже третья командировка такая завальная. Главное, по технике всегда полное благополучие, а как дойдет до согласования — все, конфликтная ситуация, и меня — на обе лопатки.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч (вздохнул). Ладно, поговорим еще в тресте…

В о л о д я. Что трест. Трест — как вы скажете, так и сделает.

Оба помолчали, но как-то неуютно.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Еще по стаканчику?

В о л о д я. Нет, спасибо.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч (взял книгу, полистал). А вот еще. Тоже мне понравилось. (Читает.)

Блажен, кто менее зависит от людей,

Свободен от долгов и от хлопот приказных,

Не ищет при дворе ни злата, ни честей

И чужд сует разнообразных.

Как вам, Володя?

В о л о д я (вскочил, зол до предела и сам не слышит, что говорит). Да что вы меня стихами?.. Что я вам, ребенок? По-вашему, я еще должен притворяться, что все прелестно, всем доволен, стихи ваши допотопные обсуждать? Для меня это знаете как серьезно. Начало жизни, все зависит от того, как сложится. У вас формальная правота: стали на принцип — и все, а у меня… Мне шеф и так уж сказал, что в эпоху НТР не видит перспективы роста для специалиста без выраженных волевых качеств. И что никакие знания не спасут, если нет хватки.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Хорошо говорит ваш шеф. Так раз он такой развитой, что же не согласовал-то с нами вовремя?

В о л о д я. Не знаю почему.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Вот вы его и спросите.

В о л о д я. Вы что — издеваетесь надо мной? Я буду его спрашивать.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. А знаете, Володя, действует иногда. Бывает, спросишь — глядишь, он и перестал рассуждать о перспективах роста в эпоху НТР и что важнее — знания или хватка…

В о л о д я (бросил на кровать пиджак, достал из чемодана пуловер, натянул; хмуро, но спокойно). Я ухожу. Пойду на танцы в ДК, тут, напротив. И вообще мне здесь делать нечего. Возьму билет и завтра утром улечу. Пускай что хочет, то и делает, хоть увольняет. (Пошел к двери.)

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Володя!..

В о л о д я (обернулся). Что?

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Дайте-ка ваш чертеж.

В о л о д я. Чертеж?

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Ну, да, чертеж.

В о л о д я. Пожалуйста.

Николай Иванович посмотрел, взял ручку, повертел чертеж, улыбнулся.

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Я когда работал на заводе, у нас был контрольный мастер, не шибко грамотный мужик. Бывало, возьмет проверять чертеж — и обязательно почему-то вверх тормашками. Старик уж был, неудобно, скажешь ему со всей деликатностью: «Вы вот так поверните, так виднее». А он: «Не мешай. Я привык по-своему». Очки с носа спустит, дужкой за губу зацепит и любуется. (Показал, как делал мастер, потом надел очки, взял ручку и что-то написал на чертеже. Протянул чертеж Володе.)

В о л о д я (посмотрел). Вы решили согласовать?..

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. Да. Придумаем что-нибудь, перенесем подземку… Это же на бумаге еще, не в земле. Внесу ревизию.

В о л о д я (растерянно). У нас за ревизии бьют…

Н и к о л а й  И в а н о в и ч. У нас тоже. Ничего, у меня их давно не было. (Ложится на кровать.)

В о л о д я (так же растерянно). Ну, спасибо… Спасибо большое… Это для нас, конечно, очень важно… В смысле, для меня… И вообще для фирмы… Ну, может, вам не так уж и много переделывать… (Положил чертеж на стол, постоял в неловкой паузе.) Пожалуй, все-таки схожу в ДК — настроился, и все равно делать нечего… (Вышел и сразу вернулся.) Николай Иванович, вы меня извините. Я в общем-то, не прав, конечно. Погорячился. Но, понимаете, так противно, когда тебя по делу и не по делу… И прилепят ярлык, а потом ходи с ним. У меня тут было в январе, недавно… Утром бегу на работу, вышел из метро, мне еще в автобусе — три остановки, гололедица, скользко, вижу — на тротуаре сидит пожилая женщина и плачет. Я, естественно, к ней, помог встать. «Ну, что вы плачете, говорю, ушиблись?» — «Да не так ушиблась, говорит, как обидно: бегут мимо мужчины, и хоть бы кто помог». Ясно, все торопятся на работу, час пик. Я, конечно, проводил ее до самой двери под руку. Ну, само собой, опоздал на двадцать минут. Так что было!.. Вхожу в вестибюль, а там прожектористы, — такое везенье! Естественно — щелк! И в «Прожектор» попал, фото вывесили, а уж шеф!.. Я ему про эту женщину, а он улыбается, знаете, с таким сарказмом… (Сел на кровать, вздохнул.) У нас теперь в отделе так и острят, если кто опоздал: «Значит, пожилой женщине помог». Вот я и решил — хватит.

Телефонный звонок.

(Вскочил, берет трубку.) Ленинград? Заказывал. Мама? Ага, это я. Ну, в общем, все нормально. (Без подъема.) В гостинице устроился. И по работе все будет нормально. Будет доволен шеф. Ага, ну ты не беспокойся особо. Целую. (Повесил трубку.) Николай Иванович… (Тише.) Заснул? (Вдруг испугался, подошел к кровати, шепотом.) Николай Иванович, вы спите?.. Вы слышите меня?..

Затемнение — и в темноте звучит старательно выговариваемая английская фраза, потом другая.

Прекрасная современная квартира — наверное, двухэтажная.

Столичный город.

И начинается история третья.

Смерть Барона

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А л е к с е й  Л у к и ч  В е к ш и н.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а  В е к ш и н а.

Л и з а  В е к ш и н а.

Л у к а ш а  В е к ш и н.

Л и з а  сидит в кресле-качалке, на коленях у нее «Грундиг», она наговаривает в микрофон английские фразы, их-то мы и слышали… Лизе лет шестнадцать, она спортивна, подтянута, светлые прямые волосы перехвачены индейской бисерной повязкой.

Вошел  Л у к а ш а, парень лет двадцати, в несоответствии с возрастом явно безразличный к тому, что на нем надето и какое он производит впечатление. Рассеянно пошарил глазами по комнате.

Л у к а ш а. Лизхен, а где Барон?

Л и з а. Не знаю. Бродит где-то.

Л у к а ш а. С кем?

Л и з а (не отвечая брату, в микрофон). Ай хэв бин плэин тэннис синс ай воз эйт.

Л у к а ш а. Готовишься к Уимблдону?

Лиза постучала по деревянной ручке кресла.

Пойду во двор пошукаю…

Л и з а. В шесть мы всем кланом званы к Борташевичам на дачу. Прифасонься малость.

Л у к а ш а. А чего там делать?

Л и з а. Они покончили с цветоводческой манией, оборудовали на этом месте корт и хотят погордиться. Мы приглашены на открытие.

Л у к а ш а (с неожиданной энергией). Без меня.

Л и з а. Ваши основания?

Л у к а ш а. Надоели их допросы с пристрастием на тему: где я, что я и какие перспективы.

Л и з а (равнодушно, вскользь). Говори — блестящие.

Л у к а ш а. Надоело врать.

Л и з а. Говори правду. «Тети и дяди, меня отчислили со второго курса физмата за академическую неуспеваемость, то есть неспособность к наукам. Тружусь монтером на АТС».

Л у к а ш а (кружит по комнате). Кстати, меня свободно могут вызвать к тем же Борташевичам. Они в моем секторе. Заговорят свой телефон до бесчувствия… Что прикажешь — отпихиваться от наряда?

Л и з а. Ай эм э скул гёрл. (С тем едким безразличием, которое, она знает, так задевает брата.) Если ты сам ни на что не способен, будь благодарен маме. Она, по крайней мере, создала пристойную легенду. Щадя твое самолюбие. Которого, впрочем, нет.

Л у к а ш а. Ну, это она не мое самолюбие щадила. Фамильное. Одно дело — сын бездарь, вылетел за хвосты, монтер АТС. Другое — перерос уровень преподавания, ушел по своей воле на перспективную тему, в сверхсовременную лабораторию, к самому Сидельникову. Две большие разницы.

Л и з а. Не мешай мне работать.

Л у к а ш а. Это не работа.

Л и з а. А что?

Л у к а ш а. Реклама: «Юная теннисистка отвечала на вопросы корреспондента на безупречном английском языке». Творишь подходящий образ. Для будущей великой карьеры.

Л и з а (помахала рукой, как будто отгоняя воздух от лица). По-моему, от тебя опять веет спиртным.

Л у к а ш а. Правильно. Зашел в низок и принял сто грамм.

Л и з а. Классический русский способ залить горе?

Л у к а ш а. У меня нет горя.

Л и з а. Что же тебе не дает покоя моя карьера?

Входит  Т а т ь я н а  А н д р е е в н а  В е к ш и н а, женщина лет сорока пяти, напряженно следящая и за собой, и за модой, и за домом, и за культурной жизнью, и от этого напряжения всегда немного усталая.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а (с искусственной непринужденностью). Отпрыски, у вас что, — очередная братоубийственная война?

Л и з а. Ай хэв дрымд ту плэй эт Уимблдон.

Л у к а ш а (хмуро). Барон куда-то делся.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. А я смотрю, действительно никто меня не встречает… Никто не рад…

Л у к а ш а. Дождетесь, угодит под колеса. (Вышел.)

Л и з а. Из всего трагедия. Всю жизнь гуляет один, и ничего, жив!..

Татьяна Андреевна подошла к дочери, тронула ее плечо.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Лиза… Я видела эту женщину.

Лиза выключила «Грундиг». Мать и дочь говорят негромко, озабоченно.

Л и з а. Очень красивая?

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Как тебе сказать…

Л и з а. Так и скажи. Вид — товарный?

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Ты знаешь, очень странная вещь…

Л и з а. Чем — странная?

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Страшно похожа на меня.

Л и з а (чуть досадливо). Мама. В каком смысле похожа?

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Да чисто внешне. Я в двадцать три года, когда мы с папой поженились. Мои волосы, глаза, весь стиль. И причесывается, как я тогда…

Л и з а. Ну и что — тебе от этого легче?

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Не легче… Просто — понятнее. Я, когда ехала домой, все думала: в сущности, он ищет меня. Все ту же меня… Не такую, конечно, как сейчас, а прежнюю… Думает, что уходит от меня, — а уходит ко мне же…

Л и з а (раздраженно вскочила, зааплодировала). Браво, мама! Ты создаешь еще одну прекрасную легенду.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Лиза, мне не нравится это ваше словечко. Это не легенда. Это чистая правда.

Л и з а. Нет, мама. Это легенда. Версия для широкой публики. Теперь, даже если папа нас бросит, все красиво. Не то что мы ему осточертели, нет семьи, а просто захотел человек вернуться в страну своей молодости!.. От тебя к тебе же. Только я бы на твоем месте что-то предприняла…

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Что предприняла? Это в шестнадцать кажется, что в таких случаях можно что-то предпринять… А потом, действительно, мужчин под пятьдесят тянет еще раз вернуться, как ты говоришь, в страну молодости. Непреодолимое стремление, об этом и психологи пишут, я где-то читала…

Л и з а (снова села в качалку, хмуро, но спокойно). Наверное, ты права. Единственное, что нам осталось, это держаться. И создать какую-нибудь легенду. Вроде твоей. Это наш бесталанный Лукашечка не понимает, зачем они…

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Да, надо держаться… Хотя бы для тех же Борташевичей, чтоб не слишком сочувствовали… Кстати, пора к ним собираться.

Входит  А л е к с е й  Л у к и ч  В е к ш и н, интеллигентно-мужиковатый, с решительными интонациями. В руках у него небольшой картонный ящик, который он ставит на стол и начинает распаковывать.

А л е к с е й  Л у к и ч. А почему мне тапки не несут? Барон!

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Барон где-то шатается. Приволокнулся, наверное, за очередной красоткой. Лукаша отправился на поиски.

А л е к с е й  Л у к и ч. Опять выпустили одного? Сколько народу в доме — и хоть бы кто расщедрился погулять с собакой! Девка здоровая, балбес двадцатилетний… Я сам с ним буду ходить! Передам кому-нибудь свой курс в академии и буду выгуливать несчастную тварь!..

Л и з а (принесла тапки). Батя, гав-гав! Я за Барона. Вот тебе тапки.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а (подошла к мужу, осторожно убрала со лба прядь). Алеша, а может, тебе и не в шутку отказаться от этого курса? Хоть немножко бывать на воздухе, какая-то разрядка… У тебя совершенно замученный вид… И чуб весь выбелился… Как ты себя чувствуешь?

А л е к с е й  Л у к и ч (вывернул голову из-под ее руки). Лучше всех!..

Л и з а (понимая миротворческую тактику матери и изо всех сил ее поддерживая). Батя, а что это за чудо техники?

А л е к с е й  Л у к и ч (пока еще не оттаивая). Концентратор.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Ты не голоден? Может, перехватишь что-нибудь до Борташевичей?

А л е к с е й  Л у к и ч. Я сыт.

Л и з а. А зачем этот концентратор? Что он концентрирует?

А л е к с е й  Л у к и ч (чуть-чуть оттаивая). Это не по твоей части, Лизавета. Приставка к телефону, эдакая неодушевленность умненькая: ткнул пальцем кнопку — и соединяешься с нужным абонентом. Тридцать кнопок — стало быть, имеем возможность подключить тридцать постоянных собеседников. Натурально, самонужнейших.

Л и з а. Батя, чур, пять кнопок — мне.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. И мне пять!

А л е к с е й  Л у к и ч. Это не для светского трепа. Это для дела. У меня нет времени накручивать диск.

Л и з а. Папочка, ну, мне одну кнопочку, для моего тренера.

Входит  Л у к а ш а, рассеянно взглянул на концентратор.

А л е к с е й  Л у к и ч. Усек, что это такое?

Л у к а ш а. Усек. У нас на АТС таких еще нет.

А л е к с е й  Л у к и ч. А у нас есть. Фирма «Сименс».

Л у к а ш а. Вы знаете, по-моему, Барон и не ночевал. Я вот вспомнил: вчера я вернулся в первом часу — никакого лая… Кто его сегодня утром видел?

Молчание.

А л е к с е й  Л у к и ч (мрачно). Правильно. И на кровать ко мне утром не лез.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. А ты был в скверике?

Л у к а ш а. Всюду был…

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Вдруг действительно что-то… Я позвоню…

Л и з а. Куда?

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Ну, хоть в ветеринарную… (Набирает номер.) Алло, это ветеринарная?.. Простите, к вам не попадал случайно песик? Пудель, маленький, карликовый, шоколадный окрас?.. Не стриженый, такое лохматое чучелко?.. Да-да, голубой ошейник, импортный, с серебряной насечкой… (Слушает.) Как же так? Есть же хозяева. Мы — хозяева. Ну, не знаю… Должны были!.. (Опустила трубку, все на нее смотрят.) Ужасная история. Барона усыпили. Какой-то парень, студент, подобрал его, решил, что бездомный, хотел взять — не знаю, понес в поликлинику… Чтоб проверили, зарегистрировали. А ветеринар говорит: собака старая, зубы съедены, астма, — и сделали укол.

Молчание.

Л и з а. Только этого не хватало. Могу себе представить реакцию знакомых. Хороши хозяева: выпускали бедного старичка одного, недоглядели, погубили…

А л е к с е й  Л у к и ч. Черт знает что. Зачем вообще его брали? Зачем я его вез из ФРГ? Задурили мне голову: детям нужна собака, они от этого, понимаешь, добрее станут. Стали! Ладно, нужна — подобрали бы бездомную дворнягу, вон их сколько, облагодетельствовали бы! Нет, подавай им пуделя с родословной. Бодо фон Зильбербах цу Хинтервальд. Сто колен знатных предков!.. Сами дальше деда не знаем. Модно, понимаешь. Борташевичи взяли — и мы туда же! У них «татра» — значит, и нам нужно. У них корт — завтра же начнется долбеж: чтоб и нам!.. (Отпихнув концентратор.) Вон дрянь эту зачем-то доставал!..

Л и з а. Не такая уж плохая смерть, укол — и все. Я и себе такой желаю.

А л е к с е й  Л у к и ч. А нам ты тоже сделаешь укол, когда у нас будут съедены зубы?

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Алеша!..

Л и з а. Я говорю, что думаю. Жаль, конечно, что он умер в чужих руках. Я Барона не выгуливала и не расчесывала, у меня на это не было времени, но я его любила. И он меня любил. Может, больше вас всех. Помню, когда я проиграла Маргарет Бойнсби, — на корте держалась, ничего, а домой пришла, вас никого, я уже всё, в разжиженном состоянии, а Барон не лает, тихий, прыгнул на колени и лижется…

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Ну, любил-то он все-таки больше всех меня. Как-никак я его кормила. А как он пел под музыку… Задерет мордочку и воет… Особенно под Чайковского. Мы с ним часто слушали.

А л е к с е й  Л у к и ч. Он оживал, когда я его в лес вывозил. Наши с ним лучшие дни. Совсем другая собака, и побежка другая, нос черный, налитой, весь шевелится… Вы его таким и не видели.

Зазвонил телефон.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а (сняла трубку). Да, Настенька, милая, скоро выезжаем. У нас несчастье в доме. Погиб Барон. Ну — как. Украли, разумеется. Какой-то мужик. Откуда я знаю, кто, — алкоголик. Видит — породистый песик, схватил — ив живодерню. Получил свой рубль, добавил на бутылку… От них же спасенья нет, тут как ни следи… Да… Постараемся… (Повесила трубку.)

Пауза. Всем неловко, все не смотрят друг на друга.

А что я могла сказать?

А л е к с е й  Л у к и ч (мрачно). Я к Борташевичам не поеду. (Отошел к окну, отвернулся, закурил.)

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Я тоже… Я просто не в состоянии… (Взяла из той же сигаретницы сигарету, подошла к мужу; он дал огня — вежливо, но холодно. Оба молча курят, глядя в окно.)

Л и з а (не обращается ни к кому конкретно). Может, забрать труп?.. Как-то похоронить?

Л у к а ш а. Да? Давай забирай. Памятник не забудь заказать. Чтоб еще одну легенду… Злой алкоголик погубил, а мы!.. Ты же добрая, когда напоказ!.. Когда болел твой тренер, ты из больницы не вылезала. А когда болела баба Катя, я не помню, чтобы ты хоть раз!.. Барона давно уже пустили в машину. Завтра руки им будешь мылить.

Л и з а. Ничтожество.

Л у к а ш а. Ничтожество, потому что не оправдал надежд. Вам же не просто Лукаша Векшин нужен. Вам нужен талантливый физик Векшин. Ну, не физик, так вообще — величина. Всю жизнь хотели, чтобы я начал прямо с мирового рекорда. Поднимали планку сразу на три метра. Не могу и не хочу.

Л и з а. Да брось. Не подводи базу. На самом деле ты просто лентяй. Элементарная лень, боишься сделать лишнее усилие.

Л у к а ш а. Ошибаешься. Я не лентяй. Я  н е  а к т и в н ы й. Не активный, понимаешь? Вся родовая активность ушла на тебя. Ты — восходящая линия, я — нисходящая. Только меня от таких активных, как ты, тошнит.

Л и з а. Думаешь, мне легко? Я накручиваю себя каждый день. Каждую минуту. И в школе, и на корте. Не даю себе расслабиться. В конце концов, наверное, сорвусь. Тоже не оправдаю великих надежд.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а (обернулась, устало). Что с вами, дети?.. Думаете, нам с отцом легко все это слушать?

Л и з а. Я тоже не поеду к Борташевичам. (Вышла в соседнюю комнату, села, поставила на колени «Грундиг», но не занимается, смотрит куда-то в пространство.)

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Как ты мог так говорить с сестрой, Лукаша…

Л у к а ш а. Мама, мы не любим друг друга… (Тоже вышел, молча прошел мимо сестры, сел в углу.)

Родители остались одни в комнате. Тягостное молчание. Потом Алексей Лукич медленно подошел к столу, взял концентратор, положил обратно в картонный ящик и поставил под стол.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а (тихо, почти просительно). Алеша…

А л е к с е й  Л у к и ч. Я ухожу.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Ты не обедал.

А л е к с е й  Л у к и ч. Ты прекрасно поняла. Я вообще ухожу.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а (замороженно). Ну что ж…

А л е к с е й  Л у к и ч (очень спокойно, как о чем-то давно обдуманном и решенном). Я устал от всего этого. Идиллия для Борташевичей, ад для нас. Мы ведь живем ради какой-то видимости. И легенды твои — чтобы все подогнать под эту видимость, чтобы ничего, как в жизни.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Да, конечно, я создаю легенды на тему — счастливый семейный очаг. А что прикажешь делать? Лиза — талантливый человечек, но жесткий, абсолютная эгоистка. Лукаша — ноль, вялый, инертный, всегда был такой. У нас с тобой давно трещинка… Вот и легенды. Но они хоть помогают жить. (Села, провела рукою по глазам.)

А л е к с е й  Л у к и ч (сухо). Татьяна.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Прости. Мне ведь все это не положено — слезы и прочее… Можно только, я задам один вопрос? (Не дожидаясь ответа.) Ты действительно веришь, что тебе с этой девочкой будет лучше?

А л е к с е й  Л у к и ч. Здесь я нужен только как функция. Обеспечиваю высокий жизненный уровень. И соответствующий престиж. Она меня любит за меня самого.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. А лауреатство, ученые степени, почетные звания — это ей не нужно? И ты в это веришь? Истинно мужская наивность. Тоже ведь легенда: бескорыстная любовь перед заходом солнца.

А л е к с е й  Л у к и ч. Я знаю одно, Татьяна. Если у нас было в доме что-то человеческое, так ушло вместе с этим несчастным псом. Он хоть действительно любил нас всех. И не за видимость.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Накаляешь себя смертью Барона. Не очень-то честно, Алексей.

Опять замолчали. Лукаша встал, подошел к сестре, как будто хочет что-то сказать, но она уже, по-видимому, овладела собой и снова вполголоса твердит английскую фразу. Лукаша постоял секунду и вышел во вторую комнату. Посмотрел молча на отца и мать.

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Что Лиза?

Л у к а ш а (пожал плечами). Взяла себя в руки. Сидит, учит английский.

А л е к с е й  Л у к и ч (подошел к окну, немного растерянно — его вопрос просто способ что-то сказать). Тебе сейчас не нужна машина?

Л у к а ш а. Да нет…

А л е к с е й  Л у к и ч. Да нет… Живешь ты как во сне… Всю жизнь мне хотелось большую семью. Устанешь на работе как следует, по-человечески, придешь домой, сядешь за стол, народу полно, дети, внуки… Все — немного ты. Все идут от тебя, продолжают. Обеспечивают бессмертие. А что толку, что у Лизки мои глаза, а у тебя — мой рост? Обеспечил бессмертие… (Быстро ушел.)

Л у к а ш а. Папа что — хочет уйти от нас?

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Может быть. В конце концов, это его дело. Погуляет — вернется. Или не вернется. Все равно…

Л у к а ш а. Пойду поброжу…

Т а т ь я н а  А н д р е е в н а. Опять? Опять явишься ночью?.. Опять веселый? А что дальше? (Пауза.) Ладно, иди. Я уже поняла: людей не переделаешь, ни тебя, ни Лизу, ни отца. Иди.

Лукаша постоял, пошел, потом вдруг обернулся.

Л у к а ш а. А может, нам действительно взять какую-нибудь дворнягу?..

Из соседней комнаты доносится шорох перематывающейся магнитофонной ленты, голос Лизы: «Ай хэв дрымд ту плэй эт Уимблдон», затем — неожиданно — детская английская песенка «Хэа ун гоу раунд тэ талбэри баш»[1].

Еще звучат английские фразы, когда начинается история четвертая.

Не отходя от кассы

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

С и л ь в а — 30 лет.

Ее  м а т ь — за 60 лет.

Т а н я, ее дочь, — подросток.

К и р и л л.

П е р ф и л ь е в  С е в а.

Областной центр. За окошечком театральной кассы-киоска сидит  К а с с и р ш а, очень миловидная, оживленная. Перед окошечком стоят двое, один побойчее — он ведет разговор, — другой потише. Обычная обстановка театральной кассы, выделяются афиши: «Дом культуры металлистов. Ансамбль цыган. Театрализованное представление», «Драмтеатр. У. Шекспир. Венецианский купец».

Б о й к и й. Вот вы, как работник сферы искусства, и должны нам посоветовать, куда сегодня вечером бросить кости.

К а с с и р ш а. В баню.

Б о й к и й. Обижаете. Неужели мы производим впечатление грязных типов? (Показал на друга.) Посмотрите, вполне приличный член общества.

К а с с и р ш а. Вас разберешь. Идите в свою гостиницу, пишите письма женам.

Б о й к и й. Мы еще в девках ходим.

К а с с и р ш а. Все вы холостые, как за первый шлагбаум.

Т и х и й (потрогал друга за плечо). Предложи в ДК… На цыган.

Б о й к и й. Вот у моего напарника конструктивная идея. Насчет цыган — давайте посетим. Он сам стесняется сказать, он у нас застенчивый…

К а с с и р ш а. На цыган? На цыган карасики есть.

Б о й к и й. Простите, мы темные. Карасики — это как перевести на русский?

К а с с и р ш а. Горящие билеты. Будете брать?

Б о й к и й. При одном условии. Если вы, так сказать, окажете нам честь.

К а с с и р ш а. Видите, какая я доходяга? Восемь часов у форточки. Вы идите на цыган, а я — отсыпаться.

Б о й к и й. Позвольте вам не позволить. Нет, серьезно, вы выглядите на сто один процент. Спросите у напарника, он у нас никогда не врет.

Т и х и й (от неловкости особенно густым басом). Нет, точно… Вы вполне… на уровне…

К а с с и р ш а. Какие комплименты. Опасные мужчины. Джигиты.

Б о й к и й. Ну что вы. Мы — скромные инженеры. Кстати, разрешите представиться: Кирилл.

К а с с и р ш а. Сильва.

К и р и л л (запел). Сильва, ты меня погубишь!..

С и л ь в а. Вот-вот. Моя мать услышала эту арию — ну, и погубила меня. Наверное, из-за этого имени я и стала театральной кассиршей.

Т и х и й. А меня — Перфильев Сева.

С и л ь в а. Очень приятно.

К и р и л л. Сильвочка, только еще одно предложение.

С и л ь в а. Все предложения — через газету.

К и р и л л. Это не официальное. Пригласите еще свою подружку. Так сказать, для симметрии.

С и л ь в а. Вы, по-моему, не инженеры, а спринтеры.

К и р и л л. Мы вас не поняли.

С и л ь в а. Уж очень быстрые.

К и р и л л. Сильвочка, есть такая народная пословица: куй железо, не отходя от кассы.

С е в а (опять тронул друга за плечо, тихо). Может, ты один с ней пойдешь?

К и р и л л (тоже тихо). Ты что, того? (В окошечко.) Сильвочка, я же вижу, у вас как раз четыре карасика. Зовите подружку, проведем культурно время. И для души польза, и для финотдела.

С и л ь в а. Ох, молодежь, всегда с ножом к горлу. Вы меня подождите там, я закруглю дела и выйду.

К и р и л л. Умничка. Видите, как Перфильев Сева счастлив.

Кирилл и Сева отошли в сторону.

Кондиционная баба.

С е в а. Смотрится. Ну, ты — гроссмейстер.

К и р и л л. Поддерживаю форму. Здесь приткнемся. Вон ее дверь под прицелом.

С е в а. Я, между прочим, цыган только у вокзалов видел…

К и р и л л. А я?.. Ничего, вон русские дворяне с ума по ним сходили. Пушкин, Толстой. Все классики.

С е в а. Смотри, старуха какая-то к ней…

К и р и л л. Ведь задержит ее, ведьма. А водка стынет.

Во внутреннем помещении появилась  п о ж и л а я  ж е н щ и н а; одета опрятно, держится с подчеркнуто строгим достоинством.

П о ж и л а я  ж е н щ и н а (с высокомерным укором). Опять вся разрисовалась.

С и л ь в а. Мама, я здесь не затем, чтобы отпугивать клиентов.

М а т ь. Говорила с завотделением?

С и л ь в а. Завтра ложусь.

М а т ь. Будут оперировать?

С и л ь в а. Сказал — в срочном порядке.

М а т ь. Сам будет делать?

С и л ь в а. Не знаю.

М а т ь. Спросить не могла?

Сильва молчит.

А то еще мальчишка-практикант.

С и л ь в а. Мне все равно.

М а т ь. Тебе все все равно… В церковь сходи.

Сильва покачала головой.

Сходи.

С и л ь в а. Не пойду.

М а т ь. Что гонор-то держишь? Перед кем?

С и л ь в а (вспыхнула). Не пойду я просить. Плакаться. До этого никогда не ходила, а тут… Смешно. Если он все видит, он же поймет, почему вдруг явилась. Стало плохо, и явилась — помогай.

М а т ь. Грех все это.

С и л ь в а. Грех был бы, если б я побежала просить. Никогда не ходила, а тут разбежалась.

М а т ь. Слушать тебя. Мне вон шестьдесят, а ничего. Дает здоровье. Потому что верую.

С и л ь в а. Да брось ты — веруешь. Ходишь в церковь как в клуб. Со своими бабками потрепаться. Устроилась, живешь в свое удовольствие, к нам с Танькой раз в неделю придешь — наведешь критику: не так живем.

М а т ь. От нервов все это у тебя. (С презрительной гримасой.) Те вон коблы — тебя ждут?

С и л ь в а. Меня. Пойдем на цыганский ансамбль.

М а т ь. В церковь не идет, а на цыган — идет.

С и л ь в а. Давай, мать, закругляем. Я на цыган иду, чтобы не думать. Ясно? Начну думать — с ума сойду. А чтобы не думать, надо не думать — и все. Другого способа нет. Уж убедилась. (Пауза.) Нет, не пойду я в церковь — прощения просить. Если есть за что, и так простит.

М а т ь (без обычной сухо-поучающей интонации). Похудела-то ты как… Смотрела я вчера «Голубой огонек». Такие все веселые, интересные. Счастливые. А я сижу и думаю: неужели только мы с тобой такие неудачные?

Кирилл и Сева нетерпеливо переминаются на своем наблюдательном пункте.

К и р и л л. Водка стынет. Убить, что ли, старуху? Объясним — заседатели оправдают…

С е в а. Слушай, может, проживем без цыган, а?

К и р и л л. Брось, надо шевелить плавниками, а то, знаешь…

С е в а. Я тебе говорил, диссертацию мою — всё, окончательно прикрыли. Да черт с ней, пять лет жизни жалко. Ни себе, ни семье. Какие тут цыгане…

К и р и л л. Думаешь, мне весело? Звоню сегодня домой. У Генки сотрясение мозга, — забрались, понимаешь, на какой-то гараж, прыгали с крыши… Жена психует: вылетай, — а как я могу?

С е в а. При сотрясении главное — покой…

К и р и л л. Опять сидит по справке. Ей-богу, уволят ее в конце концов…

С е в а. Ушла старуха. Сейчас появится наша фифа.

С и л ь в а (звонит по телефону). Люся? Люсик, ты чего сегодня вечером? Пошли на цыган? Тут еще два рыцаря, проводят. Да вроде культурные. Инженеры. Ладненько. У входа. Пока.

Во внутреннем помещении кассы появилась  д е в о ч к а-п о д р о с т о к, подкралась к Сильве, зажала ей глаза.

Танька, отхлынь…

Т а н я. Мама, я к Верке.

С и л ь в а. А что у Верки?

Т а н я. Да ничего, вязку ей обещала одну показать. Мам, а можно я твой паричок возьму?

С и л ь в а. Зачем? Чтоб вязку показать?

Т а н я. Просто так. Ну, пожалуйста. Ну я очень тебя прошу, просто умоляю. (Сняла с матери парик, примеряет.) Вот смотри, как мне — хорошо? Ведь правда, хорошо? А представляешь, к Верке брат приехал, старший, Сашка, ну, который учится в театральном. Он с другом приехал, они вместе учатся, на одном курсе. Они уже играли на настоящей сцене, представляешь? О них даже в газете было, Верка, приносила в класс, газета «Советская культура», и там фотография. Мне просто интересно, как Сашка теперь…

С и л ь в а. Я завтра ложусь в больницу.

Т а н я (на инерции все того же радостного оживления). Прямо завтра? (И тут же огорчилась.) Мам, ну как же можно завтра? У меня же во вторник день рождения. Ты же обещала «наполеон». И вообще… Мама, ну действительно. Я уже всем нашим раззвонила… Может, можно немножко отложить, а? Мне это знаешь как важно — ты даже не представляешь.

Сильва заплакала.

Мама, ну чего ты? Честное слово, с тобой до того трудно. Никогда не знаешь, какая будет реакция…

С и л ь в а. Не обращай внимания. Иди к Верке.

Т а н я. Мамочка, ты только не расстраивайся, ладно? (Поцеловала ее.) А можно, я возьму твой платочек? (Сняла с матери платочек, накинула себе на плечи.) Гармонирует, верно? А этот Сашкин друг, он в этом спектакле играет самую главную роль, самую-самую, представляешь?..

К и р и л л (раздраженно махнул рукой). Старуха ушла, деваха пришла… Может, это и есть подружка для симметрии? (Обернулся к другу.) О чем задумался, маэстро?

С е в а. Лезет в голову тут всякое. Представляешь, стою и думаю, почему мой блок барахлит.

К и р и л л. Я сегодня с Подмогильным имел разговор. Требует, чтобы сдали объект к двадцатому. Я ему говорю — нереально.

С е в а. А он?

К и р и л л. А он — свое. Поп — свое, и черт — свое. Подмогильный — ну и фамилия, а? Я когда первый раз услышал, обомлел. А теперь ничего, и не замечаю. Ко всему привыкаешь.

С е в а. По большому счету, он мужик справедливый.

К и р и л л. На него тоже давят…

С е в а. Видно, в блоке у меня какой-то недотык. Может, всю схему придется корректировать.

К и р и л л. Слушай, давай выбросим из головы до завтра. Я вот как о Генке своем вспомню… Доказано: единственный способ не думать — это не думать.

С е в а. Точно. Пойдем на цыган, раскрутимся — и как они там? «Эй, чавалы»? «Трали-вали»? «Пропадай, моя головушка»?

К и р и л л. Вышла. Деваха удаляется. (Пауза.) Слушай, что это с нашей Сильвочкой?..

С е в а (тоже поражен). Да… В окошечке такая была ягодка, а тут…

К и р и л л. Тощая какая-то, извилистая… И с прической что-то… Как подменили. Сева, нас обманули.

С е в а А знаешь, я вот наблюдал, это часто бывает. Сидит женщина на своем, так сказать, рабочем месте — за прилавком, скажем, в кассе — и вроде производит впечатление, а потом встретишь на улице — страх божий…

Сильва опустила шторку, запирает «форточку», дверь.

К и р и л л. Нет, надо отваливать. С такой ягой совсем запсихуешь. Никакой разрядки. Давай в драмтеатр. На «Венецианского купца». Там всегда билеты есть.

С е в а. Как ты отвалишь? Все равно мимо нее идти. Подождем, вот уйдет…

К и р и л л. Начало через пять минут. Там в семь тридцать. Пройдем, и все. Сделаем вид, что не узнали. Ее и правда не узнать.

С е в а. Неудобно.

К и р и л л. Пошли. Не пропадать же вечеру.

Решительно пошел вперед, Сева за ним. Им приходится пройти прямо перед Сильвой. Кирилл смотрит в сторону. Перфильев Сева — себе под ноги. Вдруг, как мальчишки, бросились бежать. Сильва невольно и жалко усмехнулась, стоит, прислонившись к двери. Перфильев Сева все-таки не выдержал, вернулся.

С е в а. Вы извините… Дела… Вспомнили тут…

С и л ь в а. Я понимаю… Ничего.

Перфильев Сева потоптался, ушел.

(Отперев дверь, сняла трубку.) Люсик? Понимаешь, какое дело, — слиняли рыцари. Не знаю куда. Люсик, а может, пойдем вдвоем? А чего нам теряться? Пошли. Не пропадать же вечеру.

З а т е м н е н и е.

Бодрый ритм какой-то рок-группы — и почти сразу же мы видим Вику, она тоже беседует по телефону с подругой.

Начинается история пятая.

Несовместимость

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

В и к а }

В и к т о р } окончили искусствоведческий факультет, 25 лет.

Типичная однокомнатная кооперативка в типичном новом районе Ленинграда. Мурлычет кассетофон. В и к а  с ногами устроилась в кресле, кутается в длинный махровый халат — видимо, только что принимала душ, на голове пластиковая шапочка, предохраняющая прическу.

В и к а (в трубку, с жаром, почти на одном дыхании). Он такой эгоист, ты не представляешь. Я выскакиваю из кровати в семь утра, как чертик из табакерки, лечу в свое дурацкое издательство, сижу там, как привинченная, девять часов над разными дурацкими текстами, и при этом, извольте видеть, моя обязанность — обеспечить сеньору завтрак, обед и ужин. В лучшем виде. Святой долг. Ну, как ты думаешь, у кого больше времени, у какого-то несчастного загнанного корректора или у роскошного аспирантуса? В присутствие он ходит три раза в неделю, занимается там светским трепом, ну, сидит в Публичке. Так ведь это наслаждение — посидеть в Публичке. Господи, я вырываюсь туда в субботу-воскресенье, когда приходится стоять час, ждать номерка, — но мне это просто как воздух, мне Каценелленбоген сказал, что при первой возможности… Но я же должна что-то показать. Я же не собираюсь просидеть всю жизнь в корректорской. А он способен устроить самую дикую сцену в духе, знаешь, раннего Зощенко, если обед не подогрет и вообще сервис не на уровне. Ну, мать, ты просто забыла историю, я же за него не собиралась. Он меня убе́гал в буквальном смысле слова. Хотя вообще у нас был такой период… какого-то душевного взаимотяготения, что ли… Я вот помню, мы с ним шли по набережной, а по Неве льдины, такие круглые, оттаявшие. (Теперь она говорит без всякой светской лихости, с грустью, как будто рассказывая самой себе.) И вдруг он как сумасшедший несется вниз по спуску, вылавливает одну и преподносит мне. И говорит: «Только не вздумай сосать». Холод собачий и солнце, у него рукава куртки мокрые по локоть… И глупая Вика подумала, что поймала счастье за хвост… (Прежним тоном.) Дарья, я устала бесконечно, у меня нет больше сил…

Входит  В и к т о р. Вид злой, озябший, шея замотана шарфом. Он слышит последнюю фразу, театрально кашляет.

(Не очень смутилась.) Они-с пожаловали, я закругляюсь. Так, Дашутка, насчет выставки: ровно в пять у второго подъезда. Мухин-Караваев проведет нас по служебной лестнице, уже все договорено. Стадо запустят в шесть — у нас будет целый час, чтобы все обсмотреть по-человечески. До скорой. (Вешает трубку; Виктору, который стоял и мрачно ждал, когда она кончит разговор.) Все, я кончила. Слушаю.

В и к т о р. Знаешь, нам лучше разойтись.

В и к а. Ради бога. Только почему эта удачная мысль возникла именно сию минуту?

В и к т о р. Ты, естественно, уже забыла, о чем мы договаривались.

В и к а. У меня были дела.

В и к т о р. Вижу. Я сорок минут по часам стоял на морозе и ждал тебя.

В и к а. Какой мороз — плюс три градуса.

В и к т о р. Ленинградские «плюс три градуса»: дождь со снегом вперемежку и ледяной ветер с Невы. А у меня, если ты помнишь такие мелочи, хронический тонзиллит.

В и к а. Я все прекрасно помню. Но ты отлично мог зайти в магазин и сам купить эту несчастную рубашку. Всего делов.

В и к т о р. Ненавижу этот притворный язык. «Всего делов». Подумаешь, дочь народа.

В и к а. Во всяком случае, я езжу в набитом троллейбусе в часы пик и стою в очереди в универсаме, как любая дочь народа.

В и к т о р. Но вот объясни все-таки, мне интересно знать, почему ты не пришла.

В и к а (подчеркнуто объясняющим тоном). Потому что я узнала, что открытие выставки африканской скульптуры сегодня, и мне надо было дозвониться Мухину-Караваеву, чтобы он провел, а дозвониться к ним в музей — тяжелый труд.

В и к т о р. Уважительная причина.

В и к а. Для меня — уважительная. Потому что на открытии будут все корифеи, все маститые. И я хочу, чтобы наши старики вспомнили, что была на факультете такая девочка, круглая отличница все пять лет, а теперь заштатный корректор в заштатном издательстве. И сейчас, когда Каценелленбоген…

В и к т о р. Опять Каценелленбоген!.. Я больше слышать не могу эту фамилию!..

В и к а. Само собой. Ты в аспирантуре, в целевой, можешь спокойно смотреть в будущее.

В и к т о р. Прости, м е н я  в аспирантуру пригласили. Открылась тема, и пригласили. И я не виноват, что  т е б я  не пригласили.

В и к а. Ну, как  т е б я  пригласили, м н е  ты не рассказывай, пожалуйста.

Она коснулась темы, видимо, болезненной для обоих, и именно поэтому они не могут остановиться.

В и к т о р. Как меня пригласили?

В и к а. Давай не будем.

В и к т о р. Почему не будем? Начала — доканчивай.

В и к а. Если бы клиника Сергея Викторовича не пользовалась такой популярностью…

В и к т о р. Моего отца оставь в покое. Он людей спасает, понятно?

В и к а. Я о твоем отце не говорю ничего порочащего. Правильно, он хирург высшего класса, он спасает людей, но ты тут при чем? Ты кого спасаешь?

В и к т о р. Что же, по-твоему, я тоже должен был стать хирургом?

В и к а. Пожалуйста, не передергивай. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Благодарные пациенты позаботились, чтобы сынок получил уютное местечко.

В и к т о р (проглотил ярость, прошелся, затем, усмехнувшись). Ты что — завидуешь мне, что ли?

В и к а (ответная усмешка). Нет, просто у меня — диплом с отличием, а у тебя — обыкновенный. Но ты — в аспирантуре, а я — в корректорской.

В и к т о р. В старые добрые времена почему-то считалось, что жена заинтересована в карьере мужа.

В и к а. Давай без ссылок на далекое прошлое. Я тоже хочу состояться как личность.

В и к т о р (разматывает шарф, бросает на пол; решительно). На этом, я думаю, мы поставим точку. Заявление у меня уже подготовлено, завтра отнесу. (Достает какую-то бумажку, внимательно перечитывает.)

В и к а. Пожалуйста. Моя виза там требуется?

В и к т о р. Нет.

В и к а. Тем лучше. (Пошла к двери в соседнюю комнату, остановилась, стараясь скрыть некоторую растерянность.) Все-таки простое любопытство — когда ты успел?

В и к т о р. Что именно успел?

В и к а. Ну — вот это…

В и к т о р (жестко). В тот памятный вечер, когда ты закатила моей маме истерику на тот предмет, что Никиша говорит не «хочу пипи», а «хочу писать». И ханжески пригрозила, что заберешь ребенка домой. Ясно?

В и к а. Ясно. (Вышла.)

Виктор подошел к холодильнику, открыл, заглянул.

В и к т о р. Ни-че-го. (С пафосом, в сторону второй комнаты.) Как на Северном полюсе — вечная мерзлота и никакой жратвы! Полгода холодильник не размораживался — лед мне, что ли, грызть!

Вика не реагирует. Виктор пушечно захлопнул дверцу холодильника. Звонит телефон. Виктор снимает трубку. Высунулась голова Вики.

(Вике.) В виде исключения — меня.

Голова Вики исчезла.

(В трубку.) Максуд? Максудик, привет. Да нет, не пойду я ни в какой бар, буду торчать дома. Глотка опять и вообще. Ты же в курсе. Нет, Максуд, тут уже не конфликт. Серьезнее. Решили расходиться. Лучше не тянуть, сейчас она еще молода, смотрится, устроит свою жизнь… Найдет кого-нибудь более когерентного, как говорите вы, физики. А что — ребенок? Никишка все равно растет у моей матери, я даже, знаешь, воспринимаю его не как сына, а как брата. Такой симпатичный младший братишка. Правильно, плохо, согласен. Даже трагично. А что делать, Максудик, вот ты скажи — что? Ты понимаешь, она абсолютная эгоистка. Такой, знаешь, безответственный эгоизм. У меня третий год аспирантуры, я должен сработать диссертацию — кровь из носу. А она не хочет понять. Не дает работать. (Следующую фразу почти выкрикивает — видимо, для соседней комнаты.) Вечные премьеры, выставки, интеллектуальные посиделки до трех ночи. (Помолчал, соседняя комната тоже молчит; грустно.) Не создает условий. Капризы. Тут я купил в букмаге альбом Дали, мне необходимо по работе, триста целковых. Ты не представляешь, какая была реакция. Я месяц ишачил у нас в булочной ночным грузчиком, принес ей — на, покупай какие хочешь сапоги… Она оценила? Удивительная душевная глухота. А какая прелестная была девка, да нет, я не об экстерьере, просто у меня было такое ощущение: вот я начну фразу, а она кончит теми же словами, которые я хотел сказать… Это же прекрасно. В холодильнике — полярные льды, скоро пингвины заведутся.

Входит  В и к а  в очень простеньком свитерке и джинсах; но хоть вырез у свитерка умеренный и подгримирована она очень осторожно, Вика сейчас неотразимо хорошенькая.

В и к а. Максуд? Передавай привет.

В и к т о р (в трубку). Тебе привет от Вики. Пока.

В и к а. Если ты умираешь с голоду, незачем наказывать холодильник.

В и к т о р. То есть?

В и к а. У меня вот в этой сумке — голубцы из метрополевской кулинарии, просто не успела выложить. Вот, пожалуйста. (Протягивает Виктору сверток.) Можешь подогреть, можешь есть так.

В и к т о р (на него явно действует подчеркнутая модной одежкой привлекательность Вики). Ладно, давай подогрею, поедим вместе?

В и к а (наказывающе). Спасибо, не хочется. Не забудь завтра отнести заявление.

В и к т о р (переложил голубцы на тарелку). Голубцы вы мои, голубчики… (Помялся, почти примирительно.) Вика, мы с тобой все-таки современные люди.

В и к а. Допустим, ну и что?

В и к т о р. Давай не будем применять друг к другу тактику выжженной земли. Друзьями-то мы всяко останемся, надеюсь?

Вика неопределенно молчит.

И вообще — чего ты так торопишься, у тебя еще вагон времени… Сегодняшнее приобретение? (Коснулся свитерка.)

В и к а. Да. Одной нашей редакторше привезли из Таллинна, на нее не лезет.

В и к т о р. Тебе идет.

В и к а. Ну и что?

В и к т о р. А помнишь, как мы ездили в Таллинн на четвертом курсе?.. Обедали в «Глории», шатались по Вышгороду… Помнишь?

В и к а. Какая разница? Ну — помню.

В и к т о р. Вичка… Ну чего ты на меня вызверилась?.. Ты же должна понять, мы оба переутомлены, сумасшедший темп, иногда сам не понимаешь, что плетешь…

В и к а. По-моему, ты очень хорошо все понимал. И самое удивительное — из-за чего? Из-за какой-то дурацкой рубашки.

В и к т о р. Да ну к черту эту рубашку. Сядь. (Усаживает ее на диван.) Давай поедем снова в Таллинн? Выберем время и…

В и к а. У меня же не свободное расписание…

В и к т о р. Возьмешь пару дней за свой счет… Когда хочешь, все удается. Хочешь?

В и к а. Не знаю.

В и к т о р (целует ее). Возьмем купе на двоих…

В и к а. В таллиннском поезде таких нет.

В и к т о р. Ну, разоримся, купим четыре билета. Я еще поработаю ночным грузчиком, чтобы обеспечить нам финансовую свободу… Виченька, что мы сходим с ума, рычим друг на друга, как супруги с тридцатилетним стажем?

В и к а. Я не рычу.

В и к т о р. И я не рычу. Как ты ко мне относишься?

В и к а (с примиренной полуулыбкой). Положительно…

В и к т о р. А я — сверхположительно. (Откидывает Вику на диван.)

В и к а (вырывается). Витя, не нужно.

В и к т о р. Нужно.

В и к а. Нет, не нужно.

В и к т о р. Почему?

В и к а. Мне пора.

В и к т о р. Не пора.

Вика вдруг зарыдала.

(Недовольно, оскорбленно.) Ну, что такое? Что я тебе сделал?

В и к а. Я же тебе не нужна. Я сама.

В и к т о р. А что мне нужно? Ну, что?

В и к а (овладела собой). Тебе нужно только одно — удовлетворить свои плотские потребности. Как завтрак утром.

В и к т о р. Ну, знаешь ли…

В и к а. Знаю. На тебя бы точно так же подействовала любая другая баба моих лет и в таком свитере.

В и к т о р (зло). Я нормальный человек, понятно? У меня нормальные плотские потребности. Совершенно нормальные.

В и к а. Тем хуже. (Одергивает свитер, приводит в порядок прическу.)

В и к т о р (схватил первую попавшуюся книгу, демонстративно уткнулся в нее). Ты, кажется, собиралась на выставку.

В и к а. Сейчас уйду. (Пошла к двери, все-таки оглянулась.)

Виктор перехватил ее взгляд, встал. Почти непроизвольно они шагнули друг к другу.

В и к т о р. Вика, погоди… (Взял ее за руку.) Слушай, это же не мы всё говорим. Честное слово. Какие-то другие люди. Над которыми мы бы первые иронизировали.

В и к а. Какие люди?

В и к т о р. Не знаю. Но — не мы. Другие, понимаешь?

В и к а. Понимаю.

В и к т о р. Не ходи ты на эту выставку. Побудем дома!..

В и к а. Витя. Я же договорилась. (Скрашивая отказ, быстро.) Приходи туда к шести. Пройдешь со всеми, там встретимся.

В и к т о р (выпустил ее руку). Чтобы в результате совсем загнуться от тонзиллита?

В и к а. Не надо преувеличивать.

В и к т о р. Идешь, стало быть?

В и к а. Ну конечно!

В и к т о р. «Ну конечно». Такая подготовка. (Уже сам себя не слыша от раздражения.) Тебе же надо повертеться в этом свитере перед твоим Каценелленбогеном!.. Выяснить, так сказать, его потребности!..

В и к а. Подонок. Завтра отнесешь это заявление. Меня не жди. Я буду ночевать у мамы.

В и к т о р. Ради бога.

Вика быстро вышла. Виктор сел около телефонного столика, оперся о кулак. Механически взял с тарелки голубец, стал есть. Покрутил диск.

Максуд? Слушай, а пошли действительно в бар? Не вдруг. Сделал я сейчас попытку сблизиться как-то, найти общий язык — докопаться, понимаешь, до души. Безнадежно. Уж вроде так осторожно, без всякого нажима, чтобы, не дай бог, не обидеть, не царапнуть… Непробиваема. А ведь было что-то, Максудик, было. Да у меня до сих пор еще… Полная некоммуникабельность, отчуждение. Мясо совсем сырое… Что? Нет, это я про голубец, ем тут с голодухи. Жуткий продукт. Не хватает, понимаешь, каких-то нитей, внутренних, тончайших, а каких — не знаю… Несовместимость. Пошли, пошли. Посидим, пополощем горлышко коньячком. Я тебе выложусь как на духу. Ты все поймешь, Максуд.

Темно. И вот уже — явно непрофессиональный мужской голос поет созданную явно непрофессиональным автором песню. Слова такие:

Жили-были два громилы,

ун-дзин-дзин-дзин,

Оба видом некрасивы,

ун-дзин-дзин-дзин.

Если нравимся мы вам,

дралафу-дралая,

Приходите в гости к нам,

да-да-да…

Теперь мы — в тундре.

Начинается история шестая и последняя.

Повторяемость явлений

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Б о р и с.

А н а т о л и й.

Д е д.

Т а м а р а  П е т р о в н а.

П р о р а б.

К о м а н д и р о в о ч н ы й.

Котлопункт[2] на строительстве кабельной магистрали. Буфет. За стойкой  Т а м а р а  П е т р о в н а, красивая сердитая баба за тридцать, щелкает на счетах. Когда она взглядывает на компанию, расположившуюся за столиком слева, стук становится резче, выражая, видимо, осуждение. За столиком расположились  Б о р и с,  А н а т о л и й  и  Д е д; Анатолий с гитарой, он и поет песню про двух громил. За столиком справа, у самой стойки, одиноко сидит  К о м а н д и р о в о ч н ы й, тип молодого ученого: очки в квадратной оправе, батарея шариковых ручек в кармане кожаного пиджака. На стене типографский плакат: три красноносых субъекта, обвитых зеленым змием. Ниже напечатано:

Алкоголизм — вредный пережиток,

Здоровью — враг, источник зла и пыток.

Изжить привычки вредные старайся,

Курить и пить не собирайся!

«Жить — значит мыслить».

Рене Декарт.

Воскресенье, четыре часа дня, за окном — дождь. Идет тот страстный и не вполне логичный разговор, когда несколько русских людей собираются за бутылкой. Дед, впрочем, прикорнул, подперев голову кулаком.

Б о р и с (крупный мужик за тридцать, с чащей крепких черных вьющихся волос). Муфта — это дело высокоинтеллигентное. Вот когда я в муфте провода спаиваю — они все разноцветные, — так я цвет пальцами различаю: красный, синий, зеленый, желтый.

А н а т о л и й (запел на какой-то условно лихой мотив).

Красный цвет — опасный цвет,

Желтый — погоди,

Зеленый цвет — спокойный цвет:

Улицу переходи!

Д е д (одет небрежнее остальных и поддал больше остальных; внезапно поднял голову). Я вот лично — плотник… Мы рамы ставим, наличники делаем… И здесь — все моя работа, я делал…

А н а т о л и й. То-то вон притолока коромыслом пошла. Видно, кто сляпал…

Общий хохот.

Д е д. Дак ведь материалы, Толя, осина… Едрит ее налево. (И снова задремал.)

Б о р и с. Если бы я не умел муфтить, я б труха был. Никто, ничто и звать никак. (Анатолию.) Или ты, тракторист. Я ваши тайны профессиональные знаю.

А н а т о л и й. Ладно, знаешь. Вот скажи: по какому склону зимою ползти? По пустому или где кустарник?

Б о р и с. Хитер бобер. По пустому. Где кустарник, там снег рыхлый, увязнешь. Так?

А н а т о л и й. Во дает. Так.

Б о р и с. Я тундру люблю. Лес, деревца низенькие: посмотришь — вроде как детский сад за руки взялся. Далеко видно. Хорошо. А вот как определить, где морозобойная трещина пройдет?

А н а т о л и й (запел).

Не обманешь ты сердце усталое

Перманента руном золотым…

Негромко потренькивает на гитаре. В это время Тамара Петровна подходит к Командировочному.

Т а м а р а  П е т р о в н а (ставит бутылку). Мартовское, свеженькое.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Благодарствую. (Захлопывает записную книжку, в которую что-то записывал.)

Т а м а р а  П е т р о в н а. Как наши ораторы, еще на нервы не действуют? Устроили тут производственное собрание.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Ничего. Для социолога все, знаете, представляет известный интерес. Присаживайтесь.

Т а м а р а  П е т р о в н а (села). А у вас какая задача? Что-нибудь про нашу стройку, или диссертацию готовите?

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Ну, диссертацию я, слава богу, свалил пять лет назад. Нет, про вашу стройку. Вопрос текучести кадров.

Т а м а р а  П е т р о в н а. Я б сама отсюда утекла, да нигде особо не ждут.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Приелись такие вот картинки?

Т а м а р а  П е т р о в н а. Под завязку. Я эти их прения наизусть вызубрила. Весь распорядок. Сперва о работе, потом о бесхозяйственности начнут.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. А потом?

Т а м а р а  П е т р о в н а. Потом критику на все наведут.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Любопытно. Весьма.

Т а м а р а  П е т р о в н а. Можете проверить, программа точная, как по телевизору.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Что ж, будем считать, что мы с вами ставим небольшой эксперимент. (Достает опять записную книжку.)

Б о р и с. Ну, понеслась душа в рай!

Дед и Борис выпили, Анатолий пригубил и поставил стакан на стол.

Д е д. Закон такой: выпей до дна, донышко поцелуй. (Поцеловал и опять задремал.)

Б о р и с. Толя, глоточек?

А н а т о л и й (как всегда, иронично). Мама не велела. Товарищи, знаете, кто я? Язвенный больной. Пью кефир, ем зефир.

Б о р и с (надкусил пряник, понюхал). Томочка, а чего это пряники у тебя такие особенные? По виду пряник, по запаху — селедка, а на зуб — корунд.

Т а м а р а  П е т р о в н а (с профессиональной быстротой реакций). Ты на меня не ори, я тебе не Каштанка! Я, что ли, их пеку? Иди да жалуйся в ОРС. (Ушла за стойку.)

Б о р и с. Вот так. По физиономии. А все почему? Складирование не по уставу. Пряники с сельдью вповалку.

А н а т о л и й. Бывают пряники мятные, а бывают селедочные. В тундре все бывает. Что такое ОРС? Обеспечь раньше себя, опосля родственников своих, опосля рабочую силу.

Д е д (вдруг очнулся). Бесхозяйственность, вот в чем корень.

Командировочный сделал Тамаре Петровне знак рукой; дескать, вы правы. Она только усмехнулась.

Б о р и с. Точно. Вот смотрите. Муфт не хватает. Муфт, представляешь?! Кабель на куски рубим, муфты из него сочиняем. А он на валюту идет. Пятьдесят долларов метр. Пятьдесят долларов! Ладно муфты — неорганика. Тундру уродуют, зверя изводят. Сколько раз видел: лось убитый лежит, убил какой-то гад, вырезал печень. И ходу…

А н а т о л и й. Все законно. Печень — самый деликатесик. Разбираются товарищи.

Б о р и с. Раньше здесь зайцев было… Стада! Смотришь с сопки, все поле внизу белое. Думаешь, куропатки. Нет, зайцы. Белые-белые. Перехлопали охотнички из своих пушек. Теперь только не хватает, чтобы ягель свели — тогда хана. Олень уйдет…

А н а т о л и й. Олень уйдет, супа из оленятины не будет. Будут нам телятинку из России возить.

Б о р и с. Жди. От тещи поздравлений.

А н а т о л и й (постучал вилкой по стакану). Товарищи, критика должна быть конструктивной. Ваши предложения и пожелания.

Д е д (очнулся, с неожиданным пафосом). Интересу нет, ты дай интерес людям — все будет. И птицу разведут, и огороды посадят. И картошечку розовую, и лук сладкий. Все будет.

Б о р и с. Правильно, дед, дай пять. (Жмет Деду руку.) Ты, дед, прогрессивно мыслишь. Понимаешь, — прогрессивно! Вот те же муфты…

А н а т о л и й. Ну, начал опять муфтить… Мы об общих проблемах…

Б о р и с. Так и я об общих. Ты слушай…

А н а т о л и й.

Не хочу я тебя слушать.

А хочу я, братцы, кушать…

Тамара Петровна подошла к Командировочному.

Т а м а р а  П е т р о в н а. Убедились? (Забирает бутылки.)

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Все тик в тик. По вашему прогнозу. А дальше что будет?

Т а м а р а  П е т р о в н а. Теперь Борька философствовать пойдет. О душе, ну и все такое.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Вы прямо находка для психолога.

Т а м а р а  П е т р о в н а. Вы ж социолог.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Смежные области. Кстати, имеется предложение: не хотите сходить в кино на шесть часов? А то, знаете, тоскливо одному.

Т а м а р а  П е т р о в н а. Не знаю, вот если эта компашка уйдет к шести…

Б о р и с (вдруг вырос над столиком Командировочного). Томчик, ты с чужими не водись. У него жена и двое детей в России.

Т а м а р а  П е т р о в н а. То в России, а здесь тундра.

Б о р и с. А ты, друг, книжечку записную спрячь. За нами записывать не нужно.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. А почему вас моя книжечка так волнует? Может, я стихи сочиняю?

Б о р и с. И ухмылку ты эту утри, слышишь?

К о м а н д и р о в о ч н ы й (встал). Ну-ка, отправляйся на место.

А н а т о л и й (запел).

Эй, товарищ, может быть, ударишь,

А может быть, рубашку разорвешь?

Т а м а р а  П е т р о в н а (Борису). Иди-иди, не закручивай пружину.

Б о р и с. Томчик, ты не переживай. Мы только поговорим. (Командировочному.) Вон, видишь плакат?

К о м а н д и р о в о ч н ы й. И что?

Б о р и с. А то, что это я написал: «Жить — значит мыслить». Знаешь, кто это — Рене Декарт?

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Проходил в университете. Философ-идеалист.

Б о р и с. Идеалист. Да что с тобой говорить. (Ушел к своему столу.)

Т а м а р а  П е т р о в н а. Вы не обращайте внимания. Борька — он вообще ничего, работящий мужик.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Знаем мы их, работящих. Разгоните вы их лучше, хватит — попировали. И в кино успели бы.

Т а м а р а  П е т р о в н а. До шести их время. (Ушла.)

Б о р и с (обращается к своим, он говорит громко, чтобы слышал Командировочный). Идеалист. Не идеалист, а философ. Он двадцать лет дома сидел запершись. Никуда не выходил, все думал. Потом его одна королева к себе пригласила — для консультаций: как жить. Шведская королева, интересная женщина. Ну, климат там суровый, схватил пневмонию — все. Человек родится и умирает лысым, беззубым и без иллюзий. Бег по кругу. Один круг прошел, другой, третий. И так всю дорогу. Повторяемость явлений. Из точки А вышел, в точку А вернулся, а ноги устали.

А н а т о л и й. Точка А твоя, она что — смерть?

Д е д (опять очнулся). А что смерть? Кончится горючее, и помрешь.

А н а т о л и й. А ты, дед, смерти не боишься?

Д е д. Грех бояться. Я подлых поступков не делал. Обществу служил, на фронте был. Вон четыре зуба, четыре пня осталось. А поговорить с богом придется. Оно, конечно, правильно атеисты выступают. Ну, а поговорить-то все равно придется.

Б о р и с. Смерти, дед, нету, а есть повторяемость явлений.

А н а т о л и й. Смерти нету, а люди помирают. (Подошел к окну.) Вон дождина какой, мы и не заметили. (Запел.)

В темном городе дождь,

Он идет днем и ночью…

Т а м а р а  П е т р о в н а (негромко, Командировочному). Вот видите — философия. Даже интересно, да?

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Какая философия. Муть самодельная. У нас ведь как: затарят полбанки — и пошли решать мировые проблемы.

Т а м а р а  П е т р о в н а. А книжечку вы все-таки уберите, чего зря людей заводить.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Перебьются.

Т а м а р а  П е т р о в н а (сухо). Ваше дело.

К о м а н д и р о в о ч н ы й (кивнул на Бориса). Вроде программа исчерпана? Или еще будут номера?

Б о р и с.

До свиданья, друг мой, до свиданья,

Милый друг, ты у меня в груди…

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Есенин. Как и следовало ожидать.

А н а т о л и й (вдруг перестал тренькать). Прораб мчится. Вот зуб даю, ЧП где-то. Нас ищет.

Б о р и с. Хана. В воскресенье и то за горло берут.

А н а т о л и й. Надо когти рвать. Боря, давай заховаемся за дом.

Борис и Анатолий выскакивают за дверь.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Работнички.

Т а м а р а  П е т р о в н а. Кому охота в такой ливень.

Теперь неодобрительное щелканье деревяшек на счетах явно относится к Командировочному. Входит  П р о р а б. Он в брезентовом плаще, в сапогах.

П р о р а б (отряхивается). Привет. А где Борис с Толькой? Я ж их вывески в окно видел. Дед, где твое общество?

Д е д. Испарилось совсем. Можно сказать так: в пивные пары перешли и развеялись по воздуху.

П р о р а б. Остришь. (Сел за столик Командировочного.) Томчик, кинь одну свеженького.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Случилось что-то?

П р о р а б. Случилось. Кабель на Соби порвали. Якорем, с самоходной баржи. Поднимать надо и штопать. (Пьет пиво.)

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Что же он у вас никак не обозначен, ваш кабель?

П р о р а б. Почему не обозначен. И столбы на берегах, и круги фанерные, и восклицательные знаки — все есть.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Так писать надо, жаловаться.

П р о р а б. Что от этого — кабель срастется, что ли? Спасибо, хоть позвонили, проинформировали. Другие порвут — и ходу… Ну, что, социолог, выяснил, почему кадры текут?

К о м а н д и р о в о ч н ы й (усмехнулся). Скорее не могу выяснить, как те, что есть, держатся. Организация труда на нуле, быт не налажен. На энтузиазм, что ли, делаете ставку? Так это вчерашний день.

П р о р а б. Не знаю, опросов не проводил. Может, просто воздуху здесь больше, в тундре? Или чище он?

В окне появились головы Бориса и Анатолия, они наблюдают за Прорабом.

К о м а н д и р о в о ч н ы й (толкает локтем Прораба). Вот они, кадры. В окне.

П р о р а б (оглянулся). Как маленькие. Не стыдно, да? Ну-ка, загляните сюда.

К о м а н д и р о в о ч н ы й (продолжая разговор). А может, коэффициент на зарплату привязывает?

П р о р а б (рассеянно). Коэффициент? Так ведь здесь все с коэффициентом: и гуляют, и деньги тратят. Все с коэффициентом.

Входят  Б о р и с  и  А н а т о л и й, оба мокрые и злые, садятся к Деду.

Как маленькие. Кабель на Соби якорем зацепили. Замокает. Ехать надо, поднимать.

Б о р и с. Мы что, скорая медицинская? Вон дождь какой. Не поедем.

А н а т о л и й. Ищи в другом месте бойцов. Тут дурных нема. (Запел.)

Делай, Ванька, забастовку,

Бей у матери горшки,

Не хочу я есть картошку,

А жалаю пирожки.

П р о р а б (вдруг разозлился). А и черт с вами. Упрашивать не буду. Мне что — больше всех надо? Замокает, и пусть замокает. Уволюсь и уеду в Россию. Мне вон на заводе механиком предлагают. Сто пятьдесят — и никаких забот. Отметь, социолог, почему кадры текут. (Ушел, хлопнув дверью.)

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Цирк! А теперь что будет, Томочка?

Т а м а р а  П е т р о в н а. Теперь? О совести теперь вспомнят. И пойдут.

Б о р и с. Кабель замокает. Вот те, кто заякорил, пускай и поднимают. Покупаются, мир подводный изучат. Не пойдем.

А н а т о л и й. Нашли безымянных героев — все дырки нами затыкать.

Д е д. Да уж чего, решили если — держитесь своей линии.

Б о р и с (подошел к окну). Дали бы мне этих сеньоров, которые порвали, я бы их на антрекоты пустил. Анатолий. На азу. По-татарски. Борис. Они, понимаешь, рви, а мы — штопай. Разделение труда.

А н а т о л и й. Шебутной мужик — прорабыч. Раздухарился тут, раскукарекался. Не пойдем. Тем более Томочка — добрая, не гонит.

Б о р и с. Ясно, не пойдем. (Тем не менее снял с гвоздя куртку, встряхнул, надевает.) Что мы — придурки, резьба влево?

А н а т о л и й. А чего ты в москвичку свою полез?

Б о р и с. А ты чего завибрировал?

А н а т о л и й. Пройтись охота. Люблю под дождичком.

Б о р и с. Вот и я обожаю.

Они надели куртки, шапки, застегиваются.

Д е д (понял их игру). Правильно, ребятки, надо выручать мужика. И в писании сказано: раз состоишь в коллективе — подмогай.

Анатолий вдруг вернулся к столу, молча налил.

Б о р и с (тихо). Тебе же нельзя…

А н а т о л и й. А как я в воду полезу — плюс шесть градусов? С твоей философией?!

Б о р и с. Молчу, Толя. Все понимаю, но молчу.

Выпили, пошли.

А н а т о л и й (обычным своим балагурным тоном). Поставь за нас свечку, Томчик, если что.

Б о р и с (обернулся). Социолог, ты Декарта проработай все-таки, для перспективы жизни.

Борис и Анатолий уходят. Дед снова закемарил.

К о м а н д и р о в о ч н ы й (подошел к Тамаре Петровне). Разбежались, слава богу. Так как насчет кино?

Т а м а р а  П е т р о в н а. Видите, прибирать сколько.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Томочка, это уже нечестно. Сходили бы в кино…

Т а м а р а  П е т р о в н а. А потом?

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Потом — к вам могли бы, если пригласите в гости.

Т а м а р а  П е т р о в н а. Не приглашу. Я с подругой живу, у нее сын маленький.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Тогда ко мне. Послушали бы музыку, есть чаек со слониками, индийский. Попьем.

Т а м а р а  П е т р о в н а. А потом?

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Побеседуем.

Т а м а р а  П е т р о в н а. О чем?

К о м а н д и р о в о ч н ы й. О жизни.

Т а м а р а  П е т р о в н а. О жизни я здесь наслушалась. Полный курс.

К о м а н д и р о в о ч н ы й. Воля ваша. Если надумаете — буду ждать в шесть ноль-ноль. У клуба. (Вышел.)

Т а м а р а  П е т р о в н а (взяла веник). Ох, и надоела вся эта мушерня. Одно и то же. (Усмехнулась.) Повторяемость явлений. (Задумалась, потом посмотрела на часы, бросила веник в угол, подошла к Деду.) Дед, подъем! Приехали!

Дед ушел. Ушла Тамара Петровна. Сцена пуста. Очень медленно гаснет свет.

З а н а в е с.

1978

В ГОСТЯХ У ДОННЫ АННЫ

Драматические сцены в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А н н а  А л е к с а н д р о в н а  О к у н е в а, 37 лет.

И в а н  О к у н е в, 15 лет.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч  О к у н е в, 37 лет.

М а ш а  П р о н и н а }

Л ю б а  Б о р и с о в а }

И р м а  Г у с е в а }

Н и н а  З е н к е в и ч }

М и х а и л  К о м а р о в }

М и х а и л  К р о т о в }

А л е к с е й  П о п о в }

В а л е н т и н  Б о й к о } 17—18 лет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Двухкомнатная квартира на первом этаже старого петербургского дома, где живут  А н н а  А л е к с а н д р о в н а  О к у н е в а  и ее сын  И в а н. Нам видны одна из комнат, кухня и — на переднем плане — небольшой дворик, захламленный разнообразной техникой (во дворике явно ведутся строительные работы): валяется пустая катушка из-под кабеля, стоит малярная металлическая вышка на колесиках, на двух бетонных кольцах лежит рельсина и т. п.; от «мирных» времен, когда здесь была детская площадка, остался только «крокодил» из деревянных чурбаков на железных лапках.

В комнате обеденный стол, стеллаж с книгами, этажерка с пластинками и проигрывателем, старинное бюро, кресло-качалка; на видном месте бумажная полоса с надписью: «Изменяться, но не изменять!» На бюро два больших рисунка фломастером.

1

Во дворик выходит  И в а н  с какой-то фанеркой в руке, огляделся, подвинул малярную вышку, повесил на нее фанерку, на фанерке написано: «Сбор экс-учеников 10 „А“ и нарисована стрелка в сторону парадной Окуневых. А н н а  А л е к с а н д р о в н а  в это время в комнате застилает стол белой скатертью.

Появилась  И р м а  Г у с е в а, она почти бежит, в руках большой букет. Ирма миловидна, на ней то самое платье и те самые украшения, которые больше всего носят девушки ее возраста в этом сезоне. Увидела Ивана, на секунду остановилась.

И р м а. Привет.

И в а н. Привет. (Не без иронии.) Путь открыт (жест в сторону двери).

2

В комнате.

И р м а. Здравствуйте, Анна Александровна. (Протягивает цветы.)

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Здравствуй, староста. Итак?

И р м а. По-сту-пи-ла!

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (целует Ирму). Поздравляю, девочка.

И р м а. А я — вас.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Меня-то с чем?

И р м а. С Парижем.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Уже прослышали?

И р м а. Еще бы. Все наши ужасно радовались, что вас послали с делегацией.

В комнату вошел  И в а н, довольно угрюмо посмотрел на мать и Ирму, стал в стороне.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Десять совершенно сумасшедших дней. (Взяла вазу для цветов.) А, гладиолусы… Ты что, ограбила осеннюю выставку цветов?

И р м а (оживленно). Ой, с этими гладиолусами у меня целое приключение! Я когда ехала в троллейбусе, какой-то курсант: «Девушка, откуда у вас такие цветы, девушка, а вам не тяжело, а может, вам помочь», — и никак не отстает, ну никак, шел за мной до самого вашего дома, я прямо боюсь, а вдруг он там стоит и ждет.

И в а н (смотрит в воображаемый бинокль). В наблюдаемом секторе лиц в военной форме не обнаружено. Может, он замаскировался под мусорный бак?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Иван, не остри так убого. Лучше принеси французские альбомы.

Иван вышел.

И р м а (она смотрит на один из рисунков, тот, на котором зимняя улица с мужской фигурой). А матрос чем-то похож на Комарова Мишку, правда?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Действительно, почти автопортрет. А как он, Комаров, — поступил, ты не слышала?

И р м а. Ни слова. Обо всех в классе слышала, а о нем — ни слова. Как староста, могу доложить: двадцать душ поступило, восемь сошли с дистанции, трое вообще не пытались, а Мишка Комаров пропал без вести. Уехал в Москву и пропал. (Задумалась.)

Пауза. Анна Александровна пошла с вазой и цветами на кухню, налить в вазу воды.

3

На кухне бродит мрачный Иван.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Денься куда-нибудь из-под ног. И не смотри ты январем. Мировая скорбь на физиономии.

И в а н. Мать, у меня предложение. Деловое. Ты не очень воспитывай своих питомцев, ладно? Потому что воспитание, конечно, вещь нужная, но когда его слишком много… Давай, я тебе буду подавать сигналы. Например, могу свистеть. (Засвистел.) Старинный романс «Не искушай меня без нужды».

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Сам ты не искушай меня без нужды.

Вошла  И р м а.

И р м а. А знаете, как я поступила? С боем! (Единым духом.) Я одного балла недобрала, все другие сдались, взяли документы, а я — нет. И тут представляете — не приехали три негра, освободилось три места, взяли трех человек с вечернего, а меня — на вечернее.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. И как тебе там?

И р м а. А я не там.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (очень удивлена). А где?

И р м а. Там, где были вы. Университет, отделение французского языка и литературы.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (она как-то наивно возмущена). Ирма, девочка, но как же это, мы же с тобой перебрали все варианты, решили — и правильно решили, потому что Институт культуры, факультет научно-технической информации, с твоим трудолюбием, с твоей энергией, — это самое подходящее.

Иван — он стоит у двери — тихо засвистел, Анна Александровна взяла его за плечи и вытолкнула. Иван поплелся в комнату.

И р м а (нервно теребит поясок). Я не хочу всю жизнь пылиться в библиотеке какого-нибудь НИИ. Вот вы говорите, трудолюбие, энергия, — но ведь это знаете какая похвала — как в песенке: «А на большее ты не рассчитывай».

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ирма, успокой руки. Все равно, филология — не твое призвание.

И р м а. Станет моим, добьюсь. В школе мне не хотели давать направление, а я добилась. С девятнадцатью не брали, а меня взяли, тоже добилась. И здесь буду не последняя, — тоже добьюсь.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ты твердишь — «добьюсь» как заклинание. Ирма, способности — это от бога. (Пошла в комнату. Ирма за ней.)

4

И р м а. А у Прониной от бога?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. У Прониной от бога. Но почему вдруг Пронина?

И р м а. Мы с ней вместе поступали. Не знаю, почему бог так странно распределяет: одним побольше, другим поменьше, что-то вроде системы любимчиков. Пронина, конечно, поступила на французское, как и собиралась, на дневное. Она тоже получила ваше приглашение.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Получила? Загадочно. (Посмотрела на Ивана, тот обвел глазами комнату и, засунув руки в карманы, медленно вышел.)

И р м а. Но она не придет.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. А как вы с ней сейчас?

И р м а. Нормально. Про то, что было в школе, мы с ней не говорим, и я, конечно, никому не рассказывала. Мы с ней сегодня увидимся, она собиралась прийти ко мне ночевать.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Опять у нее домашние сложности?

И р м а. Как всегда.

Звонок.

И р м а. Наши идут. (Бежит к двери, открывает.) Ну, чего застряли? Входите давайте, сачки безответственные.

Входит  Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч  О к у н е в, в плаще, с рюкзаками в обеих руках.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Ну, не такой уж я сачок. Обе руки были заняты, вот и застрял.

И р м а. Извините, пожалуйста.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч (вошел в комнату). Здравствуй, Аня.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (напряженно). Здравствуй.

Разговор ведется вполголоса.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Звонил тебе на работу, но не застал. Улетаю сегодня в Лабытнанги, вот решил повидаться с Иваном.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Раздевайся, Иван дома.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч (поставил рюкзаки, читает). «Изменяться, но не изменять». У тебя какое-то мероприятие?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Бывший десятый «А» собирается, мой воспитательский. Но мы в этой комнате сосредоточимся, так что…

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Я ненадолго, до самолета… (Снял плащ, повесил на спинку стула.) Хотя поговорить с тобой мне бы надо…

Входит  И в а н. Увидев отца, разом сбросил всю свою мрачность, кинулся к нему.

И в а н. Папа! Ну, сила. А я думал, это опять кто-то из маминых придурков. Давай рюкзак. Я поволок.

Выскочил, таща за собою рюкзак; Ростислав Андреевич ушел вместе с ним.

И р м а (подошла к Анне Александровне). Анна Александровна, может, все отменить? Я бы выскочила на улицу, предупредила бы наших.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (повесила плащ Ростислава Андреевича на вешалку). Не говори глупостей. Ростислав Андреевич — мой бывший муж. Он приехал навестить Ивана. Вот и все.

5

Дворик перед домом Анны Александровны. Появляются: В а л е н т и н  Б о й к о — он наигрывает на каком-то инструменте, похожем на мандолину, Л ю б а  Б о р и с о в а — в руке у нее корзинка, накрытая салфеткой, Н и н а  З е н к е в и ч, которая держит кактус в горшке.

Б о й к о (взглянул на Любину корзинку, потянул носом). Симпатично пахнет, Борисова!

Л ю б а. Это мы с башкой напекли пирожков, круглые — они с капустой, а треугольные — с грибами и луком.

Б о й к о. А квадратных с мясом не имеется? Борисова, ну до чего ты деревенская! Башка, дешка, пирожки в лукошке.

В Любе Борисовой действительно есть что-то негородское — и в лице, и в говоре, и в манере держаться.

Н и н а. Ребята, а как вы думаете, ничего, если я подарю кактус? Очень редкий вид, «Мамиллярия бомбицилла». Мне дали отросток у нас в Ботаническом саду.

Нина некрасива, одевается не по моде и не к лицу, держится и говорит с какой-то наивной серьезностью.

Б о й к о (потрогал кактус). Зеленый еж. Ничего, сойдет.

Входит  М и х а и л  К р о т о в, крепкий, высокий парень. Бросается в глаза его широкий — по моде — и яркий галстук. В руке у него шлем для езды на мотоцикле.

К р о т о в (положил шлем; сцепив руки над головой, потряс ими в общем приветствии). Дорогим однокашникам!

Б о й к о. Ну, Крот, галстук! Где оторвал?

К р о т о в. Импорт, дорогой, фирма́.

З е н к е в и ч (Кротову). Уже слышала, что ты поступил. Это же надо, наш Кротов Мишка — будущий кинокритик. Прямо не верится.

К р о т о в. Отчего ж тебе не верится, Ниночка?

З е н к е в и ч. Ой, Крот, у тебя по сочинению выше четверки в жизни не было. И то по большим праздникам.

К р о т о в. Ниночка, я взялся за ум. И — подтянулся. (Изобразил.) А вообще я вам скажу: кино — это кино и не больше. Пленка и белая тряпочка. Вот у меня сейчас было кино — последние минуты жизни. Газую сюда, и вдруг у Пяти Углов: с одной стороны заворачивает шаланда, здоровый такой грузовичина, а с другой какой-то Вася на тачке матрац катит. И еще небольшая деталь: ПМГ — а в нем два гаитянина. Я делаю левый поворот и — в-ж-ж-ж! Ушел. Под самыми колесами шаланды. Единственный путь к спасению.

Б о й к о. Единственный путь к спасению — просечку тебе сделать. Вася, матрацы, пэ-эм-гэ, гаитяне. Ты чего, нас за пшено считаешь? Ведь наврал же все. Для красоты жизни.

К р о т о в. Так для нее и живем, чудик. Для красоты жизни.

Появляется  М и х а и л  К о м а р о в; это худощавый парень, держится с какой-то нервной и несколько вызывающей резкостью.

Б о й к о. Вот откуда-то летит маленький комарик! (Затренькал.)

К о м а р о в. Привет.

З е н к е в и ч. Вот о ком никто ничего не знает. Уехал в Москву и пропал.

Л ю б а (покачала головой). Мишка, а ты похудел как!

К р о т о в (Любе, наставительно). Человек штурмовал небо! Московский полиграфический, факультет книжной графики, двадцать ртов на место. Ну так как, тезка?

К о м а р о в (после паузы). Все нормально.

З е н к е в и ч. Ты что — прямо из Москвы?

К о м а р о в. Да, на перекладных. Загнал трех коней. «Дороден был князь, конь измученный пал». Все нормально.

В дверях появляются  А н н а  А л е к с а н д р о в н а  и  И р м а.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Здравствуйте, герои и мученики. Что это за сцена у парадного подъезда? Входите и не разводите церемоний.

И р м а. Предъявляйте пригласительные билеты.

Все здороваются с Анной Александровной. Кротов не без торжественности целует ей руку.

З е н к е в и ч. Вот мой пригласительный билет. (Подносит кактус.) А смотрите, что я купила сейчас в киоске. (Из той же сумки достала номер «Огонька», показывает.) Коробов Е. Эн., член-корр. Это ж Машки Прониной отец. Который ее усыновил.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Удочерил.

Все засмеялись.

З е н к е в и ч. Ну, удочерил. Правда, похож на Машку?

К о м а р о в. Похож.

З е н к е в и ч. Интересно, Машка придет или нет?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (несколько смущенно). Вряд ли. Она ведь ушла из нашей школы… Правда, почти перед самым окончанием, но все-таки…

К р о т о в. Анна Александровна, мы преступники: даже цветами не запаслись. Но вы понимаете — суббота…

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Переживем. Тем более, Ирма такой сверхъестественной красоты цветы принесла… Причем с риском для жизни, поскольку на них посягал какой-то курсант и не отставал от нее до самого нашего дома.

К о м а р о в. А я его видел, он и сейчас ее сторожит там на улице. Только он за это время вырос до полковника.

Б о й к о. Ага. Сидит на тумбе у ворот, изучает «Красную звезду».

К р о т о в. Весь седой от переживаний.

И р м а. Удивительно все-таки: в кино, в театре десятиклассники или студенты все такие остроумные, а в жизни я таких мальчишек что-то не встречала. По-моему, это лакировка действительности.

В глубине двора появилась  М а ш а  П р о н и н а, но идет она в другую сторону и как будто никого не видит.

Л ю б а (заметила ее, немного растерянно). Глядите, а вон Машка…

Б о й к о. Точно, Машка. Только куда она нацелилась? Машка!

Маша обернулась, подошла.

М а ш а. Здравствуйте, Анна Александровна. Я вдруг забыла, в какой вы парадной… (Достала из сумки билетик.) Тут сказано — в семь тридцать, я немного опоздала.

Маша очень красива, тщательно и со вкусом одета. На шее бусы. Пауза затягивается.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (растерянно, чтобы что-то сказать). А где же коса?

М а ш а. А коса ее острижена, в парикмахерской лежит.

Пауза. Вдруг Ирма подошла к Зенкевич, взяла «Огонек» и сунула в руки Маше. Потом быстро ушла в дом.

Удачная фотография.

З е н к е в и ч. Это мой «Огонек». Ты возьми, он мне не нужен.

М а ш а. Спасибо. (Взяла журнал, сунула в сумку.) Надо бы позвонить отцу, сообщить, все-таки событие. Я, пожалуй, пойду.

Маша старалась держаться спокойно и холодно, но чувствуется, что и холодность, и уверенность — деланные.

Л ю б а (подбежала к Маше). Машка, ты что — потом позвонишь, успеешь еще! А знаешь — тебе так лучше, без косы. В сто тысяч раз.

З а т е м н е н и е.

6

Кухня. Стандартная кухонная мебель: столик, круглые табуретки, полки. И в а н  сидит у стола и возится с проекционным аппаратом. Около него на столе коробка с диапозитивами. На табуретке сидит  Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. На экране появилось изображение: Ростислав Андреевич на фоне какой-то вышки. Дверь приоткрылась, вошла  А н н а  А л е к с а н д р о в н а.

И в а н. Должен тебе сказать, это не город Париж, а город Лабытнанги. Пятьдесят градусов ниже нолика плюс воркутиночка поддувает — такая тебе идиллия.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (включает свет). Должна тебе сказать, я догадалась. И еще должна тебе сказать, что ты все-таки очень мало думаешь.

И в а н (смотрит диапозитив на свет). Не хватает серого вещества, общая болезнь века.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Века — не знаю, но твоя — несомненно. Ты мне скажи на милость, с какой стати ты послал приглашение Прониной? Неужели не мог сообразить, что поставишь в неловкое положение меня, весь класс — и ее?

И в а н (вскочил, от волнения он стал заикаться). П-послал — п-потому что п-послал, п-п-понятно? П-потому что — у меня своя т-т-точка зрения. Устроили д-дешевую сенсацию, ах, К-кротов По-пронину увез на м-мот-тоцикле, ах, П-Пронина в-всю ночь была н-неиз-вестно г-где! И в-все, з-заклей-мили п-позором!..

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (прерывает). Иван, Иван, не заводись, спокойно. Видишь, опять стал заикаться. Тебе же врач говорил — надо помнить о ритме речи.

И в а н. Р-ритм речи! А г-где она б-была т-тогд-да, так п-правильно д-делает, что н-не г-говорит! П-просто ей ваши девчонки з-завидуют, и все! (Выскочил из кухни.)

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Пылкий стал юноша наш Иван.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Слишком даже. (Небольшая пауза.) Если ты голодный, есть курица. В синей гусятнице. Только подогрей.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Помнишь, я предлагал эту гусятницу переименовать? В курятницу. Поскольку гусей в ней никогда не водилось…

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Помню. (Пошла к двери.)

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч (встал). Погоди. Есть разговор…

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Мне надо к ребятам. А у тебя самолет…

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Я еще не брал билета… Сядь на минутку.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Села. Какие-то новости?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. В некотором роде. Меня утвердили главным инженером нашего НИИ. Съезжу сейчас в Лабытнанги, сдам дела и вернусь на круги своя.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Мои поздравления. (Берет коробочку с диапозитивами.) Ты не возражаешь, если я пока буду отбирать диапозитивы?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч (улыбнулся). Помнишь наше старое правило: уходя в себя, оставляй ключ на видном месте.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ростислав, давай без подтекстов, тумана и старых правил. Старые правила, знаешь, за эти три года… что ты хочешь? Вот скажи с подлежащими и сказуемыми — что: жениться ты решил, разводиться официально, размениваться?..

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Да нет, совсем не тот азимут, я не разводиться и не размениваться, я работать приехал. Там работал и здесь работать буду. Только там у меня было сто человек в экспедиции, а здесь будет полторы тысячи. Чему ты улыбаешься?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Я просто подумала, что ты привез себя как в подарок. И новый чин — таким пышным бантом, как на коробке с конфетами.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч (вынул припрятанную под столешницей коробку конфет, протянул Анне). Ты не рада?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Рада.

В дверях появилась голова Кротова.

К р о т о в. Прошу прощения, Анна Александровна, кодла, в смысле коллектив, просит вас задержаться на пять минут. Готовится нечто, не скажу, что феерическое, но… (Скрылся.)

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Кротов, правильно? Видишь, помню твою публику. Отпрыск великого кинооператора. Железная хоккейная пара: Кротов — Комаров.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Они уже давно не хоккейная пара и не дружат. Смешно, что ты их помнишь. Видно, здорово я тебе забивала голову.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Да уж забивала. И Пронину твою помню. Которую Ивашка так пламенно защищал. Это та Пронина, которая в походе поила вас чаем по-монгольски? С маслом и солью. А теперь что она сотворила?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ох, да провались она!.. И они все, и я заодно. Вообразила, что я господь бог: все для них могу и все в них понимаю. Ничего не могу и ничего не понимаю. Пронина — ну что Пронина. Способная, как черт, а разобраться в ней… Вещь в себе. Держится с вызовом, здесь (постучала себя по затылку), лишний позвонок. Хотя понять ее можно, у нее очень неблагополучный дом. Отец — видный ученый, с именем…

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Я бы не сказал, что это такое уж неблагополучие…

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Нет, все дело в том, что это у него вторая семья, он официально не зарегистрирован с ее матерью… Я, кажется, опять впала в педагогический транс. Извини. Но вообще, все они очень изменились.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Они изменились. Я изменился. Одна ты не меняешься. Знаешь почему?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Почему?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Потому что всем этим подданным твоим не больше семнадцати.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да, я не меняюсь. Педагогика плюс психология плюс литература — формула моего состава, помнишь, ты говорил.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Помню.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. И помнишь, как тебя это раздражало?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Это все было давно… А там, в северных широтах… Знаешь, даже не хватало вроде…

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Расстояние скрашивало… (Встала. Поставила коробочку с отобранными диапозитивами рядом с проектором.) Мне надо к ребятам. Мы так долго можем проговорить, материала хватит. Какие у тебя планы сейчас — скажи конкретно.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Конкретно — остаться до понедельника. Побыть с Иваном. С тобой. (Взял ее за руку.)

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Хорошо, оставайся. (Пауза.) Что ты рассматриваешь?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. У тебя шрамик тут.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (посмотрела на руку). Ага. Обожглась.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Очередная кухонная травма. (Взял ее руку, поднес к своей щеке.)

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (отошла, села). Хочешь разбить лед? Ты умеешь. Только не надо так сразу. А то я разозлюсь на себя, что слабая баба, и будет хуже. Понимаешь? Я к ним пойду.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. А можно я тоже выйду? Не помешаю?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Выходи. (Засмеялась.) Мне не так боязно будет.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. А почему тебе боязно?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Уж очень гремучая смесь составилась: два Мишки, Маша и Ирма.

7

Комната. Ребята поставили стулья рядами и сидят парами друг за другом, как в классе, словно разыгрывая урок. Входит  А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ее встречают так называемым «приветственным скандалом», которым испытывают нового учителя: гуденье, рычанье, какое-то странное щелканье. Иван сидит в углу, наблюдает. Анна Александровна захохотала. Включается в игру.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ребята, тише! Немедленно прекратить, или я иду за директором. (Обычным тоном.) Итак, если разложим шум на составляющие: гуденье — это банальный прием, рычанье — специальность Борисовой, а вот что это был за противный треск?

Б о й к о (поднимает с полу карандаш, демонстрирует). Элементарно. Берется обыкновенный карандаш, граненый, конечно…

К р о т о в. И приводится в действие посредством трения о подошву.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ладно. Вот что: раз уж вы так расположились, я не могу отказать себе в удовольствии провести последний воспитательский час. (Иван тихо засвистел.) Окунев, если тебе в классе скучно, постой за дверью.

И в а н. Пожалуйста. (Вышел.)

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (продолжает). Вот прошло три месяца. Правда, три совсем особенных месяца, таких у вас еще не было, но тем более: что-то вы узнали новое и в себе, и в мире, можно подвести какие-то итоги. Выкладывайтесь. (Села в кресло-качалку, покачивается.)

Пауза. Все переглядываются.

К о м а р о в (поднимает руку). Можно, Анна Александровна?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Пожалуйста. Первым хочет Миша Комаров.

К о м а р о в (встал). Нет, я не хочу. Активно не хочу. Вы знаете, Анна Александровна, за эти три месяца мне лично поперек горла встали все эти сюжеты: выбор дороги в жизни, призвание, профессии социально престижные и социально непрестижные и тэ дэ и тэ пэ. С меня достаточно. (Садится.)

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (после короткой паузы). Я совершенно не согласна с Комаровым. И твоя декларация мне кажется по меньшей мере странной.

К о м а р о в. Хорошо. Буду молчать.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. А остальные тоже будут молчать? Вот ты, Валентин?

Б о й к о. Я — рабочий класс. Тружусь на фабрике «Аккорд». Вообще-то я сунулся для смеха на факультет музыкальных инструментов, но на сочинении поимел два балла. Правильно вы мне говорили, надо налегать на грамотность, а я все больше на подушку.

И р м а. Ребята, а Валечка наш какой стал — остроумный, модный, с гитарой — ну прямо мальчик из подворотни.

Б о й к о. Сама ты из подворотни. Это лютня, а не гитара, к твоему сведению. Сам выстроил, между прочим. Видите, Анна Александровна, все-таки есть польза от французской школы. (Поиграл на лютне.)

И р м а (встает). Какой у меня итог? Во-первых, я считаю, мы теперь стали взрослые. И значит, имеем право на свою жизнь. И я хочу, чтобы эта жизнь была интересная, полная, насыщенная. Хочу встречаться с интересными людьми…

Б о й к о. С курсантами?

И р м а. С курсантами. (Села.)

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Не обращай внимания.

И р м а. Да ну, пропало настроение.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну, Борисова поступила, это я знаю. Дошкольное воспитание?

Л ю б а (встала). Оно, родное. А что делать, Анна Александровна? Мне командовать надо… у меня потребность. Над взрослыми не раскомандуешься, а эти — их как построишь, так и потопают. Люблю безответных.

Б о й к о. Вот я безответный, например. А, Борисова?

Л ю б а. Это условие необходимое, но недостаточное. (Села.)

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Кротов.

К р о т о в (встал, громко, ораторски). Дорогие товарищи. (Театрально запнулся.) М-м-м… так… Значит, так… Так что я, собственно, могу вам сказать?

Б о р и с о в а. Слушай, Крот. А помнишь, ты грозился — брошу вызов обществу, напугаю папу с мамой, пойду в автошколу, буду ходить в замасленной робе…

К р о т о в. Не бросил, товарищ Борисова. Папу с мамой пожалел. Плыву по течению.

К о м а р о в. На комфортабельном теплоходе, в каюте люкс.

Б о й к о. А билет взял папа.

В комнату сунулся  И в а н, скороговоркой — как будто о чем-то срочном.

И в а н. Мать, на минутку.

Анна Александровна подошла к нему.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (шепотом). Что?

И в а н. Ты что, не видишь? Им же эти исповеди — во!

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Без тебя знаю.

И в а н. Знаешь!.. Ты прислушивайся лучше к сигналам снизу. (Стукнул себя по груди.)

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (вернулась к ребятам). Ну что, давайте кончим наш воспитательский.

З е н к е в и ч. Нет, я еще. Ну, я что?

Иван вышел, махнув рукой.

Буду опять пытаться. Не прошел с первого захода — может, пройдешь со второго.

Г о л о с а: «С третьего!», «С четвертого!», «С эн плюс первого!».

Нет, все-таки шансы повышаются, потому что и опыт, и стаж. Я, например, довольна. Все-таки устроилась по специальности в Ботанический сад подсобницей — по крайней мере можно осмотреться.

Б о й к о. Вон какой кактус выкормила.

З е н к е в и ч. Если хочешь знать, я хочу посвятить себя мхам и лишайникам.

Все захохотали. Зенкевич села, бормочет: «А чего смешного?»

И р м а. Слово Маше Прониной.

М а ш а (встает). Вы же знаете, Анна Александровна, я человек сугубо практичный. Постараюсь набрать побольше языков. А там видно будет, qui vivra verra[3]. Будущее филологов очень разнообразно, амплитуда колебаний — от детсада до посольства. (Села.)

К о м а р о в. Но ты, надо думать, ориентируешься на посольство?

М а ш а. От каждого по способностям.

К о м а р о в. Насколько я в курсе, нигде не сказано, что каждому по способностям.

К р о т о в. Нашел способ делить человечество — по способностям.

К о м а р о в. А ты как прикажешь, по росту? Тогда ты точно будешь первым.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ми-ши, ти-ше! Я чувствую, вы сейчас голодные, а потому злые и необъективные. А посему — давайте накрывать на стол. Девочки, помогайте.

Все разбредаются по комнате, девочки помогают Анне Александровне.

К о м а р о в (читает). «Изменяться, но не изменять». Простите, Анна Александровна, по-моему, тут противоречие. Если человек изменился — значит, он стал другой. Другие взгляды, мысли, друзья — все другое. Что это — измена?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Нет. (Она растеряна, выпады Комарова сбили ее, она ищет слова.) Измена — это когда человек изменяет тому, что есть в нем настоящего. Когда он весь зависит от внешних обстоятельств, как флюгер. — от ветра. Изменяться, но не изменять — значит, оставаться человеком при любых обстоятельствах. При любой погоде.

К о м а р о в. Все это — высокая теория, Анна Александровна. А в низкой практике мы все зависим от погоды. Все мы изменяемся, все изменяем. Чему-то или кому-то.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (внимательно посмотрела на Комарова). Не знаю, изменил ли ты, но изменился определенно.

К о м а р о в. Возможно.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (оглядев стол). Так. Теперь слушать меня. Два человека отряжаются на кухню: один — на салат, другой — резать хлеб. Есть добровольцы?

И р м а. Я на салат.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. А кто резать хлеб?

К о м а р о в. Могу я.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Хорошо. Нина, Люба и Маша будут при мне на подхвате. А вы, мальчики…

К р о т о в. А мы, с вашего позволения, курнем. Наше святое мужское право.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Возражать не могу, поскольку вы теперь даже официально взрослые люди, но только отправляйтесь во двор. Благо у нас первый этаж.

Комаров и Ирма уходят на кухню. Бойко и Кротов выходят во двор.

З е н к е в и ч (тащит посуду). Машка, ты молодец, что пришла. Но вот кто точно не придет — так это Попов Алеша.

М а ш а. Говорят, у него скоро будет ремиссия, выпустят на полгода.

З е н к е в и ч. Тогда он, может, успеет сдать на аттестат?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Вообще, может, у него что-то другое. Бывает, и врачи ошибаются.

М а ш а. Нет, у него диагноз установлен точно. Заболевание крови. Только не установлено, какая форма. Там три. При первой живут не больше года, если вторая — можно вытянуть лет шесть-семь, а при третьей — даже тридцать, почти нормальный срок.

Л ю б а (остановилась перед столом, оглядела его и вдруг запела).

Эх, на столе стоит

Да каша ячнева,

До чего ты, моя жизнь,

Неудачлива!

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ты чего такая скорбная стоишь? Ты же поступила, безответными будешь командовать, все хорошо?

Л ю б а. Ага, все хорошо, Анна Александровна.

З а т е м н е н и е.

8

Кухня. И р м а  перемешивает салат в большой салатнице. Комаров складывает в хлебницу нарезанный хлеб.

К о м а р о в. Хватит хлеба?

И р м а. Хватит. Открой горошек.

К о м а р о в (возится с банкой). Вообще, намечается длительное занудство. В восьмом классе я любил слушать откровения Донны Анны насчет будущего, прошедшего, всякие высокие разговоры о высоких материях, и тэ дэ…

И р м а. Донна Анна — типичная идеалистка. Сама ничего не добилась, а теперь передает свой ценный опыт нам. Вот ты обратил внимание, она тебе по существу ничего не ответила. Не будь флюгер и так далее. Одни слова. Я, знаешь, за эти три месяца столько поняла, ты не представляешь. В жизни ничто не дается само, всего надо добиться. Мы не можем ждать милостей от природы.

К о м а р о в. Честолюбивая женщина. Леди Макбет. Слушай, леди Макбет, пошли в кинематограф. Сорвем мероприятие донны, а?

И р м а. Зачем же ты вообще приходил?

К о м а р о в. По глупости. Думал, она хоть что-то поняла. А она все та же. Такой же анахронизм, как ее древняя петербургская квартира с этой печкой. Вымирающий ящер.

И р м а. Пойдем в кинематограф и будем беседовать о Маше? О мисс сто сорок третья школа?

К о м а р о в. Нет. Не будем беседовать о мисс.

И р м а. Неужели за все это время ты ее ни разу не видел?

К о м а р о в. Увы. Не делай ромбовидных глаз — я не вру.

И р м а. Все из-за того вечера? Первого апреля?

К о м а р о в. Если хочешь.

И р м а. Потому что она уехала с Кротом на мотоцикле?

К о м а р о в. Потому что. Говоря высоким штилем Донны Анны: потому что иногда один эпизод значит больше, чем многие годы. Так как? Итало-франко-японо-уругвайский фильм шведского производства.

И р м а. Ну, раз шведского — ладушки. Ой, открывашка упала.

К о м а р о в. Найдем открывашку. (Становится на колени, смотрит.)

И р м а. Мне кто-то говорил — не помню кто — ты вроде не прошел?

К о м а р о в. Циркулируют слухи? А что, это влияет на мою душу? Или на твое отношение к моему предложению?

И р м а. Не болтай. (Потрепала его по волосам.) Мне всегда нравились твои рисунки.

К о м а р о в. Ах, не будем о высоком искусстве. Держи открывашку.

В дверь всовывается  З е н к е в и ч.

З е н к е в и ч. Гуся, Анна Александровна сказала, ты в салат не забудь… (Увидела Комарова на коленях.) Ну ладно, вы извините.

К о м а р о в (встал, отряхивает брюки). Насколько я понял, Зенкевич вообразила, что я просил на коленях твоей руки, типа того.

И р м а (усмехнулась). Бедная Ниночка, она думает, в наше время все еще объясняются в любви на коленях.

З а т е м н е н и е.

9

Дворик перед домом Анны Александровны. На скамейке сидят  Б о й к о  и  К р о т о в, курят.

К р о т о в (показал на разрытую землю, пустую катушку от кабеля, низко натянутые электрические провода). Устроили пересеченную местность. Работнички.

Пауза.

Б о й к о (кивнул в сторону дерева со сломанной веткой под окном Анны Александровны). Яблоня.

К р о т о в. А-а. Я думал — пальма.

Б о й к о. Донна Анна посадила.

К р о т о в. Сорт — лимонная. Вид — чахоточный.

Б о й к о. Крот, а ты знал, что Машка придет?

К р о т о в. Отвечу через газету. Читай завтра вечерку.

Б о й к о. Смотри, выдаст тебе Комарик…

Входит  Л ю б а  Б о р и с о в а.

Л ю б а. Ребята, кто пойдет за лимонадом? И плюс бутылка сухого вина. (Имитируя голос и интонацию Анны Александровны.) «Поскольку вы теперь даже официально взрослые люди».

К р о т о в (посмотрел на Бойко, тот не трогается с места). Так и быть, пожертвую собой ради общего блага. (Ушел.)

Б о й к о (выбросил сигарету, тренькает на лютне). Вот скажи, как звук — ничего?

Л ю б а. Хороший звук.

Бойко глубоко вздохнул.

Чего вздыхаешь? (Скороговоркой.) Не вздыхай глубоко, не отдадим далеко, хоть за курицу, да на свою улицу.

Б о й к о. Чего-то сегодня все не как всегда. И Комар какой-то июньский.

Л ю б а. Почему июньский?

Б о й к о. Кусачий. Из-за Машки, наверное. Анну жалко.

Л ю б а. Да, готовилась, приглашенья писала. Пойду.

Б о й к о. Борисова, ты не уползай, у меня тут имеется для тебя одна штука. (Достает из кармана кольцо, протягивает Любе.)

Л ю б а (берет, рассматривает. Засмеялась). Бойко, это же обручалка! Меня же башка из дому выгонит.

Б о й к о. А что такого? Оно не настоящее, это из анодированной стали, я сам выточил. У нас все ребята делают для своих девушек.

Л ю б а. Валя, ну не могу я с тобой обручиться, даже анодированным кольцом. Не злись. Ты аккомпанируешь, я пою — и все.

Б о й к о (траурно). Ясно. (Потренькал на лютне.) А как Попович? Что медицина говорит?

Л ю б а. Они же прямо не говорят. Один раз я сунулась к их зав. отделением, а он меня погнал: «Ты, говорит, девочка, если уж перелезла через забор, хоть на глаза не попадайся». Конечно, получилось по-глупому, забыла, что неприемный день. (Балансируя, пробежала по деревянному «крокодилу».) Все будет хорошо.

Б о й к о (сел на «крокодила»). Вот, Люба, вот, веришь, я хотел бы, чтобы Лешка остался жить, честное слово, но я тут думал — было бы все так: он бы поправился, совершенно, но вы бы поссорились.

Л ю б а. Ты играй лучше. Слышишь, играй. (Взяла Бойко за ворот, потрясла.) Играй, играй.

Из парадной высунулась  З е н к е в и ч.

З е н к е в и ч. Люба, Анна Александровна спрашивает… (Посмотрела на них внимательно.) Ну ладно, вы извините…

З а т е м н е н и е.

10

Комната. А н н а  А л е к с а н д р о в н а  и  М а ш а  раскладывают приборы.

М а ш а. Анна Александровна, а почему вы мне послали билетик? Вы действительно хотели, чтоб я пришла?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Маша, я тебе скажу две правды. Одна правда такая — я тебе его не посылала. Вернее, не я посылала. Неважно кто — не в этом дело. А другая правда — что я тебе рада. И эта правда главнее, понимаешь?

М а ш а. Понимаю. Но я бы не пришла. Просто, на меня билетик как-то подействовал, вызвал приступ сентиментальности, захотелось пройти мимо школьных мест и по вашему двору. Но я бы, разумеется, не зашла к вам, если бы меня не опознали.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Значит, хорошо, что опознали.

Входит печальная  З е н к е в и ч.

(Посмотрела на Нину, шутливо.) Что невесел, нос повесил?

З е н к е в и ч. Да ну, Анна Александровна, был класс как класс до десятого класса, а потом началось — сплошные чувства, любовь, вообще… (Безнадежно махнула рукой.) Я понимаю — акселерация, период взросления, но все равно…

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (обняла ее). Нинушка, акселерация — такое дело, ты тоже от нее никуда не денешься. (Подвела ее к зеркалу, несколькими взмахами гребешка спустила косой челкой на лоб ее короткие отчесанные назад волосы; от этого лицо Зенкевич стало и милее, и забавнее.) Вот тебе и акселерация.

З е н к е в и ч. Ой, я так совсем на себя не похожа…

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ничего, привыкнешь.

Из кухни появляются  К о м а р о в  с хлебницей и  И р м а  с салатом. Из другой двери входят  К р о т о в  с бутылкой, которую он торжественно вносит, поддерживая за донышко, Б о й к о  и  Л ю б а.

(Торжественно.) Итак, приступим. (Все сели, Анна Александровна поднимает бокал.) Один замечательный французский писатель сказал…

В дверях появился  И в а н, засвистел — довольно громко.

Ты опять здесь?

И в а н. Стоял за дверью, как было велено. Пожалуйста, мы удалимся. (Вышел.)

Пауза.

З е н к е в и ч. А вот я сейчас считала — нас знаете сколько пришло? Двадцать пять процентов от общей численности.

И р м а. Хватит статистики и пессимизма. Анна Александровна, что сказал французский писатель?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Неважно. Давайте выпьем за тех, кто пришел. (Чокаются.)

Л ю б а (неожиданно, как будто проснувшись). Ребята, а вот знаете — я верю в бессмертие души.

Все замолчали от неожиданности. Потом расхохотались.

З е н к е в и ч. Ой, ну Любка — типичный февралик.

Б о й к о. Она и родилась когда — двадцать девятого февраля. Суметь надо.

М а ш а. Души нет, Любушка. Доказано точными науками.

Л ю б а (запела).

Эх, на столе стоит

Каша пшенная,

Да кому она нужна,

Жена ученая.

Входит  Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Добрый вечер.

Ребята отвечают.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ростислав Андреевич. Мои выпускники.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч (ставит на стол тарелку). Я хочу подкинуть вам немного корму, экзотического, вы о нем слышали, а есть — вряд ли ели. Юкола.

И р м а. А я читала в «Вокруг света». Сушеная рыба. }

К р о т о в (демонстративно закатывает рукава). Сейчас продегустируем. }

Б о й к о. Вы садитесь с нами. } Почти в один голос.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Спасибо. Садиться не буду, а рюмку за ваше здоровье выпью. Я, как теперь модно говорить, человек со стороны, но все-таки я себе позволю предложить тост. (Посмотрел на лозунг.) Вот у вас тут сказано: «Изменяться, но не изменять». Правильно. Изменяться надо, а изменять — худо. Но во взрослой жизни этого маловато. Во взрослой жизни надо еще уметь изменяться, изменяться сознательно, рационально. Надо уметь выявить себя. Когда ко мне в экспедицию приходит новый человек, особенно если до тридцати, сразу вопрос: чего он стоит, чего от него ждать — в общем, перспективный человек или нет. Так вот, я вам желаю, чтобы в этой самой взрослой жизни вы все оказались перспективными.

Все аплодируют, кроме Комарова.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч (улыбаясь). Вы другого мнения?

К р о т о в. Он у нас представляет оппозицию.

К о м а р о в. Нет, я просто задумался: а что вы делаете с неперспективными?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Обычно они уходят. Сами — или с нашей помощью.

К о м а р о в. Сочувствую неперспективным.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Знакомая позиция. Слышал.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (делая вид, что ничего не было, изо всех сил весело). Братцы, хватит дискуссий. Будем развлекаться и жить бурной жизнью.

Л ю б а. Давай, Валя. Бери лютню.

Все окружили Любу и Бойко. Бойко играет на лютне, Люба поет старинную французскую песенку. Комаров подходит к Маше. Взял стул, сел вполоборота к ней. Маша подняла голову.

К о м а р о в. Итак, набираешь языки и рассчитываешь на посольство. (В руке у него яркий французский журнал). Остриглась, надо думать, чтобы соответствовать журнально-обложечному стандарту? Среднестатистическая Моника Витти? (Показал какую-то фотографию в журнале).

М а ш а. Это хорошо или плохо?

К о м а р о в. Не знаю, не специалист по стандартам. Вообще, я вижу, ты не только прическу усовершенствовала.

М а ш а. Что еще?

К о м а р о в. Общий стиль. Светская такая, холодная, мраморная. Индифферентная.

М а ш а. Это у тебя по контрасту такое впечатление. В десятом я была слишком эмоциональная. Теперь немножко привела себя в порядок.

К о м а р о в. Я как-то тебя видел.

М а ш а. Где?

К о м а р о в. Около университета. Извини, что не поздоровался, но ты мчалась с Кротовым на мотоцикле, волосы развевались из-под шлема — вообще эффектный кадр. Из польского фильма.

М а ш а. Да, он иногда подбрасывал меня домой.

К о м а р о в. Зачем ты пришла?

М а ш а (посмотрела на него). Если я скажу, чтобы увидеть тебя?

К о м а р о в. Хочешь, чтобы я подставил правую щеку?

М а ш а. Не поняла.

К о м а р о в. Знаешь, есть такое евангельское изречение. Если тебя ударили по левой щеке, подставь правую. Так вот, я не хочу. Потому что я убедился: по правой ударят еще больнее.

М а ш а. Теперь поняла. По левой ударила я?

К о м а р о в. Во всяком случае, ты проявила интуицию. Вовремя заметила, что я — неперспективный. И сделала правильный выбор. Потому что Кротов — он перспективный. Будущий киновед. Киновед Кинооператорович. Ты — молодец.

И р м а (проходит). Миша, когда сеанс?

К о м а р о в. В двадцать тридцать. Сейчас идем.

Ирма кивнула, отошла к остальным.

М а ш а. Считай, что ты отомстил мне. На все сто процентов.

К о м а р о в (встал). Что ты, в лучшем случае на тридцать, тридцать пять.

Люба кончила петь. В дверях показался Иван с проекционным аппаратом.

И в а н (угрюмо). Анна Александровна пожелала, чтобы я вам продемонстрировал слайды ее собственного производства. С видами Франции. В основном все смазано, но при очень сильном желании что-то можно угадать.

Устанавливает проекционный аппарат. Кротов подошел к Маше, встал рядом.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч (подошел к Комарову). Все-таки ты не прав, мужик. Мы с тобой недоспорили, но ты не прав.

К о м а р о в. Простите, я тороплюсь. (Громко.) Прошу внимания, есть информация. (Все оборачиваются.) Мы с Ирмой Гусевой уходим в кино. Но предварительно я хочу довести до вашего сведения: я не поступил. Я врал. Зачем врал — не знаю. Хотя — знаю: не хотел обманывать ваших ожиданий. Вы ведь считали меня гением, правда, Анна Александровна? (Быстро подошел к одному рисунку, снял.) Извините, я собираю и уничтожаю все свои творения. Поскольку компетентная комиссия установила, что они некачественны. (Снимает второй. В это время послышался голос Маши.)

М а ш а (спокойно и очень отчетливо). Кротов, убери, пожалуйста, руку. Она мне мешает.

Кротов снял руку с ее плеча. Комаров остановился, резко обернулся.

К о м а р о в. Прости, Ирма. Тезка, выйдем на мгновение. Все будет мирно, Анна Александровна.

11

Дворик перед домом Анны Александровны. К р о т о в  покатил на  К о м а р о в а  малярную вышку, словно пошел на таран, Комаров остановил его. Оба уперлись в вышку, стараясь столкнуть друг друга. На катушке из-под кабеля лежат рисунки Комарова.

К о м а р о в. Ты можешь возить Пронину на мотоцикле. На мотороллере. На мопеде. Но если ты еще раз к ней притронешься…

Комаров рванул, оба покачались на месте и опять замерли.

К р о т о в (с деланным грузинским акцентом). Зря расходуешь киловатты, дарагой. У нас силы равны.

К о м а р о в. Да нет, ты сильнее. Вон ты какой — сияющий и оптимистический. Ну, чего ты радуешься?

К р о т о в. А ты чего злобишься? Что не поступил? Что считался гений, а оказался — неперспективный? Как сказал старший товарищ. Теперь весь свет нэнавидишь немножко, да, дарагой?

К о м а р о в. Не весь. Определенную часть. Тебя в том числе.

Теперь они уже стоят, схватив друг друга за руки.

К р о т о в. За что? За то, что я поступил? Что у моего отца — имя?

К о м а р о в. Нет. За то, что ты считаешь — раз у твоего отца имя, значит, у тебя автоматом — будущее. Ты его заработал? Никого не победил, а глядишь победителем. Вот такие, как ты, и выдумали это слово античеловеческое — «неперспективный».

Появилась  А н н а  А л е к с а н д р о в н а.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Это и называется — все будет мирно?

К о м а р о в. А мы разучивали танец. Ультрасовременный.

К р о т о в. Ага, японский. Джиу-джитсу — каратэ. (Пританцовывая, уходит.)

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Миша, так нельзя.

К о м а р о в. Так можно, Анна Александровна.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (берет рисунок, смотрит). Нет, я не ошибалась. Я тебя туда толкала, можешь меня проклинать, но все равно я не ошибалась. У тебя есть глаз, воображение, линия. Ладно, я дилетант. Но вот Савельев, он ведь не дилетант, слава богу, помнишь, когда он приезжал из Москвы и был у нас в ИЗО, как он сказал? «Дерзкая, точная линия, глаз».

К о м а р о в. Анна Александровна, эту историческую фразу в общем-то можно забыть. Потому что Савельев как раз был в составе приемной комиссии.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Он тебя узнал?

К о м а р о в. Скорее всего, нет. Посмотрел. Поговорил. Тепло так поговорил. Что смотреть — вроде уже есть на что, а видно еще маловато. В частности, вот линия — еще не живет. «Не живет линия, юноша». Так обстоят дела с линией.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. А ты стоял и безмолвствовал? Ну знаешь, это предельно глупо. В таких случаях и поспорить не грех, и напомнить — ты что, растерялся, что ли?

К о м а р о в. Нет. Мне скорее смешно было в тот момент. Ситуация уж очень комедийная. Хотя его понять можно. Тогда, в ИЗО, он хвалил на радость педагогам от общего умиления — вот детки какие хорошие, рисуют картинки. Он же не думал, что я от его слов через два года полечу в Москву. Расправив крылья.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Миша, ты будешь поступать еще раз, и ты поступишь.

К о м а р о в. Насчет «еще раз» — не знаю. Тут все сложно. Я ведь, когда не прошел, стреляться не собирался: слава богу, готовых утешений — вагон, в том числе это самое «еще раз» знаменитое. Но потом у меня был разговор с отцом.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Что сказал Виктор Петрович?

К о м а р о в. Много чего. Виктор Петрович мне открывал глаза на жизнь, как он сам выразился. Тогда, в частности, я и услышал в первый раз этот термин — «неперспективный». В теоретической части он говорил о семейных традициях, о преемственности, о том, что родители расчищают дорогу детям — ну, в общем, я бы все это перевел словом «блат». Практический вывод: больше ты туда поступать не будешь. Я не самый послушный сын на свете, но, знаете, иногда какое-то беспокойство: а вдруг в этом есть сермяжная правда? И не то что поступать — жить не очень хочется.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Миша, я не могу сейчас спорить с твоим отцом, хотя я уверена, что ты многое преувеличил. Но что с тобой происходит, я понимаю. Это реакция на поражение, первое в твоей жизни. Но ты должен преодолеть это чувство, и ты его преодолеешь.

К о м а р о в. Возможно.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (села на рельсину). А сейчас ты где?

К о м а р о в (тоже сел). А сейчас я здесь. Вон, видите, вагончик? Это и есть моя работа. Тянем телефонный кабель.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (указывая на провода). Вот это?

К о м а р о в. Что вы, Анна Александровна, это пробросили времянку. Вообще, надо будет сказать ребятам, низковато, все-таки опасное напряжение.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Стало быть, ты и учинил все это безобразие у нас во дворе?

К о м а р о в. Нет, это мои коллеги. Я — спайщик.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Миша. Почему вдруг — спайщик?

К о м а р о в. Анна Александровна, наивный вопрос. Потому что мой отец — инженер на телефонной станции. Как трудоустраиваются те, кто не прошел в вуз? В частности, по месту работы родителей. И знаете — доволен. Вчера подошел прораб — ты перепутал пары. Взял зуммер, прозвонил — и все. Отвалил ни с чем. (Вскочил.) Можно доказать. А тут — поди докажи. «Не живет линия, юноша». И все. Пришел бы к нему Дюрер, он бы и ему: «Не живет линия, юноша. Не живет». Скользнул по мне усталым оком и забыл через полсекунды. А я его буду помнить всю жизнь.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Тебя заносит, Миша, тебя, как всегда, заносит. Хотя я тебя понимаю…

К о м а р о в. Это очень ваша фраза — «я тебя понимаю».

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Действительно, понимаю. Я ведь тоже — пыталась переводить стихи, и тоже был редактор, который меня давно забыл… Но у тебя будет по-другому. Я уверена, слышишь?

К о м а р о в (подошел к яблоне). Анна Александровна, вот — когда вы сажали эту яблоню, вы, наверное, думали, что это как-то облагородит всех пятиклассников во дворе. И осенью вы будете праздновать праздник урожая. Дружным хором. Но пятиклассники оборвали яблоки в стадии завязи, вон еще ветку обломили. Вы добрый человек, Анна Александровна. Вы хотите, чтобы все были удачливы, счастливы, талантливы.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ты талантлив.

К о м а р о в. Я — классический школьный гений. В каждой школе есть свой гений. В каждом классе. И сколько этих школьных гениев порасшибало себе носы. Когда оказалось, что их гениальность не тянет на простые способности. Простите, мы опаздываем в кино. Ирма! Время.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. А рисунки все-таки оставь мне.

К о м а р о в (берет один, смотрит). «И матрос, на борт не принятый, идет, шатаясь, сквозь буран». А. Блок. Напророчил.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. А мой портрет?

К о м а р о в. Он не удался. Линия не живет.

Вышла  И р м а.

И р м а. До свидания, Анна Александровна.

К о м а р о в. До свидания.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (глубоко огорченная). Все-таки вы звоните, появляйтесь. До свидания. (Ушла.)

И р м а (села на рельсину). Ну вот. Теперь мы можем сделать друг другу ручкой. (Показывает.) И разойтись по домам.

К о м а р о в. А как же англо-польско-турецкий?

И р м а (задумчиво смотрит куда-то вниз). По-моему, я выполнила все, что от меня требовалось. Ты отомстил Прониной, сорвал мероприятие, в общем, Мавра сделала свое дело, Мавра может уйти.

К о м а р о в. Что ты там созерцаешь?

И р м а. Муравьишка. Ползает по ноге, дурачок. Ну что, казнить тебя или помиловать?

К о м а р о в. Помилуй.

И р м а. Ладно, живи. Скажи спасибо товарищу Комарову.

К о м а р о в. Ирма, давай по-честному. Мне хочется полтора часа смотреть шведско-марокканско-австралийскую жизнь и соответствующие страсти. И ни о чем не думать. Попробуем вместе?

И р м а. В принципе я дома сказала, что буду в двенадцать…

К о м а р о в. Ну, к двенадцати я тебя домой всяко доставлю.

Пошли. Навстречу им идет какой-то парень. Комаров вдруг останавливается.

Лешка!.. Тебя выпустили?

П о п о в. Как видишь.

Пауза. Затем они начинают толкать друг друга и хлопать по плечу.

К о м а р о в. Леха… (Закричал во всю глотку.) Люди, Лешка пришел!.. Попович!

Появляются ребята, они машут руками, крича: «Привет!», «Ура!» и т. д. Ирма отчужденно стоит в стороне.

Затемнение.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Комната. П о п о в  сидит за столом и что-то доедает. Напротив него  Л ю б а  с каким-то очень деревенским видом, подставив кулачок под подбородок, поглощенно смотрит, как он ест. К о м а р о в  сидит в кресле-качалке, у себя на коленях возводит какую-то конструкцию, складывая шалашиком альбомы и книги. З е н к е в и ч  следит за его работой. М а ш а  читает книгу. Б о й к о  сидит на диване, тренькает на лютне. К р о т о в  около проигрывателя отбирает пластинки. И р м а  раздраженно ходит по комнате. В целом — впечатление какой-то разобщенности, всем как будто не по себе.

1

Л ю б а (подвигает тарелку). Леш, вот еще возьми. Треугольный.

П о п о в (смотрит на нее). Знаешь, Любовь Алексеевна, ты сейчас точь-в-точь, как твоя бабушка. Сидишь и смотришь жалостно, как она, когда кого-нибудь закармливает. Только платочка не хватает.

К р о т о в (перебирает пластинки). Господи! Эдит Пиаф! Детство наше золотое — восьмой класс. Мезозойская эра.

И р м а (остановилась около Маши, заглянула в книгу). Наша Машенька читает «Одиссею» Гомера. И делает вид, что ей ах как интересно.

М а ш а. Интересно. (Читает).

Странно, как смертные люди за все нас, богов, обвиняют!

Зло от нас, утверждают они, но не сами ли часто

Гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством?

Б о й к о. «На себя навлекают безумством». Красивые стихи.

З е н к е в и ч (Комарову). Миша, ты что, кооперативную квартиру себе строишь?

К о м а р о в. Вавилонскую башню.

П о п о в. Толя пел, Борис молчал, Николай ногой качал. А Комар строил Вавилонскую башню. Десятый «А», а чего вы все, братцы, какие-то не такие? Что вам, на завтра обещали контрошу? Хотя да, десятого «А» нет. И контроши нет. Один я, второгодник, остался.

Б о й к о. Попович прав. Какие-то не такие, я тоже чувствую. И тем вроде нет общих.

К о м а р о в. Раньше паслись на одном лужку, щипали одну травку — одно стадо, один пастух. Вот и были общие темы. А теперь разбрелись кто куда.

З е н к е в и ч. Точно, покатились, как горошины, и все в разных направлениях.

К р о т о в. А может, эти направления были запрограммированы заранее? В счастливом детстве?

Б о й к о. Хочешь сказать, люди от рождения делятся по принципу: перспективные — неперспективные?

К р о т о в. А что — не устраивает?

П о п о в. Погоди, перспективные люди, насколько я понимаю, это люди, от которых можно ждать чего-то в перспективе. Так с оптимистической точки зрения все люди — перспективные.

Л ю б а. Да нет, Лешка, ты не в курсе, тут один дядечка выступил с речью. И по смыслу, перспективные — кто делает карьеру, а неперспективные — кто не делает. Не знаю, я так поняла.

И р м а. Все делают. Только не у всех получается. А у кого не получается, те притворяются, что им и без карьеры хорошо. Вся разница.

З е н к е в и ч. Ну, Гусева, выдала!..

Теперь почти все стоят, только Комаров покачивается в кресле.

М а ш а. Если карьера пропорциональна способностям, — по-моему, ничего страшного.

И р м а. Ну, конечно, способности. Везде один разговор: способности — прямо культ какой-то. Все-таки существует такая вещь, как равенство. Между прочим.

П о п о в. Гусь, а Гусь?

И р м а. Га-га-га.

П о п о в. У тебя какой размер лапы?

И р м а. Тридцать шестой, а что?

П о п о в. А то, что все девчонки, у которых тридцать третий, они нарушают равенство.

К р о т о в. Господа присяжные заседатели, не будем отклоняться. Вопрос как поставлен? Все делают карьеру? Правильно, делают. Только одни говорят честно: делаем карьеру, а другие — это мы не для карьеры стараемся, для души. Душа просит.

Б о й к о (поднял лютню). По-твоему, я лютню для карьеры сделал? Да? Чтоб выделили-отметили? Да я лучше об угол ее, чем…

К р о т о в. А, иди ты к богу в рай, народный умелец. Играй там в ансамбле праведников.

Вошла  А н н а  А л е к с а н д р о в н а, в руках у нее книжечка с видами Парижа, сложенная гармошкой. Ребята замолчали.

2

Кухня. Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч  и  И в а н. Иван стоит у двери в комнату, прислушивается.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Что там?

И в а н. Вроде мир. Пришли в себя после твоего прямого попадания.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Ты про что?

И в а н. Про тост.

Пауза.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. А что мать?

И в а н. Мать повествует про Нотр-Даму и ее архитектурные излишества. С большим душевным подъемом. Мать, конечно, человек с повышенным содержанием восторженности в организме.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Сейчас, по-моему, приближается к норме, вот раньше…

И в а н. Папа, но ты ведь не из-за этого уехал? Я хочу сказать, ваши отношения… ну, не сложились, что ли, — не из-за этого, да? Я вот тут думал…

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. И что надумал?

И в а н. Что у вас несовместимость характеров, острый случай…

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Ты теоретик, Иван.

И в а н. Я п-понимаю, несовместимость — это что-то такое вообще… А практически ты уехал, н-ну, к-когда бабушка стала так б-болеть… Ты из-за ее болезни уехал, д-да?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Станешь старше, побеседуем. (Открыл дверцу маленькой подвесной полочки.)

И в а н. Бабушкина аптечка.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Я понял.

И в а н. Бабушка когда умерла, мы с мамой все переставили, а аптечку повесили здесь.

Ростислав Андреевич берет поильник, рассматривает.

Это поильник. Бабушка в последнее время не могла пить сама.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Да… (Ставит поильник обратно.) Когда я почувствую, что дело плохо, возьму двустволку — и… Лишь бы почувствовать вовремя. (Посмотрел на сына, Иван не отвечает, задумался.) Ты не согласен?

И в а н. Не знаю. В теории ты, наверное, прав.

Постояли молча.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Что-то совсем пропала наша мама.

И в а н. Сейчас добудем. Есть такое мощное заклинание. (Подходит к двери, кричит.) Мама! Суп выкипел.

Вбегает  А н н а  А л е к с а н д р о в н а.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (растерянно). Совершенно забыла про суп. (Остановилась.) Хотя — какой суп? Я же не ставила супа.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Не ставила ты супа. Просто мы тебя вызвали. Как там — страсти улеглись?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Слава богу, мне не впервой работать на манеже с хищниками. Закидала их слайдами, заговорила Парижем, а сейчас там Попов, они все вокруг него роятся. Они всегда вокруг него роились.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Что он у вас, утешитель на общественных началах?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Никакой он не утешитель. Просто есть у него одно качество. В общем, дефицитное. Понимаешь, для большинства людей естественно соотношение: сначала я, потом мир, а у него наоборот — сначала мир, а потом я. От этого к нему и тянутся.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Ох, по-моему, выдуманные все эти соотношения. Их писатели выдумали и — ты меня извини — учительницы литературы.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. А я — не литературы, я — французского языка. Но все равно, такие люди бывают. (Обвела кухню взглядом.) Иван, давай ополоснем посуду, пока не присохло. Бери полотенце. (Становится к раковине, начинает мыть посуду.) Кстати, Ростислав, ты напрасно говорил о перспективных — неперспективных. Вообще напрасно их поучал. И так все не гладко получается…

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Пускай привыкают к реальной жизни. Пригодится. (Вышел.)

И в а н. Мама, можешь ты мне ответить, только без всякой педагогики и без учета моего переходного возраста. Почему последние три года папа живет сплошь в командировках? У меня, конечно, есть версия.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Иван, как ты сложно изъясняешься, не переходи с русского на канцелярит. Версия твоя, наверное, правильная. Ты же помнишь, как бабушка болела…

И в а н. Еще бы…

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Я была не я, и дом был не дом… Папа всегда много ездил, а тут он перевелся в экспедицию. Вот, собственно… Если без педагогики.

И в а н  засвистел.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Что, опять мне сигнал?

И в а н. Нет, это я себе. По инерции. Папа говорит, если с ним когда-нибудь будет такое… ну, условно говоря, как с бабушкой, он возьмет двустволку, и… Это, конечно, мужественное решение. Но вот я думаю, что это только так говорится. Пока здоров.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ты не должен так думать об отце.

И в а н. В мои лета не должно сметь свои суждения иметь. А я имею.

Пауза.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (прислушиваясь). Мы замолчали, и там затишье. Только не понятно, что оно сулит, это затишье.

3

Комната. К о м а р о в,  К р о т о в,  Н и н а,  Л ю б а,  И р м а,  М а ш а.

К р о т о в (развернул гармошку с видами Парижа). Париж. Париж. Вот куда перспективные ездиют.

И р м а. И способные. Ну, вроде все высказались. Только Миша Комаров молчит.

К о м а р о в (оторвался от своего сооружения). Знаете, староста права. Все делают карьеру. И незачем идеализировать человечество. И самих себя, между прочим, тоже. А вообще, хватит философии. И хватит решать вечные вопросы — душа, карьера, изменяться… Как-никак ветреная младость, ей резвиться положено. (Вскочил.) Крот, какой сейчас самый модный сонг? Ставь.

К р о т о в. Наконец-то, тезка. Речь не мальчика, но мужа. (Включает проигрыватель.) Я от этого ритма балдею напрочь. Создадим обстановочку. (Гасит свет.) Кавалеры приглашают дам.

Далее, до самого появления Анны Александровны, свет выхватывает отдельные фигуры, остальных в это время не видно. Музыку во время этих «стоп-кадров» тоже следует приглушать.

К Любе Борисовой подошел Бойко.

Б о й к о. Люба, разреши…

П о п о в (тоже подошел). А меня запиши вторым…

Б о й к о. Ладно, я вторым… Извини.

П о п о в. И ты извини.

Комаров стоит один. Попов, держа Любу за руку, прошел мимо него.

Миха, ты сейчас сказал что-то не то.

К о м а р о в. Не все ли равно?

П о п о в. Нет, не все равно. Это я точно знаю.

Люба утянула Попова за собой. Комаров вдруг пустился в какой-то дикий, отчаянный пляс, как будто надеясь физическим усилием избавиться от внутренней неловкости. Зенкевич сначала смотрела на него удивленно и растерянно, потом отошла в сторону. Вымотавшись, Комаров упал на стул.

4

Двор. Л ю б а  и  П о п о в. Попов сидит на пустой катушке из-под кабеля. Люба стоит сзади.

Л ю б а. А башка уехала в деревню.

П о п о в. На деревню к дедушке?

Л ю б а. Лешка. Закрой глаза.

П о п о в. И заткнуть уши?

Л ю б а. Нет. Уши наоборот.

П о п о в. Понял. Глаза закрыть, уши расправить.

Люба обошла Попова, но сказать не решилась.

Я уже полчаса с закрытыми глазами. Сны начали сниться.

Л ю б а. Лешка. Ты бы кого хотел — сына или дочку?

П о п о в. Знаешь — вот над чем не задумывался…

Л ю б а. А я все время об этом думаю.

П о п о в. И до чего додумалась?

Л ю б а. Что все равно кто, лишь бы был… И пока не поздно…

П о п о в. Как — пока не поздно? (Люба молчит. Попов понял.) Вот ты о чем — пока не поздно. Баушка уехала в деревню. Понятно. (Встал.) Дура. Дура с сентиментами.

Люба отошла, присела на корточки, спрятала лицо в колени.

Погоди. Ты — дура, я — дурак, все законно. Ты что — ревешь?

Л ю б а. Нет.

П о п о в. Ревешь, я же вижу. Высушись. А знаешь, наш зав. отделением проникся ко мне теплым чувством, говорит: «Ты — парень уравновешенный, тебе в медицине — самое место, поступай: кончишь — возьму к себе ассистентом», а я ему: «Захар Борисыч, я не столько уравновешенный, сколько обстоятельный, пока диагноз поставлю, больной своей смертью умрет. От глубокой старости».

Люба засмеялась.

5

Комната. И р м а  подошла к  К о м а р о в у.

И р м а. Миша, я ведь для тебя сейчас говорила. Ты все равно идеалист. Вот я верю, что ты способный, но этого знаешь как мало… Я тут думала: тебе что нужно? Устроиться на какой-нибудь крупный завод.

К о м а р о в. С какой целью?

И р м а. Сейчас там всюду есть изостудии, на всех таких предприятиях. А оттуда все-таки легче попасть: во-первых, марка завода, во-вторых, там руководят художники, из Союза…

К о м а р о в. Ирма, это все несущественно.

И р м а. Существенно. Ты не понимаешь. Мы с тобой не можем рассчитывать на предков. Как Кротов тот же. Или Пронина. Мы сами всего должны добиваться, понимаешь?

К о м а р о в. Понимаю, леди Макбет. Но знаешь, я уже прослушал курс лекций на данную тему. Подкован.

6

Кухня. М а ш а  танцует одна, почти не сходя с места. В руке у нее все та же книга. К ней подошел  К р о т о в.

К р о т о в. Мари, чего ты танцуешь со своим Гомером. Давай лучше со мной.

М а ш а. Ты не Гомер. (Села.)

К р о т о в. Кстати, у меня лично к Гомеру сложное отношение. С одной стороны, конечно, типичное бытописательство. Но если подойти кинематографически, как-то осовременить, переосмыслить (достал сигареты, приосанился), скажем — обогатить реминисценциями…

М а ш а. Крот, не умничай.

К р о т о в. Слушай, а чего вы мне кирпич вывешиваете? Что вы думаете — дурее других я, что ли? Язык не тем концом подвешен? Технику — это, знаешь, не всякий освоит, а всю эту трепологию интеллектуальную — как-нибудь.

М а ш а. Вот и осваивал бы технику.

К р о т о в. Ладно. На тебя не могу злиться.

М а ш а. А ты смоги.

К р о т о в. А ты не дразнись. Давай я тебя домой доставлю. «Явушка» ждет.

М а ш а. Спасибо, не надо.

К р о т о в. Опять — не надо. Что это ты последнее время — забоялась скоростей?

М а ш а. Нет. Просто пока ты говорил про коробки передач и не ходил весь такой важный, ты был похож на человека. А теперь — реминисценция.

К р о т о в. Машка, а ты малость не ханжа? Уж очень ты себя подаешь несовременно.

7

Двор. Л ю б а  и  П о п о в.

Л ю б а (стала на рельсину, балансирует, запела).

Эх, на столе стоит

Да каша рисова,

Да кому же ты нужна,

Любовь Борисова!

П о п о в. Что ненавижу, так это рисовую кашу.

Л ю б а (соскочила на землю). Лешка, ты не сердись, что я так сказала, я знаешь почему? Потому что я хочу, чтобы ты был всегда.

П о п о в. Что-то я вас не понял, Любовь Алексеевна.

Л ю б а. Вот смотри. Он родится. Потом вырастет. Женится, у него будут дети, у тех тоже… И во всех — ты. Понял теперь?

П о п о в. Глухая ты все-таки.

Л ю б а. Почему — глухая?

П о п о в (очень четко, раздельно). Потому что я сам хочу быть. Слышала теперь? Ладно, пошли к тебе, коли баушка уехала. Ну?

Л ю б а (совершенно растерявшись). Прямо сейчас?

Вдруг изо всех сил стала хлопать Попова куда попало: по плечам, по шее. Он отпустил ее.

П о п о в. Видишь? Потому что это невозможно так — решение принято, будем выполнять.

Л ю б а (пошла по «крокодилу», дошла до конца, соскочила). Лешка. Все будет хорошо. Я точно знаю.

П о п о в. Из каких источников?

Л ю б а. Я задумала: если пройду до конца — все будет хорошо. Вот — прошла.

П о п о в (тоже вскочил на «крокодила», сделал несколько шагов, но не удержал равновесия и спрыгнул). Я тоже задумал. Не будет хорошо. Ничего не будет. (Быстро пошел в дом.)

Л ю б а (догнала, схватила за руку). Дурак ты, Попов! Это же не считается! Считается у того, кто первый задумал! Ну, дурак, дурак!.. (Убежала в дом.)

8

Комната. З е н к е в и ч  стоит одна с несчастным видом, держа в руках свой кактус, поглаживает пальцем отростки. П о п о в  увидел ее, остановился.

П о п о в. Бедная Зизи, не могу. Стоит одна в обнимку со своим саксаулом. (Подходит к Зенкевич.)

З е н к е в и ч. Даже не скажешь, что у него колючки. Такие мягкие, как волосики. Его бы следовало выделить в особый подвид. Волосистый.

П о п о в. Нинка, пошли с нами. Па-де-труа с саксаулом.

Танцуют втроем. Зизи прижимает к груди свой кактус. Маша сидит, перебирает бусы. К ней подходит Комаров.

К о м а р о в. Перебираешь четки?

М а ш а. Перебираю.

К о м а р о в. Потанцуем на прощание? Ведь мы с тобой ни разу не танцевали. Правда, забавно?

М а ш а. Недаром вы тезки с Кротовым, вы мне что-то на одно лицо. Кстати, напомни мне твой адрес, я тебе перешлю все твои рисунки. Ценной бандеролью.

К о м а р о в. Ты так со мной говоришь, потому что думаешь, что я тебя все равно люблю. Я тебя ненавижу. И твое лицо ненавижу. Которое я рисовал с пятого класса на всех тетрадках. И бусы твои проклятые ненавижу.

Сильно дернул нить, бусинки посыпались на пол. В темноте голоса: «Братцы, что это?», «Метеоритный дождь», «Град из драгоценных камней», «Хватайте, обогащайтесь». Неожиданно зажегся свет.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Вы уже взрослые люди, я больше не имею формального права делать вам замечания, но это невыносимо пошло и дурной тон — гасить свет во время танцев.

Все шарят по полу, подбирая бусинки, и передают их Маше.

М а ш а. Ну вот, как будто все, спасибо. И я пойду, мне уже пора.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Погоди еще, детское время.

М а ш а. Мне завтра рано вставать, надо ехать встречать французскую молодежную делегацию.

И р м а (обернулась). Разве тебя выделили?

М а ш а. Выделили.

И р м а. За какие, интересно, заслуги?

М а ш а. Наверное, за то, что я неплохо знаю язык.

И р м а. Тебя вообще нельзя допускать к работе с иностранцами. Просто я молчу, потому что мне противно, а если бы я рассказала…

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ирма!..

П о п о в. О чем, Гусь? О чем бы ты рассказала? Послушайте, десятый «А», что у вас за тайны мадридского двора? Посвятите.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Леша, об этом не стоит. Дело старое, сдано в архив и забыто.

М а ш а. Нет, я ничего не забыла, и надеюсь, что не забуду.

З е н к е в и ч (выползла из-под стола с бусинкой в руке). Вот еще бусинка. (Отдала Маше.) Понимаешь, Лешка, вот ты когда уже в больницу лег, Пронина выдала номер. Вечер у нас был — первого апреля, так Машка с вечера ушла, ушла и пропала. На всю ночь. Ее Крот домой повез на мотоцикле, а куда она делась потом — неизвестно.

Б о й к о (ударяет по струнам). Да хватит, ей-богу. Одно и то же.

П о п о в. Погоди, Валентин. Излагай дальше, Зизи.

З е н к е в и ч. Дальше что? Мать ее пришла, целая паника. Крот говорит: я ее доставил до парадной, а дальше — не знаю. А Машка на последний урок является в класс, собственной персоной. «Где была?» — «Мое личное дело», и все молчит, как неорганическая. Машка ведь ушла из нашей школы, тебе разве не говорили?

П о п о в. Нет. Меня щадят.

Комаров вдруг включил проигрыватель на полную мощность. Люба подошла, выключила.

Так вот. Второго апреля Пронина была у меня. Приехала сразу после завтрака, просочилась в щель за лабораторией, и мы с ней все утро мотались по территории. Ясно, где была Пронина?

Комаров опять включил проигрыватель, Люба опять выключила.

М а ш а. Ко мне вопросы есть? Или можно идти?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Погоди, Маша. Сейчас кажется — как все было просто, а мы на это простое столько нагромоздили… Целый небоскреб.

З е н к е в и ч. Машка, ну почему ты молчала?

М а ш а (старательно бесстрастным тоном). Потому что нечего было говорить. Про мои домашние дела-события знал только один человек в классе. А когда я пришла на вечер, все стали меня поздравлять. С такими лицами… Кротов меня отвез домой, а я домой не пошла, поехала на вокзал, сидела там, каталась на электричке. Взад и вперед. Потом приехала к Лешке, мы поговорили, не обо мне, но все равно, я как-то отошла. А потом я вхожу в класс, и все опять смотрят…

З е н к е в и ч. Ой, ну Машка, а как на тебя особенно смотрели?

Л ю б а. Смотрели. Как на голубой экран смотрели. А что еще выкинет, до чего интересно, прямо многосерийный телефильм.

Б о й к о. Ладно. Вот хотите скажу, кто действительно виноват.

К р о т о в. Я, надо думать?

Б о й к о. Ты. Правильно, ты не врал. «Отвез, доставил, что дальше было, не знаю». Все верно. Только ты с таким видом это говорил… Мол, говорить говорю, а думать можете что хотите. И думали. Потому что — рост, и мотоцикл, и вообще ты — элита.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Не то, Валентин. Не то. Вот я сейчас поняла. Просто с нами случилась страшная вещь — со всеми нами. Такая вот инерция осуждения, массового, слепого… Пронина отсела на отдельную парту, Пронина ни с кем не разговаривает, Пронина отказалась идти к директору. И так далее, снежным комом. Самое страшное — вот такая коллективная глухота, когда человек, что ни сделает, все одно, виноват. Массовый психоз осуждения. А ведь, в общем, мы все — нормальные люди, даже вроде хорошие, и ведь в душе никто не верил…

К о м а р о в. Почему — никто? Не знаю, как другие, а я верил.

М а ш а. Это я видела, что ты верил. До свидания. (Выбежала.)

И р м а. Я тоже пошла. До свидания. (Тоже вышла.)

З а т е м н е н и е.

9

Двор. М а ш а  и  И р м а.

И р м а. Это я тогда рассказала про твои домашние дела-события.

М а ш а. Я так и думала. Кроме тебя я никому не говорила.

И р м а. Мишкины рисунки. Пускай валяются?

М а ш а. Пускай.

И р м а. Ведь ты на самом деле не любишь Мишку. Ты вообще никого не любишь. Тебе нужно одно — чтобы все перед тобой падали. Как тот курсант, которого я себе присвоила. Помнишь, в троллейбусе, когда ты везла цветы: «Девушка, вам не тяжело, девушка, вам помочь?»

М а ш а. Смешно. Вот сколько лет мы считаемся подругами, а я всегда знала: ты на меня затаила. Только — почему? Не понимаю.

И р м а. Не понимаешь? Хочешь, объясню? Потому что ты все время прикидываешься. Делаешь вид. Что такая несчастная, так страдаешь, дома плохо, в школе плохо, ужас!.. Ничего ты не несчастная, ты счастливая. Только не ценишь. Знаешь, когда человек по-настоящему несчастный?

М а ш а. Когда?

И р м а. Когда любишь… ну не знаю — математику, французский, — а не дается. Когда приходишь на танцы — и стоишь у стеночки. Когда любишь человека… Да ладно. Что тебе объяснять. Все равно — какая была, такая останешься. Будешь всю жизнь выкидывать всякие фокусы.

М а ш а. Как раз вчера выкинула очередной. Перехожу на вечернее.

И р м а. Из-за дома? (Маша кивнула.) Зря. Я бы на твоем месте…

М а ш а. Кстати, насчет моего места. Оно освобождается. Поговори в деканате. Ты ведь хотела на дневное…

И р м а. Мне твое место не нужно. Я всего сама добьюсь, понятно?

Ушла. Появилась  А н н а  А л е к с а н д р о в н а, подошла к Маше.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (тронула Машу за плечо). Маша. Я перед тобой виновата.

М а ш а. Нет, Анна Александровна. Вы меня всегда отстаивали, как могли.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Не отстояла.

М а ш а. Потому что я вам не помогала. Наоборот — мешала. Мне тогда казалось, все против меня. И вы тоже. А что защищаете — так только из педагогического принципа. Вот я и искала слова, чтобы побольнее, чтобы обидеть.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Я помню. Что я хожу с ведерком розовой краски и все крашу в розовый цвет. И вся сволочь мне скажет за это большое сердечное спасибо.

М а ш а. Теперь я так не думаю.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. А я не знаю; может быть, в этом и есть доля правды. Может, это у меня заложено в биографии. Детство у меня было счастливое. Голодное, блокадное, а все равно — счастливое. Мы с мамой очень дружили. Поступила, куда собиралась, влюбилась — и вышла замуж, хотела сына — родился сын. Видишь, все розовое. Потом изменилось многое, мама умерла, и вообще… А у меня так и осталась привычка к розовому цвету, хоть он мне не по возрасту и не к лицу… Ты куда сейчас?

М а ш а. Не думала еще.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ты собиралась ночевать у Ирмы?

М а ш а. Договорюсь с кем-нибудь из девчонок.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. А дома знают?

М а ш а. Дома привыкли. Я поставила точки над и. Когда мой так называемый отец приходит, я ухожу. Все четко.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Бес гордыни в тебе, Мария Пронина. А ты не думаешь, что ему все-таки больно? И незаслуженно больно.

М а ш а. Ему не больно. (Достает журнал.) Победитель, правда? Я его так про себя и называю — победитель. У него все — и слава, и полмира объездил, и все ему удается, все получается, даже остроты — я иногда вспомню в метро и смеюсь. А вот сколько ему лет, вы можете сказать? Шестьдесят пять, а он молодой, вот смотрите, а Вера Сергеевна, это его жена — законная, — она старуха, понимаете? Старая старуха. Но он ни о чем таком не думает, он считает, что на все имеет право, в том числе на то, чтоб я его любила. Как любящая дочь. Знаете, я после того, как вернулась, у нас был разговор. Он мне говорит: «Неужели тебя трогают идиотские предрассудки, будь свободной». Ну, и так далее. А я смотрю, ему не больно. Ни капельки. И не было больно — никогда. Ни от чего, ни от кого. Всем бывает, всем, кого я знаю, а ему — нет. Я ведь из-за этого. А не из-за предрассудков. Предрассудки!.. Тут как-то я иду по лестнице, а одна соседка говорит другой: «Они у него при-хе-хе…» При-хе-хе!.. Вы слышали это слово?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Нет.

М а ш а. А я слышала. И не хочу понимать отца… Я пойду, Анна Александровна. До свидания. (Положила журнал в сумку.)

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Вот что… Ни к кому из девчонок ты не пойдешь, а останешься у меня. Пойди позвони домой, скажи, где ты, и сразу возвращайся. Не спорь, со мной спорить бесполезно.

М а ш а. Но, Анна Александровна…

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Иди, беги. Я тебя буду ждать. Автомат за углом.

Маша ушла. Из дома вышел  К о м а р о в, оглядывается.

Маша пошла звонить. Я, конечно, ничего не могу тебе советовать, но я бы на твоем месте подождала ее. (Ушла.)

10

Кухня. Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч  сидит на табуретке и играет сам с собой в «веревочку». Он позевывает, ему скучно, и он как будто не в духе. Быстро вошла А н н а  А л е к с а н д р о в н а.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Совсем ты избегалась, бедняга.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (села рядом с Ростиславом). Выясняла отношения с Машей Прониной. Она сегодня останется у нас. Устрою ее на диване в большой комнате.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Знакомая ситуация. (Сел, опять взялся за веревочку.) А может, эти рыцари все-таки доставят ее домой? Кто там при ней состоит — этот в галстуке или художник?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Комарову я велела ее подождать, но все равно, он перед ней так виноват… Да дело не в рыцарях, у нее в семье… ну, словом, она опять не хочет идти домой, а я не хочу, чтобы она скиталась где попало. В общем, все это достаточно сложно.

Вошел  И в а н, остановился у двери, подкидывает и ловит какой-то камушек. Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч  мельком взглянул на него.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. В общем, все это достаточно просто. Узел порядка этого. (Распустил веревочку.) Ты за свою Пронину не беспокойся. Такая Маша в жизни не заблудится, могу гарантировать. Сумеет распорядиться своими чрезвычайно удачными внешними данными.

И в а н (заикаясь). Папа… К-как ты м-можешь… Это нечестно, т-ты же ее не знаешь совершенно.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч (встал). Знаю. И еще нечто знаю. Как ты думаешь, Аня, что у нас в кулаке? (Берет Ивана за руку.)

И в а н. Пусти…

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Слава, не надо.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Надо. Вот. (Демонстрирует Анне разжатую ладонь Ивана, на которой лежит бусинка.) Бусинка из ожерелья вашей школьной Афродиты. Еще одна жертва — твой сын.

И в а н (в ярости сжал кулак, засунул в карман). Я тебе н-никогда, н-никогда не п-прощу, по-по-нятно? (Выскакивает.)

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Зачем ты это сделал?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Затем. Ему все-таки мужчиной предстоит быть. (Сел. Опять взял веревочку.)

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Какое у тебя лицо сейчас…

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Какое?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Не знаю… Враждебное какое-то.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч (Анна Александровна стоит совсем близко, он невольно потянулся к ней). Аня…

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Что?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Я думал, здесь меня все-таки встретят по-другому.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Как — по-другому?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. По-другому. (Овладел собой, старательно обошел Анну.) У меня такое ощущение, что вы все время приглядываетесь ко мне. Как будто выпытываете: ну как, осознал вину, раскаялся? И ты, и Иван. Он тут расспрашивал меня, почему я уехал… и таким прокурорским тоном… Общественный обвинитель.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Он и меня сегодня расспрашивал. И я поняла, что нужно сказать все, как есть. И про болезнь мамы, и про твой отъезд.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Не знаю, что ты могла сказать про мой отъезд. Я ведь не в Карловы Вары уехал. И не на Золотые Пески. Уехал работать. И сделал кое-что на благо человечества, как ты говоришь своим птенцам. Ладно. Через какое-то время он сам уразумеет, что я был прав.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Я думала, ты наконец понял, что был не прав. Поэтому и…

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. О да, конечно, Аня. Я бы мог помахать повинной. Учитывая твою склонность к психологическим зигзагам. Но поскольку я хотел бы начать, так сказать, с нулевого цикла, тут нужна абсолютная честность. Иначе ничего не выйдет.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Наверное, не выйдет.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Почему?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Потому что… Вот ты говоришь — на благо человечеству, не на Золотые Пески… Но мы-то знаем с Иваном, почему ты уехал. Не потому, что работа позвала. Просто дома у нас было… неуютно. Мать болеет, у Ивана срывы возрастные, я между домом и школой… Может, там, на пятидесяти градусах, ты — сильный человек, но здесь, в обычной городской квартире…

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Да, ты не изменилась. Ехал домой — дал себе слово: относиться с юмором. Ко всем таким проявлениям. И все равно — не могу. Вот я тебе сказал о моем назначении. Естественная реакция нормальной женщины какая?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Какая?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Радость. А ты делаешь вид, что это не имеет никакого значения. Что, по-твоему, в таких случаях радоваться неприлично? Обязательно говорить вполголоса?

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Наверное, вполголоса лучше…

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Тяжелый случай. Действительно, Иван прав: несовместимость характеров в острой форме. Вот послушал я твои разговоры с этой публикой: массовый психоз осуждения, коллективная глухота. Ты сама оглохла и ослепла ко всему реальному. Ведь они уйдут и над тобой же будут потешаться. Сегодня сколько пришли? Восемь из тридцати двух возможных? И эти уйдут. Все уйдут. Останешься одна, еще пять лет, еще десять — высохнешь в такую классическую училку. Маленькую, восторженную. Которая думает, что творит души, а на самом деле ставит отметки. Аня…

Вошел  И в а н  с рюкзаком, поставил рюкзак на пол.

И в а н. Папа. Я сложил твой рюкзак. Если т-ты хочешь уйти от нас, то в-вот рюкзак. Я сложил.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Иван, ты что?.. Поступки пятиклассника, честное слово.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Он поступает в соответствии со своими принципами. (Посмотрел на Анну.) Высокими принципами.

11

Комната. П о п о в,  Б о й к о,  К р о т о в,  З е н к е в и ч,  Б о р и с о в а.

Б о й к о (продолжая). Минск.

К р о т о в. Копенгаген.

Л ю б а. Нарьян-Мар… Ребята, у Донны Анны точно что-то случилось. Может, оставим записку и разойдемся по-тихому?

Н и н а. Нарьян-Мар… на «эр». Нет, ну, это неудобно — записку. А где Комаров Мишка?

К р о т о в (поглядел в окно). Вот он, во дворе. На вахте.

Вошел  Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч, открыл ящик, ищет какие-то бумаги, документы.

З е н к е в и ч. Нарьян-Мар… Ровно.

П о п о в. Орел.

Б о й к о. На «эл» все; Лион, Лондон уже были.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч  (усмехнулся). Лабытнанги.

Все вопросительно смотрят на него.

Есть такой городок у Полярного круга. Буду там завтра. Если не помешает низкая облачность. (Вышел.)

12

Дворик перед домом Анны Александровны. К о м а р о в  сидит на вышке, смотрит по сторонам. Выходит  Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Поставил рюкзак на катушку из-под кабеля, посмотрел на Комарова.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Помоги-ка надеть рюкзак.

Комаров слез, подошел, помогает.

К о м а р о в. Вам уже ехать?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Уже.

К о м а р о в. Че-пэ в экспедиции?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. В экспедиции все нормально.

К о м а р о в (быстро). Ростислав Андреевич, я, возможно, вторгаюсь в запретную зону, но если это вы из-за нас… Конкретно, из-за моего всплеска… Вы знаете, для нас Анна Александровна очень много значит. Иначе мы бы просто не пришли.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Да нет, не беспокойся, не из-за всплеска. (Пауза. Поправил рюкзак.) А ты — ждешь?

К о м а р о в. Жду.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Будешь каяться?

К о м а р о в. Ну, каяться не буду, но…

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Смотри. Знаешь, мужское дело такое — поменьше психологии, побольше воли. (Присел на катушку. Пауза.) Не знаешь, тридцать девятый останавливается, где раньше?

К о м а р о в. У почты. Вы на самолет?

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Да. Двадцать три тридцать.

К о м а р о в. Не успеете.

Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч. Успею, если по-быстрому. Если очень поспешить. (Встал.) Желаю удачи.

Пошел, но совсем не «по-быстрому», а медленно и как-то растерянно. Из дома вышел  К р о т о в, подошел к Комарову, сел рядом.

К р о т о в. А я тоже буду ждать Пронину.

К о м а р о в. Слушай, Крот. Сделай раз в жизни как человек. Уйди. И не разговаривай. (Отошел, сел на «крокодила».)

К р о т о в (встал). Да брось, Комар. Не заводись с полоборота. Конечно, Пронина из тех, с кем стоит связать биографию. Но я ей — до фонаря. Установлено. Так что мы с тобой не соперники.

К о м а р о в (забравшись на вышку). Крот. У нас мужского разговора не состоится. И обсуждать Пронину не будем. И твою психологию анализировать не будем. Ничего не будем. Иди. Вали боком. Ну, чем тебя пронять?!

К р о т о в. А ты вспомни далекое прошлое. Как мы дружили в седьмом классе. Как я тебе все шайбы выкладывал. (Показал — как.) Ладно. Мы уйдем. (Пошел, потом остановился.) А вообще я тебе завидую, Комар. Пенишься, кипишь. Из-за художеств из-за своих, из-за Прониной. А мне так все — до фонаря. У нас тоже на потоке такие вот интеллекты, тоже кипят — в пене и в мыле. Проблемы, пути искусства, поиски. Муть все это фиолетовая. (Вдруг удивленно, без обычного шутовства.) Слушай. Мне чего-то так муторно стало… Может, мне пойти повеситься на этом галстуке? В общественном туалете. Тем более он дакроновый. Особо прочный.

К о м а р о в. Крот, если бы я думал, что ты так сделаешь, я бы привязал тебя к этой штуковине (постукал по вышке), сидел и стерег. Хотя я тебя не обожаю. Но ведь у тебя это — эпизод. Забудешь. Через полторы секунды. Ты ведь — перспективный.

К р о т о в. Тоже правда. Забуду. Пойду, вернусь в коллектив. (Ушел в дом.)

Появилась  М а ш а, идет быстро, в руках у нее ветка, она машинально похлестывает себя по ноге, увидела Комарова, остановилась. Комаров соскочил с вышки, подошел к ней.

К о м а р о в. Ты что так сжалась? Тебе холодно?

М а ш а. Немного. (Комаров взял ее за плечи, усадил на рельсину, сел рядом.)

К о м а р о в. Машка. Давай жить по законам джунглей. Как звери.

М а ш а. А как живут звери?

К о м а р о в. Хорошо живут. По принципу: простили — и забыли.

М а ш а. Давай.

К о м а р о в (он уже чувствует себя легко, уверенно, в его тоне появился привычный оттенок мужского превосходства; обнял Машу). Ты, конечно, можешь считать, что я тогда был не очень на уровне, но ведь ты сама тоже…

М а ш а (осторожно высвободилась, отодвинулась, посмотрела на Комарова). Выкобенивалась?

К о м а р о в. Ну, скажем так: занималась производством слонов. Из мух. Точно?

М а ш а (встала). Точно.

К о м а р о в. Ладно, не го́ре. Ты будешь поставлять мне слонов, а я буду резать по слоновой кости. Да?

М а ш а. Да.

К о м а р о в (однообразие Машиных ответов как-то насторожило его). Ты останешься у Донны Анны?

М а ш а. Да.

К о м а р о в. Машка. Ты же меня не слышишь. Я говорю, а ты не слышишь. Разговор глухих.

М а ш а. Как всегда.

К о м а р о в. Почему — как всегда?

М а ш а. Потому что как всегда. Мы с седьмого класса так разговариваем. Только раньше было наоборот. Я говорила, а ты не слышал.

К о м а р о в. Ты что, Марья?! Все я слышал!..

М а ш а. Ничего ты не слышал. Ты был полон собой. Ты дарил мне рисунки. Потом отбирал. Потом опять дарил. Посвящал в свои планы. А меня ты не слышал. Я только не замечала. Знаешь, когда заметила? На вечере первого апреля. Ты помнишь, о чем я тогда говорила?

К о м а р о в. Ну, слушай. Я же не запоминающее устройство. Столько времени…

М а ш а. А я запоминающее… Я говорила про то, что у меня дома. Про отца. И почему мне плохо. Но ты ничего не слышал. И стал мне рассказывать про серию иллюстраций, которые ты задумал. К «Мастеру и Маргарите».

К о м а р о в. Потому ты и укатила с Кротом?

М а ш а. И потому тоже.

Маша стоит, нахлестывая себя веткой по ноге.

К о м а р о в. Это боярышник. Он, между прочим, колючий.

М а ш а. Тем лучше для него. Вон, кстати, твой трамвай. Успеешь добежать. Одиннадцатый ходит с большими интервалами, ты знаешь. (Укололась, невольно поднесла палец ко рту.)

К о м а р о в (взял у нее из рук ветку). Я же говорил. Зажми платком.

М а ш а. Ничего. Не смертельно. Пойдешь к трамваю или продолжать?

К о м а р о в. Продолжай.

М а ш а. Вот сейчас я шла, я знала, что ты здесь. Думала: вот подойдешь, и я увижу, ты понял, ты уже не глухой, ты все слышишь. А ты таким победителем… как будто ничего не было. Ненавижу победителей.

К о м а р о в. Это все, знаешь, слова. В пользу бедных. А суть в том, что я тебе просто ни к чему. Как несостоявшийся школьный гений. Не достиг. Не сподобился. Не примчался за тобой на белом коне.

М а ш а. Опять разговор глухих. Я пыталась к тебе пробиться, а ты все о том же. Не достиг, не сподобился, не примчался на белом коне. Ничего не понял. Вчера верил, что я с Кротовым, а завтра чему поверишь? Всё, кончили. Желаю тебе состояться. Искренне желаю.

Ушла в дом. Комаров постоял, медленно отошел в сторону, потом вдруг сорвал с себя куртку, бросил на катушку, подбежал к вышке, вскарабкался наверх, потянулся к проводам. Во двор выбежал  П о п о в, рванул на себя вышку. Комаров слетел на землю.

К о м а р о в. Ненормальный. Я же мог шею сломать.

П о п о в. Железная логика. А ты чего добивался? Ожога первой степени?

К о м а р о в. Почему? Двести двадцать вольт в сырую погоду… Вполне достаточно. Для несчастного случая.

П о п о в. Мария?

К о м а р о в. Да. И все остальное.

П о п о в. Я Марию понимаю, что она молчала. Я тебя не понимаю, что ты поверил. Хотя тоже понимаю. Ты легче веришь в плохое.

К о м а р о в. Все люди так.

П о п о в. А ты что, всех спросил? (Подошел к катушке.) Я преклоню главу на твой сюртук. Не возражаешь? (Ложится на спину, подложив под голову куртку Комарова.)

К о м а р о в. Леха…

П о п о в. Все нормально. (Пауза.) Знаешь, я как будто охмелел. Никаких тебе процедур, никакого режима. Свобода.

Увидел на земле рисунок Комарова, подобрал, посмотрел, протянул ему. Комаров взглянул, положил на катушку.

К о м а р о в. В школе все было просто. И вдруг — раз — как в поддых, в солнечное сплетенье.

П о п о в. Так, Миха. Мы все думаем, что с нами ничего такого не может случиться. Какие-то неудачи, болезни, и тэ дэ. Как будто все это не для нас, для кого-то другого. А мы застрахованы. А почему, собственно?

К о м а р о в. Леха. Вот скажи — чего ты ждешь от жизни?

П о п о в. Да просто — самой жизни. (Встал, взял Комарова за грудки, слегка тряхнул.)

К о м а р о в. Прости.

П о п о в. Прощаю. (Пауза. Глядя вверх.) Какое-то выползло созвездие, а какое — не знаю. Я тут читал в газетке про одного сапожника из Польши, всю жизнь человек занимался астрономией — просто так, без всякого расчета на благодарность человечества, на почести и славу. Обсерваторию оборудовал. И что-то там такое открыл. Вот я и думаю: не стать ли мне сапожником?

К о м а р о в. Нет, я бы так не мог — без расчета на почести и славу. Да и вообще, у меня такое ощущение было, что слава и почести где-то совсем близко, за первым углом. Понимаешь, я так уверен был, что я — гений. Жил в этой уверенности, как в скорлупе. И ничего не видел, что снаружи. А теперь эту скорлупу кокнули, и мне стало здорово неуютно. А с другой стороны — может, все-таки не жалко, что кокнули?

Выходят ребята. За ними вышла  А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Вид у нее измученный, но она старается держаться.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (остановилась у парадной). Ну, ребята, спасибо, что пришли. Жаль, конечно, что многих не было…

З е н к е в и ч. На выпускном прямо клялись: будем встречаться, будем встречаться — и вот пожалуйста. Двадцать пять процентов.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Конечно, не очень складно все вышло… А вообще, наверное, это естественно. Ваша школа кончилась, мои воспитательские функции тоже. Конец естественный, незачем придумывать продолжение… И наверное, никаких встреч в октябре больше не получится. Ну, желаю вам… желаю вам всего хорошего и доброго, как говорится.

П о п о в. Анна Александровна. А я как же? Я же ваш второгодник, можно сказать.

А н н а  А л е к с а н д р о в н а (остановилась, улыбнулась). Почетный второгодник. Ты, Леша, действительно, дай о себе знать в ближайшее время, мы конкретно подумаем об экзаменах. До свидания.

В с е (вразнобой, растерянно). До свидания.

Анна Александровна ушла.

Л ю б а. Как нехорошо-то, а?.. Я к ней пойду.

П о п о в (удерживает ее). Погоди, сейчас не надо. По-моему это не только из-за нас.

К о м а р о в. Много из-за чего, наверное…

К р о т о в. Семейная драма. Муж ушел из дому. А в ее возрасте это — все, крах личной жизни.

Б о й к о. Ты молчи, деятель. Понял? Для меня, если хотите знать, Донна Анна — святое дело. Пускай там она много слов говорит, стихи декламирует и тэ дэ, а все равно, она — человек.

З е н к е в и ч. Нет, она умная очень, к ней даже из других классов ребята приходят — посоветоваться.

К о м а р о в. Дело не в уме, Ниночка. Вот я сегодня понял. Она верит во все высокие слова, которые говорит. Редкий случай. Может, с сегодняшнего вечера перестанет…

П о п о в. Нет, Донна Анна не изменится.

Н и н а. И не изменит? (Пауза.) Пора по домам. А теперь чего-то неохота…

Л ю б а (показывая лист). Смотрите, мне прямо на голову упал. Кленовый.

П о п о в. Нашел тебя. Здесь и клена-то нет, на липе он, что ли, вызрел…

К о м а р о в. «Октябрь уж наступил, уж роща отряхает…» А что отряхает? Забыл.

К р о т о в. Что-то там отряхает.

З е н к е в и ч. Нет, а мне вдруг так страшно стало. Вот я подумала: буду поступать и опять не поступлю, потом опять… А мне цыганка нагадала, что мне ни в чем не будет удачи, ни в работе, ни в личной жизни…

П о п о в. А ты ей ручку позолотила? Ну вот.

Бойко достал из кармана кольцо, посмотрел сквозь него на свет.

Н и н а. Что это у тебя?

Б о й к о. Кто-нибудь найдет, подумает — золотое. (Швырнул кольцо в сторону.) «Эх, потеряла я колечко», Любка, споем?

Л ю б а. В другой раз.

Б о й к о. А будет другой?

Л ю б а. Не знаю, Валя.

Б о й к о. Ладно, мальчики-девочки. Покедова — бонжур.

Ушел, наигрывая на лютне.

Н и н а. Ну и я побегу.

П о п о в. Мы тебя проводим, Зизи. Чтобы цыгане не украли. (Махнул рукой Комарову.) Будь.

Люба, Нина и Попов ушли. Кротов повертел в руках шлем, пошел медленно, потом остановился.

К р о т о в. Сейчас как врублю сто двадцать. (Надел шлем.) Я за рулем вообще обо всем забываю.

Ушел, треск мотоцикла. Комаров поднял свои рисунки, посмотрел, положил на катушку, пошел — сначала медленно, потом быстрее — и побежал. Мгновение сцена пуста, потом из своего подъезда выходит  А н н а  А л е к с а н д р о в н а. Постояла, обвела глазами двор.

И тут один за другим возвращаются все те, кто ушел. Возвращаются ребята, возвращается  Р о с т и с л а в  А н д р е е в и ч.

Мы не знаем, когда они вернутся к Донне Анне и при каких обстоятельствах — но все они вернутся.

З а н а в е с.

1976

ПРАКТИЧЕСКИ СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

Пьеса в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Г е н н а д и й  Н и к о л а е в и ч  У с о л ь ц е в.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а.

Д а ш а.

С е в а.

Г а л ю с я.

О л ь г а  М и х а й л о в н а.

В а л е р и й  С е р г е е в и ч.

П е т р  В а с и л ь е в и ч  З а м ы ш л я е в.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Старый русский город на Волге, разросшийся, шумный. Теплый комнатный свет. Уютно, подсвечники со свечами, в глубине празднично накрытый стол. В комнате хозяйка, Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а  У с о л ь ц е в а, женщина чуть за сорок, с лицом немного усталым, но все еще незаурядно красивым, и  В а л е р и й  С е р г е е в и ч. Комната эта — часть кооперативной «распашонки». Обычные для таких квартир низкие потолки (эта особенность существенна, ее следует обозначить, например, низко висящим плафоном). Магнитофон, негромкая музыка.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (сидит в кресле, курит). Валера. Я обычная трудящая баба. Нарожала детей; дети, естественно, не такие, как хотелось. Вкалываю у себя в музее, волоку вот такие сумки. На работе отдыхаю от дома, дома отдыхаю от работы. Все — как у всех. (Взглянула на часы.) Жду своего мужика, когда он задерживается, — и злюсь.

В а л е р и к (прохаживаясь). Пора бы ему, действительно…

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Полчаса еще можно не вибрировать… Валера, вот ты не видел меня сто лет: я очень постарела?

В а л е р и к. Натали, ты была, есть и будешь самая-самая. (Смотрит на портрет молодой женщины, писанный маслом.)

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Разве от современного мужика дождешься правды. Ни на работе от вас толку, ни дома.

В а л е р и к. Великолепное полотно. Теперь, в сорок пять, можно подвести предварительные итоги: состоялся из всей нашей бражки один Гусляр.

Наталья Борисовна медленно подошла к окну.

Как он, когда является в родные Палестины, общается с нашими?

Наталья Борисовна молчит.

Не загордился?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (смотрит в окно). Просят на выставки. Я один раз дала, но извелась, — боялась, не вернут. (Перевела взгляд на портрет.)

Вошла  Д а ш а, девочка-подросток с хлебной сумкой в руке. В облике ее есть какая-то дисгармоничность: у нее затрудненная походка, выражение лица замкнутое, жесткое. Когда она увидела, что мать и Валерик смотрят на портрет, выражение стало еще жестче.

Д а ш а (резко). Отец не звонил?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (почти испуганно). Мы его тоже ждем.

Даша вынула хлеб, положила на стол. Валерик с готовностью улыбнулся ей, но она как будто не заметила. Пошла к двери.

Д а ш а. Батонов за двадцать две не было.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. А на Матвеевскую съездила?

Д а ш а. У меня нет времени бегать по магазинам. Была у нас на углу.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Когда ты станешь взрослой, тебе все равно придется бегать по магазинам. Как всякой нормальной женщине.

Д а ш а. Я не собираюсь быть нормальной женщиной.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Прекрасно. Кстати, ты не поздоровалась.

В а л е р и к. Это я не среагировал вовремя. Валерий Сергеевич. Давний знакомец вашей очаровательной матушки.

Д а ш а. Усольцева. Неочаровательная дочь моей очаровательной матушки.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Даша!..

Д а ш а. К сожалению, мне нужно заниматься. (Подошла к магнитофону, приглушила громкость.) Если отец позвонит, позовешь меня. (Вышла.)

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Вот так, Валерушка…

В а л е р и к. Чисто возрастное, со временем все выровняется, и характер, и вообще…

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Болезнь Пертеса. Слышал? Происхождение неизвестно. И в санаториях лежала, и кому только не показывали. Обещают, что будет ходить нормально. Но, знаешь, с ней и до болезни было очень трудно. Всю жизнь ведет себя так, словно мы перед ней провинились. Боюсь, не получилась бы из нее старая дева. Такая, знаешь, типичная, озлобленная. Севка — тот совсем другой. Но ужасно непутевый парень, так ничего и не кончил, мечется… Я же говорю: все, как у всех…

Появился  С е в а. Жизнерадостен, общителен.

С е в а (Валерику). Здравствуйте. Всеволод.

В а л е р и к. Валерий Сергеевич. Очень приятно.

С е в а. Мне соответственно. (Достает из сумки.) Киндзмараули тбилисского разлива. Коньяк «Арарат», экспортный вариант на шести винтах. «Белая лошадь» — виски, Шотландия.

В а л е р и к. Преклоняюсь, молодой человек.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Севка, мне даже страшно.

С е в а. Мама Натали, все в порядке. Абсолютно честным путем через абсолютно честных граждан. (Повысил голос.) Галюся, где ты там?

Входит  Г а л ю с я — нечто длинное, тоненькое и — пользуясь одним из ее словечек — обалденно хорошенькое; одета странновато: без обуви, в джинсах и меховой курточке, доходящей только до пояса.

Г а л ю с я. Я тапки искала-искала…

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. У нас не мечеть, обувь снимать не обязательно.

С е в а. Это Галина Владленовна. Моя законная, в миру — Галюся.

Г а л ю с я (Валерику, благонравно). Очень приятно познакомиться.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Галюся, а вам не холодно в этом? На улице сырость, а вы — женщина…

Г а л ю с я. Не беспокойтесь, Наталья Борисовна, у меня там колготки чисто шерстяные (задрала штанину), подруга вязала на машине, она на курсах при…

С е в а (прервал ее простодушную повесть). О колготках неактуально. Матушка, где старик? Вот так нужен.

В а л е р и к. Ваш старик всем нужен. (Наталье Борисовне.) Ты не знаешь, прочел он мою рукопись?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. По-моему, да.

С е в а. Ты поговорила с ним, подготовила почву?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Лучше чтобы ты начал сам.

С е в а. Ладно, мы погреемся на кухне, подождем.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Не сожрите там всего, по вашему обычаю.

Сева и Галюся вышли.

Хотят переезжать в столицу. Естественно, рассчитывают на отцовскую субсидию. Предстоит кровавая баталия. (Махнула рукой.) Ладно, хватит обо мне и о моем зверинце. Ты такой красивый, юный. Как ты, что ты, где ты?

В а л е р и к. Что — я? Я — неудачник.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. В таком пиджаке?

В а л е р и к. А что — пиджак? Современный неудачник в лохмотьях не ходит. Ученой степени — не имею; машины — не имею; за рубеж — не выезжал. Классический тип неудачника. И городской сумасшедший. На почве коллекционирования.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Ты, говорят, жен коллекционируешь?

В а л е р и к. О, люди. Возьмут и оклевещут. Нет, зачем так пошло. Я коллекционирую юмористические журналы девятисотых годов. «Осколки», «Сатирикон». Монеты, специализация — петровская медь. Пятачок в двести грамм. Ну, работаю, конечно, — есть-то надо. Научный сотрудник НИИ. В общем, тоже — все как у всех. Слушай, по-честному, он действительно прочел мою рукопись?

Телефонный звонок.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Да? Нет, не пришел. (Усмехнулась.) Ну, Димочка, кто ж вас, мужиков, знает, где вы пропадаете? (Положила трубку.) Побеседуешь с ним, и хочется под душ.

В а л е р и к. Кто это?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Можаров. Управляющий их трестом. Тоже зачем-то срочно нужен Генка. Всем вдруг понадобился. Они с Генкой вместе начинали, потом Можаров исчез куда-то в сферы и вернулся уже руководящим кадром. Когда-то они почти приятельствовали, а теперь — враги.

В а л е р и к. Можаров? Помню. Из компании джазовых. Но и к нашей бражке иногда прибивался. Хотя мы его пугали. У них — Хемингуэй, у нас — Достоевский. У них — Дюк Эллингтон, у нас — Игорь Стравинский. Вообще у них главный вопрос — ширина брюк, у нас — судьбы мира… (Оборвал себя, видя, что Наталья Борисовна не слушает.)

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (постучала по дереву). Суеверная стала до ненормальности. Такие рассказики по городу ходят… Я ж ему звонила, предупреждала, что все наши собираются, что ты… Говорят, сейчас появилось такое бюро — пропавших людей, пропащих людей — может, позвонить? (Прислушалась.) Я — как собака: узнаю шаги на лестнице. (Повысив голос.) Генка, это ты? (Подождала.) Что ты там делаешь?

Г о л о с  У с о л ь ц е в а (громко). Мо-юсь.

В а л е р и к (сейчас непринужденность дается ему не без усилия). Генка, сколько можно? Ты хоть узнаешь мой приятный баритон?

Вошел  У с о л ь ц е в, быстро подошел к Валерику, слегка обнял.

У с о л ь ц е в. Рад тебя видеть. Ты у нас остановишься? (Не ожидая ответа.) Отлично. (Подошел к столу.) Стол какой, ребята! Цветное кино. Я таких в министерстве на банкетах не видел.

В а л е р и к. Бываем, значит, в министерствах?

У с о л ь ц е в (взял бутылку, смотрит на свет). А как же.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (хорошо понимает, что означает эта веселость). Тебя, между прочим, весь дом ждет. Где ты пропадал?

У с о л ь ц е в. Гулял. Зашел на пристань. Каковую воздвиг двадцать лет назад. Беседовал со сторожем. Он мне рассказывал свою жизнь, я ему — свою. Потом играл в спортлото-спринт.

Князь Пато играл в лото.

Князь Пато проиграл пальто.

Достал спички, зажег свечу.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (негромко). Гена, что с тобой?

У с о л ь ц е в (как будто не слышал). А я наших лет десять не видел. Наталья вот иногда общается, достает билеты в свой музей на престижные выставки. Все-таки нужный человек, а я ненужный человек. Личных пристаней пока не требуется… (Зажег еще свечу.)

В а л е р и к (самым «обаяющим» голосом — надо спасать положение). Прости, друг Геннадий, — это снобизм. Я наших, действительно, двадцать лет не видел, — никого из бражки. Ну и что? Жизнь такая пошла… А сегодня бросил клич, и все отозвались. Окромя Гусляра. Они-с отбыли. Не то в Кострому, не то в Токио. (Показал на портрет.) Кстати, вам бы надо зарегистрировать в милиции — это уже состояние. Один его пейзаж висит в Париже, в Центре Помпиду.

Вошел Сева. Усольцев взглянул на сына, но никак не отреагировал.

А помните, ребята, как мы ездили встречать Новый год в лесу под живой елкой? (Усольцеву.) Твоя, между прочим, была идея.

Усольцев вдруг берет Валерика и жену за руки, заставляет их двигаться по кругу. Вошла  Д а ш а, смотрит.

У с о л ь ц е в.

В лесу родилась елочка.

Пускай себе растет,

А мы под ней, несрубленной,

Встречаем Новый год.

Хорошо с вами, но мне пора собираться. В командировку. (И, глядя на жену, с подчеркнутым спокойствием.) Коми АССР. Ижменский район, поселок Дальняя Гавань.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Дальняя Гавань? Красивое название…

Все молчат.

Д а ш а (отцу). Ты уделишь мне до отъезда пять минут? Это необходимо.

С е в а. Мне бы тоже пять минут…

Усольцев неопределенно кивнул. Сева и Даша вышли.

В а л е р и к. Друг Геннадий. Если бы ты ехал в Токио, я бы тебя, так и быть, отпустил. Но в Дальнюю Гавань…

У с о л ь ц е в. Не могу. Я — человек подначальный.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (насмешливо). Когда я тебе звонила утром, командировки вроде не было… Может, вызвать завтра врача, взять бюллетень. Всю неделю кашляешь…

Усольцев вышел, принес чемодан, открыл.

Хорошо. (Села к телефону.) Я привыкла отменять праздники.

У с о л ь ц е в. А зачем отменять? Пейте за мое здоровье, а я выпью за ваше в поезде — со своим другом, прорабом и соседом по этому кооперативному палаццо Петей Замышляевым.

В а л е р и к. Без тебя наше мероприятие… Все-таки ты был у нас, как теперь говорят, лидером. Оставайся, Геня, поболей себе на здоровье…

У с о л ь ц е в (укладывает вещи). Явится наша Танечка: «Ложечку, лампочку, ротик — так, горлышко чистенькое…» И чувствуешь себя последним подонком и симулянтом. Я все помню, Валера, мы еще успеем поговорить о твоих делах.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Начнем с Варвары.

У с о л ь ц е в. Наталья, прошу тебя. (Нажал на рычаг.)

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (резко). Пусти, пожалуйста!

В а л е р и к (сделал вид, что принюхивается). О-о. Мой нос говорит, что мне пора на кухню. (Усольцеву.) Я тут затеял пиццу. По-неаполитански. (Вышел.)

У с о л ь ц е в (обыденно). Чистое белье есть?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Сейчас достану, это моя функция. (Ходит по комнате, задувает свечи.) Как ты меня ненавидишь, даже интересно, правда?

Усольцев молчит.

Да, Гена, я вот что хотела. Я к нашим отношениям привыкла, ты тоже. Но мы живем одним домом, и у нас есть обязанности…

У с о л ь ц е в. Разумеется, Наташа.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. В частности, перед детьми. У Севки трудный момент, у Дарьи тоже что-то… И потом Валерик, это, конечно, дело сотое, но я хочу, чтобы ты не просто поговорил, но помог ему. Он приехал не только ради встречи с друзьями молодости.

У с о л ь ц е в. Все, что я должен сделать, сделаю. (Громко.) Всеволод! Дарья!

Вошли  Д а ш а  и  С е в а, из-за Севиной спины выглядывает уже снявшая курточку  Г а л ю с я. В руке у Даши человеческий череп, такие бывают в домах у врачей, у студентов-медиков, — отполированный временем и пальцами изучавших его до муляжной абстрактности.

Время до поезда есть. Излагайте ваши проблемы. Кто первый?

Д а ш а. Считайте, мы с „Кузьмичом“ (погладила череп) заняли очередь за Севкой.

С е в а (мирно). Батя, отнесись разумно к моей информации. Это не очередной зигзаг, а решение на всю жизнь. Мы с супругой перебираемся в Москву. Насовсем. Сегодня на дачу к Тарасику, чтобы опростать комнату для гостя. А завтра-послезавтра — в Москву. Мать одобряет наши планы, она просто не успела с тобой поговорить.

Усольцев молчит, и это молчание выбивает Севу из мирного тона.

Раньше я говорил о Москве  в о о б щ е. И говорил, что надо попытать счастья  в о о б щ е. А теперь все конкретно и срочно.

У с о л ь ц е в (взял стул, сел). Что именно — конкретно?

С е в а. Сегодня у меня была телефонная беседа с Захаром Виссарионовичем.

Даша хмыкнула.

Захар говорит, я должен быть в Москве не позднее понедельника, иначе место уплывет.

У с о л ь ц е в. Какое место?

Оба говорят уже совсем не мирным тоном.

С е в а. Ты отлично знаешь. Тренера по мотоспорту.

У с о л ь ц е в. Этой полезной деятельности ты, по-моему, успешно предаешься и в нашем облцентре.

С е в а. Сколько раз повторять. Нашим дорогим облцентром я объелся. Здесь людей-то нет.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (экскурсоводческим тоном, она тщательно складывает белье). Нашему городу шестьсот лет. В настоящее время в нем один миллион двести тысяч жителей. (Севе.) По-моему, у тебя была конкретная просьба к отцу.

С е в а. Я хочу, чтобы он сначала понял. Ты же вот поняла, правда? (Взял стул, сел рядом с отцом.) Отец. В Москве у меня куча друзей, куча возможностей. Там я смогу, наконец, заняться настоящим делом.

У с о л ь ц е в. Буксировкой лыжника на мотоцикле?

С е в а (терпеливо). Там я смогу попробовать себя на полную мощность. Не только в спорте. У меня написан киносценарий, мать читала, ей нравится.

Наталья Борисовна молчит.

И не только ей.

У с о л ь ц е в. То есть еще не решил, кем быть. Тореадором или графоманом. Я понимаю, в Москве больше лавровых венков, но ведь и жаждущих больше.

С е в а. Батя, кончилось время людей со стандартной биографией. Школа, институт — и служба до гроба. Посмотри на тех, кто чего-то достиг. Нестандартный жизненный опыт, поиски себя.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (негромко). Сева!..

С е в а (отмахнулся). На свете нужны не только изыскатели, строители и вообще такие, как ты. Для равновесия сил в природе нужны еще — ну, не знаю — мотоциклисты, скоморохи, просто проходимцы, наконец.

У с о л ь ц е в. Этих-то вроде хватает.

Сева вскочил, отошел в сторону.

Галюся, а вы намерены последовать за супругом?

Г а л ю с я (очень серьезно — она вообще серьезная девушка). Понимаете, Геннадий Николаевич, место тренера действительно есть, он не врет. Насчет киносценария… Там, по-моему, другие требования. А в спорте у нас что — у меня первый разряд по лыжам, у него — по мото. По отдельности это ничто. А в паре… Ну, такого еще не было. Мы уже схемку разработали: мотоцикл, тросик, я держусь за тросик, он гонит. А чего — зрелищно, рисково. Буксировка лыжника на мотоцикле — это, все-таки, что-то новое… Народ знаете как тянется к новому. А для нас — дорога в большой спорт.

Даша опять хмыкнула, вышла.

У с о л ь ц е в. Галюся, а вы не опасаетесь, что он на мотоцикле поедет в одну сторону, а вы на лыжах — в другую, как уже бывало?

Г а л ю с я. Думаю, что нет. Почему? Потому что нас теперь будет связывать общее дело.

У с о л ь ц е в. Великолепно. Что, собственно, от меня требуется? (Встал, занялся чемоданом. Стоит спиной к остальным).

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Что ты понес? Я же говорила, никакой буксировки, на него это действует, как красная тряпка на быка. Сказал бы просто: еду в Москву, нужны деньги. Деньги, а не понимание!

С е в а. Я не мог так примитивно. Потому что я пока еще отношусь к нему как к человеку.

Г а л ю с я (негодующе, Севе). Идиот. Всегда сам себя обхитрит. Ох, надоело… (Взяла с журнального столика журнал, расцвела.) «Свят моды», надо же…

Усольцев опустил крышку чемодана, медленно вышел. Крохотная комната  Д а ш и. Даша сидит за секретером, современным, школьным. Здесь же на столешнице «Кузьмич».

У с о л ь ц е в. Ты занимала очередь. Давай свои проблемы.

Д а ш а (негромко: все-таки звукопроницаемость). Папа, нам все равно пришлось бы начать этот разговор… Проблема у меня одна: я больше не могу жить в этом доме.

У с о л ь ц е в (тоже негромко). Рад это слышать. Счастлив.

Даша демонстративно уткнулась в свою тетрадку.

Даша.

Молчание. Усольцев сел.

Что — снова?

Д а ш а. Как всегда. Просто я не могу с ней оставаться. Тем более теперь, когда все разъедутся.

У с о л ь ц е в. Будет занятно, если она останется в этих трех комнатах одна.

Д а ш а. Она не останется одна.

У с о л ь ц е в (резко). Что ты хочешь сказать? (Встал, походил от стены до стены. Взял „Кузьмича“, сунул на полку.) Это тебе не кукла. Вот что, Дарья, в прятки я играть не намерен. Ты девица наблюдательная, да мы с матерью и не скрываем особенно… Соответственно современным представлениям о воспитании. И толщине современных стенок. Возможно, мы с ней скоро разойдемся… Но что нам с тобой делать сейчас — в один вечер я не придумаю. (Сел.)

Д а ш а (сделала несколько шагов своей неловкой походкой). У тебя были планы завербоваться куда-нибудь года на три, помнишь? (Эту фразу проговорила громко; пояснила.) Я говорю так громко, чтобы она не очень напрягала слух… Что тебя здесь держит? Работа? Там будет не хуже, сам говорил. Кооперативная распашонка эта? Такую же высотой два и пять и там дадут. Уедем вместе. Минимальный быт я налажу. Не бойся, свободу твою я стеснять не буду.

У с о л ь ц е в (захохотал). Слушай, Дашка, глупо невероятно, но заманчиво.

Вошла  Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Тебе звонил Можаров, просил отзвонить.

У с о л ь ц е в. Перетопчется. (Взял Дашкину тетрадку, листает.) «Изучение кариотипа мыши линии Це-Бе-А при различных методах окраски». А как же школа, твой кружок любимый, доклад этот?

Даша посмотрела на мать. Наталья Борисовна усмехнулась, вышла.

Д а ш а. Я не собираюсь его показывать.

У с о л ь ц е в. В школе тоже сложности?

Д а ш а. Папа, я не католичка, исповедоваться не люблю.

У с о л ь ц е в. Ты становишься злой, Дарья. И злой по убеждению — худший вариант.

Д а ш а. А ты добрый? (Не дождавшись ответа.) Каждый обороняется как может: кто добротой, кто злостью. Я смогу подождать немного, если ты обещаешь, что мы уедем. Хотя каждый раз, когда мне приходится заходить туда, — меня трясет. Тон этот ее, разговоры. О бражке, где она была Мона Лиза и Лиз Тейлор сразу, о музее, где все перед нею преклоняются… Портрет этот знаменитый, она скоро свечки перед ним будет ставить. (Села.) Папа, тебе тоже нельзя жить в этом доме… Не могу я тебе всего сказать.

У с о л ь ц е в (все еще листает тетрадку). Объясни мне, что такое «кариотип» и зачем мышь красят?

Д а ш а. Красят не мышь, хромосомный набор. (Подвинула к себе тетрадку.) Решай лучше, что нам делать. Сейчас, тут же. (Начала писать.) Только не шебуршись, мне надо работать.

У с о л ь ц е в. Я буду сидеть тихо.

Даша положила «Кузьмича» на прежнее место. Усольцев сидит молча.

Общая комната.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (сосредоточенно что-то ищет). Вот здесь они лежали.

С е в а. Мама! Какие полотенца?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Вафельные. Я их всегда даю ему в командировку. Он любит вафельные. У вас у всех — великие проблемы, а у меня — пустяки, но если бы не эти пустяки, вы бы давно заросли грязью. А у меня еще работа, которая для вас — тоже пустяки. Не могу больше, честное слово. (Села, обхватила голову руками.)

Г а л ю с я (не отрываясь от журнала). У меня денег нет. Я все реализовала из своего, что было товарного. Осталась только вот эта тряпочка (потрогала свой наряд) и две пары штанишек.

С е в а. Начальник плавстройотряда — слова-то какие кривые… Он же со сдвигом, честное слово. Не знаешь, как подступиться. Представляю, как от него плачут на работе… Я у него больше клянчить не буду, слышишь, мать…

Г а л ю с я (объективно). Я понимаю, Наталья Борисовна, Севке, конечно, больше подошла бы какая-нибудь простая девушка из простой профессорской семьи и чтобы просто училась в аспирантуре…

С е в а (захохотал). Мать, а она с воображением, моя перворазрядница. (Подошел к матери.) Ма. Поговори с ним.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (не поднимая головы). Деньги отложены на Болгарию.

С е в а. Для вас с отцом турпоездка в Болгарию, для нас — жизнь. Мама, ты объясни ему доступно, что когда я стану человеком с большой буквы, как на вывесках, ему тоже будет тепло на сердце. Будет всем рассказывать — небрежно так: «Я — папа того самого Усольцева, который…» Ма-ма.

Вошел Усольцев.

С е в а (кивнул на мать). Устала, нервы…

У с о л ь ц е в. Наташа, возьми себя в руки, пожалуйста.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Сейчас. (Подняла голову.) Боюсь только, что когда-нибудь я таким образом сойду с ума. Извините, Галюся.

Г а л ю с я (добродушно). Да что вы, Наталья Борисовна, мелочи жизни. У меня мама еще не такое выдает. Как вспомнит зубника, которому я отказала…

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (Усольцеву). Посмотри, как там Валерик. Послал его черт на нашу голову. Разумеется, все слышал, потом на бражке обсмакует. Будут веселиться, хотя у самих — то же самое. Посмотри.

Усольцев сел.

Помоги ему. Ты обещал.

Усольцев молчит.

Я знаю, ты его не любишь. Знаю, что он написал чушь…

Усольцев молчит.

Сделай это просто потому, что я прошу. Гена…

Усольцев взял со стеллажа папку, вышел.

Г а л ю с я (неожиданно). Вот они, вафельные. За кресло завалились.

На кухне  В а л е р и к, подвязавшись кокетливо фартучком, колдовал у плиты.

Усольцев протянул ему папку.

У с о л ь ц е в. Твое сочинение, мой отзыв. Хватай, а то передумаю.

В а л е р и к (улыбнулся, взял папку). Спасибо, дорогой.

Шутейное рукопожатие. Валерик полистывает рукопись — и вдруг без всякого энтузиазма:

Ни одного замечания? Ни единого?

Усольцев подтверждающе кивнул.

А можно провокационный вопросик? Действительно стоящая работа?

У с о л ь ц е в. Экстракласс.

В а л е р и к. А если без балды?

У с о л ь ц е в. Слушай, друг Валера, чего-то я не соображу, куда ты выруливаешь?

Валерик молчит.

По-моему, все просто. Ты пишешь книгу. Издательство требует отзыв с производства. Ты посылаешь рукопись мне. Ты же не послал ее в Чухлому чужому дяде, послал в родной город, другу юности. И, соответственно, получил желаемое. Точно так же действовал бы на твоем месте любой, как говорит моя супруга, современный человек. Все нормально, все как положено. По самым последним стандартам. Чего же ты еще хочешь?

Валерик молчит.

Без балды, сочинение твое — дерьмо. Средней руки.

Валерик листает рукопись.

А пойти — пойдет. Тема актуальная, издательство заинтересовано. Ну, будет еще одна ненужная книга на полке, и слава Аллаху. Строить по ней все равно не станут при всем желании, просто потому, что непонятно, кому она адресована: докторам наук или учащимся ПТУ. Значит, вреда особого не принесет, — вот и мне моральное оправдание. (Похлопал Валерика по плечу.) Ну, что молчишь?

Заглянула  Д а ш а.

Д а ш а. Папа, я придумала, как нам… Зайдешь?

Усольцев кивнул.

В а л е р и к. Я ведь не скрывал, что мне эта книга потребна, чтобы, так сказать, закрепиться на позиции: в моей должности полагается иметь печатные труды. Но я старался, чтобы она была на уровне. И если ты увидел какие-то…

У с о л ь ц е в (весело). Дошло, наконец. Нет, Валера. Переписывать твое сочинение не буду. И замечаний делать не буду: тот случай, когда больной безнадежен. (Захохотал, опять похлопал Валерика по плечу.) Да ты не огорчайся, вряд ли кто тебя зацепит — это теперь редко. Полистают, поматерятся и плюнут.

В а л е р и к (очень огорчился). Не понимаю, чего ты веселишься. Видеть изъяны в труде ближнего своего и не помочь… Не по-спортивному, Гена.

У с о л ь ц е в. Вот это молодец. Загнал меня в угол. Теперь дураку понятно, что я и есть в данной истории самый злодей. Все законно, все — как положено.

В а л е р и к (протянул Усольцеву листок). Можешь взять свой великий отзыв и разорвать.

У с о л ь ц е в. Рви сам, если хочешь.

В а л е р и к. Ну и разорву.

У с о л ь ц е в. Ну и рви.

Валерик таки разорвал…

(Усмехнулся.) Видишь — ты, оказывается, принципиальнее меня.

В общей комнате звонит телефон.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Да? Гена. К телефону.

Усольцев вошел в общую комнату.

Опять Можаров.

У с о л ь ц е в. Скажи, что я умер. (Вдруг подошел, взял трубку.) Сговорились вы все, что ли? (В трубку.) Слушаю. Со всем вниманием. Да знал я, что ты меня заложишь.

Сева и Галюся примолкли.

Вот этого не нужно — насчет дружбы. Не влезает в контекст. Мы все хотим, Дима, как лучше, не всегда получается. (Положил трубку.)

Наталья Борисовна взглянула на Севу, тот встал, вышел; Галюся — за ним.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (негромко). Гена. Что-то случилось?

У с о л ь ц е в (мягко). Нет, Наташа.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (пошла, вернулась). Все-таки. Очень серьезно?

У с о л ь ц е в. Хочу уволиться.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Ты давно хочешь.

У с о л ь ц е в. Сейчас — сильнее.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. А где лучше?

У с о л ь ц е в. Не знаю..

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Тебе надо успокоиться. Сейчас это главное. (Вышла.)

У с о л ь ц е в (покрутил диск телефона). Петя? Зайди ко мне. Да оденься, выйди из своей парадной, пройди тридцать метров и зайди ко мне. Нет, не на остановке встретимся, и не на вокзале, а у меня дома. Есть, стало быть, причины. (Положил трубку.)

Кухня.

Валерик ходит, раздраженный больше всего тем, что не знает, на что решиться.

В а л е р и к. Собираю вещички — и в гостиничку.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (самое трудное — выдержать светский тон). Окстись, Валерушка. Легче в рай попасть. И наши вот-вот явятся, вся бражка.

В а л е р и к. Я понимаю, мы все изменились, но так, как твой супружник…

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (резко). Нам было проще. На нас не возлагалось столько надежд… (Села.) Я теперь часто думаю о тех временах, о нашей бражке, почему все получилось так, а не иначе.

Валерик удивленно взглянул на Наталью Борисовну — не ожидал такой реакции.

Почему одни выходят вперед и все как будто само идет к ним в руки, а другие… И было ли это заложено уже тогда, в пятьдесят пятом…

Валерик остановился у двери, закурил.

Мы все тогда были убеждены, что Генка непременно должен стать кем-то великим. Вот только кем — непонятно. Разумеется, не инженером. Я, например, не воспринимала его в этом качестве; в то время все мальчики учились в технических. Философом? Он тогда сплошь читал Канта и Соловьева, помнишь? Оратором? Он так хорошо говорил на наших сборищах. Оратор, философ — как нелепо сейчас звучит, инопланетный язык. Конечно, он очень изменился, Валера. (И, по-прежнему не глядя на Валерика.) Нет, вначале все шло совсем неплохо, ему нравилось строить эти пристани-причалы; он говорил, что в этом есть нечто вечное — течет вода, идут корабли… Мне кажется, иногда он бывал по-настоящему счастлив. Потом что-то стало меняться вокруг: время, люди. У нас с ним тоже…

Сунулся  С е в а.

С е в а. Ма, мы с Галюсей окончательно решили… Заглянешь?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Вот мой сын считает его неудачником. Хотя он даже какой-то там начальник и у него энное количество подчиненных… Зарплаты хватает от получки до получки, шесть месяцев в году в командировках — и никаких, как они теперь выражаются, дополнительных возможностей…

Севка посвистел, ушел.

В а л е р и к. Ах, Натальюшка, теперь все неудачники. Не знаю уж почему, но — все. С кем ни поговоришь — все стонут. А если книгу мою завалят — я не просто неудачник, я утопленник.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (встала, совсем другим тоном). Все, Валерушка, зажигай газ, твори свою пиццу. Не пропадать же… Столько вкусностей наготовили. От больших радостей я давно научилась отказываться, а от маленьких все еще не могу.

В а л е р и к (задумчиво). Честно говоря, я тоже не совсем… Полез зачем-то в бутылку… Слушай, а может, у него есть второй экземпляр, в смысле — отзыва?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (прислушивается). Замышляев пришел. Значит, действительно задумал увольняться. Он уволится, и мы разведемся. Все просто.

Общая комната.

У с о л ь ц е в  входит с  З а м ы ш л я е в ы м. Петр Васильевич в полушубке, белой кроличьей шапке, медвежеват, обременен чемоданом, рюкзаком и новенькой гитарой. Взгляд смущенно-хитроватый.

З а м ы ш л я е в (напористо). Гена, ты чего — давай, в темпе, билеты еще доставать. Я уже, видишь, собрался. Ситуация складывается исключительная: двое ребят от Похлебкина едут, нулевики. Берем отдельное купе, запираемся, все свои… Идеальный вариант.

У с о л ь ц е в. Не получится идеального варианта. Я остаюсь.

З а м ы ш л я е в (смотрит на накрытый стол). В каком смысле — остаешься?

У с о л ь ц е в. Нет, Петенька, не то. Увольняюсь. Беру расчет — понял?

З а м ы ш л я е в. Это что — юмор? (Вдумчиво.) Причины-то имеются — объективные?

У с о л ь ц е в (вскользь). По-моему, ты уже что-то знаешь.

З а м ы ш л я е в. Откуда, Гена?

У с о л ь ц е в. Примета одна есть. Я ведь с тобой играл в преферанс… Ну, ладно. Только что у меня был разговор с Димой Можаровым. Дима сообщил, что в три часа, когда я уже ушел, звонили из Москвы. Беспокоились, как там Дальняя Гавань, почему не в работе. Министр готовит приказ. Ничего об этом не слышал?

Замышляев молчит.

Ну, Дима, естественно, сказал, что немедленно выяснит и виновных накажет. Выяснил и вынес виновному строгач. Виновный — я.

З а м ы ш л я е в. Ну, строгач — это он размахнулся. Так ты неужели из-за этого?

У с о л ь ц е в. Занятная вещь, Петенька, это наше «неужели из-за этого». Скажем, дали нам по морде, а мы — «неужели из-за этого»? И сразу все — маленькое-маленькое, как будто ничего не было. И где та черта, за которой уже не действует это наше знаменитое «неужели из-за этого»? Где, Петя, та черта, за которой уже не стоит терпеть?

Петя молчит сосредоточенно.

Коллекция выговоров у меня небедная. Но тут есть один оттенок. Я предупреждал Можарова, что пора начинать Дальнюю Гавань. И не раз, ты знаешь. Конечно, в разговоре с министром он мог об этом забыть, чего не забудешь в разговоре с министром. Нестрашно, нормально. Маленькое, нормальное предательство. Только слишком уж их много стало — маленьких, нормальных.

Замышляев думает.

Накопилось, Петя. Больше не могу. Теперь дошло?

З а м ы ш л я е в (сел, снял шапку). Гена. Ты же все понимаешь.

У с о л ь ц е в. Что я понимаю, Петя?

З а м ы ш л я е в (медленно). Был я тут как-то в бане. Встретил Сеню — помнишь, ушли они с Ганашиным от нас? Хлопнули дверью, начальство наказали. Ну, попарились, сидим. Я ему говорю: как трудовая биография сложилась? Нашел, говорю, — санаторий райского типа? Улыбается, но так, знаешь… не очень. И между прочим — расспрашивает, что у нас в тресте да как. Я сразу понял: скоро обратно к нам приползет. И Ганашин приползет. Я хоть его не встречал, но такая у меня интуиция.

У с о л ь ц е в. Значит, нет нам выхода — так, Петя? Петля?

З а м ы ш л я е в. Почему? Продумать надо. Вот — Можаров. Есть у него отрицательные моменты. Согласен. Сволочь он последняя и все такое. А с другой стороны… Зашел я в местком насчет гитары, вот этой, чтобы выписали на участок. Этот, как его там, месткомовский, сомневается. Позвонил Можарову: выделить? Тот говорит: безусловно. Ну, это я отчасти в шутку. Гитара-то для кого — для тебя, между прочим…

У с о л ь ц е в. Я, Петюня, три года отходил в ДМШ. По классу фортепиано. Как положено в интеллигентной семье. Мне можаровская гитара ни к чему…

З а м ы ш л я е в (хохотнул). Но вот, если без шуток, если глубже копнуть — не может так просто человек на таком посту. Значит, есть у Можарова какие-то плюсы в определенной мере. Нам снизу, может, не так видно, а тем, кто назначили… Ну, а другой придет, думаешь, лучше? К этому хоть притерпелись…

У с о л ь ц е в. Знаешь, Петя, давным-давно — в незапамятном тысяча девятьсот пятьдесят девятом, когда ты у нас появился, мне очень фамилия твоя понравилась. Я все думал: интересно, а что он замышляет, этот Замышляев…

З а м ы ш л я е в. Я к тебе, Гена, тоже, между прочим, присматривался. Сразу-то ты мне не очень — пижонистый был. А потом — сам знаешь, полюбил я тебя. Помнишь, в Карабашкине, день был тяжелый, настроение… Санэпидемстанция бумагу прислала, а тут еще трактор украли. Прямо со стройплощадки. Кто — неизвестно. Ты говоришь: иди, Петя, домой, лечись. Тепляк у нас был хороший, таллиннского производства, помнишь? На улице Джузеппе ди Витторио. Прихожу — нет тепляка… Тоже накрылся.

У с о л ь ц е в. Стоп, Петенька. Этих воспоминаний у нас на тысячу и одну ночь. Пора тебе за билетом. И утешайся, что поначалу вам даже легче будет: начальник ушел, можно на него все грехи списать — что тебя учить?

З а м ы ш л я е в (встал, насадил на голову шапку. Остановился). Черта рогатого нам будет легче. Мы, конечно, помалкивали, но вообще — посадил ты нас на ежа. Не будем по тебе плакать, не надейся. Испортил ты нам отношения. С самыми нужными людьми и подразделениями. Как услышат: стройотряд Усольцева — морщатся. И плановики, и кадровики, и… А почему? Потому что ты последнее время срываешься. Подход забыл, права качаешь. Требуешь, чтобы все было по полной форме. А кто теперь по полной форме? Шепчутся уже, Гена. Бегают от тебя. Не хотел я — ты сам затронул.

У с о л ь ц е в. Что я могу сказать, Петя? Простите меня, если можете. Ничего больше не могу сказать. (Отошел к окну, закурил.)

З а м ы ш л я е в. Гена…

Вошла  Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Вошел  С е в а, взглянул на молчащего отца, на молчащего Замышляева.

С е в а. Здравствуйте, Петр Васильевич.

З а м ы ш л я е в. Здравствуй, Всеволод. (Обрадовался, не хочется ему кончать разговор разрывом.) Видишь, какие у нас дела — отец твой увольняться вздумал, а я вот болею. (Посмотрел на Усольцева.) Я тебе, Гена, не говорил — с желудком у меня что-то. (Севе.) Дома мои за стол, а я на балкон — от одного запаха. Видно, сухомятка сказывается. Мы с твоим отцом часто всухомятку, правда, Гена?.. Гена, ты что — на меня обиделся?

Усольцев смотрит в окно, курит.

(Севе, не одеваясь.) Моя говорит: иди в поликлинику, а я как вспомню — номерки, бабы… Может, еще обойдется… А узнаешь, точно не обойдется… Как ты считаешь, Гена?

С е в а. Зачем же, Петр Васильевич, думать о худшем.

З а м ы ш л я е в. Ну — счастливо оставаться.

Быстро ушел. Сева за ним.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (занимаясь столом). Я хотела сказать, Валерка нисколько не обиделся. В сущности, он добрый малый.

Вернулся Сева.

С е в а (матери). Ты поняла, что отец увольняется? (Повернулся к Усольцеву.) Батя, ты действительно уходишь?

Усольцев смотрит в окно.

Что ты там увидел? Отец. Позволь один вопрос. Ты подготовил себе новое место? Тебя куда-то приглашают? Или нашел что-то по душе?

У с о л ь ц е в. По душе — не нашел. (Вдруг захохотал.) Вон, появился Петенька. Сугроб этот на башке, гитара… Не забрали бы его, друга сердечного…

С е в а. Еще вопрос. У тебя были намерения поехать на заработки, — может, это?

У с о л ь ц е в. В моем деле, мальчик, заработки везде примерно одинаковые. Если не воровать.

С е в а. Прости, отец, последнее время ты ведешь себя по-детски. Кого ты хочешь наказать своей акцией? Начальство? Оно переживет. Мать, Дашку, меня? Я в Москву, само собой, не поеду. Отложу честолюбивые мечты. (Пошел.) Мне кажется, тебе следовало потерпеть, пока мы с Дашкой станем на ноги. Выходит, что мы в твоих планах просто не существуем.

У с о л ь ц е в. Существуете, существуете. (Подошел к стеллажу, достал пачку денег.) Подъемные, на Москву. Болгария все равно отменяется: раз я ухожу — путевок не будет. Тут восемьсот.

С е в а. Я не вымогатель.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (сунула деньги Севке в карман). Деньги тебе действительно нужны. Иди, порадуй свою лыжницу.

С е в а (пожал плечами). Спасибо. (Вышел.)

Заглянул  В а л е р и к.

В а л е р и к. Прошу прощения. Генаша, есть идеи… (Постоял, исчез.)

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. А знаешь, я рада, что ты увольняешься.

У с о л ь ц е в. Врешь.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Правда, рада.

У с о л ь ц е в. Не ври. Тебе сейчас невыгодно вступать в конфликт со мною. Мы слишком долго живем вместе, чтобы я не научился понимать тебя.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Я даже не знаю еще, хочу ли я вступать в конфликт с тобой. Хотя мне страшно остаться одной. А остаться придется, я ведь знаю, что ты задумал. И все-таки я рада, что ты уходишь от этих сволочей.

У с о л ь ц е в. И я рад.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Перестань, пожалуйста, так смотреть в окно. Перестань.

У с о л ь ц е в. Вон те сорняки — видишь, рыжие торчат. Даже не рыжие — какие-то ржавые.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Они всегда. Каждую зиму. Когда мы переезжали, я тоже обратила внимание. Торчат из-под снега, как ржавая проволока. Помнишь, мы приехали на двух машинах. Наши помогали разгружать, снег валил, вся квартира пропахла снегом. А потом ты стоишь вот тут же у окна, наши разъехались, я подошла, ты говоришь: «Смешно, я вдруг почувствовал, что я — бог. Какой-никакой, но бог. Сотворил этот микромир, поселил в нем двух поганцев». А поганцы носились по комнатам. Их никак было не уложить, наша распашонка казалась нам всем такой огромной…

У с о л ь ц е в. Скажи, Наташа, почему ты назначила примирение на сегодня?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Я и Болгарию для этого придумала. (Помолчала.) Иногда я перестаю понимать, что нас разделяет. Суета, дети, невозможность спокойно побыть вдвоем…

У с о л ь ц е в. Еще не так давно ты говорила другое.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Хочешь, я возьму две недели за свой счет. И мы с тобой куда-нибудь поедем. Две недели мне дадут запросто. Попробуем?

У с о л ь ц е в. В том смысле, что терять нам нечего?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Не надо этой веселости, Гена.

У с о л ь ц е в. Я — строитель, мы люди веселые.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Слушай. Давай отменим на сегодня все проблемы. На один-то вечер можно? Вот придут наши, давай ни о чем не думать, выпьем — я иногда ужасно люблю поддать…

У с о л ь ц е в. И даже чересчур. Последнее время.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Не преувеличивай. А ты что, не любишь иногда?

У с о л ь ц е в (засмеялся). Ну — люблю.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (ободренная его смехом). Потреплемся, попляшем — нужна же людям какая-то разрядка.

Вошла  Д а ш а. Лицо у нее решительное, ожесточенное.

Д а ш а. Папа. Мой братец сообщил… Ты уходишь с работы, это правда?

У с о л ь ц е в. Правда.

Вбежал  С е в а, за ним показалась  Г а л ю с я.

Д а ш а (глядя на отца). Ты ей сказал?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (со вздохом покорности). Ей — это мне?

У с о л ь ц е в. Дарья, я все помню.

Д а ш а. Трус. В общем, мы договорились: он завербуется, и мы с ним уедем.

С е в а (короткий смешок). Ну, батя, я тебе не завидую.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Дарья. Сейчас придут гости, в соседней комнате Валерий Сергеевич…

Д а ш а. Мама. Только, пожалуйста… Тебе не идет поза хранительницы семейного очага.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Какое у тебя сейчас лицо… Посмотри на себя в зеркало.

Д а ш а (вся напряглась). Мне все равно, какое у меня лицо… Это для тебя основное в жизни — зеркало и свидания в скверике… (Пошла.) Ты прекрасно знаешь, о чем я. И знаешь, что я все знаю.

Все молчат.

С е в а. Рехнулась от зубрежки. (Почувствовав, что фраза повисла в воздухе.) Чушь какая-то, Галюся, ты поняла что-нибудь?

Г а л ю с я (категорически). Вот, Геннадий Николаевич, знаете, что мне нравится в вашем доме? Что у вас все интеллигентно. Я, например, вас очень люблю, Геннадий Николаевич. Больше всех здесь. Я понимаю, Наталья Борисовна — очень эффектная женщина, я, когда смотрю на этот портрет, даже завидую, потому что в семейной жизни…

Сева вытянул Галюсю в дверь.

У с о л ь ц е в. Дарья. У матери в скверике были деловые свидания. Я прекрасно о них осведомлен. Ясно?

Даша постояла, вышла.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Галюся эта глупа — просто до удивления.

У с о л ь ц е в (очень спокойно). Погоди, Наташа. Я правильно объяснил? Или я чего-то действительно не знаю…

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (тоже спокойно). Знаешь.

У с о л ь ц е в. Нет.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Ты знаешь. Я не старалась скрывать. Говорила почти открытым текстом. Это произошло два года назад, летом, тебя не было. И тянулось, пока я не бросила его. Что тебе еще объяснить? Вспомни, какой ты был последнее время: замкнутый, мрачный из-за своих дел. Не притворяйся: на самом деле тебе было абсолютно безразлично, где я и с кем. Неужели ты, взрослый мужчина, действительно верил, что у меня какие-то мифические болезни и поэтому я не могу с тобой спать? Было. Прошло. Больше его нет в моей жизни.

У с о л ь ц е в (быстро). Это был Гусляров?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Нет. Что ты молчишь?

У с о л ь ц е в. Ты — объяснила, я — понял. Что еще от меня требуется? Было, забыла, пришло, ушло. А я-то, дурак, пытался понять, что происходит… Не хотелось верить. (Вышел и сразу вернулся, надевая на ходу пальто.)

Вошла  Д а ш а.

Д а ш а. Папа. Можно, я провожу тебя немного?

У с о л ь ц е в. Ты пойдешь делать уроки.

Вошел  С е в а, стоит молча.

(Взял чемодан.) Что там Валерик делает?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Может, пригласить его — для кворума?

С е в а. Отец, ты должен понять…

У с о л ь ц е в. А я все понимаю. Я понимаю, ты понимаешь… Теперь все всё понимают. Такое понятливое время.

Ушел.

Д а ш а (очень четко). Мама. Я хочу дать тебе совет. Сними эту картинку (показала на портрет), заверни в старую газету и отнеси на помойку. Или подари Галюсе, она ей очень нравится. Это поможет тебе жить дальше. Ты поняла меня, мама?

С е в а (у окна). Идет, вон. К одиннадцатому. Почему к одиннадцатому, мама?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (стоит неподвижно). Ну, что, все вроде готово, стол вполне приличный. Можно принимать гостей.

З а т е м н е н и е.

Щелчки метронома.

Комната и передняя — очень высокие потолки. Впечатление простора, одиночества и, слегка, оброшенности. В комнате по потолку летит какое-то крылатое существо. Из мебели заметен диван, старинный, большой, с высокой мягкой спинкой, завершающийся книжной полкой. На стене — черная тарелка допотопного репродуктора.

Возле стола стоит  с т а р у х а, ей много лет, но держится она прямо, одета опрятно. С первого взгляда трудно понять, чем она занята; потом догадываешься, что она измеряет себе давление и делает это с привычной уверенностью. Звонок. Старуха пошла к двери — неспешно, настороженно.

Комната пуста. Из черной тарелки слышится: «Говорит Облрадиоцентр. Передаем информацию по городу и области. Недавно над крутым берегом Волги взметнулось ввысь новое здание Леврыбгидростроя…»

С т а р у х а (в передней). Кто? Кто там? Слышите, кто?

Вошел  У с о л ь ц е в  с чемоданом в руке. Целует ее.

Совсем ледяной. Ты забыл; два коротких, один длинный. Я одна в квартире и боюсь.

Усольцев опустил чемодан, стоит.

Гуревичи-то уехали. Тоже забыл? Валит народ со смотровыми. И публика какая-то не внушающая. Явился тут — в штатском, фуражка морская, держится за косяк, «извиняюсь», говорит, «бабуся, принял, так сказать, по случаю новоселья». (Вышла, но продолжает говорить.) Ну, я ему показала. И бабусю, и новоселье. Вот и придумали шифр для своих: два коротких, один длинный, я же предупреждала.

Усольцев прошел в комнату, не раздеваясь сел на диван.

Опять на лестнице темно, хоть бы кто-нибудь позаботился… (Появилась.) Ты забыл, потому что от тебя это все очень далеко. Ты от моих дел, как теперь говорят, давно отключился. (Внимательно поглядела.) Ты в командировку? Я установила закономерность: ты являешься с визитом либо перед командировкой, либо после. Почему ты в пальто?

У с о л ь ц е в (мягко). Я зашел на несколько минут.

С т а р у х а. Это означает, что я должна помолчать?

Взяла вязанье, села в другой угол дивана. Молчат. Старуха сосредоточенно вяжет.

Люция поехала к своей учительнице музыки. Представляешь, сколько лет учительнице? В четырнадцатом году это была прелестная блондинка, совсем юная, с античным узлом на затылке. Люция обожает старушечьи братства, выискивает подружек по гимназии, по Бестужевским курсам. И, как ни удивительно, не все еще повывелись. Я-то эту загробную солидарность не терплю… Уж я бы охотнее посидела с парнями у нас в парадной. По крайней мере, услышишь что-то новенькое.

Усольцев взял с полки альбом, открыл.

(Издалека бросила взгляд в альбом.) Какие тогда бороды носили роскошные — в полгруди. Я рассказывала, как он ехал из Петербурга в Москву?

У с о л ь ц е в. Тысячу раз.

С т а р у х а. Самое смешное — что твоей бедной прабабке было всего девятнадцать и она до смерти любила поговорить. А прадед был великий молчун. Он был инженер и считал, что все беды России — оттого, что слишком много разговоров и слишком мало инженеров. Ну, последний-то недостаток изжит. Ты можешь взять этот альбом себе.

У с о л ь ц е в (безразлично оглядел комнату). Тебе следовало бы…

С т а р у х а (подхватила иронически). …Показаться хорошему врачу? Не надо этой сыновней заботы. Уж лучше молчи. Я сама хороший врач, смею думать. И кроме того помню одну старую истину, о которой в наше время некоторые стараются забыть. Умирают не оттого, что не попали к хорошему врачу или не достали дефицитного лекарства, а оттого, что когда-то нужно умереть. (Пауза.) Последнее, что я хотела сообщить, — эта полка на днях пыталась убить Люцию.

У с о л ь ц е в. Мама. Хватит. (Зашагал по комнате.) Зачем эта игра в оброшенность? Все разваливается, рушится… Бедные две старушки одинокие. Мне надоели эти заходы с разных сторон. Я бы сто раз починил… (Пауза.) Мама, а что, если я у вас поселюсь на некоторое время?

С т а р у х а. Я это знала. С той самой минуты, как ты вошел. (Вышла.)

Усольцев разделся, достал ящичек с инструментом, потрогал полку, потом вдруг поставил ящичек, сел, откинулся, рассматривая летящее по потолку существо. Вошла  С т а р у х а.

Я заварила свежий чай. (Села.) Ну, рассказывай.

У с о л ь ц е в (все так же смотрит вверх). Есть один вопрос, который я не могу разрешить — не скажу, много лет, но давно. Почему ты назвала его Васькой?

С т а р у х а. Ты приставал, мне ничего лучшего не пришло в голову. Люция — та назвала бы Эдгаром. (Засмеялась.) Я представила, как удивится наша квартира: «Ольга Михайловна, ваш сыночек надолго к нам?» Последнее время вы приходили такой образцово-показательной четой… Это меня настораживало.

Усольцев старательно созерцает Ваську.

Как вы решили с детьми?

У с о л ь ц е в. Иногда проснусь в гостинице, в вагончике — не тот потолок. Нету несчастного однорукого амура Васьки. Мама, я тебе все расскажу, только потом, ладно? (Прошелся по комнате, избегая взгляда матери.) Мы неплохо заживем вместе. Я буду вести переговоры с этими, которые со смотровыми.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Ты многое забыл. Тут тоже не райские кущи: тебе придется иметь дело со Злодеем Фаддеем. (Судя по тону — это важное лицо в семейной истории.) Он у нас главный по смотровым. И пока единственный мужчина. Вспомни, как ты его ненавидел. Преследовать и уничтожать до последнего патрона.

У с о л ь ц е в. Мама. Это был пятьдесят первый год. Ты сама говорила: он перековался.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Временно перестроился. Занимался мелким доносительством, и это было так страшно. Теперь сочиняет трактат: «Роль прекрасного в развитии человеческого мозга». (Радостно.) Гена! А Люция? Черт с ними, с соседями. Но Люции нужна какая-то версия твоего переселения. Иначе она меня заест. (Посмотрела на сына.) Не сердись. И вообще не слушай меня: тебе здесь будет хорошо. Осталось-то в квартире пять человек, и все мною околпачены. (Смеется.) Видишь, вяжу колпаки на заварники. Всех околпачила: соседей, почтальоншу, девочек из жека. Все будут за нас. (Торжественно.) Можешь ничего не рассказывать, я и так все поняла. Помнишь, в «Войне и мире» есть такое место, в самом конце, мы с тобой еще удивлялись, до чего нетолстовское, не по его философии, когда Пьер, уже после плена, после болезни, после всего, просыпается у себя дома и думает: как славно, как хорошо — ни жены, ни французов нет больше. Помнишь? (Смеется.) Удивляюсь, как ты не сбежал давно.

Смеются оба.

У с о л ь ц е в. Я сам удивляюсь.

О л ь г а  М и х а й л о в н а  (прислушивается). Кто-то несется по лестнице.

Два коротких, один длинный.

Открывать? (Пошла открывать.)

В передней.

С е в а (влетая). Баба Оля, ты — моя самая большая любовь.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Не так страстно. У старух кости хрупкие. (Шепотом.) Что у вас произошло?

С е в а (шепотом). Потом.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Это мне обещал уже твой отец. У меня в запасе не так уж много этого потом.

С е в а (шепотом). Буся. Оставь нас с ним тет-а-тет. Мне нужно сообщить ему нечто важное. У тебя ведь есть дела.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Как ни странно, у меня еще есть дела. (Первая пошла в комнату.)

Комната.

О л ь г а  М и х а й л о в н а (входя). Вот, пожалуйста, первый француз.

Усольцев и Ольга Михайловна смеются.

(Усольцеву.) Мой внук хочет сообщить тебе нечто важное. Но я подумала, если это важно для тебя и важно для него, то, наверное, важно и для меня. (Села.)

С е в а (посмотрел на Ольгу Михайловну, вздохнул). Батя. Я только что с вокзала, искал тебя. Что там делается — страх божий. Видал твоего Петю — стоит в стокилометровой очереди за билетами. По-моему, уже сбегал в буфет. Мне показалось, ехать в Дальнюю Гавань без тебя ему очень не хочется. Бросился мне на шею, нес что-то непонятное… Потом я стал названивать домой, долго не отвечали, наконец подошла Галюся… (Посмотрел на Ольгу Михайловну, оборвал себя.) Баба Оля, умоляю — чайку, организуй, а? Я твой чай перед смертью вспоминать буду…

О л ь г а  М и х а й л о в н а (невозмутимо). Профессиональный обольститель. Чайник на огне. (Сидит.)

С е в а (дернул подбородком — придется главную информацию отложить; достал пачку денег). Вот, батя, возвращаю.

У с о л ь ц е в. Жалеть не будешь?

С е в а. Вам с матерью сейчас нужнее. (Ольге Михайловне.) Отец увольняется с работы.

О л ь г а  М и х а й л о в н а (подняла брови). Я предполагала совсем не это…

У с о л ь ц е в (бытовым тоном). Севка не врет. Я действительно ухожу с работы. (Взял деньги, положил в карман.) Все просто.

Сева, проглотив удивление, отошел к дивану, сел.

О л ь г а  М и х а й л о в н а (медленно). Если все так просто, то почему все так сложно? Почему ты пришел с чемоданом? Люди увольняются чаще, чем раз в двадцать лет. В городе, по-моему, с избытком всех этих СМУ, СУ, трестов. Найдешь что-нибудь другое. Поближе к этому дому.

У с о л ь ц е в. Я хочу совсем другое, мама.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Что именно?

У с о л ь ц е в (кажется, окончательное решение он принимает в эту минуту). Я это давно обдумывал, теперь получилось само собой. Я не пойду больше ни в СУ, ни в СМУ, ни в тресты. (Походил.) Не буду больше ни начальником, ни инженером, ни строителем.

О л ь г а  М и х а й л о в н а (тихо). Что ж ты будешь делать?

У с о л ь ц е в. Не знаю еще. Поживу немного так. (Посмотрел на мать.) Ну — так… К лету, может, подамся на юг. Поработаю в археологической партии, работягой, естественно. Покопаюсь в черепках… Или пошоферю — права-то есть. Не хочу загадывать заранее…

О л ь г а  М и х а й л о в н а (ни на кого не глядя). Это и была тайна, которую мой внук хотел скрыть от меня?

С е в а (со смешком). Нет, буся. Об этом я тоже слышу впервые…

У с о л ь ц е в. Все будет хорошо, мама. Вот увидишь, мы еще… (Хотел пошутить, но не нашел как.)

О л ь г а  М и х а й л о в н а (мельком взглянула на сына). Тебе надо повременить со своими планами. Чуть-чуть. Свезешь меня на Васильковское — и делай что хочешь… У тебя диплом, ты инженер-строитель; по-моему, это еще что-то значит. И твой отец был инженер, и дед. И ты всегда любил свою работу.

У с о л ь ц е в. Работу я и теперь люблю. Только нет ее, работы. (Осторожно погладил мать по голове). Последнее время я уставать стал — очень. Не от работы. От суеты под видом работы. (Хотел кончить, но, посмотрев на мать, понял, что ей он должен сказать все.) Оттого, что ничего не делается впрямую. Все надо выискивать, выпрашивать, выхитривать. И ничего не сдвинешь без личных отношений. Иногда вспомнишь, на что ушел день, — одни ненужные пустяки…

Ольга Михайловна сосредоточенно молчит.

Устал от приказов с похлопыванием по плечу: дескать, знаем, что не выполнить; от выговоров с ухмылкой: дескать, снимем к празднику… Понимаешь, мама. Я все знаю: кому позвонить, как улыбнуться, кого обаять — и не могу больше. Вот и поссорился, как формулирует мой друг Замышляев, со всеми нужными людьми и подразделениями… У меня уже аллергия ко всему этому, на восемьдесят пятый автобус, на котором езжу на работу, смотреть не могу… У нас в тресте начался развал, все это видят и все играют в игру под кодовым названием «все хорошо». Зачем же мне портить картину?.. Недавно встретил приятеля: плюнул на диплом, водит хлебный фургон, счастлив, морда — во.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Может, лентяй?

У с о л ь ц е в. Он работает, мама. (Со спокойной иронией.) Помнишь, когда-то ты говорила, что я слишком увлекаюсь общими проблемами бытия, хочу объять необъятное… Дразнила запоздалым утопистом. С тех далеких времен я только и делал что сужал круг того, что хочу объять. Последние годы, мне кажется, я хотел одного: нормально и честно работать… Тоже не очень вышло, как видишь.

О л ь г а  М и х а й л о в н а (задумчиво). Когда ты все это говорил, мне казалось, что мне уже тысяча лет. И в вашей жизни я ничего не смыслю… Впрочем, последнее время мне это часто кажется…

Усольцев взял ящичек с инструментами, занялся полкой. Подошел Сева, поддержал край.

С е в а (негромко). Теперь ты понимаешь, батя, почему мне нужна Москва? Я тоже — всего лишь хочу жить по-своему…

У с о л ь ц е в (ему вдруг стало легко, почти весело). Скажи лучше, давно хотел спросить, почему ты мне никогда не показывал свой сценарий. Всем давал, а мне — нет. И так упорно не давал.

С е в а. Последнее время, батя, ты был очень ожесточен… Я даже немного боялся. Ведь этот сценарий как раз о чем — о твоих пристанях-причалах. Как-никак, годик я у вас прокантовался. И неплохо прокантовался!

У с о л ь ц е в. А я там есть?

С е в а (весело). Вот этого я и опасался. Есть.

У с о л ь ц е в (тоже весело). И как — положительный?

С е в а. Разный.

У с о л ь ц е в. А Дима Можаров — есть? Тоже разный? Или, говоря словами моего Пети, имеет плюсы в определенной мере?

С е в а. Отец. Это в тебе говорят пятидесятые годы… Раздельное обучение, жизнь без вариантов. Черное — так сплошь черное, белое — так сплошь белое. А люди — они разноцветные.

У с о л ь ц е в. Слушай, Севка, а ты отчасти не сволочь? Нет?

Оба расхохотались.

С е в а. Батя. Я тоже недурно знаю Можарова. При некотором усилии ты мог бы найти с ним общий язык. (Все-таки слегка разозлился.) Я, например, видел, как этот, по твоим представлениям, беспросветный злодей катал детишек по поселку на «уазике» или как у него дрожали пальцы после беседы с одним из министерских. И кругозор у него вполне современный. И чувство юмора есть… Понимаешь?

У с о л ь ц е в (спокойно). Пока не очень. Вот уволюсь, отойду на дистанцию. Забуду, что он, как говорят у нас, в технике невинен, то есть ни ухом ни рылом, что может в любой момент продать. Что за несколько лет своего царствования превратил нормальных людей в орду интриганов и бездельников, когда даже те, кто еще хочет честно работать, стесняются своей слабости… (Оборвал — тема еще жжется.) Для пляжа Дима — несомненно, приятный человек.

С е в а (решился). Все-таки, отец, мне кажется, ты еще малость в ожесточенье. И видишь людей искаженно. Особенно своих. Самых близких. На твоем месте, батя, я бы сделал одну вещь: поехал бы на эти деньги в какую-нибудь миловидную местность с матерью. Как задумано.

О л ь г а  М и х а й л о в н а (радостно). Гена, а ты очень проницательный. Теперь и я поняла, что твой отпрыск работает не на тебя, а на свою мать. Он и вообще похож на нее…

С е в а. Буся!

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Да, да. Я сразу догадалась, что тут не только служебные незадачи… Тут, конечно, замешана Наташка.

У с о л ь ц е в (рассмеялся). Вы тоже очень проницательны, Ольга Михайловна. Я действительно ушел не только с работы, я ушел и из семьи. Чтобы покончить со всем сразу. И все начать с нуля.

С е в а (резко). Я не хотел… Галюся сказала… Дашка сбежала из дому. Мать бросилась за ней…

Беспорядочные звонки.

З а т е м н е н и е.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В переднюю вошла  Д а ш а, она тянет туго набитый портфель. Вошла  Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Все молчат.

О л ь г а  М и х а й л о в н а (Даше). Вид у тебя, как у погорельца.

Д а ш а. Господи. Какой темный коридор…

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Помнишь, как ты каталась здесь на трехколесном?

Д а ш а. Бабушка, ты прости, что я с ней. Я не могла просить помощи у дружинников, она, безусловно, заявила бы, что она — моя мать.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (спокойно). Здравствуйте, Ольга Михайловна.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Здравствуйте, Наташа. (Помолчала.) Проходите.

В комнате.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (красива, уверена в себе). Прекрасно, все мое семейство в сборе. Сколько раз собирались к вам, Ольга Михайловна, сговаривались и… Не буду врать, сегодня мы не сговаривались. Мы сами ждали гостей.

Д а ш а. Бабушка, я переезжаю к тебе. (Вынула книги, тетради, череп.) Навсегда.

О л ь г а  М и х а й л о в н а (с удовольствием берет управление ходом событий на себя). Навсегда меня не хватит, я — явление временное. Кроме того сюда уже переехал твой отец. Я полагаю, нам всем надлежит сесть — за круглый стол. Сева, помоги матери раздеться. Дарья, принеси чайник.

В комнате остались Ольга Михайловна и Усольцев.

У с о л ь ц е в. Мать. По-моему, у тебя что-то на уме.

О л ь г а  М и х а й л о в н а (задумчиво). У нас в поликлинике году в тридцать втором, кажется… был один врач — участковый, как тогда говорили — расхожий. А мы это слово переводили так: расхаживает между женой и матерью. Поссорится с женою — эмигрирует к матери. Потом придет жена — уведет домой… Я не хочу, чтобы с тобой началась эта традиционная мужская история.

У с о л ь ц е в (нетерпеливо). Не начнется, мама. Я остаюсь здесь.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. На день, на два? Я хочу вспомнить кое-что из прошлого. И тогда ты, действительно, останешься здесь.

У с о л ь ц е в. Мама, прошу тебя…

Вошли  Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а  и  С е в а.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Гена, достань скатерть с петухами, ты знаешь где — там же, где двадцать лет назад. Сева, расставь чашки, нет, не эти, сервизные.

Накрывают на стол по распоряжению Ольги Михайловны. Даша приносит чайник.

Наташа, не стойте в стороне. Достаньте розетки, например. Ну вот. Два сорта варенья, конфеты «Улыбка», сухарики «Пионерские» — вполне благопристойно. Будем пить чай и беседовать.

С е в а (басом). Гениальный чай.

Д а ш а (как на уроке иностранного языка). Вы любите чай? Да, я очень люблю чай. Наша дружная семья пьет чай каждое утро. Сухарики «Пионерские» помогают от бронхита. (Положила череп на стол.) «Кузьмич» тоже член семьи.

О л ь г а  М и х а й л о в н а (с хитрой улыбкой). Есть такая картина «В гостях у бабушки», «Визит к бабушке», что-то в этом духе, вы должны знать, Наташа, вы же искусствовед.

Наталья Борисовна молчит.

По-моему, «Посещение бабушки». И, по-моему, Эрмитаж. И, по-моему, французский художник Луи Ленен. Я не ошиблась? Так уж раз вы посетили бабушку и такая идиллия — расскажите, что произошло в семье Усольцевых. Кое-что я знаю. Но, видимо, далеко не все? Я права, Наташа?

С е в а. Буся, это я их вздрючил. Затеял тут одну авантюру спортивного плана. Слушайте, родители, а хотите — никуда не поеду?

Д а ш а. Папа!.. Я могу вам всем помочь. Я все выдумала… Ничего не знаю. Ничего не видела. (Все более возбуждаясь.) То есть видела… Ну, что я видела? Сидят в сквере два человека… А я какие-то выводы… (Со слезами.) Не старайтесь, вы не сможете изменить свою жизнь, вы — безвольные люди. Папа, ты послушаешься меня, хорошо?

У с о л ь ц е в. Хорошо.

Хорошо живет на свете

Винни Пух,

у него жена и дети,

он лопух.

О л ь г а  М и х а й л о в н а (как бы про себя). Этого всего даже я не ожидала.

Все молчат, любое слово взрывоопасно.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Вы спрашиваете, Ольга Михайловна, что произошло? Произошло то, что семьи Усольцевых уже нет. И я не должна была сюда приходить. Но одно дело, когда из дома уходит муж, это почти в порядке вещей, другое — дочь. Поэтому я здесь. Я не могу потерять дочь. (И вдруг тихо, потерянно.) Гена, прошу тебя, ты должен на нее воздействовать.

Усольцев не ответил.

С е в а. А чай действительно потрясающе вкусный. Вы вот все шутите, шутите…

Д а ш а. Помолчи, хватит. (Отошла в дальний угол.)

О л ь г а  М и х а й л о в н а (негромко, но ясно: началось). А знаете, Наташа, я не удивлена. Я помню пятьдесят пятый год.

У с о л ь ц е в (весело). Мама!..

С е в а (зная, что не остановить). Буся. Может не стоит?..

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Мы с Люцией отдыхали в Пярну, удивительно хорошо было, чисто, безлюдно, тогда эти места еще не освоили в массовом порядке. И мне пришлось срочно вернуться. По острому сигналу Злодея Фаддея. Я вошла — вы, Наташа, сидели с Геной за столом, вот за этим.

Сева встал, медленно отошел.

…и обедали. То есть ели из банки консервы «Ряпушка в томате» и заедали тортом «Сюрприз». Кстати, я не удивляюсь, что у вас обоих теперь плохо с печенью.

Усольцев тоже встал, отошел; две женщины сидят друг против друга.

В комнате был чудовищный беспорядок, постель не застелена…

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Это немножко смешно, Ольга Михайловна. С тех пор я столько раз стелила постели… И здесь дети…

О л ь г а  М и х а й л о в н а (ровным тоном). Увидев меня, вы, Наташа, не смутились. Вы с вызовом сообщили, что любите Гену, но штампа в паспорте вам не нужно. Сразу стали рассказывать, что вас пишет Гусляров, что вам предлагают аспирантуру, прочли вирши собственного изготовления.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Аспирантуру мне только обещали… Вирши я давно бросила. Какое все это имеет значение сейчас!

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Все было заложено уже тогда. Вы слишком нравились себе, Наташа, — на всю жизнь. Помню, вы говорили, говорили, а я глядела на вас и как-то сразу себе все представила. (Оглядела всех.) В какой-то мере и сегодняшний вечер…

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (легко). Да, я была ужасная дура: говорила что думала… И все-таки это тоже немножечко смешно, Ольга Михайловна. Было еще двадцать пять лет жизни. Думаю, даже сейчас Гена не скажет, что все они бросовые. (Смотрит на Усольцева.)

Сева подошел, захрустел сухариком «Пионерский».

С е в а. Слушайте, ребята: буся, мама. Обиды одна тысяча девятьсот пропащего года… Буся, по-моему, ты уже все высказала. Вернемся к нашим баранам, то бишь к чаю.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Я только начала, Наташа.

Сева вздохнул.

Все было в этой вот комнате, мы с Люцией невольно наблюдали и поражались… Типичное утро Наташи: не успев проснуться и, простите меня, сбегать в уборную, вы включаете песенки Окуджавы. Потом хватаете сигарету и, не одевшись, прямо в ночнушке беседуете по телефону с кем-то из вашей бражки. Помню, однажды полтора часа обсуждали фильм «Чайки умирают в гавани». Мы с Люцией даже посмотрели — ничего экстраординарного… Потом мчитесь на очередную сенсационную выставку. Потом… Нет, что-то я не то говорю. Я хотела другое… Главное… (Глубоко задумалась.)

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (встала). Дарья, нам пора… Хорошо, побудем еще немного. (Вернулась.) Я хочу, Ольга Михайловна, чтобы вы поняли одно. Гене плохо не потому, что я. Или они… (Кивнула в сторону детей.) Ему плохо вообще… Он был самый яркий из всех, кого я знала, из всей нашей бражки… Не получился он. Что такое в наши дни обыкновенный инженер, рядовой врач?

Ольга Михайловна смотрит удивленно, это заставило Наталью Борисовну продолжать.

Средненькая, несчастненькая интеллигенция… Середнячки-нулевички. Ничего не можем, ничего не значим. В наше время, честное слово, даже бомжем беспачпортным быть престижнее. Хоть какой-то колорит…

У с о л ь ц е в (захохотал). Мы с тобой всегда понимали друг друга. Я пришел к тому же выводу.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Вот вы и проговорились, Наташа. Вы всегда гнались за модой и чужими мнениями. А они меняются… (Помолчала.) Теперь все готовы записаться в неудачники. Составили себе набор достижений, единый для всех… То-то, то-то, то-то, как в магазине заказов. Карьера, сверходаренные дети, престиж… Не получил чего-то — готово, неудачник. В конце концов удачниками будут у вас считаться разве академики да чемпионы мира. Конечно, когда такой набор вместо Бога — всякий может считать себя неудачником. (Посмотрела на спокойно дымящего сигаретой сына.) Если у Гены что-то не получилось, если он тоже вообразил себя неудачником (почти грозно), уверена, это не так, — виноваты вы, Наташа.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Сколько красивых фраз я слышала под этим амуром Васькой. Вечное: так Усольцевы не поступают, так в нашей семье не принято… Все эти правила, традиции. Непременно — чтоб кончил свой технический вуз, у нас в роду все инженеры и врачи. Ну, вот и результат. Чтобы чего-то добиться — ему всю жизнь не хватало только одного (встала): раскованности. Слишком много запретов и правил.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Видите ли, Наташа. Если мы, Усольцевы, еще существуем (тоже встала), не растворились, как многие — поверьте мне, многие! — спасибо этим правилам и традициям. И тому, что у нас в руках было дело. Дело! Когда у человека дело в руках — он хозяин. При всех обстоятельствах. Нам незачем было заискивать перед временем. Считайте, Наташа, это и есть главное, что я хотела сказать.

И опять обе женщины смотрят на Усольцева.

У с о л ь ц е в. Приятное детское чувство: быть в центре внимания. Хотя в детстве я не любил: «Гена, прочитай „Кошкин дом“», «Гена, спой песенку»… Но вообще я перестроился… Поскольку все хором — и ты, и мой друг-недруг Можаров, и Петя — рекомендуют мне раскрепоститься, смотреть на вещи проще…

С е в а (матери). Батя хочет податься в Крымские степи… Устроиться работягой на раскопки или пошоферить… Только вряд ли, батя, у тебя получится.

У с о л ь ц е в. Почему?

С е в а. Так мне кажется. Нет, в принципе сейчас полно опростившихся интеллигентов. Помню, когда мы копали Пантикапею, у нас тоже был… физик, кандидат, за сорок. Забыл свои элементарные частицы, по вечерам у костерка декламировал Верлена по-французски. Пользовался большим успехом. У дам.

Д а ш а (пристально смотрит на отца). Когда возникли эти планы? Ты мне ничего не говорил.

У с о л ь ц е в. Даже тебе я рассказываю не обо всех своих планах.

Даша, не отрываясь, смотрит на Усольцева.

Д а ш а. Ты раскаешься в своих словах, слышишь?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (подошла). Надеюсь, Дарья, через Ольгу Михайловну мы будем знать, где отец и что с ним. Хотя бы в общих чертах.

У с о л ь ц е в. Вот здесь мы поставим точку. (Подошел к полке.) Идите домой. Все! Делать я буду то, что хочу. Захочу — уеду, захочу — воздвигну голубятню и буду гонять голубей. Или ходить с колесом по лестнице и точить ножи. Вам будет жутко стыдно, будете обходить меня стороной и звать Митькой. Мама, принимай работу. (Потрогал полку.)

О л ь г а  М и х а й л о в н а (стала рядом с сыном). Прекрасно. Просто великолепно. Еще одно задание — стул шатается. А я буду читать тебе свое завещание. Без свидетелей. (Посмотрела на невестку.)

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Я буду здесь, пока здесь моя дочь. Она не может остаться без ухода, завтра нам к ортопеду…

Послышалась чистая простенькая мелодия. Это Севка, сидящий на полу, поколдовал над каким-то металлическим ящиком. Вошла  Г а л ю с я, растерянно огляделась.

Г а л ю с я (вежливо). Здравствуйте, кого не видела. Наталья Борисовна, я честно дежурила, как вы велели. Пришли гости, целое стадо. Вылакали все спиртное… Валерий Сергеевич говорит: сейчас хозяева явятся. Они ржут…

Д а ш а. Видишь, мама. Иди домой. А то они сожгут мебель.

Наталья Борисовна не отходит от Даши.

Я ушла из дому, чтобы избавиться от тебя. Теперь уйду отсюда. (Как бы про себя.) Вы мне все очень надоели.

Пошла. Наталья Борисовна за ней.

У с о л ь ц е в. «Кузьмича» забыла.

Музыка из ящика кончилась.

С е в а (Ольге Михайловне). Только один вопросик — и мы тоже удаляемся. Вот эта музыка, она чья — твоя или Люции?

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Твоего отца. Он — прямой наследник всей движимости и недвижимости. Моей и Люции.

У с о л ь ц е в (весело). Не дам. И не проси.

С е в а (вскочил). Батя, я ж никогда… Но уж если я прошу — нужно. (Долгое убеждающее «у».) Позарез души. И мы сразу исчезнем!..

Г а л ю с я (задумчиво). Эти музыкальные шкатулки, знаешь как теперь котируются. За одну такую две «Сони» японские получить можно.

Первой рассмеялась Ольга Михайловна.

З а т е м н е н и е.

Галюся и Сева вышли на лестницу.

Г а л ю с я. Покажи вещь.

С е в а (мрачно). Презентуем Захару Виссарионовичу. Помешан на антиквариате. От него зависит, как у нас сложится в столице. Ты и отнесешь.

Г а л ю с я (нежно). И не надейся. Он на меня смотрит не по-человечески. Елозит глазом снизу вверх.

С е в а. Подумаешь… (Его прервала оплеуха, отвешенная со спортивной точностью.)

Г а л ю с я. Я тебе что — шлюха? Тащи обратно ящик. Ты же их за горло прямо взял.

С е в а (покружил, приводя чувства в порядок). Ты из меня подонка не делай. Не нравится, как смотрит, — сам поеду. (Сел.) Никто никуда не поедет. Деньги я отдал отцу.

Галюся тоже села.

Если б я точно знал, что у меня способности… Я бы ничего не боялся. В плавках бы укатил.

Г а л ю с я. Я тоже начинаю задумываться — есть ли у тебя способности…

С е в а (грустно). Мы тут посидим. Мы отсюда не уйдем.

З а т е м н е н и е.

Музыка из репродуктора. Усольцев — один. Он ходит, поглаживает рукой мебель.

Г о л о с  О л ь г и  М и х а й л о в н ы. Первым долгом поведешь меня в оперу. Только, бога ради, чтоб не из нынешних… Что-нибудь допотопное, с роскошными декорациями… Как пишут в либретто: «Увидав бездыханное тело возлюбленного, она в отчаянии поет знаменитую каватину: „Ох, зачем же ты издох“». Сейчас перед тобой предстанет Пиковая Дама в натуральную величину. Держись за что-нибудь.

Вышла, очень элегантная, в новом платье.

Шила в «Люксе». Чтобы доказать себе, что еще жива.

У с о л ь ц е в. Чудесно, мама.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Я даже не столько самую оперу люблю, а все вместе. Наряжаешься, готовишься, не забыть бы бинокль, толпа… Пахнет духами, конфетами… Уж не знаю почему — в опере всегда пахнет хорошими конфетами… (Посмотрела на Усольцева и вдруг тихо, растерянно.) Гена?.. Может быть, я не всегда верно направляла тебя… Я была слишком категорична. Но если ты будешь слушаться меня теперь… (Торжественно.) Иногда, Гена, люди начинают все сначала и все выигрывают. Понимаешь?

У с о л ь ц е в. Какая ты красивая, мама. Седая, важная. Теперь таких не бывает. Завтра мы пойдем в оперу!

По чьей-то заявке исполняется вальс «На сопках Маньчжурии». Усольцев резко усиливает звук. Подходит к матери, они начинают вальсировать.

Звонки: два коротких, один длинный.

О л ь г а  М и х а й л о в н а. Люция, моя дорогая! (Недоуменно.) Но у нее же ключи?

З а т е м н е н и е.

Квартира Усольцевых. Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а  что-то пишет, сидя у журнального столика. Приглушенно доносится программа «Для полуночников». Появился  З а м ы ш л я е в, лицо постаревшее, усталое.

З а м ы ш л я е в (постоял). Вот маюсь, хожу с этой бандурой, как кенгуру. Не лезет в багажную ячейку на вокзале… Я уж и так, и этак, и задом, и фасадом… Геннадий Николаевич, он в данный момент отсутствует? (Мается.) Ноль часов, да… (Не веря, что поймут.) Нельзя так, чтобы мы с ним — хлоп, и в разные стороны. Тогда вообще верить не во что. Даже в главке знают наш тандем: Усольцев — Замышляев, Замышляев — Усольцев, он по конструкциям, я по грунтам… Вот вам, к примеру, фрагмент жизни. Прорвало штаны… (Спохватился.) На реке, на кордоне…

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Петр Васильевич, мне это неинтересно.

З а м ы ш л я е в. А, ну да, вы — искусствовед. (Пошел.) Очень он мне нужен. Информация у меня. Он все пересмотрит в свете, так сказать…

З а т е м н е н и е.

Лестничная площадка.

Появился понурый  П е т я.

З а м ы ш л я е в (вдруг радостно). Слава богу. У нас с тобой час в кармане. На душе у меня…

Быстро идет  У с о л ь ц е в.

Заложил я тебя, Гена. Можно сказать, предал. Не могу молчать.

У с о л ь ц е в (на ходу). Ты — как Лев Толстой. Статья у него знаменитая «Не могу молчать». Отойди. (Остановился.) Кто у меня дома?

З а м ы ш л я е в. Супруга.

У с о л ь ц е в. А дочка дома?

З а м ы ш л я е в (вдогонку). Мне-то обождать? (Посмотрел на часы, покачал головой.)

Вышла  Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а, с ненавистью поглядела на Петю.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Идите, Петр Васильевич. Поздно уже. Что вам от нас надо?

З а т е м н е н и е.

Дашина комната.

У с о л ь ц е в  стоит, обняв  д о ч ь, крепко прижав ее голову к своей груди.

Д а ш а. Ты мог позвонить, если хотел убедиться, что я жива. Я не в пятом классе, я не собираюсь наедаться димедролом, мне не понравился его вкус. Не бойся, я назначила срок, немного еще поживу.

У с о л ь ц е в. Дарья, ты напрасно разозлилась. Нам с тобой хуже не будет.

Даша вдруг высвободилась, отчужденно молчит.

(Быстро.) Зарплата у землекопа, например, не такая уж маленькая, немногим меньше моей… У шофера — тем более. Ты просто не в курсе… Понимаешь? С точки зрения престижа — начальники нынче куда меньше требуются. А главное — жуткая свобода. Отмолотил смену — и все, живи. И не будет крутиться в голове — что там мои ребятушки: не напорол ли кто, не напился ли. Хоть сны перестанут сниться на производственные темы. Тебе все это непонятно? И если ты по-прежнему хочешь, чтоб мы уехали вместе… Я готов!

Д а ш а. С землекопом я не поеду.

У с о л ь ц е в. А с начальником плавстройотряда поехала бы?..

Д а ш а (очень спокойно). Скажи, папа. На твоей теперешней работе тебя что — дразнят? (Посмотрела на отца.) Насмешничают? Не дают прохода? Если этого нет, то все, что ты сказал, меня не убеждает.

Усольцев присвистнул.

Ты не знаешь, когда по-настоящему плохо.

У с о л ь ц е в. Когда?

Д а ш а. Ты не поймешь.

Усольцев яростно задвигался на стуле.

Но я расскажу. У меня правило — объяснять даже тем, кто не поймет. Может быть, поймут потом. Помнишь Сашку Павлищева?

У с о л ь ц е в. Длинный такой, все смущался?

Д а ш а. Он не смущается, это у него со взрослыми такая тактика.

К двери Дашиной комнаты подошла  Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а.

Он — ферзь. Физические данные, разносторонняя одаренность, карманы от записок пухнут — всякие дуры в любви признаются. Ну вот, мы вышли вчера — я, Сашка Павлищев, еще там девчонки, и зашел разговор, кто уже написал, кто нет — в смысле доклад.

У с о л ь ц е в (взял тетрадку). Про мышей линии Це-Бе-А?

Д а ш а (кивнула). Ну, я говорю, я — уже. И одна там говорит: «Крошка Долли у нас, конечно, старается». А Сашка Павлищев так посмотрел на меня, он умеет, и говорит: «Крошке Долли иначе нельзя. Экстерьер у нее — рассчитывать на принца не приходится, родители начального ускорения задать не могут, вот она и роет землю носом».

Заглянула  Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а.

У с о л ь ц е в. Плохо дело.

Д а ш а. Хуже всего не это. Хуже всего, что я сказала речь. Я сказала: вот вы все такие уверенные в своем будущем, но никто не знает, что вас ждет завтра. И когда с вами случится то, что вас ждет, — вам не поможет ничто: ни начальное ускорение, ни ваши друзья, ни… Я много чего сказала. Теперь Сашка ходит по школе — вот так (прошла, хромая) и повторяет мою речь. А они — хохочут. Видишь, мне хуже, чем тебе. Но я же не сдаюсь.

Усольцев молчит.

Ах, папа, все чепуха — только бы не стать посмешищем. Если ты уйдешь в землекопы — это будет первый шаг… Таким людям, как ты, только начать расковываться… Я уже вижу тебя у нашего универсама, как ты собираешь на троих.

У с о л ь ц е в. Я не знаю людей, Дарья, которые были бы так убеждены в своей правоте, как ты.

Д а ш а. Я тебя люблю, папа, поэтому убеждена.

Вошла  Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Дарья, ты не брала мой лак? Польский, перламутровый?

Даша молчит.

Весь день сегодня что-нибудь ищу.

Д а ш а (спокойно). Ты прекрасно знаешь: я твоей косметикой не пользуюсь. Вообще не пользуюсь. И никогда в жизни не буду пользоваться. (Отцу.) Завтра встретимся. Тебе придется принять окончательное решение. Но учти: своего я не изменю.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (прислушивается). Мне кажется, Замышляев играет на гитаре… Акустика на лестнице. Посмотри.

У с о л ь ц е в (Даше). Будь! (Ушел.)

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Ты напрасно, Дарья, избрала меня своим главным врагом. Я гораздо слабее тебя. (Вышла.)

З а т е м н е н и е.

Лестничная площадка.

На подоконнике сидят двое: З а м ы ш л я е в  и  н е к т о  в нахлобученной шапке. Появился  У с о л ь ц е в.

З а м ы ш л я е в (шепотом). В отключке товарищ. (Кивнул на соседа.) Пришел, сел.

У с о л ь ц е в. Этот товарищ — друг моей туманной юности. И постоялец.

З а м ы ш л я е в (тихо). Гена… Так можно, я расскажу, как я тебя предал?

В а л е р и к (не открывая глаз). Ребята, пять минут нирваны. Меня — нет.

З а м ы ш л я е в. Гена, это важно.

Усольцев негромко посвистал, постоял, сел. Валерик — слева от него, Петя — справа.

(Подвигался, покашлял, достал из-за пазухи бутылку.) Пиво вот. Российское, светлое. Редко бывает…

У с о л ь ц е в. Думаешь, под пиво легче пойдет?

З а м ы ш л я е в (не поддаваясь на провокацию, достал аккуратный сверточек). Таранька. С позапрошлого лета, запас. Голова мазутом пахнет, а отстрижешь — и нормально. (Удовлетворенно понюхал.) Мерная, теперь таких не бывает. (Достал стаканчик.) Чекушки складные. Теперь таких в продаже нет. Все культурно.

У с о л ь ц е в. Ладно. Считай, купил меня. (Взял рыбешку.) Вкусная…

З а м ы ш л я е в (медленно). Значит, первое — в чем я виноват: насчет строгача я, конечно, знал, — что тебе впилили. Ты уехал, а в шестнадцать ноль-ноль вывесили приказ. Что было! Все наши у доски приказов собрались… Прямо хотели идти бить Можарова…

У с о л ь ц е в (ест). Не пошли?

З а м ы ш л я е в. Заказы как раз принесли в вестибюль — все туда. Сам понимаешь — в первую очередь материальное. Но самое главное, Гена, не это. В смысле — чем я виноват.

Усольцев взял еще рыбешку, разорвал с нетерпением голодного человека. Замышляев посмотрел на него.

Не подстегивай, Гена. Не гони. Прихожу я домой, стал собирать себя в командировку.

Наталья Борисовна подошла к входной двери.

Помылся, майку надел — звонишь ты. Только рубашку взял — звонит Можаров. Представляешь? Говорит: что-то не понравился тон твоего непосредственного. То есть тебя. Он тебе звонил? — спрашивает. В смысле: ты — мне. Ты, Гена, — не запутался?

Усольцев покачал головой.

Я говорю: звонил, позвал к себе. А-а, говорит, увольняться надумал. Иди, говорит, отговаривай. Я говорю: зачем я буду? Затем, говорит, что в твоих интересах. Мы, говорит, на его место — в смысле на твое — в один день человека не подыщем. Так что придется тебе — в смысле мне — за всех молотить. Уловил, Гена, ход мысли? (Взмок от объяснений, утерся платком.) Ну, я и пошел тебя уговаривать, чтоб не увольнялся. А про звонок Можарова не сказал. Это, Гена, и есть главная моя подлость.

У с о л ь ц е в. Отмыл душу?

З а м ы ш л я е в. Гена!..

У с о л ь ц е в. Полегчало? Америки ты мне не открыл. Я и тогда, в первый твой визит, видел, что ты хитришь. Ты, когда хитришь, нос ладонью мнешь — вот так. Учти на будущее…

З а м ы ш л я е в (энергично). Это, Гена, я только подоснову изложил… А теперь солнечная сторона: как я тебя спас. Сначала предал, а потом спас. (Торжественно.) Можешь спокойно возвращаться на работу, я все отрегулировал.

Где-то наверху хлопнула дверь; сердито топая, прошел белоусый старик с палкой.

З а м ы ш л я е в. Значит, слушай…

У с о л ь ц е в. Тараньки не хватит на твою поэму.

З а м ы ш л я е в. Стою я в очереди за билетом — настроение!.. Ну, подкорректировал немного в буфете. Думаю: раз Можаров мне звонил, значит, нервничает… Беру двушку… Поздно уже. Голос сонный, удивился. Я прямо в лоб: «Если Геннадия Николаевича уговорю остаться — не будете больше наш отряд зажимать? Чтоб — полный мир. Обещаете? Вся жизнь чтоб по новой?» Обещаю, говорит. Без иронии, это я ощутил. Видишь, Гена, постарался я для тебя. (Сознавая недостаточность аргументов.) На данный момент ты ему нужен — для выполнения объема работ.

У с о л ь ц е в. На данный момент я ему, Петя, очень нужен.

З а м ы ш л я е в (нарочито легко). А там что-нибудь повернется… Мы умрем, он умрет, мало ли… Шучу, конечно. А может, на повышение пойдет. Это реально. Поговаривают…

У с о л ь ц е в. А если мы не умрем и он не умрет. И на повышение не пойдет?

З а м ы ш л я е в. Зачем же худшее предполагать? (Потолку или даже небу.) Прямо не узнаю. Кусаешься, не идешь навстречу… Не тот человек.

В а л е р и к. Не тот человек. (Открыл глаза.) Правильно, Петя.

У с о л ь ц е в. Смотри-ка, ожил.

В а л е р и к. Ребята… Давайте за нас за всех. Которые уже не те.

З а м ы ш л я е в (заботливо). А вам не сверх? (Достал маленькую «Русской», третью чекушку.)

Валерик и Замышляев выпили. Усольцев задумчиво сосет рыбешку.

З а м ы ш л я е в (Валерику). Гена с работы уходит. С мясом рвет… Посоветуй ему. Ты же друг.

В а л е р и к (покачал головой). Геннадий Николаевич на меня осерчал… Думает, прикатил такой счастливчик… Не послушает.

Посмотрели друг на друга, потом оба — на молчащего Усольцева.

З а м ы ш л я е в (кивнул на Усольцева). Так и сломаться можно…

В а л е р и к. Вообще нельзя быть таким принципиальным… (Помолчал.) Понимаешь, Петя. Был я сейчас на бражке. Мальчики — девочки пятидесятых. Гена у нас за бога считался. А сегодня не пожелал пойти… А почему? Такие же ребята, как мы. Битые, клееные. И знаешь, Петя, славно было. Похвастались… Машина, дети, загранпоездки. Но хвастались-то как — интеллигентно: мол, есть достижения, но не это главное. Вспоминали. Про елочку — Генка знает, про Гусляра. Я, правда, ошибся, он не в Токио, Гусляр, он в Таиланде. Выпьем, Петя, за Таиланд.

Выпили за Таиланд.

Вот он, Гусляр, у нас — единственный, кто достиг высот. Ну и что? У каждого свои игрушки. Говорят, с сыном у него плохо… Пятнадцать лет, одареннейший парень… Учиться не желает. (Наконец, прямо Усольцеву, решив, что тот подготовлен.) Зря ты, Генка, не пошел. Все тебя вспоминали, жалели, что нет. (Потянулся к бутылке, она пуста.)

З а м ы ш л я е в (похлопал себя по левой стороне груди). У меня карман, как погреб.

Спрятал пустую, с шиком фокусника достал новую. Достал транзистор, поймал негромкую музыку.

В а л е р и к. Хозяйственный ты мужик, Петя. Нам такие нужны.

З а м ы ш л я е в (посмотрел на Усольцева). Бывает, конечно, — кризисные отрезки жизни. Вот у меня дядя был — умный человек. Изот Сергеевич. Из-от! Так он говорил — слышишь, Гена…

Усольцев откинулся назад, смотрит то на Петю, то на Валерика.

Покоришься беде — и беда тебе покорится. (Валерику.) Стоит принять на вооружение, правда?

В а л е р и к. Вот я, кто я? Проживатель жизни.

Опять к двери подошла Наталья Борисовна.

З а м ы ш л я е в (неуверенно). Прожигатель?

В а л е р и к. Про-жи-ватель. Прожигатели — те кутят, гусарят. А я — нет. Я ловлю кайф. Кайфец. Коллекции мои, друзья… Ничего. И от меня какая-то польза. Хотя, Генка, наверное, не признает…

З а м ы ш л я е в. А что — он прав. (Кивнул в сторону Валерика.) Я, вот, тоже. У отца семь классов, задвигал шибко… А я — техникум, должность инженера. И контролирую себя в этом деле. (Налил.) Если б еще брюхо не болело… Что, Генка, такие уж мы плохие?..

В а л е р и к. Знаете, ребята, давайте — за что? Гена? За наше поколение. Ведь мы с вами последние, так сказать, довоенные. Последние, кто помнит войну. По тем меркам мы все кто — практически счастливые люди.

З а м ы ш л я е в (трагически). Гена, за это надо!

Выпили трое. Еще раз возмущенно топая, прошел белоусый старик. Теперь — снизу вверх.

У с о л ь ц е в (весело). Петя. Хочешь — действительно останусь в нашем тресте? Зачем тебе новый начальник?

З а м ы ш л я е в. Смешно!

У с о л ь ц е в. Пойдем завтра к Можарову. Ты же был при том разговоре, когда он сказал: «Дальнюю Гавань — отложить». Пойдем. Напомним. Один человек — ничто, двое — нечто. Пойдем.

З а м ы ш л я е в. Вместе, значит?

У с о л ь ц е в. Вместе.

З а м ы ш л я е в. Так понимаешь, Гена… (Помял нос и, вспомнив примету, смутился еще больше.) Билет вот на руках… (Радостно.) Ехать надо!

У с о л ь ц е в. Сдадим билет.

З а м ы ш л я е в. Очередь опять выстаивать… (Мучаясь.) И вообще: шум пойдет… Мы ему, он нам… Разговоры эти, выяснения… Умереть легче!!

У с о л ь ц е в. Петя-Петенька-Петюня. Как я тебя все-таки хорошо знаю. (Взял бутылку.) Все, ребята. На посошок. И разбегаемся. (Выпил один. Посмотрел на печального Петю, печального Валерика.) Скорбящих без причин — в девятый круг ада! А ну, целуйтесь. (Стал с силой толкать друг к другу.) Целуйтесь, у вас же полное единство взглядов по всем обсуждавшимся проблемам.

В а л е р и к }

З а м ы ш л я е в } Кончай. Ты что?

Усольцев опять откинулся назад.

З а м ы ш л я е в (тихо). Безнадежно это, Гена. Не столь уж я боюсь, но безнадежно.

У с о л ь ц е в. Что?

З а м ы ш л я е в. Безнадежно.

У с о л ь ц е в (раздельно). Что — Петя?

З а м ы ш л я е в. Он тебя победит. (Выключил транзистор; еще тише.) Победит! Ты же с ним всерьез, с сердцем воюешь. Здоровье тратишь. А он, как в преферанс, ходы рассчитывает… Спокойненько. Он нас всех победит. Увольняйся. Все.

Молчат все трое.

(Взял гитару.) Сыграй, Гена. И я уеду в командировку. (На глазах у него слезы.)

У с о л ь ц е в. Нет, друзья. Соседи выйдут. На своей лестнице играть не буду. (Встал.)

Вышла  Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (натужно светски). Знакомая картина: три мужика и бутылка… Валерушка, для тебя все приготовлено.

В а л е р и к (поцеловал руку). Натальюшка, странноприимица… Ты — свет жизни… (Посмотрел на Наталью Борисовну и осекся.)

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Гена, можно тебя на пять минут?

У с о л ь ц е в. На пять минут? (Захохотал.) Р о в н о  на пять? Петя, подождешь меня  р о в н о  пять минут? (Замышляев не знает, как реагировать.) Р о в н о  через пять минут я выйду. Дойдем вместе до автобуса. (Быстро пошел.)

Петя — один. Встал, нетерпеливо заходил.

Комната.

У с о л ь ц е в  стоит. Вошла  Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а, подошла к столу, взяла листки исписанной бумаги.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Я хотела тебя спросить: как мы будем дальше?

У с о л ь ц е в. Можем сразу развестись, можем — через некоторое время. Лучше — через некоторое время: просто не хочется сейчас всей этой мути. (Листки в руке Натальи Борисовны не дают ему покоя.) Что это?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Письмо.

У с о л ь ц е в. От кого?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Мое письмо. К тебе.

У с о л ь ц е в. Дай.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (отвела руку с письмом). Устала до предела, вымоталась… Понял? Не жила своей жизнью — Севкиной, Дашкиной, твоей: готовки, уборки, сплошной быт… Тоже понял? Пошла к психотерапевту… Стыдно было, но пошла. Хотела понять, почему мне с тобой плохо… Этот человек, который у меня был… Я должна была доказать себе, что еще существую как женщина…

У с о л ь ц е в. Ну, пошел. Петя ждет.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. А я тебя не пущу… (Стала у двери.) Мне без тебя делать нечего. Вся жизнь теряет смысл. Все двадцать лет… Ты должен остаться.

У с о л ь ц е в. Логично. С тем мужиком не вышло… Ты ж не дура — знаешь статистику… Сколько в вашей бабконторе безмужних?.. Интересных, современных, интеллектуальных?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Это еще не самое подлое, что ты можешь сказать. (Разорвала письмо.) А помнишь, Гена… Все-таки какое-никакое оправдание у меня было…

У с о л ь ц е в. Помню. Пятьдесят седьмой годик!.. Обещали друг другу, что останемся свободными. Выше предрассудков. Будем современными… Физическая верность — так сказать, насилие над природой. Все помню. Все игры того времени. И как ты легко припорхнула ко мне, когда уехала мать, и как потом смущенно оправдывалась, что оказалась девушкой… А я прощал эту несовременность. Великодушно. Я давно уже не хочу играть в современность.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Я тоже не хочу играть в современность.

В Дашиной комнате зажглась настольная лампа. Даша села к секретеру.

Что ты так смотришь?

У с о л ь ц е в. У тебя какой-то не твой цвет волос…

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Я крашу. Давно. Стараюсь, конечно, чтоб был мой.

Усольцев не слушает, сел на тахту.

У с о л ь ц е в. Да, ты удачно выбрала момент…

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Я знаю, Гена, для тебя это — самое тяжелое. То, что как раз сейчас… Слишком много предательств. (Медленно подошла, села на тахту.)

Неуверенные гитарные звуки.

Не знаю, Гена, есть ли бог, но наказание — есть. Точно. Я в этом много раз убеждалась… (Помотала головой — как будто ей что-то мешает.) Все уже было кончено — встретились, чтобы разойтись… В скверике на Монастырской… И вдруг — Дашка.

Жизнь в доме все не замирает; свет в кухне — Валерик поставил чайник.

Гена, я хочу, чтобы ты понял одно. Что в действительности мне было хорошо только с тобою. И только с тобою я… (Заплакала.) А куда ты шел тогда? Не помнишь? (Быстро.) Я увидела тебя… Сначала ты зашел в горсад, где шахматисты… Постоял, посмотрел… Потом пошел по Игнатьевской, где фабрика и забор… Мне показалось, ты меня заметил.

У с о л ь ц е в. Не помню. А ты куда шла?

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Шла… Я, Гена, часто теперь хожу одна… (Взяла Усольцева за руку.) Странный у нас возраст, правда? Сорок с хвостиком, а такое ощущение, будто возвращается что-то от ранней молодости… Обидчивость какая-то, ждешь чего-то… А помнишь, как мы ездили в Еремеев Посад на пароходике?

Усольцев встал, отошел. В доме очень тихо.

У с о л ь ц е в (нетерпеливо). Знаешь, что самое смешное? Что я все знаю. И что ты скажешь. И как. И что за руку возьмешь… Все знаю… И все равно — люблю.

Наталья Борисовна молчит.

Мне кажется, Наташа, я здорово сдал. Сказали бы мне сейчас: ступи вон на ту половицу — и ты исчезнешь. С удовольствием! Вон на ту! (Пошел, глядя на ту половицу.)

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (вскочила). Гена!..

Усольцев стоит. Прислушивается к чему-то.

(Тихо.) Гена. Я прошу, ты ничего не воображай: кто он, что… Обычный человек, ни в чем особо не преуспел…

У с о л ь ц е в. Слишком большая роскошь для меня — гадать, рыжий он или в очках. (Прислушивается.)

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Нет. Не могу врать. Ты, конечно, понял, кто он? Не хочу, чтобы между нами еще что-то стояло…

Усольцев молчит.

Это был, конечно, он, Гена… Гусляров.

Молчат оба.

Прости. Мне не следовало это говорить…

У с о л ь ц е в (удовлетворенно: прислушивался не напрасно). Севка пришел.

З а т е м н е н и е.

Лестничная площадка.

На подоконнике кто-то спит внутри огромного тулупа. Появился  С е в а.

С е в а. Эй, мужик! Рай проспишь. Петр Васильевич? Еще раз приветствую. Отец здесь?

З а м ы ш л я е в (вскочил). Бежать надо… (В спешке.) Ты передай отцу… Петя поехал… Петя все учтет.

Вдруг одним движеньем сорвал с гитары мощный аккорд — и, наверное, струну — и загромыхал вниз.

Г о л о с  Г а л ю с и. Ой, Севка… Брошу я тебя, честное слово. Найду себе солиднячка — интеллигентного, пожилого — лет сорока… (Появилась.) С несложившейся личной жизнью и сложившейся общественной…

С е в а. Отец — здесь. (Пошел.)

Галюся за ним. Не зажигая света, остановились.

С е в а (неуверенно). Батя. Петя тебя не дождался… Сказал, что все учтет… (Тихо.) Почему они молчат?

Свет гаснет.

Темно. И вдруг с утренней петушиностью звонит будильник. Свет. Вошла  Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а  с чайником. Накрывает на стол. Слышится бодренькая мелодийка из передачи «С добрым утром».

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (обыденно весело). Гена, у тебя очень мало времени.

Вошел  У с о л ь ц е в, причесывает влажные волосы; насвистывая, достал бутылочку коньяка, добавил в чай.

У с о л ь ц е в (в ответ на взгляд Натальи Борисовны). От бронхита, исключительно.

У него аппендицит,

Малярия и бронхит.

Несмотря на кажущуюся бодрость, вид у обоих утомленный, яркий свет режет глаза.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Гена (слегка прикрывает глаза ладонью). Пока они все не появились… Я все-таки хочу понять, как мы дальше. Скажи.

Появился  С е в к а: полуодет, тащит свою спортивную сумку, из которой свисают джинсы.

С е в а. Всю ночь промаялся. Жар от моей супруги… Папа. Ты уезжаешь в Дальнюю Гавань?

У с о л ь ц е в. Так точно.

С е в а. Ты решил лететь самолетом? Папа. А как же… (Замолчал.)

Вошла  Д а ш а, стоит.

У с о л ь ц е в (Даше). Почему так рано?

Д а ш а (сухо). У меня много дел. Пойду в школу. Надо покормить мышей, без меня никто ведь не позаботится.

Вошла  Г а л ю с я. Она еще не вполне проснулась.

Насколько я понимаю, папа, ты забыл все те глупости, которые говорил вчера? Я тоже забыла. Я буду делать доклад. Все пойдет так, как будто вчерашнего дня не существовало. Правильно?

Заглянул  В а л е р и к.

В а л е р и к. Утро доброе. (Вид отчаянный: добьюсь или погибну.) Варю кофе. (Стоит, в руке у него папка.)

У с о л ь ц е в (не глядя). Все в сборе? Ладно, к черту. (Вышел.)

Все стоят молча. Все чем-то похоже на вчерашний вечер, когда Усольцев уходил к матери. Вошел Усольцев, как вчера, — на ходу надевая пальто.

Обойдусь без такси. Сейчас — на автобус, к матери, заберу чемодан и — в аэропорт. Если не отложат по техническим причинам — буду в Дальней Гавани раньше Пети.

Д а ш а (почти надменно). Первое. Ты правильно поступил, что едешь. Второе. Пиши мне до востребования. (Помолчала.) Еще одно. Вот они (кивнула в сторону матери, Севки — всего мира) считают, что рождены для счастья. Как нас учат в школе: «Мы рождены для счастья, как птицы — для полета». Я думаю, папа, это не так. Все гораздо проще. Мы рождены, чтобы работать, а потом умереть. Понимаешь? И когда это себе скажешь, сразу становится легче. (Помолчала.) Привет Пете. По-моему, он хитрый — ты с ним не дружи. (И в первый раз — улыбнулась.)

Усольцев быстро вышел. С одной стороны двери стоит угрюмый Севка. С другой — печальный Валерик.

У с о л ь ц е в (достал пачку денег, отдал Севке). Бери и — привет Москве.

Усольцев посмотрел на Валерика.

Дерьмо ты написал. Я тебя не обманывал. По-моему, ты и пристаней не видел. Приезжай к нам на Волгу летом… (Помолчал.) Ладно. Давай твое сочинение. Доделаю, что смогу, и вышлю. Вместе с отзывом. (Хлопнул Валерика по плечу.) Благодарность — в предисловии.

На лестничной площадке Наталья Борисовна и Усольцев остановились.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Гена. Происходит что-то чудовищное… Надо все отменить. Тебе надо уволиться, как ты хотел… Поискать что-то новое. Представь: опять те же лица, те же отношения. Разве что-нибудь изменилось за эту ночь?

У с о л ь ц е в. Нет, Наташа, отменять не станем. Зачем? И потом мне даже интересно понаблюдать, как все дальше будет. С Димой Можаровым, с Петей. Со всеми нами. Чем кончится. Такой эксперимент. На себе.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Со мной ты тоже проводишь эксперимент?

У с о л ь ц е в (негромко). А-а-а. Кричать буду. Хватит, Наташа. Для одной ночи достаточно. Что мы еще можем сказать друг другу?.. Мы обсуждали, мы спали, мы плакали… Если б ты знала, Наташа, с каким счастьем я думаю сейчас о самолете, о Дальней Гавани, о том, что будут какие-то незнакомые люди… Мне пора, Наташа.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Ну, что ж, Гена… Как говорится, счастливого пути.

З а т е м н е н и е.

Послышалась мелодия металлически четкая, как фраза часов с боем.

…Сева сидел на корточках, читал газету и слушал музыкальную шкатулку. Остальные стояли.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а (вошла). День еще не начался, а я уже усталая-усталая. (Стоит.)

Г а л ю с я (тихо). Вот странно. У меня сейчас такое чувство, как будто мы все должны начинать жизнь по-новой. Не только мы с Севкой, но все. Понимаете?

Д а ш а. Я вернусь очень поздно. (Ушла.)

В а л е р и к (вот теперь ему не по себе). Пора и мне… собственно, дел особых нет, но… Состыковались вчера с директором книжной лавки — продолжу отношения… Поброжу без цели — лучший кайф. А без кайфа, как говорится, нет лайфа…

Наталья Борисовна молчит.

Все просто, Наташа. Женился в третий раз. Нужны деньги, книга, должность… Все элементарно. (Ушел.)

Галюся постояла, тоже ушла.

С е в а (весело-яростно). Читала? (Хлопнул по газете.) Опять кинули ему премию. (Встал, смотрит на портрет.) Во всем везет человеку. И, судя по твоим рассказам, всегда везло! Даже у вас в бражке… Теперь я начинаю понимать — почему. У него есть, по-моему, такой эгоизм — здоровый, творческий. Когда ничто не важно. И никто. Важно только одно: то, что ты делаешь, цель. И если этого эгоизма в тебе нет, — пиши пропало. (Засмеялся.) Вот посмотришь — я еще восстановлю престиж фамилии Усольцевых. Слышишь, мама!

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Самое смешное в этой истории… У меня никогда, во всю мою жизнь, не было человека ближе и дороже, чем твой отец…

С е в а (тихо, почти растерянно). Не огорчайся, мама. Образуется. Он же остался на работе. Мне кажется, он останется с нами. Вот увидишь, мама…

Звонит телефон.

Н а т а л ь я  Б о р и с о в н а. Такси? (Вспомнила.) Придется снять заказ. Он уже уехал.

Слышны короткие гудки. Наконец, опустила трубку на рычаг.

Освещена вся обращенная к нам сторона распашонки.

Даша стоит с портфелем.

Галюся с глубоким интересом рассматривает «Кузьмича».

Валерик на кухне у плиты.

Музыкальная шкатулка все играет.

З а н а в е с.

1981

ВИНА

Пьеса в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Д м и т р и й  П а в л о в и ч  К о ш е л е в — начальник отдела, 55 лет.

А л ь б е р т  Ю р ь е в и ч  В а л д а й ц е в — главный специалист, 42 года.

А л е к с е й  Н и к о л а е в и ч  А н т и п и н — начальник экспедиции, 37 лет.

В е р а  В а с и л ь е в н а  С а в и ч — руководитель группы, 37 лет.

Г а л и н а  П е т р о в н а  К р у г л о в а  — инженер, 33 года.

Б о р и с  Р ы т о в — инженер-изыскатель, 33 года.

М и х а и л  М и х а й л о в и ч  Л а р у ш к и н — работающий пенсионер, 65 лет.

Л ю д а — техник, 22 года.

С е р г е й  А л е к с а н д р о в и ч  С а в и ч — директор института, 37 лет.

Т а т ь я н а  Я к о в л е в н а  П р о к о п ч у к — начальник СМУ, 45 лет.

Р у д о л ь ф  В а л е н т и н о в и ч  К р у г л о в — муж Галины Петровны, под 40.

Действие происходит в проектно-изыскательском институте в одном из крупных русских городов.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Темно. Неопределенный гул голосов, в который резко и властно врубается гневный бас Кошелева.

К о ш е л е в. Прекратить гудение! До конца рабочего дня еще десять минут. Успеете, выговоритесь за субботу-воскресенье.

Сцена освещается. Комплексный отдел связи, вернее, та его часть, которая нужна по действию. Несколько столов, шкаф — обычная учрежденческая обстановка, но с признаками некоторой праздничности: вымпелы, грамоты. Большой фотостенд с броской шапкой «Голубой меридиан». В углу телефонный коммутатор, на стене стенд с образцами кабелей. На столе у Кошелева — телефон и селектор.

Следует учесть, что действие будет происходить не только в отделе, но и в коридоре перед отделом, для чего можно использовать авансцену. Приметы коридора — дерматиновая банкетка и сатуратор.

К о ш е л е в  только что вошел в отдел. Обстановка уже не рабочая. А н т и п и н  говорит по телефону. В а л д а й ц е в  складывает портфель, Л ю д а  и  Л а р у ш к и н  стоят возле фотостенда, что-то подправляют, дописывают.

Замминистра за стеной, тем более. (Сел за стол, оглядел свою команду.) Значит, товарищи, для закрепления: защита нашего проекта «Голубой меридиан» имеет быть в понедельник, в десять ноль-ноль. На расширенном техсовете. При участии все того же замминистра, между прочим. И членов коллегии.

Л а р у ш к и н. Дмитрий, а какое у тебя впечатление — как там настроены в верхах?

К о ш е л е в. Положительно вроде.

В а л д а й ц е в. Был слух, нам кинут первую категорию?

К о ш е л е в. Не исключено.

Л ю д а. И научно-исследовательский сектор откроется? И меня туда возьмут?

К о ш е л е в. Все может быть, Шурупчик.

А н т и п и н. В общем, исполнение желаний на высшем уровне.

В а л д а й ц е в. По хатам!

А н т и п и н. По коням!

Из динамика селектора послышался сухой треск, затем раздался голос Татьяны Яковлевны Прокопчук.

Г о л о с  П р о к о п ч у к (напористый, решительный). Дмитрий Палыч, на месте ты?

К о ш е л е в. Что она там, по часам не понимает? (Нажал кнопку селектора.) Татьяна, а позже не могла? Без пяти минут уик-энд.

Г о л о с  П р о к о п ч у к. Дмитрий, в Тимохине плохо.

К о ш е л е в. Чем там плохо? Пива не завезли?

Г о л о с  П р о к о п ч у к. Взрыв там. Взрыв, расслышал?

К о ш е л е в. Погоди, погоди. Какой взрыв?

Г о л о с  П р о к о п ч у к. Строители подорвались. Они там кабель тянули, по вашему проекту. И налетели на газопровод высокого давления. Ну и — соответственно.

К о ш е л е в. Жертвы есть?

Г о л о с  П р о к о п ч у к. Не знаю. Звонили с трассы, слышно одно слово из трех, потом вообще связь пропала. Что-то они говорили о чертежах, вроде вы там напахали. Я сейчас подъеду, поговорим.

Все молчат.

Л а р у ш к и н. Если есть жертвы, дело подсудное.

Л ю д а (растеряна). Не понимаю, отчего взрыв? Пробили трубу, вырвался газ? Курили они там?

А н т и п и н. Не обязательно. Труба подземная, давление газа огромное, пятьдесят атмосфер. Теперь представь, что ее порвали, экскаватором тем же, железо о железо, искра… Все. Труба эта, здоровенная макаронина, метр двести в диаметре, ходит в траншее, как живая, только земля летит… А если еще ветер, такой огнище…

Звонок, возвещающий конец рабочего дня, но все остаются на месте.

Л а р у ш к и н. Конец рабочего дня.

В а л д а й ц е в. Начался уик-энд.

К о ш е л е в. Люда. Надо дать срочную в Тимохино. Пока наш телетайп не закрылся.

Л ю д а (взяла лист бумаги, ручку). Текст.

К о ш е л е в. «Немедленно сообщите подробности взрыва, что люди». Беги скорее.

Люда вышла.

Л а р у ш к и н (негромко). Дмитрий, народ бы надо отпустить. Сто с лишним человек отдел…

К о ш е л е в (старается говорить спокойно). Резон. (Громко.) Товарищи, кто причастен к тимохинскому объекту, останьтесь. Остальные — до свидания. Алексей Николаич и Альберт Юрьевич, вы, само собой, остаетесь.

Из скрытой от зрителей части отдела слышится шум задвигаемых стульев, голоса уходящих. Несколько человек — «причастные» — перешли в видимую часть отдела. Это  В е р а  В а с и л ь е в н а  С а в и ч,  Г а л и н а  П е т р о в н а  К р у г л о в а  и  Б о р и с  Р ы т о в.

У Рытова в руках ружье в чехле, он поставил его в угол.

К о ш е л е в. Рассаживайтесь.

Пауза. Сейчас все участники происходящего видны подробно, как в стоп-кадре: Кошелев, с виду простодушно-мужиковатый, легко переходящий от бурных начальнических взрывов к спокойствию, даже к нарочитой замедленности; Ларушкин с его немного старомодной интеллигентностью, всегда оживленный, благорасположенный к миру; небритый Рытов в сапогах и свитере, он устроился в углу; Валдайцев — он хмуро ироничен, спокоен; крупный, тяжеловатый Антипин не спеша прохаживается по комнате, он тоже спокоен, но по-другому, как будто еще не раскачался; две женщины, Галина Петровна и Вера Васильевна, сидят рядом; за бойкой кримпленовой модностью Галины Петровны чувствуется усталость и постоянная готовность к отпору, она все время теребит ручки тяжелой продуктовой сумки; Вера Васильевна породиста, уверена в себе, держится независимо.

Кто основные исполнители? (Пауза.) Учтите, я про Тимохино не помню и помнить не могу, у меня таких Тимохиных миллион с походом. Давайте. (Оглядел присутствующих.)

В а л д а й ц е в. По-моему, что-то очень древнее.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ну, я там была, например. На изысканиях. Мы с Михал Михалычем вместе ездили, помните, Михал Михалыч?

Л а р у ш к и н. Как же, как же. Объект с куриный носок, я думал, его уже построили давным-давно.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Наши чертежи потом еще сколько народу проверяло!.. И какая там может быть ошибка?

К о ш е л е в. Какая!.. Верочка, ты вот что, у тебя ножки длинные, беги скорее, может, в архиве еще кто-то есть. Возьми тимохинский проект.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Попытаюсь. (Быстро вышла.)

К о ш е л е в. Дипломатическая проблема: ставим сейчас Савича в известность или подождем?

Л а р у ш к и н. Ничего же не знаем. Вот посмотрим проект… А я сяду пока за коммутатор по старой памяти, попробую по служебкам дозвониться. (Садится за коммутатор, втыкает штекеры; негромко.) Валя, мне Тимохино. Очень нужно… Очень, понимаешь?.. Буду ждать…

Р ы т о в (встал, пошел к двери, с вызовом). Пойду-ка я к нашему уважаемому шефу товарищу С. А. Савичу. Потолкуем про Тимохино. У него же сейчас сплошь персоны. Они о Голубом меридиане, стройка века, тыры-пыры, а тут — такой подарочек. Представляете эффект?

К о ш е л е в. Опять набрался?

Р ы т о в. Тверезый. Сижу под березой. (Пауза.)

А н т и п и н. Борис. (Взял его за руку у локтя.)

Р ы т о в. Пусти. Пускай узнают. Что боитесь-то?

А н т и п и н. Сядь.

Р ы т о в. Пусти! (Резко рванулся.)

Антипин одним движением, но при этом как-то даже бережно, как это получается только у очень сильных людей, посадил его на стул.

А н т и п и н. Сядь! Бугай.

Л а р у ш к и н (оторвался от коммутатора). Боря, ты не трепыхайся особенно, ну понизили, ну и что? В твои годы еще успеешь, наживешь чины…

А н т и п и н (он все еще придерживает Рытова за плечи). Дыши глубже, Боря, пройдет…

К о ш е л е в. А почему в таком виде явился?

Р ы т о в. Я же с трассы прямо. Что, не знаете?

К о ш е л е в. Кстати, ружье сдавать надо. Положено.

Р ы т о в. Хозчасть закрыта.

Входит  В е р а  В а с и л ь е в н а, кладет томик проекта на стол Кошелева. Все склонились над проектом.

К о ш е л е в (листает томик). Ну, вот вам Тимохино. Мелколесье… Пашня. На чертеже газопровода вообще нет никакого. Не показано.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Я пропустить не могла.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Посмотрите на дату выпуска. Пять лет прошло. Тогда газопровода не было, теперь появился. Но мы же не могли предвидеть.

В а л д а й ц е в. За это время не только газопровод — атомную электростанцию могли воздвигнуть. Надо было строить вовремя. Галина невиноватая, и мы все ни при чем. (Отошел, взял портфель.)

К о ш е л е в (с силой захлопнул томик). Филькина грамота, бумага под селедку. Сколько раз говорилось — с Управлением газопроводов согласовывать.

Г а л и н а  П е т р о в н а (упавшим голосом). А там что — не согласовано?

А н т и п и н (взял проект, листает; все смотрят на него). Это худо. Они в Управлении знают, что у них в наметках. Иногда и на пять лет вперед. Предупредили бы, что будет газопровод.

К о ш е л е в (взял у Антипина проект). Восемь подписей в штампе. Будем разбираться.

Все отошли от стола Кошелева, расселись кто где. Вошла  Л ю д а, молча села в углу.

Р ы т о в. Давайте зачитывайте список обвиняемых. Я есть?

К о ш е л е в. Есть, не беспокойся.

Р ы т о в. А вы есть?

К о ш е л е в (сдержался). Пойдем снизу вверх. (Читает.) Проектировала Круглова. Проверил Ларушкин. Топограф Рытов.

Л а р у ш к и н (тихо, мягко). Дмитрий, не надо.

Кошелев смотрит на него подчеркнуто недоумевающе.

Мы ведь здесь люди не случайные. По десять лет друг друга знаем, а то и больше. Не будем устраивать следствие.

В а л д а й ц е в. Вот именно.

К о ш е л е в. Нет, вы, видно, еще не осознали, что произошло. (Медленно, вдалбливающе.) Вот здесь, в этом вот помещении, кто-то допустил производственный брак. Семеро проверяли — не заметили. А сегодня, может, погибли люди. У нас не то на совести, что не подписали, не учли, а чья-то жизнь… (Продолжает читать.) Руководитель группы — Савич, она. Начальник экспедиции — Антипин. Главспец — Валдайцев. Хотя твоей подписи нет, за тебя Антипин подмахнул. За себя и за тебя, добрая душа. (Обращаясь к Валдайцеву.) В командировке, что ли, был? Или в отпуске?

В а л д а й ц е в (усмехнулся). Вот уж чего не помню! (Достал трубочку, прочищает.) Может, на овощебазе, обеспечивал вас капустой. (Раскуривает.)

К о ш е л е в (продолжает). Начальник отдела — соответственно Кошелев. Главный инженер проекта — Савич, он. Вся капелла.

Тягостная пауза.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Дмитрий Павлович, я, как мы все, мало разбираюсь в уголовном кодексе. Но убеждена: в принципе, работающий человек имеет право на ошибку.

К о ш е л е в. Верочка, только не брякни это где-нибудь в другом месте. Ты — человек принципиальный, но прокуроры, они тоже принципиальные. И законы принципиальные. Права на ошибку не предусматривают.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Мы работаем. Честно работаем. Потому я так и говорю. И буду говорить. Всем, включая прокурора.

К о ш е л е в. Ты ему — эти слова красивые, а он тебе — конкретно: почему все-таки не согласовали с Управлением газопроводов? Что ты ответишь? Не торопись, подумай.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Что отвечу? Что я — подставное лицо. В чертежах нужна подпись руководителя камеральной группы. Руководитель камералки ушел на пенсию. А подпись — нужна. Задействовали мою. Хотя я — руководитель группы импортного оборудования, коего в Тимохине нет. Вы же знаете, я в подставных два года прокантовалась.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Начинается. Ну ясно, у всех будут оправдания.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Конечно, посмотреть могла. А вы, Дмитрий Павлович? Вас тоже спросят.

К о ш е л е в. А я отвечу, что чертежи — не смотрю. Вот так. Не смотрю. Начальник чертежей не смотрит. На это никакой жизни не хватит, не то что восьми часов. Мне бы план сделать. Работку добыть перспективную. Дисциплинку поставить. И супруг твой, Савич, то же самое ответит. У главного инженера проекта тоже забот выше головы. Тем более он тогда был уже на подходе к директорскому креслу.

Р ы т о в. Известно, начальника подпись — для красоты. Цветок на обоях.

К о ш е л е в (подчеркнуто не оглянулся на реплику). Михалыч, ты проверял.

Л а р у ш к и н. Неужели я подписал такое?

Кошелев подтверждающе похлопал ладонью по чертежу. Ларушкин подошел, посмотрел.

Действительно…

К о ш е л е в. Ты уже на пенсии был?..

Л а р у ш к и н. А как же, был на пенсии, и числился землекопом, и работал инженером — все, как сейчас. Как пропустил — понятия не имею. Может, забегался с какими-нибудь нагрузками общественными, фильм как раз начинал про Голубой… Только не думайте, не в порядке оправдания. Но вообще присоединяюсь к Верочке. Не будем умирать раньше смерти. Dum spiro, spero. Пока дышу, надеюсь. (Вернулся к коммутатору, включил штекеры.) Валюнчик, мы ждем, как там Тимохино?..

В а л д а й ц е в. А что, собственно, мы можем — на расстоянии энного количества километров от места события? По-моему, оптимальный вариант: кто-то остается ждать Прокопчук, остальные — по хатам. Женщин, во всяком случае, надо отпустить. Пока гастрономы не закрылись.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Вам хорошо острить, Альберт Юрьевич, вашей подписи нет.

А н т и п и н (как-то не по ситуации спокойно). Есть подпись, нет… Здесь восемь, в других чертежах — по двенадцати. Места не хватает — на полях расчеркиваемся. Чем больше народу, тем спокойнее. Один бы расписывался — хоть боялся бы…

К о ш е л е в. А сам-то почему расписался? Да еще за двоих.

А н т и п и н. Все потому же. Вижу, шесть предыдущих есть — и… (Жест рукой в воздухе.)

К о ш е л е в. Нет виноватых — так?

А н т и п и н (разозлился). Не так. Но по вашей бухгалтерии как получается? Одна вина, восемь подписей. На каждого вины — одна восьмая, на меня — две восьмых, четверть, стало быть. Ну и куда эта арифметика нас выведет?

В а л д а й ц е в. Арифметика довольно разумная.

К о ш е л е в (резко оборвал). Прекратите!.. Отвечают те, кто непосредственно вел проект. Исполнители. Так было и будет.

Р ы т о в. Солдатики унд сержантики.

К о ш е л е в. Галина, вот ты: и вела изыскания, и проектировала, и подписывала первая.

Г а л и н а  П е т р о в н а (ожесточенно). Дмитрий Павлович, я сто двадцать получаю, меньше, чем наша дворничиха. Мне что скажут — то я и нарисовала. А насчет газопроводов я интересовалась, но мне сказали: обойдется, тем более ехать тысячу километров, а тут сроки — давай, давай…

К о ш е л е в. Кто сказал? Конкретно.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Не помню. Всего не упомнишь. Пять лет прошло. Савич вроде… или даже вы… Не помню. Одно помню — что Эдика надо забрать из садика до семи. А то так обскандалят… (Схватила сумку, пошла к двери.) Вам кого сейчас нужно? Стрелочника. Нашли стрелочника, счастливы? Ну и все, и до свиданья. (Выскочила.)

К о ш е л е в. Вера, возверни-ка ее обратно.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Ох, не люблю бабского раздрызга! (Вышла.)

Л ю д а. Телеграмму в Тимохино я дала. Если вас еще интересует Тимохино.

К о ш е л е в. А что, по-твоему, нас интересует?

Л ю д а. По-моему, одно. Как бы скинуть ответственность. И остаться чистенькими.

К о ш е л е в (сдержался). Иди домой, Шурупчик. Ты — техник, зарплата у тебя маленькая, тебе максимум что предстоит — нам черные сухари носить. Иди домой.

Л ю д а. Домой не пойду, а, если мешаю, могу выйти в коридор. (Вышла.)

К о ш е л е в (увещевающим и одновременно почти извиняющимся тоном). Вы-то, мужики, надеюсь, понимаете, чего я хочу. Пятница, седьмой час, все свои — вот давайте и разберемся по-спокойному. Поднимем все факты. Чтобы быть во всеоружии, когда будем отвечать перед дядей с погонами…

А н т и п и н. Хитры.

К о ш е л е в. Хитрый Митрий, знаю.

А н т и п и н. Вы с чего начали — что начальники вне игры.

К о ш е л е в. А ты считаешь, мы с Савичем в игре?

А н т и п и н. Мы ведь еще не весь материал подняли. Еще есть один документ. У вас в этом ящике. (Показал.)

В а л д а й ц е в. Память у дяди Антипа. Позавидуешь.

А н т и п и н. Вот он. (Взял.) Этим протоколом мы разрешили применять тимохинские чертежи. Устаревшие чертежи пятилетней давности. (Положил на стол.)

В а л д а й ц е в (посмотрел протокол). Бумага сурьезная. Тут уж не скажешь — я директор, я начальник, у меня дела поважнее. Такая бяка.

К о ш е л е в. А я бяки не вижу. Протокол составили пять организаций: мы, строители, эксплуатация, заказчики, НИИ…

Р ы т о в. Надо было еще райпищеторг прихватить.

На его реплику по-прежнему демонстративно не реагируют.

К о ш е л е в. И делалось это не по нашей инициативе, а по просьбе строителей. Вот строители и виноваты.

А н т и п и н. Какая просьба строителей? А мы что — дошкольники? Первая наша вина — не согласовали с Управлением газопроводов, вторая — этот протокол.

К о ш е л е в. Рехнулся?

А н т и п и н. Я хочу, чтобы мы говорили не о строителях, а о себе. У строителей тоже есть оправдание, не сомневайтесь. Вот сейчас Татьяна придет — услышите.

К о ш е л е в. Ты, главное, не вмешивайся, тогда будет все в порядке. У меня есть что сказать Татьяне, ясно? Она баба справедливая, поймет.

В а л д а й ц е в (еще раз посмотрел протокол). И откуда взялся этот чертов газопровод? А как было обосновано лихо. Почему не строить по устаревшим чертежам — далекий север, глушь. Богом забытые места.

Р ы т о в. А бог взял и вспомнил. Он такой.

Слышно, как где-то наверху духовой оркестр заиграл медленный марш.

К о ш е л е в (ткнул пальцем в направлении потолка). Нас, что ли, отпевают?

В а л д а й ц е в. Ну уж, зачем так сразу? Толя Рабинович готовится к празднику. Со своими самодеятельными лабухами.

К о ш е л е в. Ау меня, знаете, такая четкая образовалась связь, по Павлову: духовой оркестр — похороны. С детства. До войны всегда с оркестром духовым хоронили. Шли по улице медленно так, торжественно. А в хвосте мы, мальчишки. Особенно геликон интересный: здоровая труба, вся кольцами, а в них — музыкантик маленький: бу-у, бу-у…

Марш звучит громче и вдруг обрывается. В отдел возвращаются  В е р а  В а с и л ь е в н а  и  Г а л и н а  П е т р о в н а. Галина Петровна плачет.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Галя, перестань, нельзя так. Сглотни и перестань.

Г а л и н а  П е т р о в н а. А ты прикажи — я перестану. Ты же руководитель группы. (Глубоко вздохнула.) У меня ресницы не текут?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Не текут. И давай по делу.

Вера Васильевна понижает голос, но Галина Петровна говорит нарочно громко, как говорят, когда хотят, чтобы все слышали. И все слышат. Но не знают, как вмешаться, да и неловко вмешиваться. А потому молчат и делают вид, что не слышат.

Г а л и н а  П е т р о в н а. А по делу — так я вспомнила. Все вспомнила. Как меня тогда выталкивали. Я вообще имела полное право не ехать. У меня Ленка больная, Эдику два годика. А тут как раз начался Меридиан, все светила, все ведущие заняты, никому неохота связываться с каким-то Тимохином, кто поедет — Круглова. Дали ценную помощь — пенсионера-песочника — и погнали.

Л а р у ш к и н (не выдержал). Галочка, это ты зря. Я еще не песочник.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ну, не знаю, вы только об одном мечтали, как бы скорей развязаться и удрать на трассу Голубенького. (Снова повернулась к Вере Васильевне, говорит словно бы только для нее, а на самом деле для всех.) У нас же все так. Попробуй подойди к кому-нибудь с вопросом. Валдайцев диссертацию пишет по тому же Голубому. Антипин вечно в командировке, опять же на этой трассе. Хитрый Митрий — ну, у того вообще голубая мания. Всем славы хочется.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Галя. Ты что-то хотела сказать. Что-то важное. Вот и скажи сейчас.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Что мне — больше всех надо? Главное, что обидно: суббота и воскресенье — все, пропали, сколько сделать надо было и хоть отдохнуть немножко — все, теперь прямо руки опускаются. Все равно, доказывай не доказывай, раз я исполнитель, я и есть самая виноватая.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Все мы виноваты.

Г а л и н а  П е т р о в н а (резко, зло). Все! Ты — жена директора, уж как-нибудь он тебя отстоит! А меня кто будет отстаивать, кому я нужна? (Выбежала.)

К о ш е л е в. Что она хотела сказать важное, Вера?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Откуда я знаю.

Перед входом в отдел показалась  Т а т ь я н а  Я к о в л е в н а  П р о к о п ч у к, крепко сбитая средних лет женщина с энергичными, подчеркнуто грубоватыми повадками. За нею бежит  Л ю д а.

П р о к о п ч у к (на ходу). Нет у меня никаких Гариков. Ни англичан, ни американцев нет. (Прошла в отдел. Люда за ней.) Здравствуйте, братцы.

Ее встречают со старательной непринужденностью, улыбками. Ларушкин целует ей руку.

Л ю д а. Гарик, молодой специалист…

П р о к о п ч у к. Слушайте, да у вас проходу нет от ревущих баб.

К о ш е л е в. Татьяна Яковлевна, а женская солидарность?

П р о к о п ч у к. Я — строитель. Ну что, девочка, что?

Л ю д а. Гарик, Островский…

П р о к о п ч у к. Игорь! А, ну Островский Игорь есть. Загорает твой Островский. В командировке.

Л ю д а. Загорает! Он же в Тимохине!

П р о к о п ч у к. Тихо, девочка. Сократись. Вот за кого я спокойна, так это за твоего Игоря. Он же не работяга на тракторе. Сидел где-нибудь в прорабской у печки, разбирался с нарядами. Иди умойся.

Л ю д а (сощурилась, вся натянулась). Если с Гариком что-то… Вам же тогда никакие снотворные не помогут. Никакие. (Вышла.)

Л а р у ш к и н. Таня, а ты уверена, что с ним… все нормально?

П р о к о п ч у к. Что значит — уверена? Думаю, нормально. (Постучала по столу.)

Пауза.

В а л д а й ц е в. То-то ее домой было не выгнать. Да, туго узел завязался, аж Людмилу прихватил.

П р о к о п ч у к (тряхнула головой, как будто прогоняя наваждение). Хватит. Думать, да гадать, да слезы лить. Кому от этого легче? (Подошла к столу.) Давайте разбираться. Это тимохинский проект? Прохлопали. Так я и думала. (Села, пренебрежительным жестом отодвинула том проекта.) Вот скажите для начала. За каким чертом производить макулатуру? Дефицит же бумаги в стране.

К о ш е л е в (спокойно, нарочито замедленно). Татьяна Яковлевна. Ты не шуми. Мы ведь тоже можем пошуметь — есть о чем.

П р о к о п ч у к. Давай шуми. Только впрямую. Без этих твоих фирменных… (Изобразила рукой нечто извивающееся.)

К о ш е л е в (взял протокол). Помнишь этот протокол? Насчет того чтобы строить по чертежам пятилетней давности?

П р о к о п ч у к (сдерживаясь, напряженно). Ну?

К о ш е л е в. Так вот с нас, с института, этот протокол всякую ответственность снимает.

Прокопчук повторила свой жест.

И не думаю. Простая логика. Раз уж ты согласилась работать по устарелым чертежам, будь добра, уточни их на месте. На месте. Что? Никогда не слышала такого термина?

В а л д а й ц е в (ткнул пальцем в протокол). Ваш вроде автограф? Насколько я знаю, одна у нас такая — Прокопчук Татьяна Яковлевна, знатный строитель, женщина — начальник СМУ.

Л а р у ш к и н (поддержал атаку с фланга). Устарелый чертеж — как прошлогодняя газета. Ты ж не будешь смотреть по ней прогноз погоды, например.

П р о к о п ч у к. Все отстрелялись? (Пауза.) Я кто? Строитель. Человек подневольный. Скажут копать — копаю, скажут паять — паяю. У нас, известно, чернуха. А вы — институт, фирма. Мозговой трест. Ваше дело — мыслить, наше — горбатиться.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Татьяна Яковлевна! Протокол протоколом, но уточнить-то коммуникации вы должны были? Мало ли какая подземка могла появиться за пять лет.

К о ш е л е в. Что теперь-то задумалась?

А н т и п и н (внешне он все так же спокоен). Я им передал список новых коммуникаций. В смысле — тех, которые появились после выпуска нашего проекта. Потому они и не уточнили, наверное.

П р о к о п ч у к. Молодец, Алеша. Я знала, что ты сам скажешь.

К о ш е л е в (вскинулся). Каких коммуникаций? Что значит — передал?

А н т и п и н. То и значит. Отпечатал на машинке, заделал свою подпись и передал.

К о ш е л е в (подчеркивая местоимение). Кто  в а с  уполномочил?

А н т и п и н (его задело это «вас», резко). Никто.

К о ш е л е в. Они трассу приняли? Приняли. И все. Точка. Больше никаких бумаг.

Л а р у ш к и н. Алексей Николаич, объяснись.

А н т и п и н. Бог ты мой, чего тут объяснять? Все элементарно. Год назад ездил туда сдавать трассу. Ехали на «газике». Смотрели направо-налево. Глаз все-таки наметан, изыскательский. Видишь, земля свежеразрытая, вмятины от гусениц — стало быть, что-то проложили, а тут столбик, надпись на нем, скажем, канализация. Читать-то умеешь. Ну вот, записал, что видел, и отдал Татьяне.

К о ш е л е в. Почему тогда газопровод не отметил?

А н т и п и н. Не увидел.

К о ш е л е в. Это говорит начальник экспедиции. (Сел.)

А н т и п и н. Была б у меня в кармане пара дней, я бы все разведал. Но у меня было времени ровно столько, чтобы проехать сто километров на «газике».

В а л д а й ц е в. Мудрец. Упростил задачу. Теперь к тебе все претензии. Ты хоть понял, что сотворил? Подвел черту. А есть такое святое правило: всегда отвечает самый последний.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Ошибаетесь, Альберт Юрьевич.

В а л д а й ц е в. В каком смысле?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Как правило, отвечает не самый последний, а самый порядочный.

Пауза. Все невольно посмотрели на Веру Васильевну.

П р о к о п ч у к. Вот теперь и понимайте, какое у нас положение. Мы Антипина знаем, мужик добротный. Если он выдал новые коммуникации, с какой стати делать то же самое по второму заходу?

К о ш е л е в. Вот ты зачем, значит, приехала. Чтобы все это изложить?

П р о к о п ч у к. Плохо обо мне думаешь, Дмитрий. (Вытащила сложенную бумажку.) Вот она, антипинская цидулька. Объективно она, конечно, против автора. А субъективно… Мы же понимаем — помочь хотел человек. Мы, строители, помощь ценим.

В е р а  В а с и л ь е в н а. А цените, так возьмите и разорвите.

П р о к о п ч у к. Верочка, вы вроде деловая женщина, а говорите что-то птичье. Мы вот как сорганизуем. Я этот документик у вас оставлю. Делайте с ним что хотите. Только при одном условии.

К о ш е л е в. Каком?

П р о к о п ч у к (берет протокол). Вот имеем протокол. Кто тут? (Смотрит, считает, загибая пальцы.) Пять авторитетных организаций. Пять! И все проголосовали единодушно: строить по устарелым. Вот и будем исходить из этого. И никаких таких разговоров, что, мол, Прокопчук должна была проверить-перепроверить. Все одинаково виноваты. Одинаково — ясно?

К о ш е л е в. Ну, нас понять можно. Мы исходили из государственных интересов. Деньги берегли. Чтобы не делать изыскания по-новой. Пусть лучше на детсады пойдут. А вот как строители согласились?

П р о к о п ч у к (опять сделала тот же волнообразный жест). Ну, Митя, ты историю забыл. Видно, придется напомнить. Что же вы думаете, мы себе злодеи? Конечно, нам и самим милее было бы строить по свеженьким. Только нам кабеля пять лет не давали, то французский посулят, то, понимаешь, австрийский, да вы же в курсе. Дали, наконец, в этом году, говорят — чтоб было готово ко вчерашнему дню. Вот мы и подписали. У заказчиков тоже сроки, у эксплуатации — план. Ну, ниишники — те что угодно подпишут, для них этот протокол — благое дело, графа «помощь производству». Так как в итоге — договорились?

А н т и п и н. Я не согласен. Список я писал, газопровода не заметил, о чем договариваться?

К о ш е л е в. Вообще не тем мы заняты. Играем в какую-то игру. Толком еще не знаем, что там произошло, а уже разводим дипломатию, парафируем договоры.

А н т и п и н. На мне много: и чертеж, и протокол, и коммуникации. Так что не стоит меня спасать.

П р о к о п ч у к (неожиданно очень покладисто). Добро. Не стоит — так не стоит. Только не думайте, что у меня одна дипломатия в голове. У меня в голове другое. Вы же их не знаете никого, тимохинских ребят, для вас это так — абстрактные человеко-единицы. А я все физиономии помню, все фотографии — тут. (Постучала себя по лбу.) Я же, когда к вам наладилась, как рассуждала: кому польза, если нам с дядей Антипом будет хуже? Ладно. Сделаем по-птичьи. (Разорвала бумагу Антипина, бросила в корзину, пошла к двери.) Все! Не было. Я сейчас к себе, у нас там тоже пять человек дежурят. Кто первый получит информацию, звонит.

Прокопчук вышла. Рытов, который все время стоял у двери, выскочил за ней.

Р ы т о в. Татьяна Яковлевна, скажи, есть жертвы? Только честно. Мне это вот так… Есть?

П р о к о п ч у к. Я ведь объяснила. Прервалась связь… Что с тобой, Борис?

Р ы т о в. Только бы обошлось без жертв… Я молчу всю дорогу. Но я такое знаю…

П р о к о п ч у к. Не думаю, что там слишком благополучно. Мои ребята без причины не подняли бы звона… (Пошла, Рытов за ней.)

В отделе.

Л а р у ш к и н. Не знаю, как всем, а мне не по себе. Обидели Татьяну. Она ведь не только за себя, она нам тоже хотела помочь.

К о ш е л е в. Считай — помогла.

А н т и п и н. Да что вы думаете — порвала Татьяна эту бумагу, так ее не было? Была. И я первый скажу, что была.

Встал, вышел. Вера Васильевна тоже встала, вышла следом. Секунду постояла молча. Потом непроизвольно потянулись друг к другу, обнялись.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Ты сегодня дома один?

А н т и п и н. Конечно, один.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Я приду к тебе. Не смотри так. Что сказать — моя забота.

А н т и п и н. Награда?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Запоздалая?

А н т и п и н. Нет.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Алексей, ты все делаешь не то. Защищаться надо, отбиваться.

А н т и п и н. А-а!.. Все, что там говорится, это расследование кошелевское — муть все это.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Нет, не муть. Это все невероятно важно. Все привыкнут, что ты — главный злодей, так дальше и пойдет. На всех уровнях. И общеинститутском, и юридическом, и каком угодно.

А н т и п и н. Не взбивай пену, Горохова. (Провел рукой по ее волосам.) Все идет почти нормально. (Усмехнулся.) С поправкой на не совсем обычную ситуацию.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Думаешь, все так спаяны, изыскательские узы, ходили вместе по трассе, ели из одного котелка, рисковали жизнью. Там проще. Риск мгновенный, физический. И никаких психологических оттенков. А здесь…

А н т и п и н. Я ведь специально грудь не подставляю. Хотя положение правда что дурацкое. Поскольку я главный злодей, должен помалкивать. И не могу сказать все, что действительно думаю.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Вот уж что никого не интересует!… Уж лучше молчи. (Пауза.) Говорить я буду.

А н т и п и н. Что ты будешь говорить?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Я ездила с тобой в Тимохино и делать из этого тайну не собираюсь.

А н т и п и н. Вера, есть очень простые вещи, которые очень трудно объяснить. Например, очень трудно объяснить, почему ты поехала в Тимохино. И поехала в одном «газике» со мной.

Появился  Р ы т о в. С вызовом посмотрел на Веру Васильевну и Антипина, подошел к сатуратору.

В е р а  В а с и л ь е в н а (громко). Странно, у меня такое ощущение, что вся история с Тимохином только начинается. А пойдем дальше — и столько посыплется…

А н т и п и н. Завязли в болоте третьего типа?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Твердого дна не обнаружено.

А н т и п и н. Для транспорта непроходимо.

Р ы т о в (налил в стакан воды, чокнулся с сатуратором). За здоровье дураков!

В е р а  В а с и л ь е в н а. Пойду за Савичем. Надо все-таки, чтобы он знал. (Ушла.)

Рытов медленно идет к Антипину, кажется, он вот-вот его ударит.

Р ы т о в. Рапорт на меня ты шлепнул?

А н т и п и н. Я.

Р ы т о в. Сволочь. Изыскатель на изыскателя. Вся жизнь — под откос. Ничего, тебе еще отольется, они на тебе напляшутся. Мог бы я тебя спасти, да не хочу.

А н т и п и н. Как же ты мог бы спасти меня, Боря?

Р ы т о в. Несущественно.

Антипин обошел Рытова, тоже налил воды из сатуратора, пьет. Рытов опять подошел к Антипину.

Пил я, правильно. Но я вкалывал. Как зверь. Скажи — нет?

А н т и п и н. Вкалывал, вкалывал.

Р ы т о в. Сорвал на мне злость. А еще слава, что самый спокойный начальник экспедиции.

А н т и п и н. Хватит, Борис.

Р ы т о в. Срываешься, Антипин. Только знаешь, на ком можно. Послушал ваши разговоры — мутит. Все фикция, все! Все ваши меридианы, фотостенды, кинофильмы. А правда одна — Тимохино.

А н т и п и н. Подожди, Борис, дойдет еще до общих проблем. Только сам тогда не молчи. А то я знаю, насколько твоего завода хватает.

Пошел по коридору. Рытов преградил ему дорогу.

Все, Борис. Дай пройти. (Ушел.)

Р ы т о в (вслед ему). Срываешься, Антипин. Срываешься. (Плюхнулся на банкетку.) И скучно, и грустно, и некому морду набить…

В отделе.

Л а р у ш к и н (включил электрический чайник, нарезал хлеб). Не брюхом страдать, как сказал Гомер.

К о ш е л е в. Нам-то что. Надо бы подумать, как вытащить Антипина. Свой мужик, треть жизни бок о бок… Бросила ему Татьяна круг, так он и тут…

В а л д а й ц е в (заваривает чай). Погодите, Михал Михалыч, заварочку соорудим, чтобы цивилизованно…

К о ш е л е в (вспылил). Альберт! Нельзя так. Уж больно ты ни к чему не причастный. Сосешь свою носогрейку. Ну, нет твоей подписи — так что? Ты — главспец.

В а л д а й ц е в (невозмутимо). Дмитрий Павлович, давайте немного спрямим. Мы с вами — руководство отдела. И отвечаем за работу отдела в целом. Вот если бы искали, кого повесить за работу отдела в целом, повесили бы нас с вами. Есть такое понятие — личная ответственность. Пока еще вроде не отменяли.

Л а р у ш к и н. Антипин — мой ученик. Все вы — мои ученики, я тут сорок лет. Я его как-нибудь знаю, человек с достоинствами. Хотя последнее время какой-то стал… не по делу агрессивный.

Вошел  Р ы т о в, оглядел всех, сел в свой угол.

К о ш е л е в. Не пойму, Михалыч. Раньше ты Антипина возносил… Чем он тебя?

Р ы т о в (захохотал). Чем! На днях пришел Михал Михалыч, стал свой фильм крутить, вдруг Антипин как рявкнет: дайте хоть пять минут спокойно поработать!

Л а р у ш к и н. Глупости, Борис. Я объективно.

В а л д а й ц е в. У него вообще такой стиль — смотрите, я какой, один работаю во всем Советском Союзе. Вот теперь пускай сам и выпутывается.

Вошел  А н т и п и н. Неловкая пауза.

К о ш е л е в. А Вера где?

А н т и п и н. Пошла за Савичем.

К о ш е л е в (недовольно покрутил головой). Все делается задом наперед. Пока мы варились в собственном соку — это одно. А Савич — директор. И на последних техсоветах ты с ним конфликтовал. По-крупному. Нам кучно надо держаться, Алексей. А тебя в сторону кидает.

Л а р у ш к и н. Савич, конечно, из нашего клана. Мой ученик. Но, знаете, пост обязывает.

К о ш е л е в. Главная прелесть — список твой, подарочек строителям. Как его Савичу объяснишь?

А н т и п и н. А никак.

К о ш е л е в. Ты что — гордишься им?

А н т и п и н. Какое горжусь. Просто если бы не этот список, считал бы себя последним подонком.

Л а р у ш к и н. Все. (Подвинул к себе стакан, отхлебнул.) Я старый человек, у меня диабет, мне надо поесть. Хочешь сам себя утопить — топи. Виноват ты, Антипин. По всем параметрам виноват. И хватит уговоров.

В а л д а й ц е в (взял стакан, тоже отхлебнул). Круглова — средний инженер, ее вина — недоработка. Антипин — специалист высокого класса. Его вина — превысил полномочия.

А н т и п и н. Дмитрий Павлович, вы тоже считаете, что я специалист высокого класса?

К о ш е л е в (взял стакан чая, поставил перед собой, но не пьет). Безусловно.

А н т и п и н. И тоже считаете, что я превысил полномочия?

К о ш е л е в. Не без того. Но если что, ты не беспокойся, характеристику мы тебе выдадим самую сверхположительную.

А н т и п и н. Вы умница, Дмитрий Палыч.

К о ш е л е в (посмотрел на Антипина с какой-то иронической задушевностью). Хочешь сказать — подлец?

Зазвонил коммутатор.

Л а р у ш к и н (бросается к нему, надевает наушники, втыкает штекеры). Давай, давай, Валенька. (Обернулся к остальным, быстрым шепотом.) Дают Тимохино. Вагончики строителей. (Пауза.) Техничка подошла. (Что-то тихо говорит в микрофон, слушает.) Ничего не знает. Говорит, ребята приехали в фургончике и сразу уехали. Пошла спросить, там у них Витька какой-то больной лежит.

В а л д а й ц е в. Ну, если бы что-то серьезное, она бы знала. Сарафанное радио.

Л а р у ш к и н. Сейчас, вернулась. (Слушает, потом снял наушники, отложил.) Говорит, и Витька с ними уехал. И двери, говорит, настежь.

Р ы т о в. Рано обрадовались.

Входят  В е р а  В а с и л ь е в н а  и  С а в и ч.

С а в и ч (спокойно, негромко). Вы меня извините, я буду говорить тихо — у меня какая-то дискомфортность в глотке. (Показывает на горло, обмотанное шарфом. Внимательно всех оглядел; интонация скорее вопросительная.) Я вижу, здесь уже период полураспада? Стихия неуправляемых эмоций? Ищете преступников? Кто главные — Круглова и Антипин?

К о ш е л е в. Слишком сильно сказано, Сергей Александрович. Как начальник отдела я должен был выяснить, кто есть кто.

С а в и ч (интонация стала жестокой, категоричной). А я как директор считаю — торопитесь. Тимохино — последний объект, который я вел на ролях главного инженера проекта. Я отвечаю за него наравне со всеми. Но пока не вижу оснований облачаться в траур. Предлагаю такой вариант поведения. Дожидаемся информации с трассы. Если что серьезное, вылетят Валдайцев и Антипин.

В а л д а й ц е в. Я в понедельник докладчик по Голубенькому.

А н т и п и н. В принципе я тоже.

С а в и ч. А кто свободен?

Р ы т о в. Круглова Галочка. Как пять лет назад. История повторяется.

К о ш е л е в. Да я сам полечу, тут уж не до Голубенького.

С а в и ч (резко). Людей найдем. Давайте не делать двух вещей. Расширять и обобщать. Мухи — в одну сторону, котлеты — в другую. От Голубенького нас никто не освобождал. То, что произошло в Тимохине, не имеет никакого отношения к работе института в целом и к техсовету в понедельник. Кстати, наши гости оценивают Голубой меридиан положительно. Обещают поддержать выдвижение группы участников на Госпремию.

Рытов присвистнул.

В е р а  В а с и л ь е в н а. У тебя совсем сел голос. Подогреть молока? У меня есть в холодильнике.

С а в и ч (отрицательно покачал головой). И еще одно, самое главное. То учреждение — назовем его «икс», — которое проектировало газопровод, также ведь должно было согласовать с нами. Думали вы об этом?

К о ш е л е в (хлопнул по столу). Факт! Алексей, Альберт, как же мы с вами не дотумкали! Полвины — с горба.

А н т и п и н. Действительно, этот икс в уравнение входит.

Л а р у ш к и н (расцвел). Ясно, как день. Лишь бы люди были целы, а грех-то наш — простительный.

В а л д а й ц е в (подошел к шкафу, отворил дверцу, покачивает ее, сосредоточенно что-то припоминая, медленно). По-моему, этот икс с нами согласовал… (Вдруг стал лихорадочно рыться в шкафу). Люда!.. Вечно где-то болтается…

Р ы т о в (с усмешкой). Рабочий день давно кончился, товарищ главспец. (Выглянул в коридор, окликнул: «Шурупчик!»)

Появилась  Л ю д а. Молча посмотрела на Валдайцева с отчужденно холодным выражением: «Что еще от меня надо?»

В а л д а й ц е в. Была такая папка — «Переписка с другими организациями»?

Люда по-прежнему молча подошла к шкафу, порылась, протягивает Валдайцеву папку. Валдайцев открыл папку, поискал, читает про себя. Пауза.

Л а р у ш к и н. Нашелся икс?

В а л д а й ц е в. Институт проектирования газопроводов.

С а в и ч. Значит, мы выдали им согласование?

В а л д а й ц е в (замороженно-спокойно). Значит.

Л а р у ш к и н. Альберт, да читай ты, бога ради!..

В а л д а й ц е в (читает). «В районе строительства газопровода наши линии связи в настоящий момент не проектируются. Дополнительно этот вопрос уточнить на месте».

С а в и ч. Все?

В а л д а й ц е в. Все.

К о ш е л е в. «Не проектируются». С ума сойти.

Р ы т о в. Сильно!

С а в и ч. Кто конкретно выдал согласование?

В а л д а й ц е в. Подпись моя.

С а в и ч. Ты понимаешь, что ты сделал? Ладно, забыл, что есть такой объект — Тимохино. Но мог же материалы поднять. Людей спросить.

К о ш е л е в (подошел, взял у Валдайцева папку). Подпись главспеца, вполне авторитетно. Шлепнули печать в канцелярии — и летите, голуби.

В а л д а й ц е в. Подождите. Была такая схема, на ней все наши линии связи показаны. Вот ею я и руководствовался. Куда она делась?

Л ю д а. За фотостендом.

В а л д а й ц е в (подошел к фотостенду, резко отодвинул: фотостенд повалился. За ним висит схема). Пожалуйста, никакого Тимохина нет. Видите: нет. Нет.

Л ю д а (с вызовом). Схему я чертила. Может, теперь я самая виноватая?

К о ш е л е в (мягко, спокойно). Ты, Шурупчик, ни в чем не виновата. Это же не рабочий материал. Рекламная картинка: вон, любуйтесь, сколько мы настроили, всю Россию перелопатили!..

Л ю д а. Я ее ко Дню связиста чертила!

К о ш е л е в. Правильно. Другое дело, если бы тебе все это было интересно хоть на грамм… Может, и Тимохино бы не забыла.

Л ю д а. А я и не притворяюсь, что мне интересно. Я не умственно отсталая, чтобы мне было интересно складывать папки и чертить чертежи. Через десять лет этим роботы будут заниматься. Человек рожден для творчества!

С а в и ч. Альберт Юрьевич, но тебе-то не девятнадцать, ты-то здесь — не только для творчества.

В а л д а й ц е в. Вспомнил сейчас. Приехала какая-то тетка с авоськами, в гостиницу ее никак не могли устроить. «Срочно, срочно, где я буду ночевать, дайте согласование!..» Исполнители все были в разгоне, пришлось мне…

Р ы т о в (подошел к столу, со стуком поставил бутылку водки). Лучшее лекарство. Средство от памяти.

К о ш е л е в. Еще раз выскажешься — прикончу.

Р ы т о в. Давай приканчивай.

Кошелев молча взял бутылку, сунул в стол.

В а л д а й ц е в (снова взял папку, смотрит). А из чего, собственно, такой кипеж? Если и ляп, то в рамках. «В настоящий момент не проектируются». В тот момент, когда эта дама приехала, действительно не проектировались. Далее: «Уточнить на месте». Почему они не уточнили?

В е р а  В а с и л ь е в н а (говорит очень тихо, но в неловкой тишине, наступившей после реплики Валдайцева, каждое слово отчетливо слышно). Согласование по принципу: «Что хотите, то берите, «да» и «нет» не говорите». Вы, наверное, хорошо играли в фанты, Альберт Юрьевич.

Валдайцев не ответил. Снова отчетливо слышен духовой оркестр, наигрывающий что-то плясово-веселенькое.

К о ш е л е в (посмотрел на часы). Семь ровно. Для нормальных людей — начало выходного.

А н т и п и н. Может, вывез русский бог, обошлось без жертв…

Л а р у ш к и н. Дождемся ответа на телеграмму. Будем надеяться.

Р ы т о в (до этого он все возился с ружьем: вынул из чехла, щелкал затвором). Еще надеетесь? Зря.

К о ш е л е в (не глядя на Рытова). Пьянь…

Р ы т о в (изо всех сил сжимая ружье). Ненавижу. И вас, гражданин начальник, и вас, гражданин директор.

С а в и ч. Придите в себя, Рытов.

Р ы т о в (кричит). «Вышку» вам, а не Госпремию. (Бросился за шкаф.)

А н т и п и н. Спятил. (Бросился за Рытовым, все остальные за ним.)

Сцена на секунду опустела.

Резкий хлопок выстрела.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В отделе.

Из-за шкафа появились  Л ю д а  и  Л а р у ш к и н.

Л а р у ш к и н (шепотом). Неврастеник. В сутолоке нажал на спуск… Вон какой кус штукатурки отбил.

Входят  Р ы т о в  и все остальные.

В руках у  С а в и ч а  ружье.

С а в и ч (сует ружье в чехол, ставит в шкаф). Надо все-таки думать, кому даете ружье. Алексей, твой кадр.

А н т и п и н. Они в тайге работают, им положено. Боря, это из-за рапорта?

Р ы т о в. Что? Вы что думаете, я в себя хотел? Из-за ваших чертежей поганых? Что я — плебей? Муху хотел снять с лампочки. Тулочку разрядить. Диалоги ваши обрыдли, ясно?

К о ш е л е в (включился на всю начальническую громкость). Поедешь в психушку! Мы за твои семейные драмы расплачиваться не обязаны! Садись излагай. (Подошел к Рытову).

Р ы т о в. Мне нечего излагать.

С а в и ч. Что с вами происходит? Вспомнили что-то? Связанное с тем же Тимохином?

Р ы т о в. Предположим.

С а в и ч (тоже подошел к Рытову). Что именно?

Р ы т о в. Один пейзажик. И до того муторно стало…

С а в и ч. Конкретно?

В е р а  В а с и л ь е в н а (не выдержала). Все, кончили допрос. (Подошла к Рытову.) Борис, идем домой.

Рытов покорно поднялся.

(У двери.) У тебя кто сейчас дома?

Р ы т о в. Мои бывшие.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Как — бывшие?

Р ы т о в. Бывшая теща и бывшая супруга. Подожди. Надо бы уточнить одну детальку. (Целует ей руку.) Спасибо, родная. Ты хотя больше не изыскатель, но все-таки наш человек. (Решительно подошел к столу Кошелева, сел в кресло.) Дмитрий Павлович! Помните, год назад вы посылали меня в Тимохино, на промеры реки?

К о ш е л е в (неопределенно). Может, и посылал, командировки я выписываю.

Р ы т о в. Еще сняли меня на неделю с Голубенького. Помните?

Кошелев молчит.

Я должен был слетать туда-обратно без заезда домой. А я заехал. На сутки. За что получил втык. Тоже не помните?

К о ш е л е в. Ты этих втыков столько получал… Дальше.

Р ы т о в. Дальше: когда я был в Тимохине, увидел: роют поперек нашей трассы траншею. Спросил экскаваторщика — для чего. Говорит — для газопровода. Дмитрий Павлович, у вас — никаких ассоциаций?

К о ш е л е в. Прямее.

Р ы т о в. А прямее — я вам рассказал про газопровод. Вы меня драите за самоволку, а я вам — про газопровод. Дескать, поручите кому-нибудь разобраться: показан он у нас, нет.

К о ш е л е в. Вот бы и разобрался сам.

Р ы т о в. Я ж небритый, не жравши, не пивши сидел, в робе, — вы говорите: поручу, хорошо.

К о ш е л е в. Знаешь, у меня привычка есть такая, тридцатилетней выучки: все записывать вот в этот поминальник. (Листнул веером свой настольный календарь.) Вон сколько написано. Не мог я забыть. Он бы (постучал по календарю) за меня вспомнил.

Р ы т о в (все в более быстром темпе). Вы итальянцев ждали, помните? Фирма Ванелли, поставщики по Голубенькому. Верочка их по лабораториям водила, а вы тут готовились, помните? Четыре матрехи у вас тут стояли, вот такие здоровые, — сувенирчики. Вы еще все в АХО названивали, чтоб обеспечили минеральную и сигареты. Вы ж балдеете все от этих иностранцев: именины сердца. (Пауза.) Вспомнили теперь?

К о ш е л е в. Ничего не помню, Борис. И помнить не могу.

Р ы т о в. Значит, я вру? Оговариваю? Знал я, что ты запрешься, хитрый Митрий. Знал. Эх, жаль, что, случаем, в тебя не попал…

В е р а  В а с и л ь е в н а. Дмитрий Павлович, вы действительно не помните?

К о ш е л е в. Нет. Понарошке.

Л а р у ш к и н. Дмитрий, съешь-ка. Уж очень ты накалился. (Протягивает ему что-то.) Спецтаблетки для начальства. От сердца, конечно.

К о ш е л е в. Ничего. Сердце не зад, на нем не сидеть.

Л а р у ш к и н. Мы с Дмитрием тридцать лет в одной упряжке. Правильно: и крутило, и хитрован, но чтобы заложить кого-то по-крупному — этого не было.

А н т и п и н. Я Рытова не тридцать лет знаю, поменьше, но врать он не станет, могу сказать точно.

В а л д а й ц е в (по-прежнему с иронией, но теперь эта ирония приобрела скорее оборонительный оттенок). Сергей Александрович, я в эн плюс первый раз призываю — закрыть прения. Иначе зароемся в такое… Краном не вытянешь.

С а в и ч. Не согласен. (Подошел к телефону, набрал номер.) Савич. Должен извиниться… Нет, не в очереди за джинсами. В комплексном отделе. Непредвиденное обстоятельство. С вами мой зам, он в курсе. (Повесил трубку.) Через десять минут я должен вернуться к нашим гостям и объяснить, что и почему. Отдел со сложившейся репутацией, лучший в институте, головной в министерстве, выдвигается на Госпремию — и такой сбой. После всех новых открытий в молчанку играть невозможно. Вот давайте выясним, как дошли до жизни такой.

Л а р у ш к и н. Нет же логики никакой, просто фантастическое невезение.

В а л д а й ц е в. Кирпич с крыши, говоря строго научно.

К о ш е л е в. Цепь нелепых случайностей. Даже не технических…

А н т и п и н. Какие случайности? (Встал, резко отодвинул стул.) Тут закономерность прет отовсюду. Начиная с проекта. (Взял проект.) Помните, тогда Голубой меридиан как раз разворачивался. Вот мы и выпихнули сырой материал. Высвободили время. (Положил проект, взял протокол.) Протокол. Решили работать по устаревшим чертежам — Голубенький наступал на пятки. И дальше в том же духе. Заложили мы Тимохино. В честь Голубого меридиана.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Не то слово, Алексей. Не надо так. Не заложили. Сил не хватило. Такую глыбину толкаем — естественно, замотались.

К о ш е л е в (явно с каким-то внутренним облегчением: слово найдено). Верочка права. Самая сверхобъективная причина — замот и перегруз.

Л а р у ш к и н (эхом). Замот и перегруз.

С а в и ч. По-русски — перегрузка. Для значительности, что ли, в мужском роде? Сколько у нас изыскателей по штатному?

К о ш е л е в. Сорок.

С а в и ч. А в натуре?

К о ш е л е в. Двадцать восемь. Кому охота мотаться по командировкам от крещения до креста, как говорится.

С а в и ч. Вот подготовьте цифры. И сколько изыскателей не хватает, и сколько объектов идет параллельно, и с машинным парком как — все. Вот сейчас же, не откладывая.

К о ш е л е в. Люда, книгу учета.

Л ю д а (сощурившись, глядит на Кошелева в упор). Я, считайте, уже уволилась. (Пошла к дверям, остановилась.) Меня Тимохино интересует, а не книга учета. Кинут вам круг, не беспокойтесь. Поскольку честь мундира и все такое. (Вышла.)

А н т и п и н. Я, наверное, не так сказал, сделикатничал. Раз вы все это вывели в замот. Какой замот? Прекрасно ведь знаем: правильное согласование выдать — полчаса. Чертеж проверить — пятнадцать минут. Быстрее, чем выкурить сигарету в коридоре. Просто нам наплевать было на все, кроме Голубого меридиана. Голубой меридиан — это престиж, о нем в газетах пишут. Да элементарное даже — денег больше: премии, аккорды, надбавки. Я ведь только и делал что тасовал экспедицию, чтобы всем Голубенького хватило, всем бы отломился кусочек. А Тимохины разные — это так, повседневщина. И сколько таких Тимохиных спустили абы спустить. Чего теперь удивляться этому взрыву. Это не случайность. И не замот. Это отсутствие интереса — иначе говоря, безразличие. На языке закона — халатность. В этом мы и виноваты.

Долгая пауза.

В а л д а й ц е в (нарочито отстраненно). Халатность — это уже статья. От года до пяти.

С а в и ч. Как мне с этим прикажешь идти к замминистра? Или, может, сам пойдешь?

Р ы т о в. Он еще одной десятой не сказал.

В е р а  В а с и л ь е в н а (тихо, устало). Перестань, Борис.

Л а р у ш к и н. Ну, Алексей, похоронил ты нас. И отходную спел. Легко тебе выговорилось — халатность. Я здесь сорок лет, с филиала начиналось, с подвальчика, а сейчас — институт, союзный; утром идешь: к нашему подъезду — сплошной поток. Что же — халтурщики все? Не весь же институт вешать. Пусть кто-то один ответит. Вот я. Что говорить — виноват. И чертеж я проверял, и на изыскания ездил. Вот давайте я и буду отвечать. Мне — что? Жизнь, считайте, позади. Жена умерла, сын взрослый, известно — своей семьей. А институту я за многое благодарен, есть что вспомнить. Вон у меня дома карта Союза висит, я точками отмечаю, где побывал: вся карта рябенькая.

В а л д а й ц е в. Так в козлы отпущения и я могу. Выдвинем кандидата в преступники и разойдемся.

С а в и ч. Михал Михалыч, у вас инфантильные представления о юстиции. Думаете, достаточно прийти и объявить: я виноват — и вопрос исчерпан? Игра в благородство — занятие богоугодное, но нерентабельное.

К о ш е л е в (подошел к Ларушкину, положил руку ему на плечо). Милый ты человек, Михалыч, интеллигент. Какой из тебя козел отпущения, ты по штатному расписанию землекоп второго разряда. (Повернулся к Рытову.) Вспомнил я, Борис. Говорил ты, было дело. Когда ты про матрешек начал, я вспомнил.

Р ы т о в. Правильно сделал, Дмитрий Павлович, что вспомнил. А то бы я за тебя беспокоился, как дорогу будешь переходить. На нашем проспекте движение интенсивное.

К о ш е л е в. Да не пужай ты меня божьим судом, я атеист. (Медленно вернулся к своему столу, сел, полистал календарь.) Не записал. Забыл. Ждал синьора Ванелли.

Пауза.

С а в и ч. А вы, Рытов, должны были напомнить еще и еще раз. Сто раз, если нужно.

Р ы т о в. Я же на трассе всю дорогу…

С а в и ч. Написать могли.

Р ы т о в. Хотел… А после злость взяла. Пускай начальство беспокоится. Они там в кабинетах кайф ловят, а я… (Пауза.) Я ведь сразу все вспомнил, как Татьяна позвонила. Сижу и думаю: я-то тогда из амбиции, а мужики тимохинские при чем? Я ж кого — их наказал. А-а… (Стукнул ладонью об угол стола.)

В е р а  В а с и л ь е в н а. Мы тут размышляем, что сказать дяде с погонами, что министру… Найдутся слова. А что сказать мужикам тем?.. Или просто себе?

К о ш е л е в. Ну, себе — все ясно. (Медленно, как будто просматривая каждое слово на свет.) Вот я сколько себя помню инженером — глухая каждодневщина. Лепишь и лепишь всю дорогу одно и то же. Мозги плесневеют. Считай, вся жизнь — сплошное Тимохино. А тут — такой подарок. Инженерный праздник. Да не только инженерный. На старости лет перешел в новое качество. Государственный деятель. Даю интервью. Иностранцев принимаю, в Италию с Верочкой оформляемся. Уж чего говорить — на Госпремию выдвинули, дать, само собой, не дадут, но — ощущение!.. У меня дружок есть, вместе кончали. На космос работает. У меня перед ним раньше был комплекс неполноценности: у него космос, а у меня что? Так, семечки. Теперь другое дело. У тебя проблема века, и у меня — проблема века. Поговорка есть такая: что нам хлеб, были бы пироги. Так вот. Голубой меридиан — пирог. За пирогом про хлеб и забыли.

Л а р у ш к и н. По этой логике, выходит, я сплоховал, потому что мне интереснее было фильм делать о Голубеньком, фотостенд и прочее? Такая, что ли, примитивная зависимость?

К о ш е л е в. А чего — примитивная. Интересно было бы Тимохино, не забыл бы про Управление газопроводов.

Л а р у ш к и н. Ну, что касается меня лично, тут, возможно, есть доля истины…

В а л д а й ц е в. Пошло-поехало. Любимый национальный вид спорта: чуть что — бух на колени и каяться. Дружным хором.

К о ш е л е в. Тебе тоже есть в чем каяться.

В а л д а й ц е в. Есть. Но в отличие от вас заниматься самоанализом не собираюсь. Вспоминать, чем в тот момент голова была занята. Двойкой сына или тем, как поднять работу отдела.

К о ш е л е в. Известно, чем твоя голова занята. Гонишь свою диссертацию, чтобы успеть, пока Голубенький не кончился: актуальная тема, пройдет как намыленная. (Пауза.) Разумеется, Сергей Александрович, все, что сейчас говорится, — это сугубо для себя. Для служебного пользования — д. с. п. Думаю, и Алексей Николаевич это понимает.

С а в и ч (подчеркнуто спокоен). А я не собираюсь подписывать секретных соглашений. Для прокурора — одно, для души — другое. Стратегических ошибок мы не совершали. Что Голубому меридиану больше внимания — естественно, что интереса к нему больше — тоже естественно.

Р ы т о в (словно только этой реплики и ждал). А что изыскателей без отпусков годами на Голубом меридиане держали — тоже естественно? Для вас всех этот самый Голубой, может, и пирог, а для нас… На праздники — святое дело! — и то не отпускали. Запьешь. И кому она нужна, эта гонка? Опять то же самое получится: пока будут строить — чертежи устареют, всю дорогу одно и то же…

Л а р у ш к и н. Голубенький за год поднимут, ударная стройка.

Р ы т о в. Из тех ударных, что ударяют по неударным!.. Ее бы по частям, спокойненько, — так нет. Целиком сдадим, масштабы! Показуха одна, а не масштабы. Вот о чем замминистру надо говорить, а вы…

С а в и ч. Стоп! (Обернулся к Антипину.) Тебе спасибо. Ты открыл шлюзы. А если в понедельник такой вот Рытов вылезет на трибуну? Ты мастер создавать проблемы. Что-нибудь не так — и все, вселенная рушится. (Встал.) Трус ты. Струсил и разводишь философию.

А н т и п и н (встал). Учти, пол — он жесткий. Савич. Для тебя тоже.

Л а р у ш к и н (вскочил, встал между ними). Алеша, Сережа… Чистая же петушня…

А н т и п и н. Правильно, струсил. (Ходит по комнате.) Все дело в том, что мы плохо работаем. Уж если называть вещи своими именами. Вот эта наша ошибка, что она — исключение? Да нет, ординарная ошибка, только последствия сверхординарные. Потому о ней и говорим. Что, других ошибок не было? Были, только тихие, без крови — в прямом смысле. Да вот, пожалуйста. (Снял со стенда образец кабеля — толстый жгут в черной оплетке.) Неделю назад обнаружилось — зевнули в спецификации десять километров кабеля, вот этого самого, ну и что? А ничего, сошло с рук. Договорились с заказчиками, сняли с другого объекта. И порядок, тишь да гладь. И сколько таких ошибок? Бескровных. И не в том дело: интересно — неинтересно. (Машинально накручивает на руку толстый, трудно гнущийся кабель; это физическое усилие забирает избыток запала, позволяя ему говорить относительно спокойно.) Пусть человеку неинтересно, но если он знает, что с него спросится, он и неинтересное будет делать, и каждодневщину. Суть в безответственности. В том, что у нас в институте по-настоящему не спрашивают, — и не могут спросить, весь психологический климат такой, снизу доверху. Вон известный протокол — двести подписей. Протокол коллективной безответственности. Или те же чертежи, десять подписей. Иван кивает на Петра. Да хоть то, что Рытов говорил. Отбросьте эмоциональные издержки — ведь по делу. Выпекаем чертежи впрок, знаем, что устареют. И делаем вид, что нас это не касается. Это ведь тоже безответственность. (Пауза.) Я иногда думаю: вот выбил ты, Сергей, этот самый Голубой меридиан пять лет назад, откололось нам инженерное счастье, — почему же так все идет? А наверное, вот почему. Потому что мы восприняли это инженерное счастье не как обязанность хорошо работать, повысить качество, а как возможность получить под него разные блага. И получали. Новое здание, сверхсовременные лаборатории, в том числе АСУ, ЭВМ и прочее. А выход от них… В сущности, последние годы мы рассчитывали на что? На чудо: вывезет кривая, обойдется. Не обошлось. (Стянул с руки кабельный «браслет», бросил на стол.) Испортил образец.

Р ы т о в. И свою карьеру.

С а в и ч (взял Антипина за локоть, отвел в сторону). Ты представляешь, какой ты костер разводишь? Я говорю не о технике. Подумай о человеческой стороне.

А н т и п и н (на пределе самоконтроля). Когда мы гоняли людей в ненужные командировки, заставляли делать липу, когда добросовестные с ума сходили, а бездельники процветали — где тогда была человеческая сторона? (Отошел, всем.) Ни от одного слова не отказываюсь. Надо будет — еще добавлю.

С а в и ч (он тоже на пределе). Вас понял. Хочешь свалить свои конкретные ошибки на институт. Я намеренно не ставил вопроса «кто виноват?». Но если уж говорить о халатности… Частный диалог Кошелев — Рытов вряд ли в счет. Согласование Альберта хотя бы ловко сформулировано. А вот ты? Если ты так хорошо все понимаешь, почему подписал этот протокол? (Пауза.) Чертеж? (Пауза.) И разве не верх халатности — не заметить газопровод на трассе?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Газопровод нельзя было заметить.

С а в и ч. Почему?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Потому что он мог идти только по пашне, на пашне не разглядишь.

Р ы т о в. Точно, по пашне вели траншею.

Пауза.

В е р а  В а с и л ь е в н а (ее слова — ответ на взгляд Савича). Я там была вместе с Антипиным.

Л а р у ш к и н (с вымученной непринужденностью). Альберт, Дмитрий!.. Выйдем, я вам тут расскажу… Боря!

С а в и ч. Что вы им расскажете — анекдот не для дам? Прекратите этот политес, мы не собираемся решать задачу с треугольником. (Вере.) К чему это сообщение? Что оно меняет?

А н т и п и н. Сергей, мы не на суде.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Я это и на суде скажу.

С а в и ч (после паузы, другим тоном). Вера, Димку пора бы забрать от бабушки. Ты обещала до девяти. Твое присутствие здесь не обязательно.

В е р а  В а с и л ь е в н а. И мнение тоже не обязательно?

С а в и ч. Ну, надо полагать, оно совпадает с мнением товарища Антипина?

А н т и п и н. Что тут предосудительного?

С а в и ч. Ничего.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Я тоже считаю, случилось то, что должно было случиться. Я от нашего процветания не меньше других имела. Группа импортного оборудования, выписываю данные из цветных проспектов, балуюсь иностранными языками. Легче, чем шлепать по трассе под дождичком…

С а в и ч (как будто вполне спокойно). Ясно, не развивай. (Пауза.) Ну что, будем считать, состоялся полезный обмен мнениями. По крайней мере, я для себя уяснил: спасать вас не буду. (Пошел к двери.)

К о ш е л е в. Да не спасай. Что ты думаешь — такие мы нервные? Будем живы — не помрем, они там были бы живы.

С а в и ч (остановился у двери). Одного не понимаю, Алексей. Почему ты мне раньше ничего не говорил? В любом варианте — хоть всенародно, хоть келейно.

А н т и п и н. С ходу не объяснишь…

С а в и ч. На последних техсоветах ты взрывался по любому поводу. Но поводы были частные.

Пауза.

А н т и п и н. Накопилось — и взрывался. Хотя один раз я тебе говорил. (Усмехнулся.) Помнишь, шли вечером домой…

С а в и ч. Помню. Ну, знаешь, ты бы еще в ресторане, за коньяком…

А н т и п и н. Я не говорил… по неуважительной причине. Ждал… (Объяснять все это ему неприятно, но вроде надо.) Когда назначат главным инженером института. Такой элементарный расчет: все будет в моих руках, тогда и поверну. А что меня собираются назначить, — ты сам об этом говорил.

С а в и ч. Уж коли рассчитывал на главного, тем более обязан был сказать.

К о ш е л е в. Сергей Александрович, так ведь все знали, что институт катится на ободах. Конечно, не вычислили так, как Алексей, но замечать-то все замечали.

С а в и ч (он понимает, что лучшая тактика сейчас — ирония). Новый поворот детектива? Все знали — и все молчали.

В а л д а й ц е в (мрачно, как будто в сторону). Почему — молчали? Говорили. Кулуарно, как водится.

Р ы т о в. Я так вот не кулуарно!

Л а р у ш к и н. Про себя могу четко: отдельные явления воспринимал критически, но чтобы в целом…

К о ш е л е в. И в целом тоже, Михалыч. Вот помнишь — раз у нас сегодня вечер воспоминаний, — мы говорили, что наш институт стал похож на сверхзвуковой лайнер, только вместо мотора — керосиновый движок. Знали, Сережа. Так или иначе — все знали.

В а л д а й ц е в. Знали, не знали — какая разница. (Встал.) Надоела эта вибрация вхолостую. Я пошел. И вам советую. Не бойтесь, срока не дадут. Все наши вины — во (показал ладонью) на ребре: так — вина, а так — беда. Что, сами строители не виноваты? Виноваты. А заказчик, а эксплуатация?.. А где пятьдесят виноватых, там виноватого не найти. Там несчастный случай. Так оно и будет, если мы сами себе не испортим. Дамскими разговорами. Будьте здоровы, спите без снов.

С а в и ч (резко). Договорились ждать.

Валдайцев махнул рукой, вышел.

К о ш е л е в. Храбрый у нас Альберт. Я бы дома от одних мыслей рехнулся, а здесь все-таки родные стены, здоровый коллектив.

С а в и ч. Пойду доложу о ситуации. Пускай думают. Вера, на два слова.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Пожалуйста.

Они вдвоем вышли в коридор.

С а в и ч (подчеркнуто сухо). Я не собираюсь тебя расспрашивать, зачем ты ездила в Тимохино и что у вас там было.

В е р а  В а с и л ь е в н а (с вызовом — ей хочется прямого объяснения). Можешь спросить.

С а в и ч. Ты знаешь, для меня физическая верность — не самое главное.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Что тебя тогда интересует?

С а в и ч. Зачем ты выдала это публичное покаяние? Это что — искренне?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Вполне.

С а в и ч. Нет, это не искренне!.. Это потому, что ты защищала Антипина. Был бы на его месте кто-то другой…

В е р а  В а с и л ь е в н а. Чего ты хочешь добиться, Сергей?

С а в и ч. Я прекрасно знаю ваши отношения. Все четырнадцать лет. Но ты сама говорила: просто взаимное тяготение, легкая хроническая болезнь — вроде аллергического насморка.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Видишь — обострилось.

С а в и ч. Почему вдруг сейчас?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Потому что я ему сочувствую.

С а в и ч. Не понимаю.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Очень просто. Такой подарок — пятнадцатилетняя верность. Не часто бывает. И работает как вол. Не дипломатничает, не хитрит. Честно несет свой крест. И не сбегает в местные командировки, когда надо подписывать чертежи. У нас знаешь какие есть мастера по этой части…

С а в и ч (вдруг сорвался). Вы были близки?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Тебе же безразлична физическая верность.

С а в и ч. Да или нет?

В е р а  В а с и л ь е в н а. К сожалению, нет.

С а в и ч (сразу спокойнее). Что ты не врешь, я знаю. Но ты меня заложила морально.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Я сказала что думаю.

Пауза.

С а в и ч. Мне ты не сочувствуешь? Я тоже работаю как вол. Больной сюда хожу. Наш дом — филиал института, сама же говоришь.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Не надо, Сергей. Я ведь очень многое знаю.

С а в и ч. Что ты знаешь?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Наш дом — филиал института? Правильно. Кого куда передвинуть, кого съесть, кому позвонить…

С а в и ч. Ты думаешь, это удовольствие? Это работа. Черная. Когда руководишь, приходится и в дерьме копаться. Я ведь хотел, чтобы все было хорошо. И дома, и на работе. И были у нас хорошие дни и годы. И будут еще. Пойми, будут. И Димка мужик ничего.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Я сейчас поеду за Димкой. И останусь у мамы. Только, пожалуйста, не спрашивай, чего ты мне не дал и что не сделал для меня. Ты дал мне все и сделал для меня все.

С а в и ч (вполне овладел собой). Ничего у вас не выйдет. Кто пятнадцать лет не решался, тот за два часа не решится. Сейчас тебя ситуация толкает. Не делай глупостей, Горохова. (Ушел.)

Пауза. Вышел  А н т и п и н.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Я поехала за Димкой. Ни пуха…

А н т и п и н. Ни пуха…

Вера Васильевна ушла. Антипин сел на банкетку, задумался.

В отделе.

К о ш е л е в (негромко, Ларушкину). Что, старче, плохо?

Л а р у ш к и н. Да. Невесело, Митя.

К о ш е л е в. Устал. Подойдет пенсия — в тот же день слиняю.

Л а р у ш к и н. Это тебе сейчас кажется. Вот выйдешь из института с юбилейной вазой в объятиях… А что дальше? Белое безмолвие.

К о ш е л е в (хлопнул по стулу). Надоело вертеться волчком на этом троне. (Громко, чтобы и Рытов слышал.) Вон сидит, набычился (мотнул головой в сторону Рытова), думает: хитрый Митрий, большой начальник. Потому что он у меня отпрашивается на час раньше уйти. Они ко мне идут отпрашиваться, мучаются, я на них смотрю, мучаюсь… А мне еще перед Савичем стоять. Занятие не для слабонервных…

Л а р у ш к и н. Сережа — жесткий человек. А все-таки он дал нам Голубой меридиан — лучшие годы жизни.

К о ш е л е в (усмехнулся). Какой же русский не любит быстрой езды.

По коридору бежит  Л ю д а  с листком в руке.

Л ю д а. Телеграмма. (Входит в отдел.)

Антипин за ней.

Из Тимохина. «Наш представитель вылетел зпт все сообщит тчк». Я звонила в аэропорт, если прямым самолетом — будет с минуты на минуту, если через Вологду — в двадцать один десять.

И тут же входит  ч е л о в е к; молча всех оглядывает; ему отвечают растерянными и вопросительными — по ситуации — взглядами.

В н о в ь  п р и ш е д ш и й. Здравствуйте. Ну, кому первому морду бить?

Пауза.

К о ш е л е в (с дружеской обстоятельностью). Если по старшинству, то мне, я начальник, а если по принципу «сила на силу», то вот, пожалуйста, товарищ Антипин Алексей Николаевич. «Газик» за передок поднимает, пятаки гнет.

К р у г л о в (оглядев Кошелева, Антипина, сдержался). Не делайте из меня дурака. (Подвинул стул, сел.) Я муж Кругловой Галины Петровны. Давайте определим позиции. Я по профессии юрист, не знаю, известно вам это или нет. Хочу вас сразу предупредить. Не надейтесь, что удастся переложить вину на Галину Петровну. Типичнейшая история. По вине руководства допущен технический брак, грозит наказание. Что тут делать? Известно что — найти самого безответного. На стройке — прораба, здесь — рядового инженера. Стандартный ход, вы на него надежды не возлагайте.

К о ш е л е в. Простите, вы не в курсе. Виновата не только Галина Петровна. Так что можете быть спокойны.

К р у г л о в. Не могу. Слишком хорошо знаю, как это выглядит на практике. Сейчас вы говорите одно, благородничаете, а потом… Короче, хочу дать совет. Ни на кого не валите. И не пытайтесь переложить вину на Млечный Путь и общие недочеты производства: это всегда производит скверное впечатление.

К о ш е л е в. Слышал, Алексей Николаевич?

Входит  Г а л и н а  П е т р о в н а, ни на кого не глядит, подходит к столу Кошелева, кладет какую-то бумагу.

(Берет листок, читает.) «Прошу уволить меня по собственному желанию, так как я не соответствую занимаемой должности».

К р у г л о в (вскинулся). Галина, это же абракадабра!.. Когда успела?

Г а л и н а  П е т р о в н а. А что, я ведь действительно не соответствую. В командировки ездить не могу, уровня не повышаю, времени ни минуточки свободного, только бы текучку разгрести. Я вот брала домой книжку, тут вышла, «Новейшие методы строительства», два месяца продержала, из библиотеки уже напоминают, и ничего не успеть…

К р у г л о в. Галя!

Г а л и н а  П е т р о в н а. Пускай знают. Тут социологи приезжали, раздавали анкеты, помните? Еще графа была — каким себя считаете специалистом, какой квалификации? Так вот, я подчеркнула «высокой». На всякий случай, а вдруг узнают по почерку. А на самом деле я — низкой.

К о ш е л е в (пишет что-то на заявлении Галины Петровны). Все написали «высокой», мне их главный потом плакался. (Читает.) «В допущенных по тимохинскому объекту ошибках виновато прежде всего руководство комплексного отдела. Подпись — начальник отдела Кошелев». (Протягивает ей бумагу.)

К р у г л о в а (не берет). Вы что думаете, я только о своей шкуре думаю? Представить себе ничего не могу? Совсем технарка, ни мужик, ни баба? Как подумаю, вот я в чертеже этом что-то не то — а теперь там женщина какая-нибудь, может, осталась одна. И с детьми… Все равно уйду. Пойду вон мороженым торговать. Хоть какая-то польза, детям радость.

К р у г л о в. Разрешите? (Берет заявление, аккуратно складывает, кладет в карман.)

Входит  С а в и ч. Удивленно посмотрел на Круглова.

К р у г л о в а. Мой супруг…

С а в и ч (мрачно, рассеянно). Проводил. Изложил факты, разумеется, без эмоциональной окраски. Велено позвонить в гостиницу, как только что-то выяснится. Хоть ночью.

Строевым шагом в отдел входит  В а л д а й ц е в.

В а л д а й ц е в (отдал честь). Р-разрешите явиться. (Он явно навеселе.)

К о ш е л е в. К пустой голове руку не прикладывают.

В а л д а й ц е в. В каком смысле — пустой?

К о ш е л е в. Без головного убора.

С а в и ч. Вы что, наведались в рюмочную?

В а л д а й ц е в. А я в своем праве, время нерабочее. Я знаю, вы тут языки об меня чесали. Альберт — то, Альберт — се, работу по боку, пятый год диссертацию лепит. И леплю. И уйду отсюда, а что меня здесь держит? Стол этот знаменитый, финский, двухтумбовый, чертежи одни и те же, по сотне в день? Командировки в районную столицу, город Энск, а дальше по трассе с ночевкой в вагончиках?.. Сделаю диссертацию и — в науку. Ответственности в три раза меньше, денег в три раза больше, престиж!.. (Сел.) Не бойтесь. В сорок два биографию не перестроишь. Кто меня там ждет, в науке? Все места заняты, аншлаг… Я своему отпрыску сказал: не сделаешь к тридцати диссертации — удавлю.

Неловкое молчание. Антипин подошел к Валдайцеву, положил ему руку на плечо.

А н т и п и н. Ты его лучше двигай в фигурное катание. И престиж, и по телевизору…

В а л д а й ц е в. Иди, блаженненький. Несчастные вы все люди. Даже не понимаете, что не состоялись. И тебе, Серега, не завидую, та же восьмичасуха, вьючат, как на мамонта…

К о ш е л е в (вполне обыденно). Пиши заявление. Подпишу, не глядя.

В а л д а й ц е в (опешил). Почему — не глядя?

К о ш е л е в. А потому, что ты не нужен отделу. Потому что за тебя другие пашут, а ты сидишь весь иронический и остришь красиво. За это двести двадцать — густовато.

В а л д а й ц е в (достал ручку). У нас пока еще безработицы нет.

Зазвонил телефон.

Л ю д а (сняла трубку). Алло. Гарик? Гарька, привет! Ты откуда? Ты уже здесь? Ну, что там? Мы все тут прямо высохли. Осознала. Доведу до масс. (Отвела трубку от уха, всем — громко, торжественно.) Это Игорь Островский, он и есть представитель. Он говорит, ничего сверхстрашного, могло быть хуже. Значит, жертв нет, все хорошо. (Снова поднесла трубку к уху, в трубку.) Из начальства кого-нибудь? Сейчас. Сергей Александрович. (Передала трубку Савичу.)

С а в и ч (в трубку). Татьяна Яковлевна? Есть, подождем. (Положил трубку.) Прокопчук заедет через пятнадцать минут, мы с Алексеем Николаевичем подождем. Остальные свободны.

Пауза.

Л ю д а. Ну, что вы как неживые? Что вы молчите?

Г а л и н а  П е т р о в н а (вдруг рассмеялась). Ой, Рудька, я смотрю, я же тебе на рубашку Ленкины пуговки поставила перламутровые, с ее кофточки голубой шерстяной, а сама потом искала-искала…

К о ш е л е в. Все-таки уточнить. Подробности. (Набрал номер.)

Л а р у ш к и н (нажал на рычаг). Хватит, Дмитрий. Жертв нет, что тебе еще.

В а л д а й ц е в. Да ясно было… Знала бы техничка…

К р у г л о в (негромко жене). Пойдем?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Сейчас… Прямо как с того света вернулись…

Р ы т о в. Как в понедельник будем?

А н т и п и н. Что именно?

Р ы т о в. В глаза друг другу смотреть, например.

Л а р у ш к и н. Нормально — как. Борис, нельзя из всего делать трагедию. Все же понимают, в каком были состоянии, типичный стресс…

К о ш е л е в (ставит на стол бутылку, изъятую у Рытова). Как, Сергей Александрович, снимем стресс?

С а в и ч. Давайте.

К о ш е л е в. Стаканы́!

Быстро расставили стаканы, разлили.

Л а р у ш к и н. Надо, надо сбросить напряжение.

Все стали вокруг стола Кошелева.

К о ш е л е в. Рудольф Валентинович!..

К р у г л о в. По такому случаю не откажусь.

Входит  В е р а  В а с и л ь е в н а. Увидела, остановилась.

К о ш е л е в (стоит с поднятым стаканом в руке). Жертв нет. Стакан изыскательнице.

В е р а  В а с и л ь е в н а. Так и не смогла уйти… Кружила вокруг института.

К о ш е л е в. Ну, наш изыскательский, традиционный. Да простит господь наши прегрешения, да посчитает их детскими шалостями, аминь.

Выпили. Отчетливо слышится музыка. И вдруг совершенно непроизвольно возникает сумбурно-радостный разговор.

Л а р у ш к и н. Вот ты сказал сейчас наш тост, я вспомнил Канск: почти в этой же самой компании работали, ты — начальник экспедиции, Алексей с Сережей — старшие инженеры. Галочка с Борисом только-только из института… совсем зелень… Лучшая моя экспедиция.

К о ш е л е в. Не при муже будь сказано, Борис-то по Галочке тогда сох.

Р ы т о в. Ну, она сделала правильный выбор.

Г а л и н а  П е т р о в н а. А помните, как мы на Кроковой балке сидели, ждали вертолета? Туманище — я такого нигде не видела, как сметана.

А н т и п и н. На одних грибах вытянули.

С а в и ч. И на оптимизме Михалыча.

Л а р у ш к и н. А Верочкины романсы цыганские?

В е р а  В а с и л ь е в н а. С ужасом вспоминаю. Никогда не пела — ни до, ни после.

Л а р у ш к и н. А у Алексея роман был с поварихой… Какая женщина!

В а л д а й ц е в (развел руки). Купчиха!

К о ш е л е в. Да, хотели мы Алексея определить. Вот, думали, порода пойдет!

А н т и п и н. Это вы корыстно, рассчитывали, что она готовить начнет съедобное…

Л ю д а. Простите, я побегу. Вы на меня не злитесь, я вам тут наболтала, но вообще вы хорошие, и я вас всех люблю! (Чмокнула Кошелева в щеку, убежала.)

К р у г л о в. Ну, Галина Петровна, пора и нам к очагу. (Всем.) Рад был познакомиться. Хотя вообще-то я вас всех знаю — по устным портретам. Мы, женатые мужики, на двух службах работаем — и у себя, и у супруги.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Дай-ка заявление.

Круглов вынул из кармана, отдал ей.

Конечно, я не высшей квалификации специалист, но все-таки опыт есть, не отнимешь. (Кошелеву.) Разорвать?

К о ш е л е в. Не возражаю.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ох, я теперь работать буду — как заведенная. (Повернулась к Антипину, заговорщически, с какой-то неожиданной милой детской интонацией.) Алексей Николаевич, а я знала про список коммуникаций, который вы Прокопчихе передали. Ну, думаю, ни за что не скажу!.. Мы же знаем, исполнители: кто у нас на все вопросы ответит, сто раз объяснит — вы.

А н т и п и н. Рудольф Валентинович, сделайте вид, что не видите.

К р у г л о в. Со всем моим удовольствием.

Антипин поцеловал Галину.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Только, Алексей Николаевич, вот у меня к вам просьба. Вы со мной построже, ладно?

А н т и п и н. Попробую.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Нет, серьезно. С нами надо строго, а то даже не хочешь, все равно распускаешься.

К р у г л о в. А мне с тобой — тоже построже?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ты сиди давай. До понедельника!

К р у г л о в. Искренне поздравляю вас всех. У нас в практике был случай: задавило рабочего автопогрузчиком в цеху. И начальника цеха, в общем, оправдали, а все равно не смог остаться человек на работе. Ушел, сейчас служит страховым агентом. Такие вещи след оставляют. Это уж всегда. До свидания.

В а л д а й ц е в (Кошелеву). Так как — писать заявление?

К о ш е л е в (вытащил портфель, что-то туда запихивает). Если есть у тебя на примете что-то покрасивше — я твоему счастью не враг. Но вообще мало ли что тут сегодня говорилось, нужна поправка на обстоятельства, сам понимаешь.

Л а р у ш к и н. Правильно, сделали из мухи если не слона, то кобылу…

В е р а  В а с и л ь е в н а (как будто встряхиваясь после дурного сна). Да, явно были не в себе.

В а л д а й ц е в. Говорил я — разойдемся…

Л а р у ш к и н. Ну вот и прекрасно, и разойдемся, и будем считать, что ничего не было.

С а в и ч. Было, Михал Михалыч. Было. (Встал.) И факты, и реакции — все было. И выводы будут. Проведем собрание, примем конкретные меры. Круглова права: надо строже спрашивать. Тогда и появится внимание к мелочам, к повседневщине, — к Тимохину, одним словом. Жестче надо.

А н т и п и н. У меня есть предложение. (Взял согнутый образец кабеля, распрямляет.) Давайте откажемся от части Меридиана. Это будет по-честному. Мы заглотили больше, чем можем переварить. Высвободятся люди, время, техника, обеспечим рядовые объекты, а где можно обеспечить, там можно спрашивать. Жестче. (Повесил образец на стенд.)

С а в и ч. Твое предложение — некролог институту.

К о ш е л е в. Хватит из нас сок давить, Алексей. И так дошли до черты — по твоей милости, в основном.

Л а р у ш к и н. У тебя, Алеша, разум в силу ушел, честное слово. Ну чего ты этим добьешься?

А н т и п и н. Хоть смогу спокойнее смотреть в глаза строителям. Работягам тем же на трассе.

К о ш е л е в. Ты что — всерьез поверил, что мы хуже других работаем?

В а л д а й ц е в (опять достал трубочку, раскуривает). Мы же кормимся Голубеньким. План на нем делаем. Хочешь нас по миру пустить?

А н т и п и н. А ты, Борис, твое мнение?

Р ы т о в (поежился, его запал уже прошел). А что мое мнение? Что, я решаю, что ли? Я высказался — пускай начальство думает по общим вопросам. Вот ты скоро выйдешь в начальство, ты и думай соответственно.

А н т и п и н. Чего же ты тогда ружьишком баловался?

Р ы т о в. А для юмора. Не понимаешь?

А н т и п и н (взял кус штукатурки, подержал на ладони). Возьми на память, юморист. (Подвинул кус по столу в сторону Рытова.) Ну, в общем, в понедельник я — один из докладчиков на техсовете, вот я и внесу это предложение. И попробую обосновать.

К о ш е л е в (испугался за Антипина). Да это у него от перевозбуждения. Выспится — все пройдет. Договорились же: проведем собрание, примем конкретные меры — все!

Л а р у ш к и н. Жениться тебе надо, Леха. Упрямый ты стал, и со сложностями, как старая дева.

Слышен гул голосов, несогласованные звуки каких-то инструментов, шаги.

Р ы т о в. Музыка расходится. Пора и нам.

Кошелев, Ларушкин, Рытов, Валдайцев прощаются, выходят в коридор. Остановились у сатуратора.

В а л д а й ц е в (налил себе воды, выпил). Ну, наивняк!.. Аж интересно.

К о ш е л е в (тоже пьет). Да, не прав он, перехватил. Нельзя же все время думать, что что-то может случиться. Тогда уж лучше сразу — в зоопарк ночным сторожем. Так и там: забудут клетку запереть — пантера выскочит.

Л а р у ш к и н. В инженерной работе всегда риск, не стихи же пишем.

К о ш е л е в. Все. Двинусь сейчас прямо в баню. В парную, с веничком, и пока вся эта муть не выпарится!… Михалыч, составишь компанию?

Л а р у ш к и н. Нет, знаешь, Дмитрий, спасибо, но у меня вот такая кипа негативов по Голубенькому — обещал сделать к понедельнику.

К о ш е л е в. Может, ты, Борис?

Р ы т о в. Мне торопиться некуда.

К о ш е л е в (обнял его). Не расстраивайся, через три месяца восстановим, а то и раньше. Работяга ты безотказный. (Заговорщически.) Это я тебя, Борис, понизил, ты на Антипа не держи. Он только строгача просил, я добавил. Вспомнил, как ты на собраниях вылезаешь, и добавил.

Уходят.

В отделе.

В е р а  В а с и л ь е в н а,  С а в и ч,  А н т и п и н.

С а в и ч (медленно, устало). Ладно, доживем до понедельника. И поймем, что было и чего не было.

В е р а  В а с и л ь е в н а (каждое слово стоит ей почти физического усилия). Да, попробуем дожить.

А н т и п и н. Все было, по-моему. Все.

С а в и ч. Прости, я не люблю подтекста. Мне Вера много что наговорила, Алексей. Тебе, наверное, тоже. И наобещала, наверное. Но сегодня все слова не в счет. У мужчин нет мужского права такое помнить. Я — забуду.

А н т и п и н (посмотрел на Веру Васильевну). Ты считаешь, я тоже должен забыть?

В е р а  В а с и л ь е в н а. Наверное, так будет лучше. Все-таки…

С а в и ч. Четырнадцать лет. И Димка. У Веры дом. Жизнь, в которую она вросла. Тысячи привычек. Она от них не сможет отказаться. Как все мы.

В е р а  В а с и л ь е в н а (встала, собирает сумку). Наверное, правы наши старики. В конце концов, не хуже мы других. И эти восемь часов что-то делаешь все время, и удовлетворение какое-то. Иногда. А иногда такое чувство, будто — в решето, но так у всех, наверное. (Пауза.) Всё, девять, я еду.

Вера Васильевна ушла. Антипин и Савич остались вдвоем.

С а в и ч. Что-то вдруг снова весь разболелся. Горохова к тебе не уйдет. Но зато она тебе сочувствует. А я не сочувствую. Сегодня, наконец, имела место беседа по поводу твоего назначения. Получено добро. Теперь твое выступление приобретет совершенно неожиданный акцент. Подумай над этим.

А н т и п и н. Я и так слишком долго все откладывал, молчал. И вот теперь один. Во всех отношениях.

С а в и ч. Имеешь в виду ту же Горохову — пятнадцать лет назад? Что я тебя опередил?

А н т и п и н. И это тоже. А выступить, конечно, выступлю. Ты, Савич, сделал мощный рывок, от тебя ждут только успехов, даже сенсаций. Но сейчас нужно другое… Вернуться назад и перепахать поле заново…

С а в и ч. Не зря я так долго колебался, выдвигать тебя или нет. Ничего ты не добьешься, можешь мне поверить. Смажешь репутацию института и себе. Себе — навсегда. Впрочем, я, наверное, тоже преувеличиваю, как все сегодня… Пока была эта эмоциональная подоснова — авария, да еще жертвы, как мы полагали… А теперь…

Входит  Т а т ь я н а  Я к о в л е в н а  П р о к о п ч у к. Идет медленно, тяжело, сейчас очень немолодая и далеко не так уж бесшабашно энергичная.

С а в и ч. Устали, Татьяна Яковлевна?

П р о к о п ч у к. Устала. (Села на стул, который подвинул ей Савич.) Спасибо.

Сидят молча. Савич и Антипин переглянулись непонимающе и настороженно.

А н т и п и н. Какие-то новые известия?

П р о к о п ч у к. Известия старые. Три трактора сгорели, да это что — железо. Парни обгорели, двое, в больнице лежат.

Пауза.

С а в и ч. Что же тогда ваш Островский плел по телефону?

П р о к о п ч у к. Да это я велела. Подумала, к чему нам столько народу, все эти реакции, особенно женские… А вообще не знаю. Даже не знаю, зачем сюда приехала.

С а в и ч. Правильно приехала. (Подошел к телефону.) Надо немедленно связаться с министерскими, поставить в известность… Сейчас все туда поедем.

П р о к о п ч у к. Одного я помню, Громова, а другого не знала почти, он в прошлом месяце оформился, сразу после армии… Ну, понятно, еще на войне или спасал кого-то… Мы же не хотели зла…

Савич перестал набирать номер, положил трубку, задумался. Антипин засунул руки в карманы, как будто ему стало вдруг холодно, сделал несколько шагов, остановился. Один за другим появляются остальные действующие лица этой истории, и вид у них такой, словно они тоже знают, что произошло в Тимохине.

З а н а в е с.

1977

ПРИТЧА О НЕНАВИСТИ

История из наших дней

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

И г о р ь.

Л а р а.

Т а ш а.

А л г е б р о в.

Н а д ю ш а.

Г а в р ю ш а.

Н и к о л а й.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Небольшой ромбик Ленинграда, там, где Нева делает крутой поворот. Перед нами пройдут несколько мест действия, но все они могут быть сразу обозначены на сцене, охваченные решеткой Невы, — той, что будет играть столь важную роль в истории. Комната. Конец октября, вечер. Л а р а  слушает музыку. Вошел  И г о р ь, в руке у него щеточки «дворников».

И г о р ь. Саниеси сан!

Л а р а. Переодевайся.

И г о р ь. Кян ти минья?

Л а р а. Милый, я просила без этого остроумия.

И г о р ь. Это не остроумие. Я не могу отставать от супруги. Учти, тайком, на чужой квартире, я учу японский.

Л а р а. Опаздывать к Коврижиным неблагоразумно. Особенно в данной неустойчивой ситуации.

И г о р ь. Мелочи. Приказ о моем назначении уже заготовлен.

Звучит сложное струнное аллегро.

Знаешь, на престижных концертах на креслах лежат бумажки: за-резер-виро-вано. Вот и то кресло в том хорошеньком кабинете — на нем уже записка: для Игорька… Ларка, у тебя один изъян. Ты — красивая, чувственно полноценная и духовно содержательная женщина, но без чувства юмора. (Обнял.) Молодчага я, что не развелся с тобой, верно? Лоринька, ну… Нарушим ритуал?

Л а р а. Ты сошел с ума. (Высвободилась.) Ты же видел, я слушаю музыку. Хиндемит. Не очень знакомая музыкальная система, можно уважить и мои интересы.

И г о р ь. Все-таки недостача юмора разрушит нашу семейную ячейку. (Достал парадный костюм.) Надоела униформа. Повяжу вместо галстука шелковый фуляр, помнишь, как мсье Гюстав в том французском сериале. Почему Гюставу можно, а Игорьку нельзя? Фу-ты ну-ты, две косички у Марфуты…

Л а р а. Что-то случилось?

Игорь обернулся.

И г о р ь. Почему ты решила?

Л а р а. Ты немного взвинчен?

Вбежала  Т а ш а, ей — четырнадцать.

Т а ш а. Папа, мама, я — дружная семья! Куда намылились?

Л а р а. К Коврижиным.

Т а ш а. Так называемые журфиксы по средам? Маманя, а что точно значит «журфикс?» (Капризно.) Мам. Тогда скажи, где словарь иностранных слов?

Л а р а. Что в спортшколе?

Т а ш а. Все хорошо, по всем параметрам. Так хорошо, что невольно ждешь сбойчика. Знаете такое чувство? Двадцатого открываются всесоюзные сборы, Эммануилыч должен выделить три единицы. Надеюсь попасть в тройку.

И г о р ь. Пусть только попробует не включить!

Т а ш а. Пусть только попробует!

И г о р ь. Так и скажи: будет иметь дело с Игорем Павловичем!

Т а ш а. Так и скажу! (Листает словарь.) На набережной толпится народ! Какой-то детектив! Отвалилось звено решетки, и, по слухам, грохнулся некий гражданин!

И г о р ь. Народ! Тысяча, что ли?

Т а ш а. Ха. Три с половиной тетки! И какая-то сомнительного вида личность с трубкой в зубах!

Игорь занят своим туалетом.

Когда я проходила, личность вытащила из пасти трубку и, дыхнув отравленным воздухом, произнесла: «Привет папе». Ты что — знаешь этого типа?

И г о р ь. Понятия не имею.

Т а ш а. Мерзкий. Почему от таких не очищают город? (Вышла.)

Л а р а. Ты действительно не знаешь этого человека?

И г о р ь. Неожиданный вопрос. Почему я должен знать? Оформлюсь так: серый костюм и финский галстук. Синий, с малиновым пламенем.

Л а р а. Надевай хоть желтую кофту, как ранний Маяковский.

И г о р ь. Сколько сарказма! Кесенем?

Л а р а. Просьба. Небольшая. Не надо при людях, я имею в виду на журфиксе у Коврижиных, употреблять японские слова. Тем более ты их выдумываешь.

И г о р ь. Все на свете выдумано.

Л а р а. Не надо подначивать меня, перебивать, и не пытайся в знак плебейского поощрения похлопывать меня при всех ниже спины.

И г о р ь (пытается похлопать). Не при всех-то можно?

Семейная сценка. Оба опять занялись подготовкой к визиту.

И г о р ь (повязывает нестандартный галстук). Забавный эпизод.

Лара повернулась.

Да не гляди так. Серьезная — сил нет. Просто когда этот дядя, о котором говорила Ташка, ухнул вниз — я был на набережной.

Л а р а. Ты был на набережной?

И г о р ь. Да.

Л а р а. Зачем?

И г о р ь. Захотелось проветрить извилины. Подъехал, припарковался, вышел и стал дышать воздухом. Вполне логичные действия, не правда ли?

Л а р а. Погоди, я не совсем понимаю.

И г о р ь. А тебе не надо понимать. Тема исчерпана.

Лара отвернулась.

Там ведется ремонт решетки. Висит фанерка с предостерегающей надписью, да и так прекрасно видно. Гражданин не заметил. Видно, его внимание было занято чем-то другим. Несчастный случай в чистом виде.

Л а р а. А что делал ты?

И г о р ь. В каком смысле, Лара? Ничего не делал. Дышал. Услышал шум, потом увидел его. Он упал в очень неудачном месте. Знаешь, там, где вертикальный откос, метров пять, не меньше. Внизу гранитные плитки. Ударился головой.

Л а р а. Жив?

И г о р ь. Был жив. (Помолчал.) Мы поедем гортранспортом. Во-первых, хочется чувствовать себя поразвязней в смысле еды и пития. Во-вторых… Я, естественно, бросился вниз, поднял этого человека, попытался доставить в больницу. Так что наш лимузин слегка, ну, понимаешь…

Л а р а. Прости, Игорешенька. (Подошла, поцеловала.) Я ж не знала обо всем этом.

И г о р ь. Не хотелось прокручивать данный сюжет перед журфиксом, но… Как водитель, побывавший в авариях, да и как инженер, не избежавший того же… Приходится воспринимать такие вещи как чистую фактограмму. К счастью, быстро подошла «скорая». Потом подоспел участковый. Все.

Л а р а. Сейчас пойдем, дорогой. Оч-хор, что будет народ, общение… Отвлечешься. Мы не застрахованы от чужих бед. Да и от своих… А ты знаешь, этот чудовищный галстук тебе идет, что-то романтическое.

И г о р ь. Попробуй побеседовать там с Пашей, натолкни его на ту плодотворную мысль, что стоит ввести меня в комиссию по озеленению. Полная ахинея, но нужно, чтоб мое имя мелькало почаще. Комитет помощи подшефному хозяйству, комиссия по озеленению. Пускай привыкают, что без Игорька не обойтись: количество переходит в качество.

Л а р а. Если позволит сценарий вечера, конечно, поговорю. Прости, чтоб закруглить. Вспомнила, что это за тип с трубкой, о котором говорила Ташка. У него запоминающаяся фамилия — Алгебров. Когда я выгуливала бедного Красса, он подходил, затевал разговоры… Он что, этот Алгебров, тоже был на набережной в момент несчастья?

И г о р ь. Алгебров? Нет, я его не видел. В момент несчастья на набережной были только тот человек и я. Если у тебя нет новых вопросов, позволь отключиться. Воспоминание об этом эпизоде не дает положительных эмоций.

Л а р а. Я задала напрашивающийся вопрос, зачем акцентировать?

И г о р ь (взял красочно оформленный календарь). Презент Коврижиным? (Листает; вдруг.) Вот сволочи! Типографский брак. А еще мейд ин. Вот и верь этим мадеиновым. Получился не натюрморт, а черт знает что.

Лара тоже смотрит.

Как будто бы снег, поле; беленькое зимнее солнце…

Т а ш а (вошла, что-то жует). Вычислила. Ирку на сборы не возьмут. У нее нет контакта с Эммануилычем. Татьянка, конечно, претендент номер один, но у нее закомплексованность, исчезла свежесть в работе на бревне. Мои шансы растут… Вы идете к Коврижиным?

З а т е м н е н и е.

Свет возвращается, но на сцене только  Л а р а  и  Т а ш а.

Л а р а. …Я люблю отца, но… Он мне очень понравился, я не встречала таких мужчин, такого склада. Говорит глуховатым баском, медленно, и словно сам вслушивается в свои слова, взвешивает, чего они стоят. Больше всего меня поразила объективность суждений, он никому не выносит приговора. Представляешь?

Свет неярок. Лара и Таша, одетые по-домашнему, — рядышком. Воскресное утро.

Мы проговорили весь вечер.

Т а ш а. То-то ты эти дни не ходишь, а порхаешь.

Л а р а. Ты не поняла: он понравился мне чисто по-человечески. Как мужчина — такого ничего не мелькнуло.

Т а ш а. Это должно мелькнуть?

Л а р а. Конечно. Либо это есть сразу, либо — никогда. У женщин только так; если не почувствуешь влечения сразу — по взгляду, даже по походке, по типу лица — значит, ничего быть не может… Папа еще спит. Пускай. Он очень поздно уснул.

Т а ш а. «Мелькнуть»? А отчего твое «мелькнуть» зависит?

Л а р а. Что-то глубинное. Может быть, сексуальное.

Неотчетливый звук в переговорном устройстве, обе на секунду прислушались.

Т а ш а (вдруг засмеялась). А мне вчера мелькнул дорогой Эммануилыч. И, как всегда, на бегу бросает ничего себе вопросик: «Талька, а ты сама кого бы послала на сборы?» Я — солдатиком: «Трех девочек на «Т» — Тальку, Татку, Тамарку». Он захохотал, одна бровь вот так вверх. Гримаска означает одобрение… Значит, моя судьба решена.

Л а р а. Твоя решена, моя — тоже.

И г о р ь  в халате и шлепках, потягиваясь, прошел через комнату.

Министерство утвердило закупочную группу, которая поедет в Японию.

Т а ш а. Маманя, мои сердечные.

Л а р а. Так что в нашем семейном треугольнике зависает только папин угол.

Т а ш а. Ты говорила с Тиной?

Л а р а. Она обижена, надо было пригласить ее на дачу, а мы… Секретарша получает сто рублей, но она — банк информации. Все-таки она выдавила кое-что. Приказ о папином назначении действительно подписан, но вылеживается. На папу имеется досье.

Т а ш а. Что-то серьезное?

Л а р а. Тут она замкнулась, но я сама догадываюсь. Хамоват наш папа.

И г о р ь (умылся, причесывается). Что, девочки, примемся за ленч? Только помните: воскресное утро — полная разрядка, кот должен сбросить с шерсти электричество. (Ушел.)

Л а р а. Эпизод с Пиотровским еще не выветрился. Кто его знает — он и так мог схватить инфаркт, но по времени это произошло после конфликта с папой…

Опять прислушались.

Послышалось, наверное.

Т а ш а. Мне тоже показалось… Вот здорово, если на будущей неделе ты поедешь в Японию, я начну подготовку к сборам, а папа получит назначение. (Усмехнулась.) Папа, мама, я — дружная семья?

И г о р ь. О чем беседуем под клавишу «интим»? О моем назначении? Будет полный порядок. Тс-с-с!.. Кот сбрасывает электричество.

Разливают чай, обмениваясь вполголоса: «Крепче», «Еще» и т. д.

Отчетливо слышится кашель, надсаженный мужской голос.

Г о л о с. Прошу прощения. Хотелось бы побеседовать с хозяевами. Точнее, с ответственным съемщиком. Впрочем, не по жилищному вопросу.

Л а р а. Во всем свои ручейки и пригорки. Раньше кавалеры в горизонтальном положении поджидали на ступеньках. Поставили код — беседовать являются.

И г о р ь. Кого нелегкая? Нормальные люди знают: воскресенье — закрытый день. (Подошел к переговорному устройству.) Кто там?

Г о л о с (через секунду). Моя фамилия — Алгебров.

И г о р ь. Позвоните завтра по телефону сорок четыре — двадцать четыре…

Г о л о с. Хотелось бы побеседовать очно. Очень хочется очно. (Хмыкнул.)

И г о р ь. Ч-ч-черт. (Нажал кнопку.) Поднимайтесь. Ясно по тембру: из тех субъектов, которые, пока не изольют душу, не отвяжутся. Я с ним там поговорю. (Пошел к двери.)

Но уже входил человек в крепко потертом ратиновом пальто, на вид — тридцать четвертого, тридцать пятого года рождения. Лицо красноватое, на голове из скудного количества волос сооружена прическа, которая в пятидесятых годах именовалась коком.

А л г е б р о в. Холодно в Петрополе… Воркутиночка поддувает — оттуда. Извините за, так сказать, вторжение.

И г о р ь. Ничего, ничего.

А л г е б р о в. Борис Андреевич. (Направился к Ларе, поцеловал руку, кивнул Таше.) Вас, наверное удивила моя фамилия — Алгебров? Однако она имеется в анналах истории. Мой пращур был членом Российской академии при самом основании. Посему и фамилия ученая, данная за серьезные заслуги. Другой мой предок участвовал в декабрьском восстании, стоял на…

И г о р ь. Борис Андреевич. Конкретно: что нужно? Сядьте на секунду и скажите.

А л г е б р о в (покорно сел и тут же встал). Извините, после холодной улицы всегда… Туалет?

И г о р ь. Туда.

Алгебров вышел.

И г о р ь. Эх, призывал прокатиться в Карелию — подышать фитонцидами, или как их там, — и не было бы в нашей жизни Арифметикова. Надо продезинфицировать потом унитаз. Ташуль, пойди пока к себе… Жалко, хотел позвонить в больничку узнать, жив тот бедолага, нет…

Л а р а. Умер.

И г о р ь. Откуда ты знаешь?

Л а р а. Сделала то, чего не сделал ты. Позвонила в больничку. Сначала участковому, потом в больничку.

И г о р ь. Почему же ты не сказала раньше?

Вернулся  А л г е б р о в, сел, достал трубочку.

И г о р ь. Борис Андреевич. Мы еще не завтракали. Выходной нынче.

А л г е б р о в. Информация у меня краткая. Тот человек, который упал с откоса, — скончался.

И г о р ь. Это прискорбно.

А л г е б р о в. Ему было чуть за пятьдесят. Мое поколение. Уходим. Болезни, трагические совпадения, стрессы. (Оглядывает комнату.) У вас все хорошо? Полный порядок? (Помолчал.) Участковый зарегистрировал несчастный случай. От вас, Игорь, как от свидетеля, потребуется подпись под протоколом.

И г о р ь (положил руку на плечо Алгеброву). Слушай, мил друг, у меня нет трубки Раппопорта, да и не мое дело: проверять, пил ты или курил анашу. Но я могу набрать ноль два и пригласить соответствующих товарищей. Зачем тебе этот кайф? В милиции тебя наверняка знают, начало месяца, у них еще план не добран. Иди. На Новгородскую уже цистерну с квасом завезли. Распечатывают. Ну?.. Таль. Я просил побыть пять минут без нас.

А л г е б р о в. Кто же будет нести ответственность? Кого надо поставить под рентген правосудия? Кто виноват в смерти этого человека?

Игорь покачал головой: дескать, придется набрать 02.

Нет, я никогда не исхожу из голого факта. Я исхожу из комплекса: кто преступник, почему, мотивы. Ибо в точку преступления сходится вся жизнь, прошедшее, будущее, вся генеалогия… (Вскочил.) Если бы мне показалось, что это только случайный инцидент, нечто неорганичное, вступающее в противоречие с духовной сущностью совершившего… О, в таком варианте я бы пренебрег всеми фактами в мире. Потому что — что есть факт? Ничтожность, мизер, бесконечно умаляющаяся величина, антитело, которое… Вы, Игорь, убили этого человека. Вы, вы! Ясно?

И г о р ь. Ясно.

Т а ш а. Как вам не совестно, Алгебров! Выпили, так…

А л г е б р о в. Нет!

Т а ш а. У вас на пальто сзади зеленые полосы. Сели, наверное, на крашеную скамейку?

А л г е б р о в. А, понял. Вы думаете, я — абстрактно, так сказать фигурально? Дескать, убил — вообще? В идее, так сказать? Просто своим существованием на земле? Нет, Игорь. Ты убил реально. Жестокое, подлое убийство преступника, убежденного в безнаказанности. Но безнаказанности — нет. Я, Игорь, был в этот момент на набережной — вы меня не видели. Я сидел на дровах: там, на газоне, большой газон — все так и зовут «большой газон», — там печка. Печка-самоделка, там работяги с завода варят гудрон, у них много крыш с мягким покрытием, заливать, на заводе печку нельзя, пожарники против… Сижу, курю. И вдруг вы, жигуленок, шестерочка, щелк дверцей, сигаретку в зубы… А рядом ограда, звено на ремонте, на нем проволочка и фанерка, и на ней ярко-ярко: «Осторожно! Ведутся работы!» Вы стоите, я сижу, а тут человек, ближе-ближе, задумался, головы не поднимает… (Дрожит от возбуждения.) И тут, я вижу, вы берете и поворачиваете фанерку изнанкой. Изнанкой! И усмехаетесь своей издевательской усмешкой. Стечение обстоятельств. Он хотел опереться, надписи не видно, и… Я далеко, не успел. Не мог… Зачем вы его убили?

И г о р ь. Да-а… Веселый сюжетик.

Алгебров опустился на стул. Игорь, Лара, Таша стоят.

А л г е б р о в. Хотите спросить: почему именно я пришел вестником справедливости? Вестник. По-старославянски — бирюч. Когда-то журнал выходил «Бирюч»… Ты меня в самом деле не видел, Игорь?

И г о р ь. В самом деле, Боря.

А л г е б р о в. Странно. Хотя… Это довольно далеко, дрова. Это я еще допускаю.

И г о р ь. Что ж ты, Боря, никак не проявил себя? Не помог мне тащить пострадавшего, вызывать «скорую»? Это тоже странно.

А л г е б р о в. Я… У меня все похолодело, сжалось, я… я не ус…

И забарахтался на полу. Это Игорь рывком выдернул из-под него стул.

И г о р ь. Параша. Сучье ухо. Вошь тифозная… Простите, девочки. Всплыло дворовое детство. Как-никак три привода имел.

Очень не сразу Боря Алгебров поднялся, долго не мог найти трубочку. Долго не мог сообразить, что случилось.

Т а ш а. Неудачник. Дома небось только продавленная тахта и хромоногая табуретка. Во Франции таких называют клошары.

А л г е б р о в. Что вы сказали, девочка? (Пошел.) Когда к вам снова придет замерзший человек — обязательно предложите ему стакан горячего чаю. Даже если он перед этим сжег город. (У стеллажа задержался; удивленно.) «Наука и жизнь», Марина Цветаева, зарубежный роман двадцатого века… Все, как положено. Как в лучших домах. А это что? (Смотрит на стоящую на стеллаже бутылку.) Новая мода — собирать в бутыль из-под шампанского гривенники? Сколько ж сюда влезет? От моды, значит, ни в чем не отстаете, молодцы. Желаю дальнейших успехов… Само собой, показания свои я предоставлю соответствующим инстанциям. (Ушел.)

И г о р ь. Вот сволочь.

Т а ш а. Больной человек — чего требовать!

Молчание.

Л а р а. Противно.

И г о р ь. Вот именно. Как вспомню это ползающее обезьяноподобие.

Т а ш а. Вы простите, но в двенадцать у нас мероприятие. Привезли пленку, выступления олимпийцев. Будут прокручивать на видике. Не хочется пропускать. Не усугубляйтесь, ладно? (Вышла.)

Л а р а. Игорь. Скажи: что все-таки было на набережной? Только то, о чем ты рассказывал? Ты стоял, человек шел, упал. Все?

И г о р ь. Вопрошаешь почти как прокурор. Не рано ли? Я изложил вам, подруга жизни, всю историю. А чего не изложил — того вам и знать не треба. Чуете?

Л а р а. Я очень боюсь за тебя, Игорь.

И г о р ь. А ты не бойся.

Л а р а. Последнее время с тобой происходит что-то непонятное. Этот жуткий подначивающий тон, которым ты доводишь сотрудников. Мне страшно подумать, что…

И г о р ь. …Товарищ Алгебров сказал истину? Вон он. Даже с нашего четырнадцатого видно: стоит в будке и крутит диск. Дозванивается до органов правосудия? Спустись, вырази солидарность.

Л а р а. Подлец! (Схватила чашку — и об пол.) Подлец!

И г о р ь. Бей мельче — собирать легче! (И хвать об пол бутылку с гривенниками.) Алгебров прав — завели моду: бутылочки, копеечки.

Т а ш а (заглянула). Обдать из брандспойта?..

И г о р ь (прохаживается с некоторой осторожностью — осколки). Придется потревожить тень Красса. Не хочется… Но, знаешь, беседа с тобой натолкнула меня на ту идею, что я совершаю ошибку. Слишком легкомысленно!.. Найдутся друзья, которые захотят воспользоваться эпизодом на набережной, чтобы сбить меня с ног. Или хотя бы дать по косточке.

Л а р а (как будто ничего не происходило). Безусловно.

И г о р ь. Вывод: звони мальчику Коле.

Л а р а. Может, не стоит опережать события?

И г о р ь. Наоборот. Потом он спросит, почему сразу не обратились? Коля — один из районных следователей, набережная — скорее всего его вотчина, так что во всех вариантах вести следствие будет он. Если будет. (Открыл телефонную книгу.) Дружба по собакам — это не так мало в наше время.

Л а р а. С чего начать?

И г о р ь. С воспоминаний. Как звать его пса? Федя? Для собаки слишком человеческое имя. Вспомни, как вместе гуляли. Он знает о смерти Красса?

Л а р а. Все знают.

И г о р ь. Скажи, что хотим завести новую собаку.

Л а р а. Ты же против?

И г о р ь. Я еще подумаю.

Л а р а (набрала номер). Как его — Николай?.. Отчество?

Игорь дернул шеей: не ведаю.

Але. Будьте добры Николая… Передайте, что звонила Лариса. Из девятьсот восемьдесят восьмой квартиры. Бывшая владелица Красса. (Положила трубку.) Скоро вернется.

И г о р ь. Мальчик Коля сделает все. Сокрушительно влюблен. Договорись пообщаться. Или пусть заглянет, это лучше. Нет-нет, ничего нельзя пускать на волю волн. Единственное, о чем жалеешь из будущего, — это то, что чего-то не предусмотрел в прошлом. На днях зайду в семью покойного: на всякий случай надо запастись сведениями, не был ли он близорук, рассеян. Это пригодится всегда. Он жил вместе с сестрой. Надежда Александровна, художница, — знаешь, мастерская в подвале? Да и по смыслу нехорошо не зайти. Я был непосредственным свидетелем гибели ее брата.

Л а р а. Ты неплохо осведомлен.

И г о р ь. Что ж удивительного! Участковый листал его документы… (Взглянул в окно.) Опять. Погрелся в будке — и… Октябрь — а он мерзнет, как старец восьмидесятилетний. (Накинул куртку.) Сбегаю — поразмяться в баскет.

Л а р а. Ты не завтракал.

И г о р ь. Пик аппетита прошел. Придется нагулять. Когда понервничаешь — непременно стоит сбить ритм. Покидаю мячик, и через полчаса начнем нормально жить.

Л а р а. Пережди, пока исчезнет этот дурак.

И г о р ь. Зачем? (Вдруг засмеялся.) Фанерка… Изнанка… Бред умалишенного. Кто поверит?.. Хотя не так уж дурно придумано. Не то что толкнул, ударил. Примитивно, без фантазии, для следствия — привычный штамп. А тут… Ну, например, захотел Игорек похулиганить. Рискованно попроказничать. Зачем? А, настроение было плохое… Человечество разонравилось!

Л а р а. Игорь!..

И г о р ь. Между прочим, настроение действительно было плохое. (Побежал, и, кажется, слышно, как он стучит кроссовками по всем четырнадцати этажам.)

Вошла  Т а ш а.

Т а ш а. Мама.

Л а р а. Да?

Т а ш а. Думаешь, могут возникнуть неприятности? Хотя, конечно, в любую минуту можно ждать атаки. Надо приучить себя все время быть наготове. Да? Неприятности, приятности, опять неприятности? Линия бытия?

Телефон.

Л а р а (сняла трубку). Николай? Да, Лариса. Выгуливали Федю? (Ей не по себе.) Нет, просто возникла необходимость посоветоваться. Только вы можете помочь… Чем скорее, тем лучше.

З а т е м н е н и е.

Подвал, где мастерская Надежды Александровны. Мольберты, рисунки. Краски, кисти…

Н а д я. Этот безумный, безумный, безумный день! (Появилась; небольшого роста, седоватая, моложавая.) Неисправимый порок — оттягивать работу до последней черты! Вари, Гаврюша, кофий — черный-пречерный, злой-презлой, надо себя взбодрить.

Появился  Г а в р ю ш а  — лохматый, голосистый.

Г а в р ю ш а. Наденька! Твои цветы вопиют: хотим жить! Мне нравятся эти хризантемы!

Н а д я. Астры.

Г а в р ю ш а. Астры?

Н а д я. Астры.

Г а в р ю ш а. Всегда путаю поздние хризантемы с астрами!

Н а д я (отрешенно). На улице дождь?

Г а в р ю ш а. На улице солнце! И ветер! По григорианскому календарю — начало ноября!

Н а д я. Нет, я должна подумать.

Г а в р ю ш а. Наденька, мне кажется, ты ловишь в море фаршированную щуку! С голубым пером! Все рисунки превосходны!

Н а д я. Ягодный рыночек у метро не получился. Выключи телефон.

Г а в р ю ш а. Наденька, извини. Мы условились: в восемнадцать тридцать зайдет этот человек.

Н а д я. Это ужасно! Что придумать? (Смотрит на рисунки.)

Г а в р ю ш а. Я — осел. Надо передоговориться.

Звонок в дверь. Входит  И г о р ь.

Увы!..

И г о р ь. Разрешите?

Г а в р ю ш а. Да-да…

И г о р ь. Дверь настежь.

Г а в р ю ш а. Мы вас ждали.

И г о р ь. Я некстати?

Г а в р ю ш а. Что вы?..

И г о р ь. Я давно хотел зайти к вам. Сразу после всех событий хотел. Но вас не было.

Г а в р ю ш а. Мы уезжали.

Надя молча смотрит на Игоря.

И г о р ь. В телефонном разговоре вчера я изложил основное. Я рассказывал, в тот вечер я случайно прогуливался по набережной. Разумеется, самого момента катастрофы я не видел, но… Когда все уже случилось — я вызывал «скорую», помогал санитарам. Может, вас интересуют какие-то подробности?

Н а д я. Спасибо, вы добрый человек. У вас — умные глаза. Любимая Сережкина фраза: «Умные глаза». Гаврюша, сделай кофе побольше, в цахкадзорской джезве. (Игорю.) Цахкадзор — местечко в Армении, где джезва куплена. Гаврюша сварит и на вашу долю, не возражаете?

Г а в р ю ш а. Я добавлю зернышко кардамона — для пронзительности. (Вышел.)

Н а д я. Мы уезжали к близким приятелям в Руссу. Чтобы немного восстановиться. Единственный способ. Хорошо, что вы зашли, мне хотелось с вами встретиться. Хотя по телефону вы очень точно все рассказали. Я беседовала с врачом «скорой», с участковым… У Сергея не было детей, в данном случае это большое облегчение. Садитесь.

И г о р ь. Я должен скоро идти.

Н а д я. Чашка кофе не помещает.

Пауза.

И г о р ь. Ваш брат жил здесь?

Н а д я. Нет, у него была, что называется, своя жилплощадь.

И г о р ь. Это он?

Смотрит на рисунок на стене.

Н а д я. Только, к сожалению, портретного сходства не ищите. (Засмеялась.)

И г о р ь. Я понимаю — художественный образ, а не фотография. (Почти вкрадчиво.) Сергей Александрович был по профессии географ?

Н а д я. Да, такая кажущаяся почему-то школьной профессия. (Засмеялась. Тон Игоря ее слегка напрягает.)

И г о р ь. Географ. Смешно, но звучит, действительно, школьно. Впрочем, каждая профессия или должность несет на себе фирменный знак. Лейбл. Например, о профессорах говорят всегда как о людях рассеянных.

Н а д я. Сергей не был профессором.

Пауза.

Ч-черт!.. Опять отпоролась! (Очень непосредственно задрала край юбки.) Зловредина! И опять с этого боку! (Взяла иголки-нитки.)

И г о р ь (взгляд его упал на толстый фолиант). Фотоальбом? Можно? Страсть люблю изобретение великого Надара.

Н а д я. Надара? А, изобретатель фотографии. Простите, Игорь Павлович, вы выражаетесь как-то викторинно. Я имею в виду викторины на прогулочных теплоходах.

Игорь, сделав вид, что не заметил легкого укола, взял альбом.

Н а д я. Знаете, что меня еще утешает? То, что все произошло в считанные секунды: что называется — не успел испугаться. Сережка был немного трус.

И г о р ь. Трус?

Н а д я. Почему вы удивлены?

И г о р ь. Ну, обычно в таких случаях о человеке говорят только позитив. Впрочем, вы сказали — «немного». «Немного трус» — нормально.

Н а д я. Трус — не в поступках, в поступках он был довольно решителен. А в ожидании, когда что-то предстоит. Вы что-то хотите спросить?

И г о р ь (листает альбом). Да нет… Разве?..

Н а д я. Что?

И г о р ь. На фотографиях Сергей Александрович тоже без очков. Мне казалось, по типу он должен быть близорук?

Влетел  Г а в р ю ш а.

Г а в р ю ш а. Наденька, ты не права! «Рыночек у метро» — прекрасен. Неожиданный взгляд, щемящинка!

Н а д я. По-моему, дерьмо.

Г а в р ю ш а. Надя, это не дерьмо!

Н а д я. Я оскудела потому, что слушала таких, как ты. Сережка и ты усыпили мою художественную бдительность. Залили кретинскими комплиментами. Я больше ничего не смогу.

Г а в р ю ш а. У меня нет слов. (Исчез.)

Н а д я (с легкой усмешкой). Завтра я должна представить работы отборочной комиссии. А у меня в мозгах полная сумятица. Наброски сделаны в совсем иную эпоху моей жизни. И теперь мне жутко не нравятся. После Сережиной смерти произошел какой-то перелом. Так тоже, видимо, случается?

И г о р ь. Увы, я не силен в психологии творческих процессов.

Н а д я. Вы — технарь?

И г о р ь. Чувствуется?

Н а д я. Но, как все теперь, интересуетесь живописью?

И г о р ь. Отвечу так: жена на выставки ходит. (Смягчая.) Интересуюсь, в принципе. Значит, Сергей Александрович не носил очки?

Надя как будто не слышит.

(Захлопнул альбом. Мотнул головой в сторону кухни, откуда слышатся обрывки оперных фраз.) Ваш супруг?

Н а д я. Вероятно, он бы не возражал. Гаврюша — мой древний приятель, сочувственник и изумительный мастер-печатник. Все мои гравюры отпечатаны его руками. Соответственно, я без него, как без рук. (Засмеялась.)

И г о р ь (повернулся к мольбертам). Вы — член Союза художников?

Н а д я. Какое это имеет значение?

И г о р ь. Если член Союза, все будет в порядке. Свой своему и так далее.

Н а д я. Неожиданный вывод.

И г о р ь. Сверхнормальная ситуация. У нас главное попасть в заповедную ячейку, а там… В вашей ячейке, говорят, грандиозные события? Новое руководство? Переворот?

Н а д я. Но не вооруженный.

И г о р ь. И что — сразу появятся новые Ван Гоги, Рафаэли, Сальвадоры Дали?

Н а д я. Это разные художники.

И г о р ь. Вообще я считаю: очень уж у нас носятся с творческой интеллигенцией. Особенно на данном этапе. Я вот мчусь на службу к восьми, и тут же — напряженка, в очередь стоят с вопросами, ответственность со всех точек пялится, чуть что. (Взял себя за горло.) А кто-то может пейзажики изображать, нотные значочки выводить, кофеек попивать, и все когда душа пожелает. Хочу рисую, хочу кейфую. И, кстати, вот они-то в эпицентре престижа, они по ТВ выступают, учат, как жить, я бы их, как класс… Или так: хочешь быть творческим деятелем — отработай предварительно двадцать лет на производстве. Естественно, присутствующих не имею в виду.

Надя хохочет — до слез. Заглянул удивленный Гаврюша, ушел.

Н а д я. Это очень смешно — насчет присутствующих.

И г о р ь. Ван Гог, между прочим, не был членом Союза художников.

Н а д я. Вы поклонник живописи Ван Гога?

И г о р ь. Я — поклонник справедливости!.. Вы любили вашего брата?

Н а д я. Очень.

И г о р ь Я так спрашиваю — потому что родственники часто терпеть друг друга не могут. Впрочем, такие вещи не принято выводить на поверхность. (Сухо.) У меня к вам вопрос. Не появлялся ли тут некто с нестандартной фамилией — Алгебров?

Н а д я. Мы уезжали в Руссу, вы забыли.

И г о р ь. Это такой прощелыга, который может поймать на вокзале, залезть в форточку или даже оказаться в Руссе.

Н а д я. Он хром?

И г о р ь. Почему?

Н а д я. Согласно легенде, дьявол — хром.

И г о р ь. Просто подонок.

Г а в р ю ш а (в руках джезва с дымящимся кофе). Сейчас, сейчас…

Н а д я. Как он выглядит, этот Алгебров? Гаврюша, прислушайся — помнишь, ты начал рассказывать про…

И г о р ь. Такая гиена. Прямостоящая. В патологически длинном ратиновом пальто модели тысяча девятьсот шестидесятого года. Давно амортизированном. Пальто наглухо застегнуто, гиена мерзкая.

Гаврюша и Надюша переглянулись.

Ну, как? Не стесняйтесь, Гаврюша — подкатывался он к вам?

Г а в р ю ш а (не сразу). Да, этот человек подходил ко мне.

И г о р ь. Вот так-то.

Г а в р ю ш а. На всякий пожарный я еще заварил кофейку. На добавку.

И г о р ь. Что же гиена вам сказала?

Г а в р ю ш а. Кофе не имеет права остывать. По определению.

И г о р ь. Я задал вопрос.

Н а д я. Гаврюша, скажи, коли товарищу так хочется.

Несколько секунд молчали все.

Г а в р ю ш а. «Передайте привет вашей… подруге». К сожалению, он употребил другое слово. Неинтеллигентное. Он перехватил меня вечером, я ездил к Невскому в булочную, единственная булочная, которая торгует до девяти, у нас не было ни крошечки черного. Я иногда люблю пожевать ржаного даже ночью. А Надюша утром вообще не может без… (Растерян.) Конечно, я сразу вспомнил — я его встречал. Около универсама, у поликлиники, ну, наши самые посещаемые места. Так сказать, микрорайонные променады. Микрорайонные променады, неплохо звучит, правда, Надюша? Мы и вас видели, верно, Надюша? Вы часто гуляли с…

И г о р ь (погружен в размышления). Да, да… Гулял с… Я вот что хотел сказать. Алгебров обвиняет меня в том, что я причастен к смерти Сергея Александровича. Скажем так: — помог ему погибнуть. Снял или повернул дощечку с предостерегающей надписью.

Г а в р ю ш а. Так кофе… Надо принимать; а то…

Молчание.

И г о р ь. Хороший вы человек, Гаврюша! Какие из вас веревочки можно вить!

Г а в р ю ш а. Прекратите! Как вам не стыдно!

Надя поглядывает на Игоря.

И г о р ь. Могу догадаться, какое слово употребил товарищ Алгебров. Партнерша. «Передайте привет вашей партнерше». Все ассоциации, которые могут придти в мозги Алгеброву — я знаю. Я этих нехромоногих дьяволов еще на Севере навидался: у меня в СМУ один работал… С позволения сказать — работал. Иконы в церквах воровал. Так вот, возвращаясь к Алгеброву…

Н а д я. Мне надо сделать один звонок. (Взяла телефон, вышла.)

Игорь прохаживается. Гаврюша, стараясь не показывать, следит за Игорем.

И г о р ь. Простите, как ваше полное имя-отчество?

Г а в р ю ш а. Гаврила Романович. (Очень сухо.) Как Державина — так что запомнить легко.

И г о р ь. Вы, надеюсь, не сердитесь? Я не хотел вас обижать — вырвалось.

Г а в р ю ш а. Я не сержусь. (И как будто теперь он обязан идти навстречу.) Самое ужасное было, что Надюша никак не могла заплакать. Никак. Мы уехали в Руссу, там наши друзья, замечательные люди, и когда мы вышли на перрон, и она увидела наших друзей — новая обстановка, какая-то встряска — она, наконец, заплакала, и ей сразу стало легче. Надюша — волевой человек…

И г о р ь. Заметил. (Мягко.) Надеюсь, у вас нет сомнений, что Алгебров клевещет на меня?

Г а в р ю ш а. Что вы! Иначе бы вы просто не пришли.

И г о р ь. Конечно.

Несмотря на доброжелательно-задумчивый тон Игоря, Гаврюше беспокойно: он не понимает, куда Игорь клонит и когда вернется Надюша. Из той комнаты смутно доносится ее голос.

В самом деле, вы мне очень симпатичны, Гаврила Романович. И ваша мягкая натура симпатична. Я знаю, если, например, вы с кем-то поссорились, — у вас на душе остается тень, вы начинаете искать, чем виноваты, и даже если ни в чем не виноваты — все-таки чувствуете вину. Ищете повод, чтоб помириться? А вот меня, если на меня кто-то злится, это даже веселит, тонизирует. Так уж мы устроены, не наша заслуга, не наш просчет. Такими умрем, такими закопают… У меня несложный вопрос — и удаляюсь. Мне нужно все-таки узнать кое-что о Сергее…

Г а в р ю ш а. Ничего не скажу. Извините.

И г о р ь. Вы еще не слышали вопроса.

Г а в р ю ш а. Не скажу.

И г о р ь. Собственно, два вопроса. Первый: была ли у Сергея близорукость, почему-то я убежден — была. Второй… Гаврила Романович, подумайте. Вы не скажете — в поликлинике выясню. Есть история болезни; соседи знают. Вы перестраховываетесь по-глупому.

Г а в р ю ш а. Да, Сергей был слегка близорук. Читал в очках. Больше ничего не скажу. (Помолчал.) Минус два и небольшой астигматизм. Очень не любил очки, не шли ему.

И г о р ь. Вот. Правильно сделали, что сказали. Не шли ему, никогда в них не фотографировался. Так?.. Мне кажется, он был еще очень рассеян? Рассеянный географ. Верно? Я спрашиваю.

К счастью, вернулась  Н а д я.

Н а д я (поставила телефон на место). Вы, Игорь Павлович, чрезвычайно нервный человек. Нельзя так. (Гаврюше.) Догадайся, кому я звонила? Махонькому Коле.

Г а в р ю ш а (радостно). Этому? (Показал метра полтора от пола.)

Н а д я. Этому.

Г а в р ю ш а. Надюша, ты — настоящее шустрило.

Н а д я. Махонький Коля рассказал мне прелюбопытные вещи. Он очень наблюдательный и обо всех нас что-нибудь да знает: неплохо быть следователем в собственном микрорайоне. На всякий случай я выяснила про Алгеброва. Махонький Коля говорит, никакого уголовного дела по поводу смерти Сергея не возбуждено. Алгебров не давал никаких официальных показаний.

Пауза.

Почему вы так забеспокоились, Игорь Павлович? Коля говорит, он вам тоже объяснял: нет никакого дела. Мало ли кто нас в чем обвиняет? Тем более такая личность, как Алгебров? Что с вами, Игорь Павлович?

И г о р ь. Забеспокоился? Это верно. Но, знаете, неприятно, когда тебя… (Вдруг захохотал.) Видите, Гаврила Романович, оказывается, я тоже мягкий человек… Оборотная сторона слишком большой твердости.

Молчание. Игорь вдруг взял кофе.

Увы, я действительно переутомлен. Незадачи в одиночку не ходят. Алгебров вдруг напал. Да, много всего. (Хохочет.) Отпустило. Нет-нет, не от вашего звонка. Иррационально. Свои законы сжатий и расслаблений. Ладно, Надежда Александровна, кто старое помянет… Помилуем ваших художников? Пускай дышат? Я бы выпил сейчас рюмку коньяку. С кофе очень идет. (И вдруг опять захохотал.)

Н а д я. Смешно?

И г о р ь. Очень! Я вдруг подумал, что все дороги нашего микрорайона ведут к Коле. Махонькому Коле. У нас дома он называется — мальчик Коля. Махонький мальчик Коля. Разве не смешно?

З а т е м н е н и е.

Квартира Игоря. Л а р а  укладывает чемодан.

И г о р ь (вошел). Ясно без слов.

Л а р а. Закрутилось в двенадцать: срочно-срочно — в первый отдел, потом к генеральному, потом за командировкой… Началась эпопея с билетом, в отделе быта никого; наконец, появилась Леночка, поехала в кассу, забыла мой паспорт. Каждые десять минут я говорила себе: спокойствие, все идет нормально.

И г о р ь. Конечно, нормально.

Л а р а. В итоге: завтра вылетаю в Свердловск, там собирается группа. Оттуда в Йокохаму. Почему так поздно?

И г о р ь. Подбирал хвостики. Все, что накопилось за последние недели. Навестил обеих бабушек. Съездил к дядь Мише. Старик сидит, пишет завещание. Здоров, как алтайский буйвол, но… Даже в чем в гроб класть, предусмотрел. Белая крахмальная сорочка, галстук. Я говорю: дед, ты же никогда в жизни галстука не повязывал. А он — что жизнь, максимум, лет сто — сто, представляешь? — а там вечность! Еще заехал к Ташкиному Эммануилычу.

Это имя слегка отключило Лару от ее занятия.

Не нравится он мне. Я ему: вы скажите четко: возьмете Наталью на сборы? Вертит шеей, пощипывает бородку…

Л а р а. Игорь, ты был с ним?..

И г о р ь. Интеллигентен, куртуазен. Лорик, я же, в принципе, мирной.

Л а р а. Не лежит у меня душа бросать вас сейчас.

И г о р ь. Почему?

Л а р а. Я написала памятку, что надо сделать. В субботу поедете с Талькой на дачу, приведете в порядок альпийскую клумбу; я бы хотела, чтоб ты обшил рубероидом баньку…

И г о р ь. Занятия на каждый день. Чтоб пятиклассник Игорек не натворил новых бед. Ларенька, езжай себе спокойно и ни о чем не думай.

Л а р а. С тобой попробуй не думать! Что у тебя произошло сегодня с Коврижкой?

И г о р ь. Тина?

Л а р а. Конечно.

И г о р ь. Она, как всегда, драматизирует. Он сказал — я ответил. Тяжеловесы обменялись парочкой ударов. Следствие одно: пропустим несколько журфиксов. Журфиксы, идеи-фиксы. Даже хорошо — не надо придумывать очередных презентов.

Л а р а. Может быть, он узнал что-то о набережной?

И г о р ь. Что? Чего я сам не знаю? Все, Ларенька, путем. И назначение мое прекрасно состоится. Да у них просто нет никого другого. У меня много плюсов. Абориген в двадцати поколениях. Не алкоголик. И даже работаю без особого отвращения. Где они еще такого сыщут?

Влетела  Т а ш а.

Т а ш а (увидев сборы). Фудзияма?!

Л а р а. Ты являешься позже всех.

Т а ш а. Было нечто. Сейчас расскажу. (Исчезла.)

Л а р а. У бедняжки нет пока настоящих мальчиков. И какой-то женской жизни. Уделяй ей тут без меня побольше внимания.

И г о р ь. Лоринька, давно проникся: ни минуты на сторону. (Покрутил диск.) Виктора Эммануилыча? Передайте, звонил отец Наташи.

Л а р а. Зачем?

И г о р ь. Надо же поддерживать напряжение сюжета. Пускай не забывает о нашем диалоге. Эмоции эмоциями, дела — делами.

Опять влетела  Т а ш а.

Т а ш а. Вам известно такое имя — Дима Кирпичников? Гениальный человек. Мы сбросились по рублику и спровоцировали его на часовую лекцию. Дима знает абсолютно все насчет человеческой души. (Прикнопила плакатик.) Само собой, он нам всего открывать не стал, но хоть что-то. Таблица «Современные человеческие характеры». Каждый может найти себя по графе: «основные черты». Вам, родители, это просто необходимо.

Л а р а Сколько Дима заработал на вас?

Т а ш а. Он не может умирать с голоду. (Отцу.) Ты общался с Эммануилычем?

И г о р ь. Общался.

Т а ш а. И?

И г о р ь. Думаю, он тебя включит. Уверен на девяносто пять процентов.

Т а ш а. Блестяще. Судя по всему, черная полоска для нашей семьи — светлеет. А твой Арифметиков, между прочим, вообще сбежал. Совесть заела Тригонометрова. Наша Кротова живет с ним в одном дворе, он там притча во языцех, она говорит: сегодня утром появился — рюкзак на спине, торжественно объявил лавочным старухам: «Уезжаю под иные небеса», — и уполз. Дурацкая история пришла к завершению. У меня такое чувство, что этого кретина и вообще не было.

И г о р ь. Был. Не был. Черт с ним.

Шорох в переговорном устройстве. На секунду все прислушались.

Т а ш а. Опять сломали код. Болтается на одном винте.

И г о р ь. Слушайте, ребята, я что-то здорово устал. Может, заляжем спать?

Л а р а. Можно. А то я тоже перестала соображать. Кладу в чемодан щипцы для орехов.

И г о р ь (достал серебристую упаковочку). Для полного отключения.

Л а р а. Пожалуй, и мне. Надо выспаться.

Т а ш а. Пап, дай тоже. У меня некоторое перевозбуждение.

И г о р ь. Эх, сказал бы мне кто-нибудь десять лет назад в Пелымском районе, где синие кедрачи, что я буду жрать эту гадость… Убил бы. (Смотрит таблицу характеров.) Вот, по-видимому, я. Тип «Т». «Всё за компанию. С детства не хочет учиться. Чувствителен, при наличии контроля…»

Л а р а. Отвезете меня в аэропорт, как раз будет два. Пойдете пообедаете, там превосходный ресторан. Хоть на один день я буду спокойна.

Г о л о с (неуверенный, чуть заикающийся). Простите, могу я заглянуть буквально на пять минут?

И г о р ь (спокойно). Значит, код все-таки работает. (Нажал кнопку.) Входите, Николай Никифорович. (Взглянул на часы.) Двадцать два ровно. Самое нормальное время.

Вышел и тут же вернулся с  ч е л о в е к о м  в плаще и шляпе, ботинки у него на толстой-претолстой подошве, но все равно он очень маленького росточка.

Н и к о л а й (снял шляпу). Здравствуйте. Я не очень поздно? Увидел свет во всех ваших окнах… Я зашел, чтобы сказать: дело приняло официальный оборот. Сегодня Алгебров принес заявление.

Пауза.

Вот собственно все, что я хотел. Я был убежден, он сам позвонит вам, не удержится… Поэтому решил зайти.

З а т е м н е н и е.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Все стоят так же, как в конце первой части.

Л а р а. Ташулька, принеси Николаю Никифоровичу шлепки.

Н и к о л а й. Я наследил? Эти ужасные рифленые подошвы… Нет-нет, я лучше еще вытру. (Так и делает.)

Игорь показывает Ларе и Таше: не надо настаивать на тапках: Николай маленького роста, а без рифленой подошвы станет совсем крохотным. Видя, что женщины поняли, улыбается.

Н и к о л а й (взглянул на улыбающегося Игоря). Вроде теперь порядок.

Л а р а. Я вообще считаю этот ритуал с тапками сомнительным. Правильно нас обличают женщины старого закала — просто мы стали плохими хозяйками, устаем, ленимся. Садитесь.

Н и к о л а й. Шел мимо вашего подъезда к себе, и вдруг в голову ударила эта мысль. Звонит вам Алгебров в двенадцать ночи и… Так и услышал, как он плетет небылицу о беседе со мной. Пугает. Представил ваше состояние — и рука невольно потянулась к кнопке… Живем рядом, по-соседски приятельствовали. Скользнула тень — ну что ж.

Л а р а. Еще бы! Мы — нормальные люди.

Н и к о л а й. Так что, пожалуйста, не нервничайте. По статистике, свыше шестидесяти процентов дел, где все держится на не очень надежных показаниях одного свидетеля, заканчиваются оправданием подозреваемого.

Л а р а. Мы очень благодарны, что вы зашли. По крайней мере будем внутренне готовы ко всей чепухистике.

Н и к о л а й (посмотрел на раскрытый чемодан). Меня, видимо, очень не вовремя занесло?

Л а р а. Готовлюсь к командировке в Японию.

Н и к о л а й. Японию?

Л а р а. Завтра вылетаю в Свердловск, оттуда — в Иокогаму.

Н и к о л а й. Это прекрасно. И удивительно! Желаю вам, как говорится… Надо идти.

Пауза.

Л а р а. Николай Никифорович. Это очень серьезно: то, что происходит? Заведомая ложь, оговор? Это весомо?

Н и к о л а й. В принципе, оговор — неприятная вещь. Если он к тому же удачно построен. Скажем так, профессионально. Но… Не принимайте, бога ради, мои слова впрямую. На практике, надеюсь, мне удастся разобраться. Летите спокойно в страну Восходящего солнца: вернетесь — я думаю, все будет нормально.

Л а р а. Знаете, в чем суть, Николай? Импульс, который вызвал все дело?

Николай удивлен.

Суть в том, что Алгебров нас всех ненавидит.

Н и к о л а й. Ненавидит? Это странно. За что?

Л а р а. Ненавидит. За что — не знаю. Когда он появился в то утро здесь, я сразу поняла. (Усмехнулась.) А, ладно. Вероятно, я гиперболизирую по интеллигентской манере. Просто рассчитывал получить десятку за шантаж, выпить на даровщинку.

Н и к о л а й. Может быть…

Л а р а. Если вы не очень торопитесь — чашечку чая? Перед вашим приходом как раз собирались почаевничать. Ташуль, чайник, наверное, уже кипит?

Таша с лету поняла, вышла.

Н и к о л а й. Ну, если по-быстрому…

Л а р а. Игорь, булку, сыр и тэ де.

И г о р ь. Чего хочет женщина… Но чаю, действительно, страсть захотелось.

Стол быстро уставляется едой.

Банка финского пива. Остался, увы, один экземпляр. Нам с вами, Николай Никифорович, по полстакана. Стакана-стакана.

Т а ш а  внесла чайник.

Т а ш а. Порядок.

Лара разливает.

Л а р а. Николай Никифорович, бутерброды.

Н и к о л а й. Да-да, спасибо.

Пауза.

Т а ш а. Николай Никифорович, а вот у нас в секции есть Кротова Валя. Она, конечно, широкой публике мало известна. Она, между прочим, ну, не в этом суть. Я к тому, что она живет в одном микроквартале с этим, с Тригонометровым. Так она говорит, он вчера или позавчера, я, конечно, не уточняла, но она говорит — он вообще уехал. Как же так?

Н и к о л а й. Видишь — не уехал. Он, знаешь, из тех, у кого семь пятниц на неделе: решает, потом перерешает.

Т а ш а. А вы знаете, Николай Никифорович, я вот вспомнила. Однажды этот Алгебров, представляете, заявился к нам в спортзал. Точно, он, на все сто. Закрытая тренировка, зрители не допускаются. Ка-те-го-риче-ски. Входит, садится и начинает ощупывать взглядом наши фигурки… с очень нехорошим подтекстом. Потом — что вы думаете? — достает какой-то пузырек, проглатывает содержимое и удаляется. Обследуем пузырек (трагически расширила глаза) — спиртовой настой боярышника!

Л а р а. Таша. Ты ведешь себя чересчур раскованно. И все-таки, Николай, не могу понять: зачем вы вообще приняли заявление у этого человека? Вы же могли просто не принять?

Н и к о л а й. Не совсем так, но… Почему не провести небольшое следствие? Может, он не из зловредства? Может, ему померещилось? Может, с того места, где он сидел, ничего и нельзя разглядеть? В этом случае обвинения отпадут сами собой.

Л а р а. А моральные потери? Мы же все невольно мучаемся. И вы, и мы. Честное слово, начинаешь склоняться к этой обывательской пошлости: лучше не вмешиваться. Если б Игорь ушел и все — не было бы никакого разговора. А он бросился немедленно, пытался спасти. Сделал максимум…

Игорь вдруг встал, ходит. Все смотрят на него.

И г о р ь (бормочет, не сразу стало слышно). «…На мосту ворона сохнет. Я беру ее за хвост и кладу ее под… Пусть ворона мокнет. Вот иду я…»

Л а р а. Игорь!

И г о р ь. Что?

Л а р а. Что с тобой?

И г о р ь. Ничего. (Сел.) Кстати, я не немедленно бросился. То самое «не вмешивайся» — тоже промелькнуло.

Л а р а. Но ты же преодолел!..

Т а ш а. А эта сволочь даже пальцем не…

И г о р ь. Девочки, не надо выступать. У меня есть язык и, говорят, неплохо подвешен.

Л а р а. Так, может, ты повернул фанерку? Признайся и иди в тюрьму.

И г о р ь. Уж сразу — тюрьму. Хотя эта фанерка мне здорово не понравилась.

Тяжкое молчание.

Н и к о л а й (тихо). Как не понравилась?

И г о р ь. Не люблю безграмотных надписей. «Осторожно! Опасная зона! Ведуться работы!» Ведутся — с мягким знаком. Жутко раздражило. Помню, даже щелкнул по этому поганому мягкому знаку.

Н и к о л а й. Щелкнули?

И г о р ь. Указательным пальцем. (Показал.)

Н и к о л а й (тихо-тихо). На днях вы заходили к сестре погибшего, Надежде Александровне?

И г о р ь. Воспрещено разве?

Н и к о л а й. В тот день, когда все случилось, вы неважно чувствовали себя?

И г о р ь. Что? Голова немного болела. Два очажка боли, тут и тут. Потом, смотрю, идет этот человек, Сергей Александрович. Он шел со стороны…

Н и к о л а й. Оттуда, где киоск?..

И г о р ь. Что? (И вдруг вернулся в реальность.) А чего все, как на техсовете?

Л а р а. Трудный у меня мужик!.. С отключениями. И, знаете, Николай, это всегда совпадает с ремонтом личного автотранспорта. Что ты там меняешь? Жиклер? Нет езды, нет разрядки, и все — начинаются комплексы. (Жалостно-кокетливо.) Николай, а вы почему не приобретаете машины?

Н и к о л а й. Ну!.. Машина! Потом гараж. С ума сойдешь.

Л а р а. Между прочим, с гаражом можем помочь. Игореша, по-моему, Витька продает? Рядом с нами и почти новый. Типовой, шесть…

И г о р ь. Шесть же-эн.

Л а р а. Начните с гаража. Тоже способ. Мы узнаем.

Н и к о л а й. Что машина. Я пока нацелился катер купить, «Прогресс», да…

Л а р а. Финансы?

Таша вышла, через некоторое время зазвучал кассетник.

У нас как раз отложена сумма на… Можем…

Н и к о л а й (остановился у стеллажа). Какие у вас интересные издания. Ренуар. Моя мечта.

Л а р а. А вы знаете, этот экземпляр можем уступить. У нас, по случайности, дубль. Один я дала…

Н и к о л а й. Ну, мне пора.

Л а р а. Николай, без подтекстов, если вам понадобится… Я имею в виду на «Прогресс». Это абсолютно нормально. Скоро мы будем опять бродить вместе… Этот тип обещал взять щенка. Так что опять вам придется меня охранять.

Н и к о л а й. До свидания, Игорь Павлович.

Вышел, Лара с ним. Игорь сидит неподвижно. Вернулась Лара, села, сжав голову, заплакала.

И г о р ь. Что теперь? После драки?

Л а р а. Лучше б мне не родиться.

И г о р ь. Перестань.

Л а р а. Дай воды.

Игорь налил.

Накапай корвалола. Не хочу я жить. Не хочу. Самое трагичное, что все подвешено по-прежнему. Потому что — даже мне понятно — ты не говоришь правду. Недоговариваешь. Какое-то решающее звено выпадает из твоего рассказа. (Опять потекли слезы.) Я пыталась дать взятку. Это унизительно. Лучше тюрьма, лагерь, лес корчевать.

И г о р ь. Если б ты там оказалась, тебе бы пришли в голову другие мысли. Впрочем, возможно, я не прав… Николай совершил небольшую оплошность. Если б он не прервал меня вопросом насчет киоска, я бы вытащил решающее звено. Помнишь, я начал: «Потом смотрю — идет этот человек…»

Лара молчит.

Интересно, Коля в самом деле такой простец, каким кажется?

Л а р а. Вот что. С этой минуты я больше ничего не хочу знать об этой истории. Ни-че-го.

И г о р ь. Понимаю.

Л а р а. Я не предаю тебя, но ты видишь: в той ситуации, которую ты создал, — это единственный выход.

И г о р ь. Пожалуй.

Л а р а. Иначе я просто саморазрушусь… Поступай как знаешь, можешь поступать по зову своего капризного мужского сердца, вспоминать с наслаждением, как саморазоблачался перед следователем. Но на меня не рассчитывай. Мне мое положение, то, чего я добилась, — дороже жизни.

И г о р ь. Понял, Ларинька. Впрочем, я это знал. Все в порядке, Лорик.

Л а р а. Ответь только на один вопрос: повернул проклятую фанерку?

И г о р ь. Лорчек, я устал. Не могу больше ни думать, ни говорить.

Пауза. Отчетливо слышна негромкая, механически печальная кассетомузыка.

Л а р а. Даже в эту минуту она не может без музыкального сопровождения!

Вышла. Музыка прекратилась. Вошла  Т а ш а.

Т а ш а. Папик?

И г о р ь. Да, милый?

Т а ш а. Я могу помочь?

И г о р ь. Иди к маме. Она огорчена.

Т а ш а. Папик. Прости, что сейчас. Но меня вдруг залихорадило. Что ты говорил Эммануилычу? Понимаешь, папик, он только визуально кажется крепеньким спортивным функционером. По сути, он очень славный, даже добрый человек, бывают и такие. Биология. Что ты ему сказал?

И г о р ь. Плевал я на твоего Эммануилыча.

Т а ш а. Что?

И г о р ь. Плевал. Плюю. И буду плевать.

Т а ш а. Я это тебе припомню.

И г о р ь. Буду я еще нежничать со всякими… Он надолго запомнит то, что я сказал. Пошла вон.

Т а ш а. Я никуда не уйду. Я здесь прописана. (Выражение лица у Таши, вероятно, такое, как у Лютера, когда он говорил знаменитое: «Я здесь стою, я не могу иначе».)

И г о р ь. Пошла вон!!

Т а ш а. Ладно. Хорошо. Ладно. Я даже верю, что ты мог. Убийца!.. (Истерика.)

Вошла  Л а р а.

Л а р а. Я могу дать тебе последний шанс. Я готова остаться. В Москве есть дублер, я договорюсь.

И г о р ь. Утром ты сама поймешь — невозможно. Будешь нервничать, плохо соберешься, и это перечеркнет всю поездку.

Л а р а. Итак, ты решил!

И г о р ь. Конечно.

Л а р а (посмотрела на дочь). Что здесь происходит? Хочешь прикончить нас? Как я тебя ненавижу!

Игорь вышел. Звук лифта.

Пошел куда-то, слышишь? Что же делать?

З а т е м н е н и е.

Набережная. Для обозначения ее достаточно той решетки, что охватывает всю сцену, — уголок микрорайона. Появляется  А л г е б р о в.

А л г е б р о в. Фуй, как хорошо! (Расстегнул одежду на груди.) Ветерок славный. Наверное, с самого Баренцева моря. (Глубоко вздохнул.) Снимает. Снимает…

Появился  Н и к о л а й.

«На прошлом давно уж поставил я крест, чего же ты хочешь, товарищ Зюйд-Вест?» Надо жить. А смысл? (Опять глубоко вздохнул.) Вот он, смысл.

Николай занят каким-то делом, отмерил рулеткой расстояние, воткнул вешку.

Товарищ Коля! Дорогой мой Николай! Не надо созидать. Все уже создано, воздвигнуто, завершено.

Николай повесил фанерку: «Осторожно! Опасная зона! Ведуться работы!» Мягкий знак перечеркнут. Звук автомобиля, появился  И г о р ь.

А вот и именинник!

И г о р ь. Здравствуйте, Николай Никифорович.

Н и к о л а й. Добрый день… Если кто-то подойдет, начнет расспрашивать — не обращайте внимания.

А л г е б р о в. Местность пустынная.

Н и к о л а й. Я отойду к дровам. Вы, Игорь Павлович, станете так, как стояли в тот вечер, а вы, Борис Андреевич, пойдете по газону, откуда, по вашим словам, шел Сергей Александрович.

А л г е б р о в (поднял руку). Как будут оплачиваться полевые работы?

Н и к о л а й. В соответствии с коэффициентом трудового участия.

И г о р ь. Не боись, Боря. Заработаешь на беккеровский рояль из белого мрамора.

Посмеялись. Алгебров уходит.

Игорь и Николай обменялись взглядом.

Н и к о л а й. Вас не напрягает этот маленький спектакль? Обычный следственный эксперимент. Он мне нужен.

И г о р ь. О чем речь.

Н и к о л а й. Надо еще двух понятых. Вон работяги появились у печки. Их и попросим.

И г о р ь. Я свободен до часу, помните? Мне тоже приходится отпрашиваться.

Николай ушел.

Игорь достал журнал, невольно огляделся. Та же набережная, то же яркое солнце…

Г о л о с  Н и к о л а я. Борис Андреевич, идите. Только, пожалуйста, без мимики. Игорь Павлович, разве вы тогда стояли с журналом?

Алгебров приблизился. Они с Игорем почти рядом.

А л г е б р о в. Страшно? (Кивнул на фанерку.)

И г о р ь. Почему?

А л г е б р о в. Должно быть — страшно.

Игорь листнул журнал.

Слушай, Игорек, есть предложение… Маленькое. Совсем крохотное. Сделаем так. Скажи: я — виновен. Только два слова. И мы поставим точку. Можешь сказать вполголоса, следователь далеко. Он далеко, он не услышит. Скажи — и уйдешь свободным. Я найду соответствующие аргументы, чтобы убедить Колю. Хорошо, можешь не вполголоса, можешь губами. Мне достаточно.

Молчание.

«Я — виновен».

Молчание.

Смотри, Игорек, рискуешь. В моем распоряжении есть страшная улика. Ты знаешь.

Игорь читает.

Я не сержусь. Я понимаю твои реакции, журнальчик. Что тебе остается?.. Не вынуждай меня заявить, что был еще один свидетель. Второй свидетель — это твой конец.

Игорь взглянул на Алгеброва.

Я много думал. Я все время думаю. О тебе тоже. Я — не карающий меч. Не истина в последней инстанции. Нужен зазор. Надо прощать. Я дам тебе этот зазор. Я — решил. Я дам тебе, кто-то даст мне, пусть будет так! Да будем мы милосердны. «Я — виновен», ну?!

Г о л о с  Н и к о л а я. Борис Андреевич, отойдите чуть правее.

А л г е б р о в. Ч-ч-черт… Чего им всем надо? Ну, Игорек!

И г о р ь. Боря. Начинаешь утомлять.

А л г е б р о в. В сущности, нас разделяет десять лет. Всего. Но это разные эпохи. Ты какой институт кончал?

И г о р ь. ЛИТМО.

А л г е б р о в. В мое время престижное учреждение… А я учился в странном институте. Его давно нет. Значков не имеется, выпускники не встречаются. Скажешь кому-нибудь — не понимает. Педагогический институт имени Покровского. Слышал? Теперь там… вон крыша. Обернись!

И г о р ь (не оборачиваясь). Я знаю, что теперь там. И даже слышал об Институте Покровского.

А л г е б р о в. Просвещенная личность. Мои симпатии к тебе укрепляются. Давай те два слова — и все. (Подошел, взглянул, что читает Игорь.) «Охота и охотохозяйство»? Ты что, охотник?

И г о р ь. По возможности.

А л г е б р о в. Мы все охотники по возможности. Только возможности у всех разные… Следователь идет! До финального свистка считанные секунды! Говори! Быстро!

Пауза.

Сволочь! Припомнишь ты Алгеброва! Сейчас он узнает все!

Николай подошел.

Н и к о л а й. О чем беседовали? Это мешало. (Смотрит чертежик.) Так. Следствие начато двадцатого октября. Нынче пятое декабря… На днях опять встречался со строителями. (Кивнул на ограду.) К ним трудно придраться. На восемьдесят процентов правила были соблюдены. Остается подписать чертежик. Игорь Павлович.

И г о р ь. Самой своей торжественной росписью.

Н и к о л а й. Борис Андреевич.

А л г е б р о в. Река. Ограда… (Поднял глаза на Игоря, негромко.) Губами.

Пауза.

«Я — виновен».

Игорь усмехнулся.

Я не могу завизировать этот документ. Вот здесь, на этой линии стоял еще человек. Он тоже все видел. Паренек… паренек лет двадцати… Второй свидетель.

Н и к о л а й (спокойно). Почему молчали раньше?

А л г е б р о в. Я думал, он исчез. Но теперь я знаю, где его найти. Мы придем в прокуратуру вместе.

Н и к о л а й. Игорь Павлович?

И г о р ь. Паренек лет двадцати. А может, девушка? Между прочим, паренек какой-то был. Только появился он, когда я укладывал раненого в свой «жигуль». Наш друг врет не на пустом месте, хитер. Мне пора. Пускай он поврет тэт-на-тэт, он вам еще столько нарасскажет!..

Ушел. Гуд машины.

А л г е б р о в. Повел!.. Сейчас ребенка снесет! И не остановится! Им все можно! Настроили проклятых танков!

Н и к о л а й. Борис Андреевич, ненависть к личным машинам — вроде прошедший этап развития нашего общества?

А л г е б р о в. Для вас — все прошедший! У меня тоже дела! (Ушел.)

Н и к о л а й (грустно). Я знал, что это непростое дело. Знал.

З а т е м н е н и е.

Мастерская. Мольберты пусты.

Н а д я  сидит. Г а в р ю ш а  ходит взад-вперед.

Г а в р ю ш а. Наденька, не могу понять, можешь меня казнить.

Н а д ю ш а (устало). Чего тут необыкновенного?

Г а в р ю ш а. Это направлено против меня!

Надя молчит.

Я все-таки не случайный человек в этом доме, и если ты чего-то достигла, то…

Н а д я. …То с твоей помощью. Ты столько раз об этом напоминал. Затылок тяжелый, будет дождь или снег. Непонятные декабрьские осадки.

Г а в р ю ш а. Скажи просто и ясно: ты меня любишь?

Н а д я. Конечно.

Прямой вопрос — ответ, как всегда, не достигает цели.

Г а в р ю ш а. Твое дурное настроение, твоя, ненавижу это умное слово, депрессия — ничем не оправданы. Выставком одобрил твои работы. Чечевицын упомянул тебя в списке активно действующих графиков, к тебе хорошо относятся в…

Н а д я. Я покончу с собой.

Г а в р ю ш а. Ты что-то сказала?

Н а д я. И не думала.

Звонок в дверь.

Открой.

Г а в р ю ш а. Надя. Нам не восемнадцать. Либо мы поженимся и начнем нормальную жизнь, либо…

Звонок.

Хамье беспардонное! Непременно надо влезть, вломиться, ввинтиться! Он меня еще узнает!..

Выбежал. Наде плохо: нервное или погодное. Расчихалась, вытирает заслезившиеся глаза. Вошел  И г о р ь. Хлопок дверью, еще что-то гремит. Вернулся Гаврюша.

И г о р ь. Извините, но мы договаривались. Я принес записную книжку Сергея.

Молчание.

Я нашел эту книжку вчера. Досконально убирал „жигуленок“ и обнаружил за сиденьем. (Положил.)

Г а в р ю ш а (нервным взвизгом). Мы вас не задерживаем!

Игорь кивнул.

И вообще не понимаю, зачем надо было вносить сие, словно святые дары? Послали бы бандеролью или…

Н а д я. Игорь Павлович. Сбросьте кисти со стула и сядьте.

Пауза.

Гаврюша, позаботься о чае.

Г а в р ю ш а. Надя! Не понимаю. Зачем играть в темную? Этот человек обвиняется в убийстве Сергея! Идет следствие.

Н а д я. Пока что Игорь Павлович делал только то, за что мы его должны благодарить. Помогал Сергею, вызывал «скорую». Что касается остального… Коли людей, которые оказались под следствием, считать одним этим запятнанными… Веселые времена начнутся. Я полностью доверяю Николаю Никифоровичу.

Г а в р ю ш а. Это — твое мнение. А у меня — свое. (Игорю.) Ваше поведение настораживает. Псевдослучайные встречи, псевдослучайные находки. По сценарию. Мы с Надюшей ждем такси, вдруг, пожалуйста, — привет! Через неделю опять «нечаянная» встреча — в очереди в универсам, и не как-нибудь, а впритык. Вы переоцениваете свою хитрость и наивность других. (Выскочил и тут же вернулся.) Нет, я понимаю: мы обитаем в одном микрорайоне, случайные встречи возможны. Да… Но… У нас кончилась заварка…

Игорь чуть заметно улыбнулся.

(Подошел к Наде, обнял.) Простыла все-таки? Сейчас пойду за молочком, я видел, несли в этих коробках, похожих на средневековые сторожевые башни, трехпроцентное, натуральное. Напою тебя горячим молочком с медом. (Поцеловал.)

Н а д я. Не надо. (Отвела его голову: непреодолимая досада от прикосновения к человеку, к которому не тянет.) Ты знаешь, я не люблю.

Г а в р ю ш а (по-мужски оскорблен). Может, мне уйти? Может, я лишний? Может, у вас любовь? Эта седовласая дама на многое способна! Я ухожу навсегда! (Убежал.)

Пауза.

И г о р ь. Я позволил себе полистать записную книжку. Там ничего, кроме аккуратно наклеенных шахматных диаграмм. Столбики шахматных иероглифов. Ваш брат был шахматистом?

Н а д я. Он был мастером ИКЧФ.

И г о р ь. ИКЧФ?

Н а д я. Я не могу точно объяснить. Он играл в шахматы по переписке. Отправлял письма, получал десятками, а в них — всего один ход: например, e4. И два слова — здравствуйте, до свидания. Я думаю, он почти никого из своих партнеров не видел в глаза.

И г о р ь. Своеобразные шахматные новеллы в письмах? И в них, наверное, тоже виден характер людей? По стилю игры? Один порывист, другой — осторожен, предусмотрителен. Забавно.

Надя молчит.

Я пойду?

Н а д я. Конечно.

И г о р ь. Я думаю, я правильно поступил, что занес книжку вам? К чему она Николаю?

Н а д я. Не знаю. Наверное, вы сделали правильно.

И г о р ь. До свидания. (Помедлил.) Если вы позволите, я позвоню после окончания следствия.

Н а д я. Зачем?

И г о р ь. Скажите, Надежда Александровна, немножко странный вопрос — вы верите в мою невиновность?

Н а д я. Вам важно мое мнение?

И г о р ь. Да.

Н а д я. Как я могу судить?

И г о р ь. Я хочу сказать вам одну вещь, я не говорил ее никому… Она объясняет некоторые особенности моего поведения. Вы — умный человек и понимаете, что оно не совсем обычное. Но рассказать это, предположим, Николаю невозможно… Суть в том, что я как бы знал, что ваш брат погибнет.

Н а д я. Как знали?!

И г о р ь. Сейчас попробую объяснить. Впрочем, это несложно. Нечто вроде предчувствия. Когда он свернул к решетке, я вдруг подумал: произойдет несчастье. Мгновенное предчувствие, озаренье. Но я не поверил себе.

Пауза.

Почему я должен был поверить? Сколько этих предчувствий? Не все же исполняются. Разве не так? Но какое-то ощущение вины, то есть того, что я не все сделал, что мог, — осталось. Понимаете? Поэтому, наверное, то есть несомненно поэтому, я немножко неадекватно держал себя с самого начала. Ну, чуть странновато.

Н а д я. Почему же вы не крикнули?!

И г о р ь. О, господи, я же объяснил. В словах это, конечно, непонятно, но… Представьте. Яркий, легкий день, все спокойно, мирно. Я стою, курю, думаю о своих проблемах. Идет человек, тоже думает о своем, может, решает шахматный этюд… из этой книжки. Между нами ничего, никаких отношений. Он поворачивает к реке… На какое-то мгновенье в моем мозгу проскакивает мысль, даже не мысль, ощущение: не видит. Надписи, ремонта, разрытой земли. Но только на мгновенье. Тут же я думаю: да видит все прекрасно, что я, с ума сошел? И продолжаю размышлять о своем, отключаюсь… И вдруг — летит звено решетки, летит он… Вам нехорошо, Надя?

Н а д я. Платок весь сопливый. Вон полотенце, дайте.

Игорь дал полотенце. Надя высморкалась.

И г о р ь. Я причинил вам боль. Есть вещи, которые в словах нельзя объяснить.

Н а д я. Холодно. Включите рефлектор.

Игорь ищет розетку.

Вон!.. Вы, что — плохо видите?! Плохо видел мой брат! (Придвинула рефлектор к самым ступням.)

Пауза.

Игорь Павлович, вы вроде мужественный человек: рассказали, значит, рассказали. (Долго молчала.) Если ваша вина заключается только в том мимолетном неосознанном предчувствии, — можете перестать казнить себя.

И г о р ь. Мимолетное неосознанное предчувствие. Только это.

Пауза.

Вы не думайте, эту записную книжку я действительно нашел только вчера. Я пойду? А, может, я могу быть чем-то полезен? В бытовом плане? Вы нездоровы — может, сбегать в аптеку?

Н а д я. Гаврила Романович все сделает. Навсегда от меня он уходит примерно пять раз в неделю. (Греет руки.) У нас тяжелый период, как вы поняли. И работа не идет. Обычно это совпадает. Час назад я думала, мне — конец.

И г о р ь. Час назад я тоже думал — конец. Зацепило и понесло.

Н а д я. Надо держаться.

И г о р ь. Надо держаться.

Н а д я. Вам пора. Идите.

Игорь вышел. Надя взяла какую-то книгу, листнула:

Круглый год проходит, и Феодор

Воротился на свою сторонку.

Вся деревня бежит к нему навстречу,

Все его приветно поздравляют;

Но в толпе не видит он Елены,

Как не ищет он ее глазами.

«Где ж Елена?» — наконец, он молвил

Кто смутился, а кто усмехнулся,

Но никто не ответил ни слова.

Вошел  И г о р ь, он слышал последние строчки.

Н а д я. Захотелось посоветоваться. Бог отменен, религии нет, но есть Пушкин, это немало, правда? (Резко.) Игорь Павлович, я просила вас уйти.

И г о р ь. Я недоговорил буквально несколько слов. Мне нужно… Чтобы поставить точку, понимаете?.. Вероятно, вас удивляет весь накрут, который произошел потом? Алгебров, его лжесвидетельство. Как будто месть за то, что я не поверил своему предчувствию? Странный накрут…

Надя сухо молчит.

Я вот что хочу сказать: Алгеброва я не видел вообще. Печка, дрова, зола… Не было его.

Надя молчит.

Он — лжет. Во всем.

Н а д я. Вы не должны были возвращаться. Это не кабинет следователя.

И г о р ь. Нет, я хочу, чтоб вы поняли. Иначе зачем я пришел? Неосознанное, мимолетное предчувствие. Поэтому не крикнул. Мы не имеем права доверять случайным фантазиям. Вы согласны?

Н а д я. Все это вы уже говорили.

И г о р ь (вдруг успокоился, как будто решившись). Нет не все. Была еще одна причина, почему я не крикнул. Я был тогда очень…

Влетел  Г а в р ю ш а.

Г а в р ю ш а. Трехпроцентная сторожевая башня — взята штурмом. (Поднял коробку с молоком.) Какой был штурм! Пять человек на одну башню. Устроим пир победителей! Попьешь молочка и будешь здоровенькая. Да, встретил Плисецких, они взяли курс к нам! Посидим с друзьями.

Игорь быстро ушел.

Что тебе плел хам? Опять выведывал? Он и книжку эту приволок — для чего? А вот, дескать, полоумный шахматист, ничего не видел, ничего не понимал… Не хотел тебя волновать, но расследование приняло конкретно-уголовный характер! Появился второй свидетель, мальчик. Они начали поиск! (Радуется.)

Н а д я. Как злы добрые люди.

Г а в р ю ш а. Ты что-то сказала?

Н а д я (как-то вяло, безнадежно). Я не знаю, виновен этот человек или нет. Но он мучается. Я просто старалась не добивать его. Такая малость с моей стороны.

Г а в р ю ш а. Я тоже помогаю! Людям, кошкам, собакам. Но — достойным! Когда ты выпьешь молочко, я сделаю из коробки кормушку и повешу в саду. Я уже сотни сделал! Да, я добрый человек, но я умею дать такой отпор, о-го-го!.. (Погладил Надю по волосам.) Скажи, Надюша, на этот раз абсолютно честно: ты меня любишь?

Вошел  И г о р ь, подошел к лежащей на стуле записной книжке Сергея.

И г о р ь. Случайно записал сюда номер телефона. Мне нужен. Буду заново трудоустраиваться, меняю контору. Это номер человека, который обещал… И у технарей есть свой кайф: пока везде требуются. (Нашел, видимо; несколько раз повторил губами.) Все.

Ушел. Надя и Гаврюша молчат.

З а т е м н е н и е.

Квартира  И г о р я.

И г о р ь (у телефона). Да, да… Через десять минут выползаю. На Понтонной, как договорились.

Собирает рюкзак. Вошла  Т а ш а, в руках у нее ворох газет и журналов.

Т а ш а. Богатый улов. Тебе — «Наш современник», маме — «Новый мир», у нас в семье — настоящий плюрализм вкусов… Ты едешь на машине?

И г о р ь. На машине.

Т а ш а. Если на машине, ты мог бы и завтра? Догонишь у егеря?

И г о р ь. Завтра, дочур, чуть чиркнет заря — хорошо я описываю? — мы должны уже всей охотбригадой идти по следу сохатого. Он — от нас, мы — за ним. А на его тело и душу выписана лицензия. Такси заказано, оставлю четвертной, чтоб на весь цикл аэропорт и обратно.

Из стопки газет-журналов, что в руках Таши, выпало письмо.

И г о р ь. Тебе?

Т а ш а. Тебе. (Подняла.)

И г о р ь. От кого?

Т а ш а. Не разобрать.

И г о р ь. Ну, вот рюкзак сформирован.

Т а ш а (разорвала конверт). «Уважаемый Игорь Павлович! Пишет Вам второй свидетель, паренек, который тоже был на набережной. Вы, конечно, знаете, что предъявленное вам обвинение справедливо. Наказания свыше нет, мы оба это понимаем… Но… Хоть на одну минуту вы должны почувствовать вину. Минута — искупит все. Я не появлюсь, и никто обо мне не узнает. Но помните — минута!

Паренек в красном петушке».

И г о р ь. Красном петушке?

Т а ш а. Красная вязаная шапочка…

И г о р ь. Старый дурак.

Т а ш а. Думаешь, это Алгебров?

И г о р ь. Это он, это он, ленинградский почтальон. (Взял ружье.) Ну, вот. Ташуль, все надежды, как всегда, на тебя. Объясни маме, почему я не мог встретить. А во вторник будем вместе. (Надевает рюкзак.)

Т а ш а. Вряд ли.

И г о р ь. То есть?

Т а ш а. Я буду вынуждена рассказать мамуле все, что наблюдала. Я не верю, что все эти дни ты ночевал у друга на даче.

Игорь мельком взглянул на дочь.

Опять ходил к тете-художнице? Зачем? Не дождавшись мамы, ты швырнул Коврижину заявление по собственному. Так?

И г о р ь. Кто помогал собирать полезные сведения? Валя Кротова? Дима Кирпичников?

Таша молчит.

А ты в мамулю, в смысле отсутствия юмора.

Т а ш а. Каждый вечер вы обговаривали с мамой любую деталь твоего поведения. Даже почесывать переносицу на совещании у Коврижки или нет. А главный шаг хочешь совершить самостоятельно? Учти, ты без мамули — ноль, бараночка. Погибнешь.

И г о р ь. Да-а…

Т а ш а. За две недели ты не перемолвился со мной ни одной человеческой фразой. Даже не заметил, что я перестала посещать спортшколу.

И г о р ь. Заметил. (Пошел.)

Т а ш а. Что делать с письмом?

И г о р ь. Положи вон в «Венгерскую поваренную книгу», там Красному Петушку — самое место. (Ушел.)

Т а ш а. «Пишет Вам второй свидетель. Вы, конечно, знаете, что предъявленное Вам обвинение справедливо…» (Закрыла глаза, шепчет.)

З а т е м н е н и е.

А л г е б р о в, слегка покачиваясь в кресле-качалке, читает книгу. Жилье Алгеброва нас мало интересует, а вот то, что время здесь как бы остановилось в каком-нибудь 59-м или 64 году, — важно. Это можно обозначить фотографиями (Хемингуэй с трубкой, например), подшивками старого «Нового мира», театральными афишами, в подходящий момент может зазвучать безумно популярная мелодия той эпохи…

А л г е б р о в (тихо и восторженно). «У входа эти маленькие существа строят удивительные пирамиды. На самый верх они водружают камень, особенно изящный, чтобы блеск солнца отражался, как…»

Слышен голос, стариковский, тщательно артикулирующий слова:

«Борис Андреевич, к вам. Вы в состоянии принять гостей?»

А л г е б р о в. «Каждый день, движимые каким-то непонятным инстинктом, странной любовью к…»

Тот же стариковский голос: «Проходите, нынче поутру они-с были как стеклышко. Ружьецо можете оставить в коридоре, никто шалить не станет. Детей здесь нет-с».

Г о л о с  И г о р я. Возьму с собой.

Г о л о с  С т а р и к а. Как желаете-с.

Г о л о с  И г о р я. Не зайдете со мной на секунду? Хочу, чтоб присутствовали.

Г о л о с  С т а р и к а. А вот это — извините-с. (Шаги.)

И г о р ь. Какие предосторожности!.. (И с этими словами вошел.)

А л г е б р о в. «Одно из самых важных событий на Земле произошло триста миллионов лет назад: рыбы выползли из воды».

И г о р ь. Борис Андреевич.

А л г е б р о в. Что тебе? Ты получишь пять лет. Пять лет зоны. И поражение в правах. Хотя… Нет, тут я преувеличиваю. Поражения в правах статья не предусматривает. Хотя… Хотя, хотя… Я очень занят, не видишь? Ты же образованный, ЛИТМО кончал. Иди своей дорогой. (Опустил глаза в книгу.) Потрясающе! Одни приходят, другие уходят. Как страшно и прекрасно! Длинная дорога, и все мы идем. Плезиозавры, саблезубые тигры, коты… Бесконечный фильм, миллион серий. А потом? Потом опять все с начала. Повтор по просьбе телезрителей. (Взял с блюдечка какие-то зернышки, жует.)

И г о р ь. Слушай, Алгебров, я не могу понять одну вещь.

А л г е б р о в. Вещь?

И г о р ь. За что ты меня ненавидишь?

А л г е б р о в. Ненавижу?

И г о р ь. Конечно.

А л г е б р о в. Я тебя ненавижу, потому что ты — мой враг.

И г о р ь. Почему? (Подошел ближе.) Смотри-ка, миндаль. Откуда такие достижения? (Взял.) Боря, у меня просьба. Не надо писать подметных писем.

А л г е б р о в. Каких?

И г о р ь. Анонимных. Теперь это наказывается. И какой из тебя Красный Петушок? Ты уже старый, порядком общипанный петух.

А л г е б р о в. Не понимаю.

И г о р ь. А чего — не понимать? (Взглянул на книгу.) Вот молодец. Хорошая книга. Богато иллюстрирована: медведи, зайцы. Читай. А писать не надо. Ну, пошел, а то не заглушил мотор.

А л г е б р о в. Я не писал тебе писем.

И г о р ь. А вот это уже зря. Вынуждаешь предпринять кое-какие действия.

Прислонил ружье к креслу, наклонился у этажерки.

А л г е б р о в. Не имеешь права.

И г о р ь. Имею.

А л г е б р о в. Что ты ищешь?

И г о р ь (дернул этажерку, все посыпалось). Куда ты их дел?

А л г е б р о в. Что?

И г о р ь. А где машинка, на которой печатал? Все равно найду.

А л г е б р о в. О чем ты?

И г о р ь. Такие, как ты, непременно оставляют черновики. У тебя тут черт ногу… Где черновики подметного письма? Ты же из этих, из хранителей, ничего не выбрасываешь? (Схватил какую-то тетрадь.) Стихи. Кропаешь? Так и думал. Выводишь меня из терпения, Алгебров. Никакого второго свидетеля нет. Паренек в красном петушке появился позже. Ты же его не привел, как угрожал?.. И стиль письма твой, романтический, лучшее доказательство. И чего я возбудился?

А л г е б р о в. Ты еще здесь?

И г о р ь. Ухожу.

А л г е б р о в. Иди-иди. Ты получишь пять лет…

И г о р ь. Повторяешься.

А л г е б р о в. От тебя уйдет твоя комфортабельная супруга. Отсудит машину. Выпишет с жилплощади. Вычеркнет из списков. Как я тебя ненавижу. Ты отгадал — не-на-вижу.

Схватил Игоря за горло. Игорь сильнее.

Дай стихи. Ты недостоин прикоснуться. Юра — гениальный поэт. Не-на-вижу!

Стихи у Алгеброва.

Г о л о с  С т а р и к а. Успокоительных капель не требуется? Может, дворника пригласить? Околоточного? (Шаги.)

А л г е б р о в. Погорело твое престижное путешествие в Прибалтику?

И г о р ь. Не понял.

А л г е б р о в. Я-то сразу понял! Как только увидел тебя на набережной в тот вечер. (Опять опустился в кресло.)

И г о р ь. Какая Прибалтика? Расшифруй.

В большой коммунальной квартире — ни шороха.

А л г е б р о в. Всего двадцать лет… Были мы. Эдик, Юра, я. Настоящие ребята. Встретились, собрались. И вдруг что-то вспыхнуло. Жизнь… Первая выставка Пикассо. Гитара Окуджавы. Помню, я принес «Новый мир», Померанцев, статья об искренности. Гениально! Где теперь Померанцев? Юра — великий поэт… Ты кто?

И г о р ь. Май нэйм из Игорь. Забыл?

А л г е б р о в. Я был всем нужен. Боря, Боря. Все меня искали… Потом что-то изменилось. И вдруг изо всех щелей полезли такие, как ты. Напористые мальчики с высоким удельным весом. И с такими, как у тебя, крепкими белыми зубами. Вы ели, ели, зубы-то здоровые. И все съели. И я никому не нужен. Никто не ждет. Хотя нет. Юра ждет, Эдик…

Игорь подошел на цыпочках к креслу, взял ружье, пошел к двери.

Я люблю гулять на набережной.

Игорь замер.

Думаю… Ветерок с Невы. После болезни мне легче на ветерке. Грузовики по тому берегу, ровный такой фон. Утешает. И вдруг — хлоп! Игорек! «Мальборо», светофильтры… Победитель! Свиданье с любовницей? Разработан увлекательный маршрут? Прибалтика, роскошный кемпинг, прогулки за руку к морю, старые замки? Победитель получает все!

И г о р ь. Ну, вот, Боря, стало яснее. А то — Прибалтика, Прибалтика. Попробуй догадаться.

А л г е б р о в. А что еще у тебя может быть в извилинах? Кемпинг, биде, дорогая девка. Я засек тебя сразу. Ненависть с первого взгляда!

Игорь медленно вернулся. Сел. Молчание.

И г о р ь. Слушай, Алгебров. Это очень странная история. Ты сидел там, ну, где ты сидел, на дровах, что ли? А я… Я стоял у решетки. Удачник. Победитель. Зеркальные стекла очков, «Мальборо». Европеец, раскованный, всепонимающий. Великолепный состав крови: лейкоциты, эритроциты, гербициды, что там еще?.. Только этот победитель тоже ненавидел, понимаешь? Ты — меня, а я — того человека, который брел по газону. Слышишь? Ты меня ненавидел за то, что я — победитель, а я его — за что? Ну, за то, что он шел, опустив голову, бормотал что-то, щурился близоруко. За то, что он… Мы с тобой, Алгебров, оказались очень близко, как сейчас. Отпустим друг другу грехи?

А л г е б р о в. Хочешь, чтобы я дал контрпоказания? Дескать, все выдумал?

И г о р ь. Это было бы по справедливости.

А л г е б р о в. Что ты знаешь о справедливости? Справедливость, инженер, не идет вразвес. Отвесьте сто грамм справедливости и, пожалуйста, нарежьте. Справедливость, мой мальчик, она или всеобщая, единая, неделимая, или ее нет вообще. Ешь вот миндаль. Миндаль! И не спрашивай, где достал. Сегодня у меня есть все. По великому древнему обычаю: приговоренному не отказывают ни в чем. Тебе, Игорь, должно быть хорошо. Вся система работала, чтоб тебе было хорошо. Иначе нет смысла. У тебя квартира, красивая супруга, машина.

И г о р ь. Привязался ты к этой машине!

Ходит. Алгебров следит за ним с впервые пробудившимся человеческим интересом.

Не объяснить тебе, вот в чем загвоздка. Ну, понимаешь, я еще работаю, я даже любил свою работу. Не понимаешь? Вот представь такую коробку-семиэтажку с лентами сплошных окон, а в коробке: люди, люди — это мой комплекс, я им руковожу. И у каждого в этой коробке своя жизнь, своя психология, и к каждому нужен подход, а психология все сложнее, разговоров все больше. А еще есть начальничек. Коврижин — фамилия, сволочь фантастическая, приспособленец гениальный, человек для всех времен. Жду, когда объявят кампанию за доброту: опять будет первым…

А л г е б р о в. Я тоже работал. В издательстве — ну, это давно, — потом хранителем Монплезира в Петродворце. Люди? Идет толпа, называется экскурсия, и вся эта толпа твердо убеждена, что после царя Ивана Грозного был царь Петр, а потом Николай. Не расстраивайся, Игорь. Плюнь.

И г о р ь. Жена, Ларка!.. Женщина без юмора! Недавно, Боря, я смотрел, как она разговаривает с высшими: легко, со струночкой. В сущности, я ей уже не нужен. Беда в том, Алгебров, что последнее время я словно утратил способность любить. Просто любить. Дядь Мишу еще люблю, старика. Пуделя Красса любил. Зачем-то взял на охоту, он носился-носился и выскочил на рельсы.

А л г е б р о в. Знаешь, иногда я просыпаюсь и не понимаю, что со мной. Те же стены, лепка, голоса детей во дворе. И мне начинает казаться: можно жить. А потом поднимается муть, и я не могу с этим справиться. Я начинаю ненавидеть. Все это мельтешение вокруг, оптимистический трезвон. Последние, кто могли помочь этой стране, — были мы. Эдик, Юра, я. Окуджаву ненавижу! Евтушенко! Чтобы быть достойными — они должны были умереть. Живы — значит, сволочи. (Тихо.) Знаешь, я решил, я больше не поеду на той электричке. Там тропка наискосок, сокращает дорогу. Но эта тропка, она, понимаешь, идет мимо Полимерного завода. Оттуда запах. Мне не нравится этот запах, так пахнет весной на кладбище. Опять эти лестницы, кабинеты. Зачем мне их повторный анализ?

И г о р ь. Конечно, Боря.

Сидят рядом, как братья.

Я тебе завидую, Боря.

А л г е б р о в. То есть?

И г о р ь. Ты — верующий. Веришь в коммунизм образца тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Вера — это, брат, спасение.

А л г е б р о в. Иди. Я — устал.

Игорь встал, взял ружье.

Алгебров оглянулся.

Чего замер? Беспокоишься насчет набережной? Ладно, я тебя прощаю. Все.

Игорь пошел к двери.

Стой!.. Стой. Ты — усмехнулся!

И г о р ь. Что, Боря?

А л г е б р о в. Усмехнулся! Я видел! Усмехнулся и съел улыбочку! Обработал, дескать, Алгеброва? Будешь всем рассказывать: пятнадцать минут поиграл — Алгебров готов? Куда ты там собрался? Убивать живых тварей? Зайцев, белок? (Вскочил.) Все остается в силе. Ты повернул фанерку и понесешь наказанье. Ненавижу! Ненавижу! (Стал вырывать ружье.)

И г о р ь. Ну-ка, Боря, без шалостей…

З а т е м н е н и е.

Телефонные звонки — квартира Игоря. Вбежала  Т а ш а  в уличной куртке.

Т а ш а. Але, але… Вас слушают!.. Перезвоните, шум…

Положила трубку. Из передней — голоса. Увидев на столе письмо Красного Петушка, Таша схватила его. Вероятно, вспомнив слова отца, сунула в «Венгерскую поваренную книгу». Постелила на стол белую скатерть, поставила блюдо с пирогом.

Т а ш а. Где вы там? Мама!

Вошла  Л а р а.

Тебе не нравится икебана, которую я устроила?

Лара стоит, не снимая пальто.

У тебя такой вид, словно ты вернулась не из загранкомандировки, а из КПЗ.

Л а р а. Прекрати. С первой секунды ты разговариваешь чудовищно.

Т а ш а. Потому что я стараюсь. Даже купила в универсамчике, что послал универсамский бог, шарлотку испекла. А ты — в мечтах. Надеялась все-таки: папик ждет тебя у лифта с белоснежными каллами? Утешься, он занят мужским делом, он добывает в лесу мясо. Свистни такелажнику, он же робкий при тебе. (Кричит.) Николай Никифорович!

Вошел  Н и к о л а й  Н и к и ф о р о в и ч  с чемоданами в ярких наклейках.

Н и к о л а й. Куда водрузить?

Т а ш а. Вот площадка для багажа. Прибытие, отправление. Игорь отбыл, Лара прибыла. Дежурная по вокзалу Таша организует перекус. (Вышла.)

Н и к о л а й. Вас утомила дорога?

Л а р а. Прекрасная была дорога.

Н и к о л а й. Лариса, я з-знаю, вы б-беспокоитесь в смысле следствия. Оно и-идет. Надеюсь, удастся установить и-истину.

Л а р а. Вы, Коля, по-видимому, хороший человек. Но, наверное, привыкаешь к своей работе… Вам не понять, что одно ваше появление вышибает меня из равновесия. Дорогой мой хороший человек. Думаете, меня интересует истина? Тому, кому защемили палец, — ему бы вытащить палец и под холодную воду.

Опять телефон.

Л а р а. Але. Игорь? Что Игорь? Ничего не слышно. (Положила трубку.) Что вас смущает в этом деле, Коля?

Н и к о л а й. Когда я мысленно прокручиваю всю историю… Я понимаю: что-то было.

Л а р а. Разве не смешно: что-то было? Это может быть юридическим фактом?

Н и к о л а й. Мне не следовало попадаться вам на глаза. Просто в окно кабинета я увидел, как вы выгружаетесь с этим огромным ч-че… Единственное оправдание — дурное, подлое. Мне всегда хочется вас видеть. Я скажу то, что нельзя. Но я уверен: мы больше не увидимся. Я люблю вас, вы знаете. В вас есть что-то трагическое, не знаю, как объяснить. Какая-то душевная потерянность… (Пошел.) Дело Игоря скоро будет завершено.

Вбежала  Т а ш а.

Т а ш а. Николай Ник… (Нервно.) Я хочу отдать… (Трясет «Венгерскую поваренную книгу».) Чтобы вы знали, что… (Письмо никак не вытряхивается.)

Вошла  Н а д е ж д а  А л е к с а н д р о в н а.

Н а д я. Я набирала и ваш номер, и ваш. Никто не подходил. Час назад мне звонил Игорь Павлович. Он говорил странно. Он говорил про каких-то белых зайцев, которых привезет. Он плел черт знает что. Я не хочу оставаться с этой абракадаброй. Она произвела на меня отвратительное впечатление. Я начинаю верить фантазиям Алгеброва. Я шла к вам, Николай Никифорович.

Телефон.

Л а р а. Але. Да, слышу! Ждали полдня? Что я могу? (Положила трубку.)

Т а ш а. Он не поехал на охоту, он поехал к Алгеброву.

Метнулась к двери. Навстречу идет  И г о р ь.

И г о р ь. Куда? (Рассеянно огляделся.) Расхотелось охотиться. (Ходит.) Извините, Надежда Александровна, за звонок. (Какая-то неотвязная мысль не дает ему покоя. Повесил ружье.)

Л а р а. Что случилось, Игорь?

И г о р ь. Я же сказал — расхотелось охотиться. (Ходит.)

Л а р а. Я должна была остаться с тобой. Крохотный, никому не нужный подвиг. Конечно, ничего бы не изменилось, но…

И г о р ь. Что еще я мог? Предупредил соседа. Не мог же насильно сидеть рядом? Он вдруг как обезумел. (Быстро набрал номер.) Але. Бориса Андреевича. Что?!

Молчание. Все так и стоят в пальто и куртках.

З а т е м н е н и е.

И вот, наконец, кабинет следователя. Собственно, стол, заваленный бумагами, — и все.

Быстренько семеня ножками, влетел  Н и к о л а й. Стал наводить на столе порядок. Включил кассетник; он из тех, кому ритмический шепоток помогает, — ему же лет тридцать, не больше.

Н и к о л а й (напевает). Лаванда!.. Горная лаванда!.. Игорь Павлович! Где вы?

И г о р ь. Друга встретил. Он к одному следователю, я — к другому. Обменялись жизнерадостным афоризмом: «От тюрьмы да от сумы не отрекайся».

Н и к о л а й. Конец года, гранд-прием. Кого в процесс, кого на волю. Что стоите?

Теперь на столе только одна папка.

Ваша. Довольно пухлая, правда? Смотрите, сколько страничек. (Листает.) В последние дни кое-что прояснилось. Приехала Марина. И кое-что прояснилось.

И г о р ь. Марина — бывшая жена Алгеброва?

Н и к о л а й. Почему жена? Дочка. И у нее уже дочка. Внучка покойного. Они все живут в Новосибирске. Перед смертью Алгебров написал письмо, потом порвал. Марина нашла клочки, сообразила, не выбросила. Мы сложили и получили вполне связный текст. Алгебров пишет, что на самом деле не видел, что было между вами и Сергеем. Он много чего пишет…

И г о р ь. Еще документ. Письмо Алгеброва мне. На сей раз под псевдонимом Красный Петушок. (Протянул.)

Н и к о л а й. Вы всерьез? Красный Петушок — псевдоним вашей Наташи. Она же носит красную вязаную шапочку, петушок, сами ей покупали. Забыли? Она очень испугалась, написав письмо. Прибегала ко мне. Они теперь все подкованы в детективном жанре: если сложите вот эти буквы, над которыми крохотная ненужная точечка, — получите имя и фамилию дочки. Смешно? Она говорила о конфликте с вами, о том, что вы обидели какого-то Эммануилыча, что вся спортшкола смеется… Повторяет „Эммануилыч“ через четыре эм, как произносили вы. Представляю, эффектно: „Эм-м-м-мануилыч“. Дети и подхватили, они умеют. Вот она и отомстила. Ну, видимо, еще что-то есть?

И г о р ь. Частное определение об отношении подследственного к дочке?

Н и к о л а й. Теперь по существу. Прошло два месяца, Игорь Павлович. Два месяца с того вечера на набережной. Я собрал все факты, которые мог собрать. Факты за вас, Игорь Павлович. Самоубийство Алгеброва косвенно словно бы тоже подкрепляет вашу невиновность. Косвенно…

Положил лист бумаги, что-то пишет.

Алгебров был смертельно болен, я звонил в больницу на Песочную. Горсть таблеток седуксена — конечно, более легкая смерть, чем та, что его ожидала… Вам остается подписать акт о прекращении уголовного разбирательства, и мы распрощаемся. (Повернул листок к Игорю.)

И г о р ь. Прошло два месяца, верно. Я уже немного забываю тот вечер на набережной. Бедняга Алгебров, его смерть как будто заслонила и то событие. Впрочем. Стоит только дотронуться, подумать…

Листок с написанным от руки текстом лежит между ними, как живой.

А хотите, Коля, расскажу, что было на набережной в действительности? Собственно, по кусочкам я уже рассказывал. И вам, и дома, и Алгеброву, и Наде. Кому я только не рассказывал! Остается сложить. Как вы сложили письмо Алгеброва. Были мы: я, Алгебров и тот человек, Сергей. Алгебров сидел, я — стоял, Сергей шел. Никакого вранья. Никакого вранья. Болела голова, и щелкнул по фанерке — все так, все верно, но не в этом суть. Наде я рассказывал, что в какой-то момент как будто почувствовал: вот-вот случится несчастье. Почувствовал. Она назвала это неосознанным предчувствием. Понимаете — неосознанным? И я ухватился за это слово: «неосознанное». Только на самом деле я все тогда осознал. Прекрасно осознал. И когда он свернул к реке, успел сказать про себя, а может, негромко вслух: «Погибнешь — и погибай, черт с тобой. И лучшие люди погибали». Я помню эту фразу четко. Это и есть, Коля, то самое «что-то было»…

Долгая пауза.

Понимаете, Коля, я очень ненавидел. Все последние годы. Пытался остановить себя — и не мог. Во всем видел подвохи, протекцию, игру, что-то низменное. Понимаете? И его, конечно, возненавидел, Сергея, с первой секунды. Просто потому что он попался на глаза. (Вдруг засмеялся.) Вот и я сдался. К твоей радости, Коврижка. Коврижка, Коврижка, Коврижка медовая! Ты-то всегда в форме. Неуязвим, неостановим. А я вот сдался. И что мне теперь до тебя? Может, я тебя больше не увижу? (Вернулся в реальность.) Не знаю, Коля, может, я и прав, может, есть причины для ненависти. Только жить с этим нельзя. Не спасет ненависть. Теперь, Коля, я рассказал все.

Молчание.

Подписывать акт? Или есть соответствующая статья?

Н и к о л а й. Могли остановить. Крикнуть. Может быть, просто сказать. Не остановили. Не крикнули. Не, не, не. Если бы мы расследовали каждый такой случай… Ваше дело, Игорь Павлович, закончено. Подписывайте.

Игорь подписывает.

В это время мы видим  Л а р у  и  Т а ш у, они ждут Игоря.

Л а р а (она словно тоже страшно устала). Какие трудные месяцы. И непонятно, что дальше. Будет другая жизнь, это я понимаю. Но какая?

Мы видим  Н а д ю ш у  и  Г а в р ю ш у.

На мольберте приколот чистый лист.

Н а д я. Что, Гаврила Романович? Надо восстанавливаться… Пора приниматься за работу. Иначе сойдем с ума. Иди, Гаврюша, вари кофе. Крепкий-прекрепкий. Самый крепкий в мире.

Медленно-медленно Николай и Игорь выходят на улицу. Остановились.

Н и к о л а й. Поеду завтра за город. Отдохну, пофотографирую. Хочу найти место, где видно, как восходит декабрьское солнце. Может получиться неплохой снимок, верно?

И г о р ь (не слышал). Где восходит декабрьское солнце?

Освещена вся сцена: набережная, квартира Игоря, подвал Гаврюши и Надюши, стол следователя, кресло Алгеброва — весь уголок большого города. Света все больше, белого, чуть желтоватого, — как будто это и есть декабрьское солнце.

З а н а в е с.

1987

ЧУЖОЙ ДОМ

Драматическая фантазия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

П е т р  Ш м е л е в.

Л а д а  Г а р а е в а (Мелодрама).

М а к с и м  Л и о т т.

Л и з а  К а л и т и н а.

Э л я .

Л е в  Л е в у ш к и н.

А л е к с е й  Б о р и с о в и ч.

Г е р м и о н а. Иди ко мне, мой принц…

И расскажи мне сказку.

М а м и л л и й. А какую? Веселую иль грустную?

Шекспир. Зимняя сказка

Нередко в процессе движения принятые ранее решения о наилучшем пути пересматриваются, ибо появляются не обозначенные на карте тропы или удобные для прохождения участки.

С. Елоховский. Бег к невидимой цели.

Очерки о спортивном ориентировании.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Дом

Сыплет легкий снежок. За снежной пеленой видны контуры дома, прихотливые, не сразу понятные: пристройки, галереи, фронтоны.

Освещается циферблат часов, большой, круглый; звучит несложная часовая мелодия. Слышатся щелчки перескакивающих стрелок.

Занавес уходит — большое темное пространство во все зеркало сцены. Смутно (свет дальнего фонаря?) видно нагромождение непонятных предметов. Звяканье ключа, осторожные шаги.

— Ты стой и не двигайся. Однако! Какой-то гроб. Как в той пугалке: черный-черный… (Звон струн.) Гроб с музыкой… Ступеньки… Мебеля…

Щелчок выключателя — яркий свет. Большая комната — зал; справа крохотный закуток — нечто вроде эркера; слева — лестница, она ведет вверх и заканчивается площадкой с окном в виде горизонтальной прорези. За окном виден летящий снег; быть может, виден он и высоко вверху, над домом… П а р е н ь  в куртке, присыпанной снегом, в шапке, стоит неподвижно, оглядывает комнату. Появилась  Д е в у ш к а, ее одежда также присыпана снегом — дешевенькое стеганое пальто и самовязанный колпачок. Она тоже с удивлением смотрит вокруг.

П а р е н ь (положил ключ, пошел по комнате, остановился около полки; на полке какие-то колючие плодики, раковины). Странный набор. Сувениры дальних дорог? (Замер перед старинным ковром, на котором развешано то ли бутафорское, то ли взаправдашнее оружие.) Экая романтика. Бестужев-Марлинский в чистом виде. Мечта жизни: лежать под таким ковром в архалуке и крутить свой гусарский ус. А тут… Прямо тебе музыкальный салон! (На самом видном месте — старинное пианино, транзистор, кассетник, гитара и т. д. Парень дыхнул.) Тепло. Как будто нас ждали.

Д е в у ш к а (села в стоящее слева на авансцене кресло. Небрежно).

А мне летать,

А мне летать,

А мне летать

Охота.

Парень, мельком взглянув на Девушку, пошел к эркеру. Там, на столике, шкатулка, в ней и вокруг навалы старых писем. Потрогал — они, сухо шелестя, посыпались. «Смотри, эпистолярный архив с одна тысяча девятьсот пропащего года». Вернулся, подошел к лестнице, ведущей на площадку с окном, нажал клавишу выключателя: на площадке вспыхнул свет, одновременно зазвучала музыка. Попробовал еще раз — тот же эффект…

П а р е н ь (подошел к Девушке, положил руки на плечи). Всю жизнь мечтал вот так брести, брести, потеряться в метели и вдруг… волшебный замок: свет, тепло, музыка… Мы будем жить здесь с тобою. Вместе! Вечно!

Д е в у ш к а (закинула голову, смотрит на Парня). Уж прямо — вечно…

П а р е н ь. Вечно.

Д е в у ш к а. Думаешь, ты — вечный?

П а р е н ь. Вечный. (Щедро.) И ты — вечная.

Д е в у ш к а. По-моему, Петюня, ты привез меня в этот замок, чтобы сообщить нечто другое.

П е т р. Ладушка, оладушка, откуда такие страшные подозрения?

Л а д а. Сам сказал: «Есть большой разговор». Говори. Обстановка подходящая. Воробьи не чирикают, мухи не кусают… Только давай в темпе, мальчишечка… А то привалят наши. Или явятся хозяева. «Есть большой разговор» — обычно это переводится: «Нам надо расстаться». Так?

П е т р. Люди встречаются, проходит время, люди расходятся… Суть человеческих отношений, алгоритм…

Л а д а. Последний вопрос — и я затыкаюсь, клянусь алгоритмом. Зачем надо было тащить меня сюда? Жутко не хотелось. Вдруг сорвался: едем, едем… Почему нельзя было то же самое высказать дома? Тем более мамы не было, обстановка — тоже вполне?..

П е т р. Когда люди расстаются… (Отошел к музыкальному «салону».) Считается необходимым подвести черту, свести дебет с кредитом: кто виноват, почему… (Поставил пластинку.) А если просто — послушать музыку, выпить с друзьями и… А потом встретиться через двадцать лет и легко-легко спросить: «Ну, как прошла жизнь?» Расстаться как боги, как высшие существа… А тут еще так подвезло — почти Олимп… Пусть хоть раз в истории человеческих отношений будет такое гениальное расставание. Без банальных фраз, без…

Громкое рыдание. Лада плачет истово, горько, дышит «паровозиком».

Да, небанально… Стандартное мужское заблуждение. Мелодрамушка, народу известна твоя склонность к соленой влаге.

Л а д а. Ты же… ничего… не… знаешь…

П е т р. Что я должен знать?

Л а д а. А, ладно… (встала). Пойду… По шоссе — не проблема. Мне в этом волшебном замке делать нечего…

П е т р. Не пущу. Еще в такую хмурь. (Расстегнул на ней стеганку, снял.) Этот вечер мы проведем вместе — во всех случаях. (Разделся сам.) Потом еще раз помыслим: что делать. Договорились? (Стоит, скрестив руки.)

Л а д а (посмотрела на непреклонную позу Петра — и вдруг рассмеялась так же неудержимо, как плакала). Девушка не сообразит: ей дали отставку или нет? Зачем девушку раздели? Кончать — так кончать. Если любовь ушла, мне и самой все это ни к чему. Изложи версию.

Петр прислушался к чему-то.

Может, на тебя влияет вся эта экзотика?

П е т р. Нет, в город.

Слышится перестук колес электрички…

Думал, — наши прибывают. Нет, Ладушка, любовь еще не ушла. Я открою тебе: может, именно с тобой я провел лучшие часы своей жизни.

Л а д а. Обратно не понимаю. Разве я когда-нибудь?..

П е т р. Правильно, открытым текстом ты никогда не говорила… (Вычертил в воздухе два кольца.) И все-таки… В последнее время от тебя почти непрерывно исходила какая-то радиация упрека. Недавно тоже проскользнуло нечто в том же регистре… Вспомни! Брака между нами не будет. Ни сегодня, ни завтра. Ни в каких вариантах. У меня сейчас такой период, когда я должен чувствовать себя совершенно свободным. Я расскажу тебе то, чего не рассказывал никому. И ты поймешь, с кем имеешь дело. (Сел на низенькую скамеечку, стоящую на авансцене около эркера.)

Лада одета броско, нелепо. Какое-то опереточное платье: рюши, банты, вышивка стеклярусом, на ногах — снегоходы-дутики. По фигуре видно, что побаловать себя выпечными изделиями она не прочь. Лицо скуластенькое, глаза подведены.

Шмелев. Самое характерное в нем — демонстративно ультракороткая стрижка, живость движений и мимики: шмель и есть шмель. Стоит еще отметить неожиданность реакций — быть может, временами несколько искусственную.

Хорошо помню тот вечер — доминантный в моей жизни. Я шел по мосту Лейтенанта Шмидта, вокруг — ни души, ветер месит темную воду, далеко где-то пыхтит буксирчик, светится топовый огонек… Я остановился и долго-долго смотрел, слушал… И вдруг что-то во мне произошло: я понял, что мне, Петру Шмелеву, нужно… Через неделю распрощался с биофаком, отселился от папы с мамой… Началась моя новая эра… (Сорвался с места.) В ней одно достоинство — всего одно, понимаешь? Но для меня решающее: она не по программе. Почувствую необходимость нового поворота — завтра же… Не привязываться к колышкам, выявить себя до дна. Жизнь неисчерпаема — и я хочу все увидеть, познать, перечувствовать… Никакой банальной карьеры! Никаких престижных амбиций!..

Л а д а. Помнишь, ты давал мне твои… Ну, то, что ты пишешь? Разве это не главное для тебя?

П е т р. Тебе же не понравилось, между прочим? (Сел.)

Шкала транзистора, стоящего на пианино, осветилась: бормотанье, потом музыка. Вероятно, Лада нажала кнопку «вкл»; впрочем, в доме много музыкальных сюрпризов… Постепенно музыка стихает.

Л а д а (подошла к Петру, присела на корточки). У меня в детсаду, у старшеньких, тоже есть Петя. И тоже страшно возбудимый… Так я ему обычно: Петюня, посидим три минуты спокойно и подумаем об австралийском медведе — коала. Приводит мысли в порядок. Подумаем, Петюня? Ты бы не возражал, если бы я всегда была у тебя под рукой? Свистнешь — тут как тут, не свистнешь — сижу и не дышу. Так?

П е т р. Идеальный вариант для каждого мужчины.

Л а д а. У тебя новая любовь?

П е т р (это ему уже не понравилось). Даже если этого еще нет, это может возникнуть в любой момент. Я тебе только что объяснил: я — свободный человек, и ты должна быть готова.

Л а д а. Не напрягайся, серденько. Я на тебя не претендую. Вот те крест. (Стянула с головы колпачок, волосы у нее пышные, светлые, подошла к зеркалу.)

П е т р (обернулся). В каком смысле не претендуешь? Как понимать? (сразу яростно:) Появился некто? Оперативно! Да, я за свободу, но…

Лада не оборачивается.

Все-таки мы не чужие… Расскажи, кто он? — Я могу помочь, дать какой-то совет…

Л а д а. Нужен мне твой совет!.. (Захохотала и заплакала одновременно.) Дурак ты. Неужели не понимаешь… Будет тебе идеальный вариант. Я тебя люблю — очень… Свистнешь — прибегу.

П е т р (прислушивается, но сейчас тишина полная). Четкое предчувствие: никто из наших не приедет. Что-то случилось, еще не знаю что, но никто не приедет. Мы останемся в замке вдвоем.

Л а д а. У меня другое предчувствие. Приедут. Максим — точно. И Лиза Калитина.

П е т р (опять напрягся). Калитина не приедет. (И хотя Лада молчит:) Точно — не приедет. (И чтобы окончательно отойти от «шерстящей» темы.) Странная все-таки хата. Не то временная выставка под девизом «Прошлое и настоящее подленинградской дачи», не то покинутое стойбище. В этом есть нечто щемящее… (Покрутил колесико транзистора, мелодия возникла и исчезла. Подошел, взял Ладу за руку, повел вглубь.) Почему ты не хочешь, чтобы мы остались вдвоем?

Откуда-то справа появилась высокая фигура, вся засыпанная снегом.

Такие славные закутки… Все, что нужно для жизни, все… Странно только — ни одной книги. (Отдернул какую-то шторку.) О! Ахматова, Белый! Пильняк — мои любимые двадцатые. Может, это дом чудес?

Снежный человек исчез.

Л а д а (мажорно). Если б этот дом был мой — ты бы на мне женился?

П е т р. В сей же миг.

Хохочут; Шмелев тянет ее за собой, потом взбегает на площадку, где окно.

Иди сюда. Это будет наш угол. Наша раковина. Утром проснешься, отдернешь занавеску — и увидишь деревья, землю… Услышишь запах погоды… Иди сюда, Ладушка. Я буду честен — до сумасшествия. То, о чем мы договаривались, — в силе: я не имею права себя связывать, но… Сейчас я очень тебя люблю. И если бы судьба оставила нас в этом лучшем из дворцов навсегда — я был бы счастлив! Клянусь! Лезь сюда. Можем мы один раз поступить так — как хочет душа?! А завтра — будь, что будет.

Л а д а. Можем, заинька, а чего же? Я у мамы дурочка. Прическа была такая, сто лет назад, моя старушка носила, шло ей, судя по фоткам…

Опять появился  В ы с о к и й. Снег успел стряхнуть. На нем полупальто из синтетического каракуля и петушок. Даже с виду ясно: он очень силен физически.

Всю жизнь говорю себе: того и того не делай — тебе же будет лучше, тупая… Тут бы и поставить точку. А я — почему лучше? Почему не делать? И — делаю… (Пошла к лестнице, вдруг повернулась, села в кресло. Тихо.) Я беременна.

П е т р. Повторяй, как молитву. Ни прошлого, ни будущего — есть только этот день. И этот дом, который нас приютил. Один счастливый день — разве не стоит всей жизни? Повторяй…

Л а д а, (резко). Ты слышал, что я сказала?

Может быть, не слышал, может, не слышал и  В ы с о к и й. Вероятно, он сделал какое-то движение, а может, они просто почувствовали его присутствие. Оба растерянно смотрят на него.

В ы с о к и й (с усмешечкой). Ин-тим-тимчик? Как мебель вывозить будем? Вертолетом? Сдавать надо на Марата — там это рококо оценивают в среднем на пять процентов выше. (Снял куртку, начал разминаться.) Проледенел мал-мала. (Но тут же разминка сменилась необычными выпадами.) Сюто — спазм обоих полушариков. Тейша — сердечко отказало… (Подошел к Ладе, аффектированным жестом взял руку, поцеловал.) Бледненькая, Мелодрамочка, он тебя не обидел? Может, наказать? Этот высоколобый давно мне душу ест. Не торопись — я его в любой момент… (Показал — что… И вдруг замер.) Хорошо здесь, только очень тихо. У меня от такой тишины — вальты могут пойти. По-научному, галлюцинации. (Обходит музыкальный салон, трогает инструменты — хаотические звуки.) Это всё — филармония. А настоящая музыка имеется? Кто сегодня ответственный? (Он непрерывно провоцирует — его способ общения.)

П е т р (не хотел бы ссориться). С организацией на сей раз тускловато. Борух обещал свои пленки, но… А ты пошарься — может, найдется какой-нибудь музыкальный ящик… Тут такой домишко: что ищешь — то находишь. Или по-английски. (Растягивая губы.) О чем мечтаете — то получите.

В ы с о к и й. Макс желает «Панасоник». С цветиной, чтобы четыре тумбы, ушки стерео… (Открывает дверцы, выдвигает ящики. Оценивающе взглянул на Ладу и Петра — исчез.)

П е т р. Откуда взялся этот неандерталец? Сто лет его никто не видел… Чего ты веселишься? Ты его, что ли, пригласила? Почему и знала, что он явится?

Л а д а. Макс — тоже экс-член нашей экс-секции.

П е т р. Гипотетически — он, по-моему, питал к тебе чувства?

Л а д а. Гипотетически — ты его, по-моему, немного испугался?

П е т р. Гипотетически — ты, моя милая, по-моему, непоправимо глупа. (Спустился вниз.) Я давно ничего не боюсь. Разучился.

Л а д а. Как ты думаешь, он слышал то, что я сказала?

Шмелев прохаживается.

А сам ты слышал?

М а к с (идет, перебирая руками шнур, тянущийся к музыкальному «салону»). Не «Панасоник», но и «Грундиг» — не бедно. Товарищ Шмелев прав — волшебная избушка. А я — это ж надо! — мог не приехать. На электричку опоздал, решил — все. Вдруг автобус — подкатывает, как по вызову. Ну, думаю, — значит, кому-то нужно, чтоб я сюда прибыл. Как ты считаешь, Ладушка?

Мелькнули разноцветные вспышки, зазвучала музыка. Макс задвигался в ритме. Танцует он в жанре «театра представлений», вместе с музыкой умирает, трепещет от восторга. Вызывает на танец Ладу. Лада включается. Как-то неловко включился Шмелев. И тут же Макс начал с пафосом.

События назревают, события!.. На днях встречаю нашего горячо любимого старосту Боруха. Смотрю — сияет, как семга свежего посола. Обожает товарищ, когда наши общаются, женихаются… Одна брачная пара в заделе, надеется, что в недалеком… Почему не спрашиваете: кто есть кто? Она… Даю словесный портрет. Изящная, рюмочка на цыпочках. Проходит курс наук в университете. Секёте? Примета особая, для шпионов. Тут (потрогал мочки ушей) ювелирочки. Крупногабаритные. Он…

Шмелев остановился, но не знает, что предпринять.

Рост — ну, не больно… Плюгаш… На щеке — бородавки нет, на лбу — тоже… Шевелюры тоже нету… (Хохотнул.) И мускулов — нету…

Лада остановилась. И музыка кончилась. А Макс все движется…

Может, мы их еще увидим рядышком. Хотя, наверное, он ее отговорил приезжать. Беспокойный он. Из этих, из невротиков…

Шмелев кинулся на Макса, тот без усилия отшвырнул его.

Я ж говорю: неврастения — болезнь века.

П е т р. Ты… ты…

М а к с. Кто — я, лепесточек? Я же знаю, что у тебя на языке. Дескать, Макс — нехороший. Макс в газету попал, «Купчик гуляет» — заметка. Ждем писем. Макс в кафе «Орбита» зашел. Макс два кэгэ черной икры хотел скушать. Так? Ну, рассказывай. Про черную зернистую — всем интересно. Правильно, Ладушка?

Макс и Шмелев опять стоят лицом к лицу.

Л а д а (лихо, грубо. Городская девчонка — чего там). Ну-ка, вы!.. (Схватила скамеечку, замахнулась.) Шпарьте отсюда! Мне причесаться нужно! Ну!..

М а к с (обнял Шмеля). Дама просит. (Повел.) Нет, я его до смерти не убью. Зачем? Армии нужны солдаты.

Освещается циферблат часов. Часовая мелодия. Лада одна стоит около лестницы. Вдруг схватила стеганку, метнулась вглубь, явно решив сбежать… Неожиданно возникает гуд тяжелого грузовика. Кажется, вот-вот врежется в дом… И тут же — обрывом — тишина.

Входит засыпанная снегом женская  ф и г у р к а.

Ф и г у р к а. Привет.

Л а д а. Ты приехала на машине?

Ф и г у р к а. Там, действительно, кто-то ехал. Мне даже казалось, к этому дому. Кто из наших уже здесь?

Л а д а. Кто вас конкретно интересует, Лиза Калитина?

Л и з а (отряхивается, снимает шубку). Что в мире творится!.. Сажусь в священный третий от конца — наших никого, выхожу на станции — ни человечка. Ну, думаю, накладка вышла: либо я что-то перепутала, либо вся рота шагает не в ногу… Тут во мне взыграл авантюрный дух: решила добираться в одиночку… (Беспокойно оглядывается.) Иду и повторяю: via est vita. Дорога есть жизнь. Ну, и все прочие заповеди великого Эрика. Представляешь, наша Лизонька — одна в каком-то сомнительном пригороде? Та самая Лизонька, которая жутко боится собственной парадной. Помнишь, как вы все толпились внизу — ждали, пока я допрыгаю до своей двери?

Л а д а. Помню.

Л и з а. Ты не ответила. Кто из наших уже прибыл в этот средневековый замок?.. (Подошла к зеркалу, сняла шапочку: красивое лицо, аккуратная прическа — никаких украшений…) Ну, а как поживает твой «СЕРП»?

Л а д а. Уже не поживает.

Л и з а. Что же сотворилось? Уровень у вас был не хуже, чем у людей. Кое-какие ваши песенки мне даже нравились. Где теперь подвизаешься? Перепорхнула в другой ансамбль?

Л а д а. Перепорхнула в детсад. Воспитательницей.

Л и з а. Что ж — профессия, нужная людям.

Звуки вверху. Обе прислушиваются.

Л а д а. У тебя, само собой, все, как всегда на отлично? Мне говорили, в каком-то красивом сборнике напечатаны твои стихи?

Л и з а. Переводы стихов. (Достала какую-то коробочку.) По отзывам — у меня получается. Пока фортуна мне благоволит. (Точные движения — в ушах у нее крупные «ювелирочки».) Дорога ненадежная, телохранителей нет… Не люблю рисковать зазря… Что с тобой, Гараева?

Л а д а. Примета для шпионов… Прости, Лиз… Макс рассказывал… Ты же знала про мои отношения со Шмелем?

Л и з а. Тоже прости, но… Я не могу отвечать за то, что было у моих поклонников до моей эры…

Наверху отчетливо прогрохотало.

Л а д а. Он не любит тебя.

Л и з а. Занятно. Кого любит? Тебя?

Л а д а. Не знаю. Может, он вообще лишен чувства любви. Говорят, бывают такие. Хотя, вот я знаю, есть какие-то старушки, одинокие, — он ездит, помогает бескорыстно. Как понять?

Л и з а (не слышит. Взяла мужскую куртку, вдруг швырнула на пол, стала в ярости топтать). Подонок. Мразь. Предатель. Приехал все-таки… Клялся… что…

Опять звуки шагов.

Л а д а. Лиз… Хочешь, уйдем? Я, видишь, уже наладилась. Сначала боялась, они совсем передерутся с Максом, а потом… А, Лиз? Поквитаемся за весь женский род?

Л и з а (подошла к пианино, что-то написала на листке бумаги). Пошли! (И тут же опустилась на стул, закрыла глаза.) Глаза устали… У меня новые линзы — никак не привыкнуть…

Л а д а. Я могу помочь?

Л и з а. Эта пчелка еще пять лет назад, помнишь, кружилась то над тобой, то надо мной… Никак не могла выбрать… Нет, я даже допускаю — мужчина может любить двух женщин сразу, но обманывать, лгать… Ужасно рада, что так и не рассказала ему про свою близорукость, — хоть не унижалась… Но я еще найду способ отомстить…

Знакомый гул машины.

Л а д а. Опять эта тачка! Может, подбросит до станции? Шофера к девушкам лучше всех относятся. Я посигналю.

Л и з а. Погоди.

Л а д а. Уедет.

Л и з а (с напряженной интонацией). Не уедет. (Встала, но не торопится.) Смотря какие шофера и смотря к каким девушкам… (Одергивает свитерок.) Ты что — всерьез решила, что я собираюсь сбегать? Езжай, если хочешь. Я же понимаю, что было… (Подняла куртку Шмелева.) Пускала в ход известные женские штучки: отравлюсь газом, выброшусь в окно — надо проститься, в последний раз… Он человек слабовольный, как все мужчины… Угадала?

Рев машины становится аэродромным. Лада прижала ладонь к горлу, как будто от резкой боли. Когда гуд машины спадает — раздается новый звук. Незаметная дверь, ведущая на площадку, где окно, распахивается, в проем лезет громоздкий ящик, за ним появляется Макс. Ставит ящик, начинает в нем копаться.

М а к с (примерно понял, что произошло). Есть два удара: нуките и цуки. После первого можно очухаться, после второго — надо звонить боженьке… Как обещал — повоспитывал его… А чего ты, Гараюшка, переживаешь, это девушке с сережками трепыхаться… (По виду девушек понял — перехватил.) Только знаешь, Лизок, чтобы в натуре не кончилось плохо — взяла бы своего снегиря и увезла. Враг он мне. По всем линиям.

Г о л о с  и з  г л у б и н ы. Дешевая распродажа! Приобретайте сувенирчики «Ретро»! Вспоминайте вашу молодость! Банты, фанты, рюшки, побрякушки, опорки и гамаши — все будет ваше!

Возникает фигура в шляпе с обвислыми полями, в древнем габардиновом плаще, в бороде и усах. С т а р ь е в щ и к  былых дней? Выволок мешок, стал выбрасывать из него всякий хлам, то, что могло бы пойти на выставку: «Русский быт за сто лет». Поиграл на старинной губной гармошке и тут заметил Лизу.

С т а р ь е в щ и к. Привет.

Л и з а (спокойно). Привет.

С т а р ь е в щ и к (непринужденно, карнавальный наряд помогает). Вы талантливо поступили, Лизхен, что приехали. Я был бы просто опечален, если бы сия прекрасная чаша (театрально широким жестом обвел дом) миновала вас!

Л и з а. Я тоже очень довольна.

С т а р ь е в щ и к. Осмотрим «чашу»?

Л и з а. Чуть позже, ладно?

Макс поднял ящик, торжественно прошел мимо Лизы и Старьевщика, поставил ящик около Лады. Это радиоприемник тридцатых годов.

Л и з а (показала в сторону пианино). Прочти, пожалуйста.

С т а р ь е в щ и к (прочел). Ну, ты вспыльчива! Все верно — я не хотел сюда ехать. А потом — потянуло. Ты знаешь — я люблю импровизации. (Тише.) На станции встретились с товарищ Гараевой. Учти, замечено: этот дом любит людей доверчивых и раскрепощенных! (Кружит Лизу.) Ах, Лизхен, Лизхен, что же ты страдаешь! Я же на тебя молюсь — разве ты не знаешь?! Раскрепостилась?

М а к с. Оладушка! Отключись от их проблем. Видишь малиновое зарево? (Показал внутрь приемника.) Лампа шесть ЖЕ-ЭН — можно выразиться, праматерь всех анодных ламп. Посмотри, эстетически же красиво!

С т а р ь е в щ и к. Так обследуем замок. Пошли?

Л и з а. Погоди. У меня одна просьба. Сними этот маскарад.

Старьевщик снял.

Все, все. И это, и это… Повтори еще раз то, что ты говорил.

П е т р. Что именно?

Л и з а. Про то, почему ты сюда приехал… Про то, как встретил Гараеву…

Пауза.

Прости за эксперимент. Твое обличье мешало мне.

П е т р. Ну, что повторять… Я был бы опечален, если бы сия прекрасная чаша… Чего там я еще говорил? (Сам чувствует, что слова звучат теперь притворно.) Действительно, идиотский эксперимент. Честно, я не хотел сюда являться… Лизхен, Лизхен, что же ты страдаешь?.. (Совсем не получилось, и его повело в худшее — в оправдания.) Вообще-то в последний момент я тебе позвонил, хотел прихватить с собой… Когда звонил? (Хотя Лиза не спрашивает.) Так что-то около семи… Без двадцати, по-моему… Никто не подошел.

Л и з а. Без двадцати?

П е т р. Нет, скорее, без пятнадцати… Или… тут еще автомат попался дефективный… Может, ты и была дома, но… Если будешь так взирать на меня, я снова завернусь в этот плащ и умчусь в сырую полночь. В смысле — снежную… Лизка, Лиз, ну… (Совсем увял.)

М а к с (на корточках у приемника). Радиотехника — не мой уклон. Но, между прочим, слышишь, Лад?

Лада стоит неподвижно.

Я и в этой отрасли мог бы заработать на полноценную семью… У меня специальностей — спектр. Куда ни ткнусь — везде деньги платят. (Встал.) Я хочу показать то, что храню у себя на сердце. (Прижал ладонь к груди.)

Л и з а. Ну, что ж. Подышала свежим воздухом. Посетила дом-музей. И сбросила с души энное число забот. В частности, о товарище Шмелеве. О его великой карьере и великой будущности.

Л а д а. Он как раз отказался от будущности и карьеры. Он говорил.

Л и з а. Замечательно. Значит, с этой беднягой мы разыгрывали роль отрешенного индусского саньяси. У тебя много ролей. Это тебе пригодится. (Взяла свою записку, достала эффектные пригласительные билеты, протянула Петру.) Можешь разорвать, можешь поместить в свой архив. Как ты догадываешься, поход в красивый особнячок на берегу Невы отменяется.

Л а д а. Особнячок на берегу Невы?

М а к с. Дворец бракосоединений! (Неожиданно стянул куртку «Адидас», фирменную футболку — на шее у него шнурок, на шнурке — что-то вроде крупного зуба, засохший цветок, ладанка, пошевелил их.) Самое дорогое. Без этого не прошел бы сквозь тьму бытия. (Торжественно вынул из ладанки темный рулончик, потянул Ладе.) Вот СЕРП — на эстраде. Крупный план — ты у микрофона. Панорама кафе, где ты выступала.

Л а д а (отсутствующе). Целый фильм. Ничего не понимаю.

М а к с. Я ждал этой минуты века. Ты всегда была в моем кругозоре. Меня не видно, не слышно, но я — тут.

Голоса, топот. Входит  д е в у ш к а, за нею — п а р е н ь; замерли, щурясь.

Л а д а (радостно). Левка, Левушка!.. Вари скорей морской суп по-марсельски и хмельной компот крамбамбули. Я хочу поддать. И побрызгай нас своим великим оптимизмом — иначе мы тут совсем. А вы — новая подружка Льва? Он у нас любвеобильный, учтите! (Хохочет.)

Девушка, улыбаясь, сняла дубленку, лисью шапку — сугроб, оказалась в пуховом платьице, ладненькая, модненькая. Дубленку и шапку сунула Левушкину — очевидно, чтоб повесил, — но он стоит неподвижно.

М о д н е н ь к а я  д е в у ш к а (подошла к Лизе, протянула руку). Эля. (Достала из сумочки аппетитно-яркий продолговатый предметик.) Это в подарок. «Ред-уайт». Самая лучшая паста зубная. Двойного действия. (Пожала руку Шмелеву.) Вам тоже. (Направилась к Максу и Ладе, доставая на ходу еще «Ред-уайты», отдала один Ладе: «Вам тоже». Повернулась к Максу, держа наготове «Ред-уайт».)

Макс, как всегда грубовато, вынул из рук Лады фотопленку, натянул адидаску и мрачно, не глядя на удивленную Элю, выговорил: «Я зубы не чищу».

Эля дернула подбородочком, повернулась к Левке: «Повесь дубленочку».

Левка никак не отреагировал.

Э л я (громко и быстро, она всегда так говорит). Прошу не удивляться, он у меня сегодня шокированный, ваш великий оптимист. Даже не знаю, как сообщить… Мы все фактически обречены на вымирание от голода. Если кто-то не продублирует. Повесь дубленочку! Я ему, главное, — «Левицкий, сумка где?!» Мы уже перед самой дверью. Нет сумки. И ничего не помнит: где, как… Повесь дубленочку! И колбаска твердая, и крабов баночка, и… Я художник-оформитель, защищаюсь весной. Я тут получила заказ, оформляла «Океан», центральный, я его под морское дно сделала… Эффектно, вот наведайтесь. Повесь дубленочку! Какой очаровательный интерьер… Что все молчат — словно в заколдованном замке? Одна я не поддаюсь волшебству, да? А сколько еще приедет? Мы хотели, чтоб всем досталось, у меня так (считает «Ред-уайты»): еще три, пять…

Дубленочка упала на пол, Левка подскочил к Эле — вырвал «Ред-уайты», швырнул: «К дьяволу! Двойное действие — ненавижу. Все!»

Л а д а (аж взвизгнула). Левка!!

Эля стоит побелевшая. Вспышка как будто вывела Левку из мрачного оцепенения — он попробовал улыбнуться.

Л е в к а. У меня сегодня с утра что-то… (Потрогал лоб.) Пищепродукты вот посеял. Потом заплутались — год, наверное, искали… Потом… Что замерли? С вами — что, не бывает? Между прочим, передавали — циклон-антициклон… Снег. Влияет. Да, вот еще… Забыл представить: Элеонора — моя супруга. Уже полтора месяца.

Вот теперь Эля разрыдалась. Левка вздохнул, поднял дубленочку, разделся сам — и оказался невеликого роста пареньком, очень домашнего облика.

Л е в к а (поглядывая на жену и обращаясь к молча стоящим ребятам). Только покорнейше прошу, деньте куда-нибудь этот «Ред» и «уайт», — вызывает дурные ассоциации…

П е т р (Лизе, с помощью свежей темы старается как-то наладить отношения). С юристом — сверхординарное, как по-твоему? Хотя что-то там на нас всех сегодня влияет, правда?

Эля всхлипывает.

Л е в к а (ожесточение сменилось эйфорией). Эля, оглянись! Как здесь хорошо! (Подошел к музыкальному «салону».) Буду играть на всех инструментах по очереди, Эля!

Звуки разнообразных духовых и струнных.

Эль! А хочешь — фоно?! Ты же любишь ностальгию двадцатых — тридцатых? Иди сюда, Эль?! (Прошел по клавишам.) Это не фоно! Поняла, что это?! (Играет.) Какой-то умелец встроил в старое пианино… Ну, поняла что?.. Эль?! (Играет.) Завис! Нирвана! Забыл все горести мира. Итак, что это? Это — СИНТЕЗАТОР!! (Поиграл еще, вскочил.) Да, живет Черныш!

М а к с. При чем тут Черныш?

Л е в к а. Черныш организовал хату.

М а к с. Мне говорили — ты организовал.

Л е в к а. Черныш.

М а к с (тупо). Ты.

Л е в к а. Я-то про себя лучше знаю.

М а к с. Действительно, шизанулся, что ли?!

П е т р (имитируя жужжание шмеля, подлетел к столу, взял ключ, исчез. Звяканье. Появился). Прокручивается. Значит, никто его для нас не оставлял. Случайно валялся под крыльцом. Значит, дверь вообще была не заперта. (Бросил ключ на стол.) Вывод: мы попали в  ч у ж о й  д о м.

Все невольно оглянулись.

Хорошо здесь, но он — ч у ж о й. Борух столько раз переигрывал пункт сбора, что в конце концов запутался. Мы те, кому он забыл дать новые координаты.

Л е в к а. Электрокамин, старинная мебель, музыка всех времен и народов… Только отвлекся от разных мыслей… А может, наши еще приедут, и все объяснится? Было бы расписание… Пожалуйста, в этом доме все есть. (Подошел к листку бумаги на стене.) Последняя электричка из города — двадцать один сорок.

Л а д а (тоже взглянула). Нет, с пареньком в самом деле не ладно. Ты в каком году родился?

Л е в к а. А что?

Л а д а. Посмотри, за какой год расписание?!

Л е в к а. Да. Совпадет с датой в моем паспорте. (Поерзал плечами под курткой, характерный жест.) Может, с тех пор оно не очень изменилось?

П е т р. Простым поднятием рук: кто за то, чтоб покинуть сей приют?

Э л я. Я здесь не останусь, железно.

Л и з а. Помашем друг другу ручкой и…

П е т р. Воля народа ясна. Великие мудрецы Древней Греции говорили: «Где большинство — там ложь». Но подчиняться большинству иногда приходится.

Возникает тот же гуд тяжелого грузовика — крещендо. Свет на стене пригашивается, как будто связан с нарастающим гудом.

Г о л о с а:

— Опять!

— Тот самый. Шаляпинский бас.

— Вторая модель. КАМАЗик. Задний мост жидковат. Я работал, платят нормально, двести восемьдесят, триста…

— Во, раскочегарился.

И снова тишина.

— Припарковался?

— Может, к соседней даче?

— Мистер хозяин?

Циферблат часов. Часовая мелодия. Щелчки перескакивающих стрелок.

Свет нарастает медленно, чуть слышно звучит гитара. Эля стоит на авансцене.

Э л я. Ничего не понимаю! Ни вот столечко! Затемнение. То есть затмение! Как я сюда попала? За каким чертом-сатаной?! Почему мы не ушли? Решили расходиться, даже проголосовали… А тебя я просто боюсь.

Мы видим Левку, он сидит в кресле, перебирает струны гитары.

Почему ты меня оскорбил? Что с тобой происходит?

Л е в к а. Рассказать — не поверишь — такой детектив… Если хочешь — расскажу, конечно…

Э л я. Нет, уж помолчи, дай высказаться до конца. Что это вообще за компания? Что тебя с ними объединяет? Старые друзья так не общаются: ни тепла, ни «ты помнишь?», «а ты помнишь?»…

В глубине прохаживается фигура. Судя по росту — Макс.

На площадке наверху осветился экран, на нем группа смеющихся людей на фоне собора Парижской богоматери. У проектора — Петр.

Шмель твой строит мыслителя — теперь таких в каждом баре по сотне… Этот (кивнула в сторону Макса) — просто какой-то условно освобожденный. Лизочка — прямо палочка от эскимо… ах-ах! Лохматая — под Пугачеву… Откуда вы все? Что за тайна? Почему ты мне никогда не рассказываешь?

Л е в к а. Ну, это тайна — несложная. Была в микрорайоне, в нашем, при ДК «Обувщик», секция. Для старшеклассников… Ориентирование на местности… Есть такой вид… не то спорта, не то… Восьмые-девятые классы, далекое детство. (Подошел к подвесной полочке.) Но хорошее было что-то… Эрик, тренер наш… Борька Васильев — староста. Ездили за город, смех, треп… (Машинально открыл створки полочки.) У Макса, ну, условно освобожденный, фамилия — Лиотт, — такая вся красивая, импортная… Расшифровали так: Ленинградский институт основ теоретического тупоумия… (Взял какую-то книгу, листает.)

Э л я. Не отвлекайся.

Л е в к а. Он не злился… Тогда мы неплохо ориентировались… Нет, я все-таки рехнусь. Как нарочно все подстроено, ну и домик. Мы гадали, кто хозяин: шофер, музыкант, реставратор-мебельщик… Судя по обложке — юридический работник. Вот сколько тут… УК РСФСР. Статья восемьдесят девятая, часть вторая… По ней и пойду…

Пауза.

Э л я. Как пойдешь?

Л е в к а. Не ногами, конечно, а…

Э л я. Я предчувствую — ужас! (Подошла.) Ты начинал о каком-то детективе?! Что случилось?

Л е в к а. Если мы сядем на ту самую скамеечку… (Отошел и невольно опустился на низенькую скамеечку, «УК РСФСР» — в руках.) Вот эффект! Студенты четвертого курса юрфака — воры! Находка для газетчиков, правда? (Яростным шепотом.) Не подходи! Дай две минуты спокойно!..

Э л я (помолчала, холодно). «Ред-уайт» — так? Товарная-сортировочная, так? Дежурные дружинники, так? Эле все ясно.

Робко, словно издалека, звучит дуэт Альфреда и Виолетты.

Л а д а. «…Концерт кончился далеко за полночь. Мы вынесли великую певицу на руках…»

Лада сидит на банкетке, в эркере, в руке у нее листок, исписанный выцветшими фиолетовыми чернилами.

«Сердце у меня колотилось от счастья, и я пошел бродить по ночной Москве… В ушах звучала несравненная вердиевская музыка…»

Из внутренней двери в эркер вошел  М а к с.

«Чудесная игрушка нашего времени — метро уже закрыто, пишу с Центрального телеграфа. Поверь, я совсем не так спокоен, я прекрасно понимаю важность завтрашнего дня, моего разговора в наркомате… Постараюсь не подвести обычным легкомыслием… Мысленно вижу вас всех у крыльца дачи — как на той фотографии, помнишь? — тебя, любимую, Мишу, Олежку, девочек, всю нашу большую семью и даже кота Василия Никифоровича… (Лада плачет.) Вечно ваш…» (Наконец взглянула на Макса.) Ну, что тебе? Какой договор ты хочешь заключить? (После слез Лада, как всегда, в деловом настроении.)

М а к с. Какой. Нормальный.

Л а д а. Всю дорогу сегодня ничего не понимаю. Переведи на русский.

М а к с. Тут два пункта. Что могу сделать я. И что — ты. По-моему, достижима взаимность. На базе уважения.

Л а д а. У меня мозги от напряжения закипят. Прямее.

М а к с. Прямо только ворона летает. Так вот. Что могу сделать я. Могу взять предстоящего ребенка на себя. (Развязно.) Не делай вид, что не сечешь. Чего проще: пойдем распишемся, у него или там у нее — законный отец, тебе не надо ежиться от безотцовщины в консультациях, кабинетах… При выходе из роддома — обеспечу шампанское, хризантемы, приму младенца на мужские руки — все, как принято… Это, тесезеть, мой пункт.

Л а д а. А мой?

М а к с. Твой? А чего — мы живем в эпоху, когда деньги еще не отменены… Соответственно, вручишь пять косых… иначе — полштуки…

Лада смеется.

В Москве, говорят, больше берут.

Л а д а. Черную икру обеспечишь?

М а к с. Данной темы прошу не касаться…

Л а д а. А если я на алименты подам?

М а к с. Бумагу составим совместную, что не претендуешь… Трафаретик есть…

Л а д а. Ты хоть представляешь, Лиотт, сколько получает воспитательница в детсаду?

М а к с. В рассрочку можно. Доверяю. Целиком и полностью.

Лада опять прыснула.

(Начал злиться.) А чего ты тогда вообще призналась, что в положении? С какой целью?

Л а д а (нахмурилась). Ты сам слышал. Когда вошел.

М а к с (оттого, что вырулил не туда, злится сильнее). Могла отрицать — дескать, ослышался… Значит, сама хотела разговора, намекала, а теперь…

Л а д а (вскочила). Лиотт, выйди из кадра! Всё!

Макс вдруг сорвал с платья Лады бант, швырнул. Пошел к двери.

М а к с (не глядя на нее). Ла… Ты — прости. В смысле — меня… (Упал на колени.) Я же люблю тебя! Всегда любил! Всю жизнь! Пусть судьба вознесет тебя над миром и ты поешь в СЕРПе, пусть ты подтираешь детишкам попки — все равно люблю… (Со слезами.) Клянусь! Я почему насчет договора начал?! Насчет денег проклятых? Не понимаешь? Ну, я же мужчина. Не мог же я так просто… Когда такая ситуация… Когда ты от другого… Надо ж было как-то затравить… Чтоб все, как у людей, естественно, чтоб гордость свою не унижать. Поняла?

Шаги. Вошла  Э л я.

Макс постоял на коленях, вдруг лег на спину, даже глаза закрыл…

Э л я. Прошу извинить. (Ладе.) Верните, пожалуйста «Ред-уайт» — оказалось, он нам нужен. Мы вам подарим потом что-нибудь другое.

Лада не сразу сообразила, вытащила «Ред-уайт», отдала. Эля взяла коробочку (дважды ей пришлось переступить через Макса), вышла. Подошла к Лизе и Петру — они сидят рядом на лестнице, — в точности повторила просьбу. Вернулась к Левке, села рядом, бросила «Ред-уайт» в сумку: «Ну вот, с «Ред-уайтом» полное алиби».

И вдруг выдернула из сумки что-то круглое.

Э л я. Крем-пудра тоже ворованная?

Левка кивнул, от полной обреченности — лихо.

(Покачала сумочкой.) Тоже?

Л е в к а. Ну, почему? Сумку купил в «Подарках». Не все же на свете я украл. Мы только всякую мелочиху брали — парфюмерию там…

Э л я. «Ред-уайт», пудра — их же в общей продаже завались. Кому такое «ге» нужно? Из-за этого рисковать! Надо собрать всю эту пакость и потихоньку отнести обратно.

Л е в к а. Вагоны, откуда мы брали, — далече… Может, в Воркуте, может, в Одессе… Понимаешь, этот блок «Ред-уайта» у меня целый месяц хранился.

Э л я. Где хранился?

Л е в к а. Дома… У нас, в смысле…

Э л я. У нас дома?!

Л е в к а. Между дверей. Под картошкой.

Э л я. Елки зеленые!

Эля достала таблетку, разделила пополам, половинку, проглотила, половинку сунула Левке: «седуксенинка».

Л е в к а. Сегодня, думаю, зубная паста — не помидоры, не дозреет. Решил — положу на мусорный бак, ну, в нашем дворе, — пускай пользуются, кто желает… Выхожу из помойного домика — навстречу наш сержант. Вид ответственный — прямо туда.

Э л я. А ты?

Л е в к а. Что — я?

Э л я. Ты куда?

Л е в к а. Я — за тобой. И сюда.

Э л я (спокойно дала Левке по щеке, рухнула в кресло). У нас в семье все прямо в восторге были, когда мы с тобой связали судьбу. Чтоб перегаром от человека — никогда. Культура, обаяние незаурядное. Музыкальное образование за спиной, студент юрфака. Дядя Миша говорит: будет свой юрист. Я, как подарок, хотела — ко дню твоего рождения — дядя Саша пробил тебя в «десятку» — лучшая юридическая консультация. У нас очень крепкая семья, настоящая ячейка общества, все помогают друг другу, это такая редкость теперь. Нет, я своим не скажу, они не должны даже краем уха. Сама найду ход. (Обхватила голову.) Я тебя просмотрела, я тебя спасу.

Л е в к а. Я тебя породил, я тебя… (Посмотрел на седуксенинку, давясь, стал глотать.)

Лиза и Петр по-прежнему сидят рядом, оба пишут в записных книжках.

П е т р. Между прочим, все порываюсь рассказать. Вчера отнес известный тебе роман Вел. Челу.

Л и з а. Что же ты придерживаешь главную информацию?

П е т р. Запугала ты меня, матушка.

Л и з а (смеется). Что сказал Вел. Чел?

П е т р. Ничего. Взял мой роман и положил в клетку.

Л и з а. Как?

П е т р. Так. В клетку, птичью. Она у него на окне, а в ней рукописи таких же, как я, — начинающих и подающих. Забавляет себя дяденька. (Взглянув на Лизу.) Лиз, я хочу, чтоб ты поняла… Знаешь, почему меня рвануло сюда? Страшное напряжение последних дней… Дописывал роман. Потом общение с Великим. Захотелось чего-то экстраординарного. Выхлеста. Невроз неотреагированных эмоций… И тут перестаешь понимать… Я читал: в таком состоянии полчища полевых мышей, например, устремляются, как безумные…

Л и з а. Пьеро. Тема уже исчерпана.

П е т р. Нет, хочешь — как на духу — почему я поехал с Гараевой?

Лиза качает головой.

Я приехал с Гараевой, потому что… Понимаешь, непреодолимое желание, острый писательский зуд — понаблюдать человеческую душу, свою и ее, в экстремальной ситуации, когда все раскрывается, когда…

Лиза мотает головой.

Почему тебя тогда интересует мой визит к Вел. Челу? Не все ли равно, что со мной?!

Л и з а. Я объяснила, в чем дело.

П е т р. Полчаса назад ты сказала, что мое будущее тебя тоже не касается.

Л и з а. Мало ли что я говорила полчаса назад. Я не монумент. Я меняю свои мнения. Как мужчина — ты мне теперь безразличен. Но как творческую личность — ценю тебя по-прежнему. Верю в твой талант… Мы можем встречаться — приятельски, конечно… Я буду читать твои рукописи… Советовать. Помогать.

Петр смотрит куда-то в пространство.

Моя помощь не подачка, нечего обижаться.

П е т р. Я не могу встречаться с тобой приятельски. Я люблю тебя.

Л и з а. Меня тоже?

П е т р. Тебя, тебя. Только. (Взял ее за руку.) Лизушка, Лиз… Я открою тебе то, что нельзя… Последнюю правду, исповедальную. Когда ты со мной — мне не нужен никто. Весь мир не нужен. Но когда ты вдалеке, ну, просто тебя нет рядом… Начинаются искушения, меня влечет куда-то… Даже к кому-то… Лиз, давай не расставаться ни на секунду? Скажи, ты еще хоть немножечко любишь меня? Ты закрыла глаза — в знак согласия или… Что с тобой?

Э л я (отвела руки от головы). Ну вот, Эля все придумала. Полный сценарий. (Схватила Левку за руку, тянет.) Только бы не залег спать. У меня даже сложилась вступительная фраза. Товарищ старший сержант!

Л е в к а. Он — не старший!..

Э л я. Товарищ старший сержант! Мы — молодожены. У нас еще испытательный срок. Даже в «Литературке» пишут, с нами надо бережнее. Самое главное — рассмешить. Хуже всего просить прямолинейно — стопроцентное нет. (Набросила шубку.) А потом ты выкатывайся, и я буду сама.

Макс тянет за руку Ладу.

М а к с. Вон там стояла ты. Там — я. Он — там. Он ближе меня метров на пять. Не мог не слышать. Делает вид. Уходит от ответственности. Что нам здесь? Интерьеры осмотрены, ужина не дадут.

Эля на ходу одевает Левку. Макс точно так же распоряжается Ладой.

Свет постепенно гаснет, одновременно нарастает шум вьюги. Сквозь шум голоса: «Лиза, мы исчезаем», «Пьеро, вы остаетесь?» И — хором: «Шмелевы! Молитесь за нас!»

Свист ветра внезапно переходит в негромкую музыкальную тему. Лада, Эля, Левка — отряхиваются от снега. Макс, тоже облепленный снегом, стоит неподвижно. Лиза, посвистывая, медленно двигается под музыку. Петр, иронически кивая, смотрит на вернувшихся.

Переглянулись, захохотали. Макс подошел к радиоихтиозавру, присел.

Л е в к а (отряхнул шапку). У природы нет плохой погоды.

П е т р. «Вы остаетесь? Мы исчезаем. Молитесь за нас».

Э л я. Что смешного?

Взрыв смеха. Ихтиозавр вдруг захрипел и: «…снегопада такого не видали давно. Хлопья крупные, пухлые, как будто сделанные из ваты. Особенно сложная обстановка в Савеловском и Веймарнском районах. Здесь не стоит даже…»

Помехи.

Э л я. А мы в каком районе? Вот компаша — ничего не знает. Голос, между прочим, не дикторский. И как с похмелья. На радио таких не пускают. Что молчите?

Л и з а (по-прежнему медленно двигается). Хлопья крупные, пухлые… Район неизвестен… Диктор или радиопират — неясно… И что это? Сообщение бюро погоды? А может, очерк из цикла: «И в дождь, и в бурю бровей не хмурю…»

Отчетливый хлопок двери, звуки, словно что-то втаскивают. Несколько мгновений прислушиваются.

Л е в к а. Может, кто-то нашел нашу сумку с провизией и волочит?! Вот поесть бы!..

М а к с. Ладушка! Переждем бомбежку?! Разомнемся?

Сбрасывают куртки, пальто; задвигались. Лиза вынула из навала старья допотопную кружевную пелеринку, накинула. Пример оказался заразительным. На ходу звучат реплики.

Л е в к а. Привидения в замке Шпессарт…

Л а д а. Кто привидения? Мы?

Л е в к а. Они!..

П е т р. Привидения — ладно, но то, что домик с закавыками… Прошу кинуть взгляд на экран. Город Париж, нормально? Тургруппа — нормально? Солидный бородач в центре — нормально? Только этот бородач — человек, который произвел меня на свет, мой папа. Выводы?

Разноцветные вспышки, острые всплески музыки, зрелище почти карнавальное.

— Народы! А помните, как ездили на Керженец? Архипелаг Эрика.

— Слушьте! Кто видел Эрика? Как у него с белыми кровяными? Вышел из больницы?

— Выздоровеет, мужик жилистый. А помните?..

— Видишь, Эль. Вот и воспоминания: «А помните, вы всё, конечно, помните». Всё, как у людей…

— Музыка и снег. На всем земном шаре — только музыка и снег! (Голосов много. Кажется, тут не пятеро, а вся секция ориентирования.)

Обвалом грохот, металлический, стеклянный, всякий. Совсем рядом. Тишина. Спокойный яркий свет. Шмелев, Лиотт, Левушкин переглянулись, кто-то присвистнул. Медленно пошли в глубину дома.

Л а д а (компанейски). Девочки, хотите — чтобы отвлечься — психологический тест? В некотором царстве, в некотором государстве, не знаю точно в каком, и в каком точно районе, может Веймарнском, может в Савеловском… Идут по лесу три девушки. А навстречу им три разбойника: у одного пистолет, у другого… (Засмеялись.) Ладно, этот некстатный, а вот другой…

Вернулся  М а к с, из-за другой мебелины появился  Л е в к а, последним — П е т р.

П е т р. Бытовое землетрясение. (Попрыгал.) Плошки, поварешки, са-мо-ва-ар…

Л е в к а. Тревога отменяется. Пролонгируем музыку?!

Все смотрят почему-то на Макса.

М а к с (бормочет). Это справа, это слева, это ниже, это выше… Нет, точно не было. (Всем.) Советское шампанское — лучшее в мире. На кухне, на окне. Но двадцать минут назад — лучшее в мире отсутствовало.

И невольно все почувствовали, что в этой ситуации Макс — вожак.

Есть святое правило: «Отваливай — пока не опустили шлагбаум». Зря мы тогда — по шоссе, надо просекой. Со станции позвоним Боруху. (Нагнулся, поднял что-то.) Тиристор. Тут их навалом, а у меня аппаратура стынет. А достать негде. Я не алчный, хотите — оставлю, но надо ж взять у моря ракушку.

П е т р (взял книжку). Даже не разрезана — пустят на растопку. А это — мой любимый автор. А издание какое! Девочки, вам дары моря — натуральные. (Раздал ракушки. Усмехнулся.) Юрист! По какой статье пойдем?

Л е в к а. Девяносто восьмая, часть вторая, пункт «д».

Общий хохот. И вдруг — оборачиваются. В глубине комнаты стоит  ч е л о в е к. На нем куртка из кожзаменителя, на голове — треух.

Л а д а (непринужденно). Вы приехали на КАМАЗе?

Человек чуть уловимо и непонятно кивнул.

А как вошли?

Ч е л о в е к. Там еще вход.

Л а д а. Вы — хозяин?

Ч е л о в е к. В известной мере. (Вышел.)

Все торопливо кладут «дары моря». Вернулся без шапки и куртки. Теперь видно — он страшно проледенел, движения быстрые, сумбурные. Ходит, осматривается. Ребята провожают его взглядами.

Ч е л о в е к. Я привез с собой еду, сумка там, принесите, пожалуйста, шампанское на кухне…

Петр и Левка на цыпочках, переглядываясь, пошли.

Да и холодильник набит — наверное, не заметили?.. Вон холодильник, в стене — за плакатом «Берегите пернатых друзей».

Лиза также на цыпочках пошла к холодильнику. Вернулись  Л е в к а  с сумкой и  П е т р  с шампанским. Человек включил негромкую музыку.

Я думаю, надо поужинать? Девочки — в том ящике скатерть, там посуда. Мальчишки, тащите вон тот столик, он раскладывается, как книжка.

Стоят словно загипнотизированные.

Сейчас у нас будет, как в лучших домах Лондона, Ливерпуля, Будапешта, Москвы, Тюмени, Воркуты, Токио…

Эля показала Левке глазами на сумку, шепнула: «Наша!!!»

(Взял шампанское.) За встречу?!

Высоко вверх летит пробка. Свет уходит. Часы. Часовая мелодия. Темно. Только в прорези окна видно, как летит и летит снег.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Хозяин

Щелчки перескакивающих стрелок. Освещается циферблат часов. Часовая мелодия. На авансцене за длинным столом, уставленным снедью и бутылками, — ребята. Ш м е л е в  у лестницы. Наверху отчетливо слышатся шаги.

М а к с. Булочка. Колбаска. Кружочек лука. А поверх — маслинка, черная. Сандвичи по-английски. Косточку от маслины рекомендую глотать. Очень помогает от почек.

П е т р. Нет, никак не соображу…

М а к с (нарочито во весь голос). Левушка. Разве можно кушать коньячок так просто, без подгоночки. Погрей в ладонях. У коньяка должна быть примерно температура здорового человеческого тела.

Опять шаги.

П е т р. Алексей Борисыч. Алексис свет Борисович… Если тебя действительно так звать. Ускользающая личность. Кто приметил что-нибудь конкретное?

Л а д а. Накормил, напоил, не выгнал нас, вторженцев. Значит, человек добрый.

Л и з а. Гараева контактировалась с ним весьма успешно.

Л а д а. Ты, по-моему, тоже.

Понижают голос, посматривают куда-то вверх.

Л е в к а. Еще штрих к портрету — он хозяин дома.

Э л я. Три ха-ха.

Все смотрят на Элю, она жует сандвич по-английски.

П е т р. Самое загадочное. Мы про него — ничего, а он про нас… Помните, я постукивал по фужеру — хотел, чтоб обратили внимание… Откуда он знает, например, что я имел касательство к биологии, что Левушка с юрфака. И самое главное — откуда он знал, что мы…

М а к с (прервал). Пофилософствуй, пофилософствуй, нагони туману по своей привычке. Цель у него — вот и знал. Цель! Был у меня в слесарне старший дядя. Раз приносит вот так же попить-поесть, домашнее тоже. Ты, говорит, наверное, не в курсе — сегодня день твоих именин? Максим, говорит, это в переводе величайший, польстил, тесезеть. Ну посидели, отметили… Так я на него потом полгода шестерил. Ясно? Это он так, на дурочку, заявил, что ложится спать. Вон — топ-топ-топ. Слышите?

Никаких звуков. Растерянно смотрят по сторонам. Дверь на площадку отворилась, появился  А л е к с е й  Б о р и с о в и ч.

М а к с. Делаем вид, что не замечаем.

Алексей Борисович спустился вниз, ищет что-то, вид взъерошенный, недовольный: «Ну, куда делся, куда… Свойство этого дома — вечно все девается куда-то…» Провел ладонью по лбу: «Совершенно лишнее, совершенно…» Нашел, видимо, то, что искал, сунул в кармашек, подошел к столу.

А л е к с е й  Б о р и с о в и ч. Пейзаж после битвы. (Мрачно.) Всю жизнь ненавидел вид стола к финалу пира. (Нелогично, так же мрачно.) Так что не кончайте… Еще есть компоты, мороженые фрукты, торты. Семечки: арбузные, тыквенные, подсолнуховые. Орехи: фундук, фисташки. Много еще всего, неисчерпаемо. (Сел в кресло.) Ешьте, пейте, грызите. (Помолчал.) Что смолкнул веселия глас? Есть претензии?

Переглянулись удивленно.

Дать жалобную книгу?

П е т р. Увы! До утра нам придется пробыть в вашем доме…

Алексей Борисович думает о чем-то своем.

Максик, расскажи еще про дядю из слесарни?.. Может, в твоих аналогиях есть сермяжная правда?

Общее молчание.

(Алексею Борисовичу.) Простите, но уж коль судьба нас соединила… Побеседуем на светские темы? Широкие народные массы удивлены. Во время трапезы вы заинтриговали нас кое-какой информацией. Проще говоря, сведениями о нас, грешных. В частности, откуда вы знаете, что мы, пятеро, из секции ориентирования?.. Нет, в принципе мы — щенята доверчивые. Например, с сумкой Левушкиных — йок вопросов. Рассеянный Лева повесил на забор. Вы сняли. Вполне материалистическое объяснение… (Нажал клавишу — свет, музыка.) Итак, откуда вы знаете про секцию?

А л е к с е й  Б о р и с о в и ч. А что — засекречено? (Достал предметик, который положил в кармашек, это градусник в футляре, но ставить не стал.) Вообще — мало ли что я знаю.

П е т р. Что еще?

А л е к с е й  Б о р и с о в и ч. Знаю, что вы пишете роман. Еще что знаю? Что называться он будет «Связь времен».

В доме тихо.

П е т р. Вы — товарищ ясновидящий? Подрабатываете гаданием?

А л е к с е й  Б о р и с о в и ч. Не ясновидящий, а знаю. (Оглянулся на ребят, задержался взглядом на Лизе.) Перешагну?!

Л и з а. Перешагну. Да, это мое ключевое слово. Отгадали. (Встала.) Я действительно перешагну — если это послужит мне на пользу. Я — Лиза, но отнюдь не бедная.

Э л я. Ну, это не сенсация! (Вставая.) Связь времен. Перешагну. Подумаешь, тайны. Вот скажите, если вы в самом деле. Куда я наметила попасть после Мухи? Моя высшая цель, потолок?

А л е к с е й  Б о р и с о в и ч. Потолок? (Смотрит вверх.) Потолок называется КЛРС при ТКУ лаборатории совр…

Э л я. Тьфу-тьфу-тьфу… (Постучала по дереву.) А теперь, раз вы такой пророк, скажите: попаду я туда? Я уже год там мелькаю и после школы там трудилась. Дядя Леня говорит, такие заповедные места надо держать под прицелом три года минимум. Попаду?

А л е к с е й  Б о р и с о в и ч. Эля. У вас в сумочке, там где «Ред-уайт», мои часы. Будьте добры.

Э л я (достала). О-ля-ля! Когда успели?!

П е т р. Не экстрасенс, не ясновидящий, но ловкость рук в наличии. Может, работали в цирке?

Макс шествует к Алексею Борисовичу, закинув руку за спину, в руке листок. Когда он повернулся, стала видна надпись: «В мою душу посторонним вход воспрещен!!»

М а к с (остановился около Левки). Пошли, Левушка. Покатаем шарики, там бильярд есть.

Левка не слушает.

Договорились же: у него своя жизнь, у нас — своя?!

Л е в к а (сделал несколько шагов, чтобы видеть лицо Алексея Борисовича). У нас с вами особые отношения? Поэтому я ни о чем не спрашиваю. Правильно?

А л е к с е й  Б о р и с о в и ч. Правильно… Что ж делать? Не спится, не лежится, и сон меня не берет… (Обернулся.)

За столом теперь — только Лада, она смотрит с простодушным и нетерпеливым ожиданием.

Мишка или Катька? Славные имена, славные. Если девочка — то Мишка?

Л а д а. А если мальчик — то Катька. (Захохотала.)

А л е к с е й  Б о р и с о в и ч. Нет, нет. Не пророк, не экстрасенс… В цирке не работал, на эстраде не выступал… Но знаете, иногда бывают такие дни и часы… Когда мы все вдруг становимся немножко экстрасенсами… Всё видим на семь верст сквозь землю. Разве с вами не случалось? Помню, однажды я ехал по тундре. Осень была, серенькое бесконечное поле, выцветшее, высохшее… Ветерок, пух какой-то летит, вроде тоже, как снег… (Помолчал.) Очень рад, что вы здесь. Думал — придется ночевать одному. Очень рад. У нас есть о чем поговорить. Вот, например, задавались ли вы когда-нибудь вопросом: за что мы можем любить самих себя?

На секунду взвыла музыка, потом погас свет.

Г о л о с. Гражданин начальник! Вы конкретно: что требуете?

— Заплатить за постой?

— Дровишки поколоть?

— Пол вымыть?

Шквал странных звуков — мяуканье, лай, чириканье. Свет. Ребята — в тех же позах.

А л е к с е й  Б о р и с о в и ч. Насколько я помню, это называется — «А у нас во дворе». Еще есть: «Голоса сельвы», «На Невском в час пик», оратория «Кузнечный рынок»…

Несколько секунд звучит упомянутая оратория.

Вы неплохо изучили музыкальные секреты дома. (Остановился у кучи старья.) Даже странно — насколько все это мне не нужно… (Пошел.)

Э л я. Вы забыли часы.

Алексей Борисович вернулся, взял часы, так же не спеша ушел.

П е т р. Всё. Понял — кто он. И откуда. (Ходит.) Ну, игрун! Ну, хитрован! Все они теперь научились крученым подачам. Чуть зазеваешься — всё! (Лизе.) Он мне даже Вел. Чела напомнил. Тот тоже ведет мягонько, мечтательно так, и вдруг — раз! — и ты уже под колесом. Молодцы эти сорокалетние, разыгрались!.. Впрочем, пару ошибок он допустил. См. финал монолога… Они-то его и раскрыли.

Л е в к а. Ошибаешься, Шмелек. Кто он есть и зачем он здесь — ведомо только мне. Увы!

Л и з а (насмешливо). Не терзайтесь, соратники. Я об этом человеке знаю довольно много… заочно — я знакома с ним этак лет пять…

Л а д а. Смешно. Оказывается, мы все его знаем. Поделимся?

Э л я. Элечку спросите. Она действительно знает.

П е т р. Спрашиваем — отвечайте!

М а к с (катит тележку, уставленную фруктами, орехами, в центре — впечатляющий торт. Яростно). Всё! Нет его. Улетел в дымоход! Вот это есть! Кто фисташки пробовал? Хоть раз в жизни?! Тортик — тоже не бедный. Все съедим подчистую. Наголо. Пусть знает, с кем имеет дело!

Э л я (иронически). Он сказал: запасы неисчерпаемы. (Взяла орехов, ушла.)

Остальные не налетают.

Л е в к а. Оставьте мне горсть фисташек, а то помрешь, не отведав… А я пока прогуляюсь к нему.

П е т р. Лев, клиника! Зачем? Если желаешь — могу сказать, кто он. Моя версия — скромная, но точная.

Левка пошел.

М а к с. Заболели оба. Ладно, хотите открою, откуда этот тип?

Осветился большой экран в глубине — цветное изображение.

Г о л о с а:

— Кассетотелевизор.

— Я один раз наблюдал.

— Кто включил?

— Может, А. Б.?

Звучит музыка, сопровождающая какой-то видовой фильм. В эркере появился А. Б., сел за стол. На плечи у него накинут старый полувоенный китель; очки. Пишет. Танцуя, появляется  Л е в у ш к и н.

Л е в к а (не дождавшись взгляда Человека в кителе). Зрелище было — Театр на Таганке. Темень, софиты — ну, в смысле прожектора с осветительных мачт… Мы с рациями. (Говорит как бы в микрофон.) «Эдик, как ситуейшн?» — «Левушкин, вы приступили к операции «Листопад»?» Осень, листья как раз сыпались. Два бойца-охранника на стреме… Снимаем закрутки, вскрываем пломбы. Шампунь пенистый, фирмы «Фармус», в пластмассовом фасонном флаконе, для нормальных и сухих волос… Два блока сигарет «Салем» — бодрящих, с ментолом. Ну, и пресловутый «Ред-уайт» с двойным действием. Двойное действие звучит символически, не правда ли? (Сел.)

Человек в кителе пишет.

Не торопитесь протоколировать, я вам потом один к одному повторю, в соответствующем кабинете… «Стрелку» курите? (Достал коробочку.) У меня уцелела одна сигаретина «Салем». Из тех… Немножко сломалась, я подреставрировал. Хотите? По сравнению с вашими — эпоха… (Совсем смутился.)

Ч е л о в е к  в  к и т е л е (не поднимая головы). Скажите, Левушкин, кому первому пришла в голову идея операции «Листопад»?

Л е в к а. Не мне. (Вспыхнул.) Вот так и начинаешь в гада ползучего превращаться. Мне, не мне — какая разница? Может, мне.

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Сколько участвовало? Вся бригада?

Л е в к а. Нет, закладывать не буду. Простите великодушно.

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Цифра. Не фамилии.

Л е в к а. Ну, пятеро…

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Пятеро. И все с четвертого курса юрфака?

Л е в к а (кивнул. И тут же вскочил). Раскололи! Чего теперь проще — пятеро, с четвертого курса, бригада известна… Вы дошлый работник, все по науке, курс «Криминалистика»… Сдавал, четверку поимел… Все, дяденька, аут! Вызывайте по форме с повесточкой!..

В центральной комнате оживление достигло пика.

М а к с (щелкая и раздавая орехи). Гуляй, пляши, говори якши! А вот какие-то орехи великаны — даже не пойму какие. Может, маньчжурские, вроде такие есть. А может, кокосовые. А внутри кокосовое молоко?!

Л а д а. А где Элеонора?

П е т р. Исследует дом. И в ее мощном мозгу зреет идея. И, между прочим, если кто-то попадет в яблочко, — то она.

М а к с. Да что он вас всех примагнитил, этот А. Б.? Пока дают — пользуйтесь жизнью. Ладушка!

Л и з а. Что все-таки с Левкой? Всегда считала его человеком, обреченным на благополучие… Может, посмотреть?

Работает кассетотелевизор, звучит музыка. Но внимание ребят по-прежнему приковано к эркеру.

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Остается выяснить одно. Главное. Мотивы преступления. Хотели сбыть похищенное?

Л е в к а. Зачем?

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Чтобы заработать, естественно.

Л е в к а. Что заработать?

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Боже мой, ну что заработать? Деньги.

Л е в к а (почти возмущенно). Для чего?

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Для чего деньги? Чтобы иметь их.

Л е в к а. Так они у меня есть. Две стипендии. Элькина родня, мои родичи субсидируют. Вполне достаточно.

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Ладно. Тогда, значит, вас кто-то принуждал пойти на преступление? Оказывал давление, угрожал? Так?

Л е в к а (отрешенно). С другой стороны, абсолютно неправдоподобно… Даже если сержант успел… А может?.. (Вернулся в реальность.) Угрожал? Что вы, свои же все ребята. Интеллигентные, спокойные.

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Может, причины психологические? Захотелось почувствовать себя в шкуре преступника? Понять извивы его мышления? Наверное, с будущим юристом могло такое произойти?

Л е в к а. Очень сложно. Нет, мне это в голову не приходило.

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Ничего не понимаю…

Смотрят друг на друга. Появился  П е т р.

П е т р. Нехорошо обижать Левушку — мягкий человек. И вообще, зачем вы тратите на него время? Займитесь тем, ради кого прибыли. Жду вашего сигнала. (Похлопал Левку по плечу, ушел.)

Л е в к а. Почему пошел на преступление? Не знаю. Честно говоря, я вообще, как правило, не задаю себе вопрос — почему. Уж скорее: «А почему бы нет?» (Оживился.) Вот у меня бывает, еду, например, в троллейбусе и вдруг возьму и выйду на какой-нибудь остановке, не своей. Сначала даже удивляюсь, а потом думаю: а почему бы нет? Погуляю, если место хорошее, посмотрю вокруг — и дальше… Вот вы говорите — сбыть похищенное: это значит что? Стоять на углу или сговариваться с алкашом… Кошмар какой!! Даже представить неприятно. Понимаете, с этим шампунем очень удачно получилось — как раз подвернулись два дня рождения у девчонок: мы все им и распихали…

Ч е л о в е к  в  к и т е л е (вскочил, быстро ходит). Слушайте, вы же не врете, вот что замечательно! Не сбыли, не заработали, все раздали…

Л е в к а. Не вру…

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Не врете, вижу. Только как сделать, чтоб в это поверил не только я? Чтобы все поверили. Я даже убежден, в данном случае лучше вас не наказывать…

Левка кивнул.

Если вас простить, это я точно знаю, — вы станете потом прекрасным юридическим работником, будете вникать во все психологические мотивы, мучиться вместе с преступником… А что, настоящий юрист — почти как врач: болеет той же самой болезнью, что больной, умирает с ним… (Сел, тихо.) Я не знаю, как вам помочь…

Л е в к а (шепотом). Может, вот это смягчающее?.. Там, на станции, в то время завал был. Вагоны распечатанные, все сыплется, валяется прямо на земле. Не возьмешь — все равно, вроде пропадет. Нет, пожалуй, не смягчающее, помню, сдавал «Уголовное право»…

Шум зала судебных заседаний. Судья (женский голос) оглашает приговор:

«Учитывая чистосердечное раскаяние Левушкина и принимая во внимание его своеобразный характер, он никогда, например, не задает себе вопроса «почему?», учитывая, что на товарной-сортировочной в этот период был завал и часть товаров валялась прямо на земле, — суд постановил товарища Левушкина к судебной ответственности не привлекать».

Ч е л о в е к  в  к и т е л е (задумчиво). Есть одна возможность, есть… Скажите, у вас по-прежнему в деканах Николай Николаевич?

Левка кивнул.

Дважды Коля… Когда-то мы почти дружили… Помню, как-то встретились в одной компании и, помню, Дважды Коля говорил очень любопытные вещи. Мне кажется, Левушкин, выход есть. Пойдите к Николаю Николаевичу и расскажите ему все-все, как мне…

Л е в к а. Все-все?!

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Мне кажется, возможен такой вариант: Николай Николаевич пойдет к прокурору, и они, учитывая все обстоятельства, возьмут на себя смелость уголовное дело не возбуждать. Будут выговоры, товарищеский суд, но… Так бывает: один необычный поступок — ваше признание — вызовет другие необычные поступки… Я помню: он говорил тогда именно о таких ситуациях, о том, что иногда прощение сильнее возмездия. Дерзайте. (Надел очки.)

Л е в к а (почесал макушку). Когда вы с ним общались, с Ник. Ником? Лет двадцать тому? Сейчас он как-то не производит впечатление человека, увлекающегося необычными поступками. Может, в душе? Хотя мне ваш вариант чем-то нравится… Я верю в разные удачные повороты. Вот вы. По-настоящему, ну, как вы можете быть следственным работником? Как вы могли узнать, приехать — бред. А с другой стороны — откуда юридическая литература, откуда вы узнали про «Ред-уайт»? Вы же еще за столом намекнули?! На свете чего только не бывает, правда?

Человек в кителе кончил писать, встал, взял конверт.

Письмо? Обычное? А я уже вообразил…

Ч е л о в е к  в  к и т е л е. Разве следователи не пишут обычных писем?

В центральной комнате — те же.

П е т р (грызет орехи, небрежно). Там — нечто… Левка в чем-то кается. Тот внимает ответственно. Лизоньки — Ладоньки, чего примолкли? Какие версии у вас, за кого вы его принимаете?

М а к с (подошел к эркеру). Сдался Левушкин. Поднял лапки. Теперь погиб на всю оставшуюся. Что прикажут — то сделает. Прикажут нам голову рубить — будет рубить.

Л а д а. Ты, Максик, не в себе.

М а к с. Вот вы не в себе — обе. Чего вы с ним тогда отплясывали? Что ему сообщили? Может, из вас он и вытянул информацию?.. Ладушка, пойми. Если я еще дышу — потому что не расслабляюсь. Ни с кем. (Достал газетную вырезку.) «Купчик гуляет!» Ну и что? Одни общие слова, анкетные данные. А начинал-то с чего — пойдемте в скверик, побеседуем, я против вас ничего не имею. Все бы и выпытал. (Кричит.) А я на свои гуляю! Захочу — хоть десять кг икры съем! Размешаю в коньяке — и ложкой столовой!.. Ничего, пускай слушает. (В эркер.) Я сразу догадался, кто вы…

Появился  Л е в к а.

Л е в к а (улыбнулся). Мы неплохо пообщались…

Все невольно захохотали.

А где Элеонора?

П е т р. Кто ж он оказался? Шофер-дальнобойщик? Профессиональный чудотворец? Может, сам господь Саваоф? От чего ж ты спасся? Неправильно перешел улицу? Ладно. Сейчас освобожу коллектив от неизвестности. Я его выведу на солнышко. Сделаю из него морально котлету. (Включил проектор.) Помните сей парижский сюжет? И вон того симпатичного бородача? Вот откуда тянется ниточка. (Ушел.)

Э л я (появилась). Полная ясность. Стрелка показывает на Желябова, два.

Не понимают.

Я имею в виду перспективу этого дома и его хозяев.

Л и з а. Желябова, два? Там, по-моему, шахматно-шашечный клуб?

Л а д а. Элечка, расшифруй.

Э л я. Я выразилась абсолютно в лоб. (Левке.) А что ты у него делал? Может, исповедовался, как попу в церкви? Ну!

…Теперь он ничем не был похож на следователя: на нем был халат, он брился.

Петр тут же, в эркере.

Ч е л о в е к  в  х а л а т е (словоохотливо). Есть возможность — мойся, есть возможность — брейся: основная заповедь кочевника. Думал вот побыть сутки… И вдруг понял: нет у меня этих суток. Разве до утра…

П е т р (покивал саркастически). Далече держите путь?..

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Далече.

П е т р. В город зарулите?

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Вряд ли.

П е т р. А стоило бы. Там у вас друзья, надо думать… Они огорчатся…

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Какие друзья?

П е т р. Да так… (Походил.) Симпатичный у вас род деятельности. Ездишь, смотришь… Надо бы опробовать. Я за последнее время сменил несколько профессий. Поплавал матросом на лихтере, потом… А в данный момент служба у меня, что называется, бездуховная… Состою при… дырке.

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Боец-охранник при воздуховоде в метро?

П е т р. Совершенно верно. Вы человек дошлый. Сутки на вахте, трое — дома. И все-таки шестьдесят без вычетов.

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Прожиточный минимум? Даже миниморум?

П е т р. Мне хватает. Ограничил потребности. Алкоголь не потребляю, сигарет не курю, чай-кофе — только в гостях… Даже дорогу перехожу исключительно по зеленому сигналу. Так вот и живу помаленечку, потихонечку…

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Это хорошо.

П е т р. Рад, что одобряете. Надеюсь, мой папа с мамой тоже будут довольны… Когда вы все это им доложите.

Человек в халате отвел бритву в сторону.

Я довольно быстро усек, кто вы и от кого.

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. От кого?

П е т р. Вот и передайте этим «кого» — чтобы оставили меня, наконец, в покое. (Мгновенно заводясь.) Кажется, уже все сделал, чтоб отклеились. Живу один. Дотаций не прошу. Все равно — каждый день звонки, каждый день проверки. Тетя Катя видела тебя на Кондратьевском, — не занялся ли торговлей наркотиками? Игорь Исаакович встретил в непосредственной близости от ресторана «Турку», — не связался ли с фарцовщиками? Подговаривают знакомых, подсылают агентов. Были бы у нас частные детективы — денег бы не пожалели, наняли. (На крик.) Ну, что вам от меня нужно?

Появляется  М а к с, в руке знакомая газетная вырезка; прикрепил, с высоты своего роста взглянул на Человека в халате.

М а к с. Будет перекурчик — просмотрите. Как говорится, ищу интересного собеседника. (Ушел не спеша.)

П е т р. Ладно, был бы единственный детеныш — еще можно понять. Но есть же Устенька. Прелестная, сверхположительная моя сестричка, у которой все, как надо, по общепринятым стандартам, внучонка уже подарила… Дайте мне жить!

Ч е л о в е к  в  х а л а т е (тоже теряя хладнокровие). Как жить?!

П е т р. Как умею. Пускай это будет очень плохая жизнь, но она будет моя! Дошло?! (Сел, почти растерянно.) Суть моих разногласий с ними в чем, если копнуть поглубже? В том, что они не верят, что я могу быть творческой личностью. Писать книги. Что могу что-то сказать людям… Что люди будут меня слушать… Понимаете?

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Понимаю. Очень.

П е т р. Шутите?

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Ни в малейшей степени. Заставить выслушать себя — может быть, самое трудное в мире.

П е т р. Ладно. Не будем обобщать… Просто они, как все порядочные родители, подготовили для меня свой вариант биографии. Любовь к природе с детства прививали — хомячки вечно по квартире бегали. Кружок. Биофак. И вдруг — раз!.. (Взглянул на Человека в халате, резко.) Вас папа где завербовал — здесь или еще в Париже?! «Связь времен». Подумаешь — отгадчик. Поздно вечером папаша и маман пробрались в мою мансарду. Темно, страшно. Туда-сюда, водородной бомбы не видно, зато на столе какой-то листок. «Связь времен» — начертано. Это что за ужас! Сообщили вам, а вы… Даже не хочу думать — как они проведали, что я еду сюда, как уговорили вас. Они все могут.

Человек в халате откинул доску в стене, вытащил телефон: «Набирай номер. Ваши родители, наверное, дома».

(Заложил руки за спину.) Нет уж, увольте. Стоит мне набрать — всё. Примагнитят как-нибудь ухо к мембране, так просто не отпустят.

Вошла  Л а д а.

Л а д а (Человеку в халате). Простите, я на мгновенье. Наша договоренность остается в силе?

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Конечно, конечно…

Лада вышла.

П е т р. Слушайте, кто там еще за дверью? Проходите скорее.

Вошла  Л и з а.

А ты чего?

Лиза протянула Человеку в халате записку, вышла.

П е т р (дождался, когда Человек в халате спрячет записку. С ненавистью). Зачем звонить папе-маме? Вы взяли на себя миссию курьера. Вот и передайте пославшим. Я решил жениться. И вынужден начать с ними войну.

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Войну?

П е т р. Да, войну.

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Каким оружием, Петенька, начнешь?!

П е т р. Элементарным, папа. Мне надоело снимать мансарду, платить полтинник и жить среди инфекционных куриц, которых именуют голубями… Есть однокомнатная кооперативка, оформленная на меня. В которую меня не пускают, пока я не исправлюсь. Так вот: подаю в суд и получаю свою жилплощадь.

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Решишься?!

П е т р. Буду счастлив, папа, продемонстрировать, как я вас хорошо знаю. Сколько лет вы лупцуете меня своей святостью? Но я-то не слепоглухонемой. Я многое помню. Помню, как вы добывали эту кооперативку. Прописывали меня к бабушке. Потом устраивали обмен с каким-то умирающим родственником. Как у вас тускнели лица, когда ему становилось лучше. Как оправдывались, что такова «селяви» и не пропадать же. Все вы — химики и ханжи.

Тишина. Слышно только, как поет «Агидель». Человек в халате яростно рванул шнур.

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Что ты знаешь о нас? Ты знаешь, как мы…

П е т р. …Жили в коммуналке? Двадцать претендентов на один туалет? Сколько тысячелетий вы еще будете об этом вспоминать?

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Подожди, Сашенька…

П е т р. Петенька. Сашенька — это, наверное, ваш отпрыск?

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. А знаешь, тебя еще нет. Есть маска, а человека нет. Вот переживешь настоящую трагедию — и тогда…

П е т р. Стану похожим на тебя? Гены возьмут свое! Ошибаетесь. Я лучше стану нищим при вокзале, чем таким, как вы.

Человек в халате схватил Петра за ворот рубахи.

Пусти.

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. А поступаешь ты подло. Подаешь заявление на брак, а Лада ждет ребенка. Ты знал об этом?

Молчание.

Есть вещи, которые не прощаются никому. Ни Сашенькам, ни Петенькам.

П е т р (выскочил и тут же вернулся). Знал, не знал! Какое вам дело? Чего вмешиваетесь?!

Человек в халате смотал бритву, вдруг набрал номер. Он растерян.

Ч е л о в е к  в  х а л а т е. Да, я… Да, на даче… Да, метет по-прежнему… Все как положено в этот месяц и в этот день… Нет, не один. Какие финты? Мои? Ты же знаешь — они не всегда приводят к нежелательным результатам. (Устало.) Все будет хорошо…

Голос в трубке говорит возбужденно.

Человек в халате не слушает…

Часы. Часовая мелодия. Щелчки перескакивающих стрелок.

В большой комнате все изменилось. В центре комнаты электрокамин, ребята сидят вокруг него на корточках, греются… Вошел  П е т р, поискал, не осталось ли чего в бутылках. Ребята поглядывают на него.

П е т р. Ни капелюшечки. Ни градусной, ни безградусной. Пойду — хоть сырой…

Л е в к а. Отстал от жизни. И сырой нет. Наверное, трубы замерзли… Кончилась вода, кончилась еда, и батареи — холодные.

П е т р. Вот тебе, бабушка, и волшебный замок.

М а к с. Погреемся?

Повели вокруг камина странный хоровод:

— Теперь я понимаю, как согревался пермский человек!

— О моя далекая обезьяна, дай мне немного шерсти!

П е т р (яростно). Слушайте, хватит! Прекратите!! Нам надо разобраться, понимаете? Что с нами происходит? В этом доме. Вообще. Левушке плохо. Видим, знаем — молчим! Лиза, Лада, Макс. Я знаю — Лада ждет ребенка. От меня.

На экране кассетотелевизора эпизоды явно детективного фильма, но звук еле уловим.

Постараемся понять друг друга. Отбросим эгоизм, ревности, зависти. Мы здесь — как на необитаемом острове! Давайте помогать друг другу! Левушка. Рассказывай! Что с тобой? Будем в пять умов искать выход.

Л е в к а (смотрит на Элю, она поглощена чем-то на стеллаже). Да вы примерно уже догадались… А я, если еще хоть слово вякну, — начнется ДМП. Депрессивно-маниакальный психоз.

М а к с. Помогать — я за. (Зашел в эркер, принес все ту же газетную полосу.) Подсчитаю, сколько икры приходится в расчете на каждого экс-члена секции. Пускай компенсируют хоть деньгами, хоть икринками…

П е т р. Чего ты все с этой икрой выступаешь? Купил, съел — и на здоровье. (Бодро, но разочарованно.) Ну, клиенты! У каждого сложности, извивы психологии. Поймите, нам же станет легче, если каждый возьмет часть ноши другого!

Энтузиазм не возникает.

Хорошо, если вы даже на три минуты не можете отрешиться от примитивных чувств, от эгоизма, от…

Л а д а. Шмель, оставим Катьку или Мишку?

П е т р. Решать немедленно?

Смотрит на Лизу. Лиза поглаживает старинную шляпку.

Элизабет, я — не преступник… Что, случилось еще не описанное наукой явление — зачался ребенок? Лиз, я мог скрывать, крутить, но я сам рассказал. Держись и ты на уровне. Я говорю открыто: мы любим друг друга, я люблю тебя изо всех сил, мы собираемся пожениться…

Лиза молчит.

Л а д а. Оставим Катьку или Мишку?

П е т р. О, Аллах! Оставляй, если хочется. Время ты выбрала для меня, конечно, пиковое…

Л а д а. Я все понимаю… Все. Но мне хочется, чтобы он родился. Мне кажется — от моего счастливого времени должен родиться счастливый человек. Я не прошу помощи. Просто страшно, когда…

П е т р. Подумаешь — помощь! Скатаю в Якутию на алмазы, нагребу денег — до его совершеннолетия… В этом, что ли, проблема?.. Меня мучает глубинный вопрос. Известно, на планете Земля сейчас столько человеческих особей, сколько было за всю историю. От Адама. В этом смысле увеличивать поголовье… Учти, даже если б он был не мой, я бы все равно не возражал… Я придерживаюсь воззрений великого Демокрита: воспитывать не своего — лучше. Не будет досады, что не оправдал надежд, не пошел в тебя…

Лада идет к Шмелеву.

Ну, что я сказал? (Отступает.) Высказываю общетеоретическое кредо…

Л а д а. Ты умеешь… (Пошла из комнаты. Когда она проходила мимо Макса — он отвернулся.) Герои!.. (Вышла.)

П е т р. Лиз!.. Ну, ты-то мыслящий человек… Ты-то видишь, что я хочу только одного — п о н и м а н и я…

Шляпка спланировала точно ему на голову.

Л и з а. Как я ненавижу это слово! Понимание… Какой ширины? Такой, такой, безразмерного? Изобрел игру, подкупил искренностью. Гараева будет рожать, я — прощать, обе будем воспитывать младенца!.. А ты будешь кейфовать в своей уютной мансардочке, писать романы и заводить новые? Без эгоизма! Лихо придумал!.. (Выбежала.)

Э л я (в руках у нее яркая коробка). Левицкий! Погляди, какие фломастеры! Умереть! Поищу Алексей Борисыча. Может, уступит — в обмен или как. Все равно все пойдет на Желябова, два. (Поправила прическу.) Будем воздействовать комплексно. Он же еще не песочник, точно, мальчики? (Ушла.)

Мальчики не смотрят друг на друга.

П е т р. Все перетолковали… У меня тайных расчетов и в мыслях не было… (Честно.) Разве в подсознании. Но за подсознание мы не отвечаем. Это та делическая бездна души, где…

М а к с (бормочет). Две тысячи грамм на семнадцать членов. (Оглянулся в ту сторону, куда ушла Лада.) Две тысячи икринок на… Черт!

Л е в к а. Единственный вопрос на свете, который меня еще интересует, — это что такое Желябова, два? Кто знает?

Вдруг погас свет. Медленно стерлись пятна электрокамина и телевизора.

— Вода, тепло, теперь свет…

— А что дальше?

Шум и свист вьюги.

Л а д а  сидит на ступеньках лестницы.

Появился  А л е к с е й  Б о р и с о в и ч. В руках у него ветвистый подсвечник (сразу стало светло) и поднос, на нем кофейник, спиртовка и т. д. Заговорщически переглянулся с Ладой. Он в вельветовой куртке, вельветовых брюках, фуляр на шее, — кажется, совсем другой человек, отдохнувший, почти молодой.

Л а д а. Как ваша простуда?

П о ч т и  м о л о д о й  ч е л о в е к. Прелестно, прелестно. Сейчас изживу окончательно. Мое лечение особое. Побрился, помылся, влез в любимые одежки… (Готовит кофе.) А потом надо с великой ленью, медленно-медленно, не забывая ни одной детали ритуала, готовить кофе — три щепотки сахара, крупинку соли, джезву слегка прогреть… Замечательное лечение, надежней антибиотиков.

Л а д а. Наши сюда не сунутся — можно поговорить спокойно.

П о ч т и  м о л о д о й  ч е л о в е к. Прелестно, прелестно… Мое самое любимое место в доме… Так и называлось — Лешкин угол…

Л а д а. До меня сразу дошло, кто вы… Потом пригляделась, проверила… Все понятно — почему я сюда поехала, не хотелось, а поехала… Почему все поехали… Откуда вы знаете про нас. (Торжественно.) Вы — человек со счастливым биополем. Правильно?

П о ч т и  м о л о д о й  ч е л о в е к. Правильно.

Горит спиртовка. Почти молодой человек сел рядом с Ладой.

Л е в к а (приглядывается то к смутной фигуре, стоящей в эркере, то — к другой, стоящей ближе к лестнице). Две тысячи двухсотый год… Вот уже двести лет, как отключились водопровод, электричество, тепло… Никто уже не помнит, зачем нужны холодильники, телевизоры, магнитофоны. Человечество вернулось к инструментам, популярным в незапамятные времена: арфа, лютня. (Играет: гитара звучит у него почти как лютня.) Давно изгладились из памяти народов такие крупные деятели двадцатого века, как Петр Шмелев, создавший пятьдесят девять романов и сто томов философских эссе, Максим Лиотт, заработавший один миллион рублей… Давно забыт и некто Левушкин, уворовавший с товарной-сортировочной зубную пасту «Ред-уайт» и сигареты «Салем»… (Играет.)

П е т р (прислушивается). Беседует с Гараевой. Как же раскодировать мужика? Хоть какую-нибудь зацепочку, а?

Л а д а (энергично). Со мной последнее время что-то сотворилось. Вот как объяснить? Ну, как будто вчера только была на июльском пляже. А сегодня он — ноябрьский. Я как-то зашла в ноябре — прямо сердце упало… Топчаны ломаные, палки металлические, от зонтов которые. И ни одного живого человечка. Смотрите. Был СЕРП — и нету. И солистки Лады Гараевой — нету. И все в одну секунду. Голосишко у меня был не ах, а народу нравилось, даже фанаты были… И на чем все порушилось? На слове «профес-сионально». Как начали: «надо работать профессионально», «выйдем на профессиональный уровень»… (Махнула рукой.)

Кофе давно готов. Но ни он, ни она не прикасаются к чашкам.

Да мне и в детсаду не тошно — не думайте. Малышня, психологию их наблюдать… Это вы сказали Шмелю насчет Катьки и Мишки?

П о ч т и  м о л о д о й  ч е л о в е к. А что — зря?

Л а д а. Нет. По крайней мере, все стало ясно. Я знаю, нельзя тратить счастливое биополе на кого попало… Вы помогаете только тем, кому действительно плохо, под завязку. Мой случай. Поможете?

П о ч т и  м о л о д о й  ч е л о в е к. Помогу. Обещал и помогу.

Лютня-гитара звучит по-прежнему. Ребята по-прежнему на тех же местах.

Я вас люблю — и потому могу помочь.

Л а д а. Кого — вас? Нас всех? Или меня лично?

П о ч т и  м о л о д о й  ч е л о в е к. Вас — лично… Хотите, посажу в кабину, и мы уедем? Совсем другой город, все новое? И все начнется по-новому. Представляете? (Взял ее руку.)

Л а д а. Как просто: садишься в кабину — и другая жизнь. Значит, все зависит только от меня самой? Ни от Шмеля, ни от Лиотта, ни от… Это здорово! Я видела в кино такой город: поле, по нему тысячи одинаковых пятиэтажек — стоят себе кубики, как игрушечные. Мне понравилось. Людей полно, приехал ты, уехал — никто пристально не наблюдает, у всех свои дела… Увезете меня в такой город?

П о ч т и  м о л о д о й  ч е л о в е к. Увезу вас в такой город.

Л а д а. Трудно сразу решиться — столько связывает. Но как-то легче на душе: все-таки вариант, запасная дверь. В любой момент?

П о ч т и  м о л о д о й  ч е л о в е к. В любой момент…

Л а д а. Запишите мой телефон…

Появилась  Л и з а  со свечкой.

П е т р. Калитина подсоединилась. А он куда-то ускакал. С восторженным писком: «Ах, что я вам сейчас принесу!» Гад. Слушай, есть же телефон, — во бестолочь. (Потащил Левку в эркер.) Сейчас все выясним!

В эркере — мрачный  М а к с. Петр выдвинул телефон.

Вот он, родной. Отловим Боруха, он знает, чья дача. А может, и этого знает. Але, але… Все. Оборвалась линия. Остается перекрыть кислород и… Действительно, необитаемый остров! Слушайте, а если… (Шепчет.) Решение?

Бегут в центральную комнату, хватают шапки.

Сразу станет ясно, кто он и что. Железная улика, точно!

Л е в к а. Братцы, часы стали. Два ночи. А они молчат!

Все трое невольно замерли.

Л и з а (яростно ходит взад-вперед). …Он — художник, знаменитый. Ясно? Оглянись, это его работы, это по-настоящему большое искусство! Работал, не щадя себя, переутомление, срыв. У нас дома рассказывали его историю, понимаешь?.. Врачи посоветовали сделать перерывку: уйти на физический труд — покопать землю, покрутить баранку… Ты, Гараева, с ним просто несочетаема, с разных планет. А мы — с одной. Планета — творчество… У нас с ним — больше ничего нет. И я помогу ему вернуться в творчество, преодолеть недуг. Мне надоело тратить силы на бездарей, я хочу помочь подлинному таланту… Оставляю тебе товарища Шмелева, дарю. Вам как — в сумку возьмете или завернуть?

В центральную комнату вернулись ребята, страшно озабоченные, переговариваются шепотом:

— Я ж говорил — за этот крючок мы его и вытянем.

— Сразу брякнем: дескать, никакой машины нет?

— Ты сошел с ума, юрист. Сначала невинно так… А потом — как вдарим.

Вытаскивают что-то из кучи тряпья, примеривают.

Л и з а. Мы договорились с ним еще во время танцев, что уедем. Он отвезет меня домой, и мы будем встречаться. Ах, с каким удовольствием я всем им брошу через минуту: «Будьте здоровы, но — не до новых встреч!»

Л а д а (прислушивается). Что-то затевают, слышишь?

Л и з а. Меня это уже не касается…

П о ч т и  м о л о д о й  ч е л о в е к (появился, в руке охапка веток, возбужден необычайно). Тополь бальзаминовый! Самый живучий на свете! Это о нем: и воткнул он посох в землю, и посох зазеленел. Вез трое суток — цел!

Л и з а (нетерпеливо). Вручите Гараевой.

П о ч т и  м о л о д о й  ч е л о в е к. Я разделю пополам.

Л и з а (взяла его за руку). Нам с вам пора! Идемте!

Сверху летит  Э л я. Зацепилась за Почти молодого человека.

Э л я. Бей мельче — собирать легче! Я, главное, лечу и думаю — что думаю, уже не помню. И фломастеры в руке! (Держит Почти молодого человека в объятиях.)

Лиза вдруг неуверенно, как слепая, спустилась вниз. Присела, что-то ищет…

А у вас, между прочим, все еще ринит. (Посопела носом.) А вы шиацу пробовали? Вот смотрите — по трем точкам. (Овладевает его носом.) И так три раза в день, осознали? (Вытащила из-под мышки фломастеры.) Эти фломастеры, умоляю, мне — сувенир на всю жизнь. Забираю, да? (Целует ошеломленного Почти молодого человека.) Как нос?

П о ч т и  м о л о д о й  ч е л о в е к (озадаченно). Вроде легче…

Э л я (строго). Не вроде, а точно.

Макс, Левка и Петр заняли позиции боевой готовности. Свет неверный, колеблющийся, но все-таки странными, какими-то искаженными кажутся их лица. Надели маски?

Л и з а (бормочет). По звуку — где-то тут… Налетела эта, толкнула — и все… (Отчаянно.) Так и знала, что это случится!.. (Надела очки, они ей очень не идут.)

Лада сбросила сапожки, помогает искать… Почти молодой человек сунул ветки Эле, тоже смотрит…

(Резко.) Отойдите! Наступите — и конец.

Голос: «Алексей Борисыч! Есть разговор».

(Вдруг.) Не понимаете — что? Линза вылетела. Я с двенадцати лет ношу. Вот она знает, больше никто. У меня близорукость минус десять… Или вы об этом тоже проведали, как обо всем на свете?! Чем топтаться тут — идите к ним!..

Э л я (вдохновенно, всей этой кутерьмы не замечает). Не фломастеры, а прямо шедевр! Опера и балет!

Эля стоит в сиянии свечей, высоко над всеми, в одной поднятой руке фломастеры, в другой — зеленые ветки… Мальчики в тех же позах:

— Товарищ хозяин!

— Мистер шофер!

— Гражданин экстрасенс!

— Добро пожаловать!

Он входит. В то же мгновение свет гаснет.

Учащенные дыхания. Возгласы: «Хаите! Никоаши!» — но все покрывается резким гитарным пассажем. Тишина. Вспыхивают свечки. В кресле сидит человек, квалифицированно прикрученный веревками.

Д о к т о р  А й б о л и т (скорбно). Уважаемый прокурор! (Кивок Снегурочке.) Уважаемый Защитник! (Кивок Волку.) Представший здесь гражданин обвиняется в том, что, воспользовавшись погодной неурядицей и запутанными обстоятельствами, кои привели нас на эту дачу, добился над нами морального перевеса. Мы ходили к нему, оправдывались, чуть не каялись. Наши унижения, естественно, доставляли ему удовольствие… Но мы преломили ход событий. Теперь он в наших руках, морально и физически.

С н е г у р о ч к а. Бомж он просто. Дачи подчищает. Жулик.

С е р ы й  в о л к. Уважаемый судья! Смягчающее обстоятельство. Он не шофер — верно… Но это не значит еще, что не хозяин. Накормил…

А й б о л и т. Не уходи от темы, Серый. Вопрос не в материальной стороне: накормил. Иногда кормят — чтобы потом иметь право топтать. Алгоритм многих явлений жизни.

С н е г у р о ч к а. Для меня главное — поступок! Точки над «и». Мы прикнопили его, теперь надо поставить точку над «и». Заставить его объяснить: кто он, откуда, зачем. А мы посмеемся! (Подсудимому.) Ну, ты! Понял? Отмалчиваться будешь?

А й б о л и т. Меры?!

Идут к подсудимому, начинают обыскивать.

Эля стоит на авансцене, засовывает фломастеры в сумку, иногда оглядываясь назад, где, наверно, Лиза и Лада.

Э л я. Девочки, не расстраивайтесь. Все-таки приключение. Потом — интерьеры успели осмотреть. Скоро все это по шурупчикам и по штучкам — фьють. Не поняли, что такое Желябова, два? Неужели не стояли там? Витрины на фасаде: куплю, продам. Продается дом и все наполнение. Вот Алексей и не в себе. Что угодно просите — все отдаст.

С н е г у р о ч к а (листает изъятую записную книжку). «…Ведро эмалированное с крышкой… поводок собачий с карабином типа «крокодил»… небо сметанится к ясной погоде…» (Читает без знаков препинания, текст звучит каким-то заговором.)

А й б о л и т (заглядывает). Фестал, седуксен, эуфиллин, сухая валерьянка.

В о л к. Есть предложение прервать судебное заседание, поскольку…

С н е г у р о ч к а. Поскольку ты трус! Что происходит? По-моему, мы по-прежнему пускаем пузыри, а он — как арбитр.

Вошли  д е в у ш к и. Лиза без очков. Стоят непонимающе.

А й б о л и т. Мы и больно можем сделать, слышишь?

С н е г у р о ч к а. Проверить хочет?!

Оттолкнули Волка. Маски дают ощущение неуязвимости. Схватили Подсудимого за плечи. Растерянный голос одной из девушек: «Что происходит?»

В о л к (пытаясь как-то примирить всех). Мы проверили, — нет КАМАЗа. Специально выходили. Значит, не шофер. Может быть, не хозяин.

— Надо установить, кто он.

— Откуда у него сведения о нас.

П о д с у д и м ы й. Вот чепуха-то чепухистика!..

Оборачиваются.

Абракадабра, ерунда — одним словом, гиль… Откуда сведения? От вас самих. Сами рассказали. За трапезой или потом… Я просто слушал. Правда, очень внимательно… Боже мой, ну как вам объяснить?.. Вот висит вырезка: «Купчик гуляет». Читаю, вспоминаю рассуждения Макса во время ужина о целебных свойствах икры осетровых… Еще говорилось: Эрик ваш болеет, в больнице… Икра предназначалась Эрику? И, насколько могу судить по вашим намекам, Макс, — Эрику лучше? Гемоглобин повысился?.. Вы даже не представляете, сколько можно узнать и понять, если всего лишь внимательно слушать.

Л е в к а (стянул маску). Не соображу, Макс. Если икра действительно для Эрика — чего скрывал? Сказал бы газетчикам — и статьи бы не было.

С н е г у р о ч к а. И Эрика бы не было! Его (кивнул на Подсудимого) друзья-газетчики — он же газетчик, я сразу понял — мгновенно в больницу: выяснять, проверять, выпытывать… Инфаркт, инсульт… Всё. Умер бы последний святой человек!

А й б о л и т. Началась лирика… (Небрежно.) Прекрасно, что ты отнес икру Эрику, что гемоглобин повысился, но… святых нет. Будем беспощадны. К себе и к другим. Его (кивок в сторону кресла) мы не очень понимаем, но и Эрика знали по первому плану. С нами он был один, а в своей возрастной категории, наверное, как все: раздражительный, завистливый… Вряд ли он был счастлив участью тренера при ДК «Обувщик». Короче, Макс: не сотвори себе кумира!..

С н е г у р о ч к а. Тебе-то что!.. Ты — сам себе кумир. А мне настоящий нужен!

А й б о л и т. Окажется — из пенопласта. Как все они.

М а к с. Хотел я тебя прищелкнуть, помнишь, пять лет назад, в маршруте. Отложил. Когда насчет Лады узнал — опять хотел… Но сейчас…

Сорвал маску, идет к Шмелеву. Девочки и Левка повисли на нем. Петр вдруг снимает с ковра старинную пистоль, направляет на Макса.

П е т р. Учти, дом этот странный. Тут и такое бабахнуть может… (Вдруг сорвал маску, приткнул дуло себе в висок.) Поиграем в русскую рулетку! (Нажал курок — ничего. Направил пистоль вверх, нажал — каскадом полетели разноцветные искры… Еще раз… Настоящий фейерверк.)

Общий неистовый вопль: «Ура!! Виват!! Мерси!! Гуд бай! Ариведерчи!! Но пасаран!» — и все, что приходит на язык.

Плач. Это плачет Лада.

Л и з а (тихо). Что с тобой?

Л а д а. Кошки на душе скребут.

Л и з а. Какие кошки, ты что?

Л а д а. Жалко.

Л и з а. Кого?

Л а д а. Себя. Вас, дураков. Всех жалко.

Смотрят на подсудимого.

Л е в к а. Он же связанный…

П е т р. Раз он все знает и может — пусть сам себя спасает.

М а к с. А мы потанцуем. Поставим рочок пожестче. Они ужас как не уважают активную музыку. (Стоит неподвижно.)

Девочки идут к Подсудимому. Но только они дотронулись до узлов — как он, скинув веревки, встал.

Э л я. Ой, девочки! Он сам развязался, или это мы?

П о д с у д и м ы й (сделал несколько шагов в сторону Макса и Петра). Записную книжку! Ну, веселее!..

Всплеск ветра. Звон сыплющегося стекла. Погасли свечки. Ветер заметался по дому, закружились стаи мелких белых мушек…

— Раму вырвало!

— Кульминация?!

Свист ветра переходит в негромкое посвистывание, — так посвистывают, если сложить губы трубочкой; слышны медленные равномерные шаги. Освещается эркер. Очень поздно и очень холодно. П е т р  и  Л и з а  сидят на банкетке, они в пальто и шапках.

П е т р (тихо). Середина ночи. (Дыхнул вверх — парок.) Изморозь появилась… Да…

Лиза молчит.

Лиз… Я хочу сказать тебе одну вещь… Выслушай очень внимательно…

Лада в стеганке сидит на лестнице, раскладывает пасьянс — при свечке это кажется гаданием… Тут же  М а к с.

Понимаешь… Я совсем не так уверен в себе, как кажется… В самом главном не уверен… В том, что имею право на жизнь, которой живу… Право на избранность… Если у меня нет таланта — значит, и права нет?..

Лиза достала из сумочки очки, помахивает ими.

Иногда нападает странное желание, почти физическое: сжаться, никуда не рыпаться… Вернуться на биофак… Когда-то мне нравилось изучать мелкие подробности живой жизни… Что с тобой?

Л и з а. Краем уха ты, наверное, слышал о моей близорукости? Теперь — полюбуйся. (Надела очки.) На самом деле я — такая. Я потеряла линзу, потом чудом — нашла. Но я решила — пусть будет правда… Я думаю, тебе стоит вернуться на биофак… И сделать еще одно: помириться с Ладой. У вас будет сын, и вы будете счастливы. Иди.

Посвистывание и шаги — громче. Оба невольно взглянули вверх.

М а к с (уже не первую минуту рассуждает). …Могу токарем-универсалом. Двести тире двести восемьдесят. Могу в спорт податься… Есть такое спортивное амплуа — лидер у гонщика. Буду на мотоцикле разрезать воздух перед велосипедистом. Престижно, и денег не шухры-мухры… (Тихо.) Ладушка, я сам себя ненавижу, что тогда отвернулся, предал тебя… Слышишь? Когда он начал о ребенке при всех… Ну, не смог я…

Левка, закутавшись в плед, сидит в кресле. Эля, накинув на плечи другой плед, ходит за креслом.

Больше никогда не предам. Клянусь! (Совсем тихо.) Я, Ладушка, еще в жизни не приютился. Иногда проснусь и лежу, лежу, жду чего-то… А хочешь — давай и этого Шмеленка оставим! Если мы поженимся, то биологически он будет похож на меня, я читал?!

Лада подняла глаза, но не на Макса, а вверх — где снова шаги и посвистывание.

Э л я (подошла к Левке). Все, что ты наговорил за эту ночь, Левик, я отношу исключительно за счет этого ненормального дома. Я даже начинаю сомневаться: может, и кражи никакой не было? Так — атмосферное наваждение в твоих мозгах.

Посвистывание громче.

Ты обозвал моих родственников глупыми. Ты послал далеко-далеко сержанта. Ты понес несусветное насчет декана. Ты хоть помнишь? Эля приняла решение. Нечего впадать в гордыню. Вернемся, пойдем к дяде Саше — откроемся. Только родная душа может помочь!

Л е в к а (негромко).

Дядя Саша, дядя Саша,

Раз приходит из Пассажа.

Видит дома разоренье,

С потолка течет варенье.

Э л я. Остроумье в чем? Почему — из Пассажа? Он совсем как-нибудь и не в Пассаже работает. Надеюсь, Левик, завтра ты придешь в чувство и будешь просить прощения. Слышишь? Другая бы не простила. Но я — человек нетрафаретный. Не из серии. И я тебя, возможно, прощу. Ибо я тебя люблю!

Шаги и свист еще отчетливее. Чуть раньше, чем Эля закончила реплику, — подходит Лада, потом Лиза, Петр, Макс.

Л е в к а (посмотрел на своих, мотнул головой вверх). Озарило?!

Свои кивают.

Как мы сразу не догадались? Старший брат Боруха. Так? Дача нашего дорогого старосты, а это его брат. Я вспомнил — брата звать Алексей… Раньше Борух нас никогда сюда не звал, пригласил от безвыходности. Остальным помешала метель.

П е т р. Просто до обидности: нет тайн на свете.

Шаги и свист — совсем близко: А л е к с е й  Б о р и с о в и ч — уже в глубине комнаты.

Л е в к а (шепотом). Борька рассказывал: этот старшой у них — с приветом. Годами пропадает, является всегда внезапками… Какие-то истории с ним, вся семья в нерве…

Одет А. Б. опять по-шоферски, опять страшно торопится, что-то вытаскивает из ящиков, распихивает по карманам.

Кто будет спрашивать: дескать, отгадали?.. Девочки, давайте! Вы с ним лучше…

А л е к с е й  Б о р и с о в и ч. Думал вот побыть до утра, не получается — до утра… Надо торопиться… Пора. Будете уходить — повесьте замок… А можете просто прикрыть дверь… В этом доме хозяева делятся на два разряда: на озабоченных и равнодушных. Озабоченные — запираются, ставят сигнализации… Равнодушные — давно махнули рукой… (На секунду замер, оглядывает дом, ласково поглаживает стеллаж.) Я не могу изменить обстоятельств вашей жизни. Выслушать — могу… Может быть, это как-то пригодится? Натолкнет на какой-то вариант?.. Надо ехать… Ну, счастливо! Счастливо! (Ушел.)

Л е в к а. Он! Брательник! Все совпадает. Борух рассказывал — у него такая теория: дескать, самое важное для человека, чтоб он услышал самого себя. Хоть раз в жизни. Поговорил с собою вслух. А для этого нужен кто-то, кто выслушал бы. Вот он и действует соответственно. Ездит, общается. Профессия — подходящая.

П е т р. Может, оно и так. Только машины-то нет, зафиксировано. Куда он уедет?!

Л е в к а. Да такому и права вряд ли дадут…

П е т р. И вообще брат Боруха, по-моему, не шофер, а…

Явственный гул разогревающихся дизелей.

М а к с. Проброс! Умолял я — заглянем за сарай. Там она и стояла, его игрушка.

Л е в к а. Эля! Элеонора! Ручаюсь, у него в кабине. Уговорила подбросить до станции. Она все может… (Метнулся к двери.)

Гуд становится оглушительным, потом спадает.

И вдруг ослепительно вспыхивает свет.

Л а д а (подошла к батарее). Тепло дали. (Подошла к телефону.) Работает.

Крутнула диск. Голос: «Шесть часов утра. Ровно».

Л и з а. Кончилась сказочка?

М а к с (смотрит в прорезь наверху). И снег кончился.

Стоят молча, словно чего-то еще ждут.

П е т р (пересчитал оставшихся). Их было пятеро. Фильм такой был, пятьдесят какой-то годик. Юность наших отцов. Было пятеро, дружили, потом какие-то события, растолкало их в разные стороны… Ну, и чем-то все это кончилось.

Л е в к а. Дом опять наш, до утра.

М а к с. Уже утро. Смотрите, как светло!

Л и з а. Снегу-то, снегу навалило. (Оглядывается, улыбается.)

…Они уже далеко-далеко отсюда.

Л а д а. Прощай дом! (Машет рукой.)

Свет сосредоточился на Часах. Часовая мелодия.

Щелчки перескакивающих стрелок.

В доме пусто и тихо, и выглядит он точно так же, как в начале истории.

Завихрился легкий снежок.

З а н а в е с.

1975

Примечания

1

«Мы танцуем вокруг тутового дерева».

2

Котлопункт — временная столовая.

3

Поживем — увидим (франц.).

Content

Практически счастливый человек

РАКУРСЫ Шесть историй из современной жизни

Живая очередь

Разговор на производственную тему

Смерть Барона

Не отходя от кассы

Несовместимость

Повторяемость явлений

В ГОСТЯХ У ДОННЫ АННЫ Драматические сцены в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРАКТИЧЕСКИ СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК Пьеса в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВИНА Пьеса в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРИТЧА О НЕНАВИСТИ История из наших дней

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧУЖОЙ ДОМ Драматическая фантазия

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Дом

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Хозяин

Примечания