Андрей Жвалевский

Серое зеркало

© А. Жвалевский, 2018

© «Время», 2018

* * *

Серое зеркало. Повесть

1

Ацкий Демон вышел из подъездной двери. С черного хода. Вид его был ужасен: серая кожа, налитые кровью глаза, походка, как у пьяного трансформера. В руке он сжимал длинную черную трубу, похожую на гранатомет.

– Привет, Димон! – сказал я. – Что, лифт сломался?

Димон (ник в сети – Ацкий Демон) вздрогнул и пришел в себя. Завертел головой и смущенно признался:

– Вельзевул его знает! Я тут типа выхожу из хаты, а в башке сразу: «За углом направо тайная лестница, там в конце схрон». Ну я и пошел…

– Новый шутер?

Воспаленные от бессонной ночи глаза Ацкого Демона зажглись, как фонари в полночь:

– Жесть! «Рефлекс» называется! Первые два уровня для лоховенства, а после зеркалки… Сатана там круто жжот!

Действительно, что-то новенькое. У меня зачесались руки, и я торопливо спрятал их в карманы. Мне до завтра нужно было дописать апплет. Кровь из носу. В смысле, если не допишу. У нас начальник отдела морду пока никому не бил, но лично мне неоднократно грозился. Поэтому и пришлось брать работу на дом.

Но Ацкий Демон явно обладал инфернальными способностями, в частности умел читать мысли. Особенно когда эти мысли касались тайных пороков.

– Хошь, – сказал он с коварной улыбкой, – дам потестить?

Не то чтобы я являлся фанатом бегания по подземельям с гранатометом в руках, но все-таки это было искушение. И я как администратор домашней сети должен был ему противостоять.

– Нет, – сказал я. – У меня дел полно. И ты спешил куда-то.

Я кивнул на трубу. Димон с интересом уставился на нее же. Возможно, прикидывал, в каком схроне он наткнулся на этот странный шотган – и как переключиться на другое, более привычное оружие.

– Фигня, – решил он, что-то вспомнив, – перебьются! А у тебя целая ночь спереди!

Через пять минут мы сидели за моим компом и устанавливали стрелялку. Димон приплясывал от нетерпения и негромко ругался по поводу программеров, которые не могут поставить дома нормальный комп. И монитор хотя бы на двадцать дюймов.

– Дима, я пишу программы для мобильных устройств. На хрена мне двадцать дюймов? У меня и так девятнадцать.

– Девятнадцать не двадцать, – возражал Димон, и в его голосе я слышал Высшую Арифметику Диагоналей Мониторов.

Наконец игра установилась, что-то долго тестировала… и, похоже, как и Димон, осталась недовольной малой мощью моего компьютера. Тем не менее запустилась с полпинка.

Я прошел первый уровень и почувствовал разочарование.

– Ничего выдающегося.

– Так я ж и говорю! Первые уровни – отстой для первого класса! Чего ты так долго с ними возишься! Вот на третьем…

Я вошел на второй уровень и принялся проводить осторожную разведку. Дима чуть не взвыл.

– Да не лезь туда, там снайперка, она тебе на фиг не упала! Вон туда! Налево… то есть направо! Дай мышу!

Димон выхватил мышку и принялся в стремительном стиле пробиваться к выходу с уровня. Некоторых монстров он просто не замечал, некоторых прихлопывал походя. В руках бойца, которым он правил, винтовка, шотган и пистолет сменялись с такой скоростью, что мне стало жаль парня. Обоих парней. Компьютерного персонажа – за то, что ему приходится на бегу жонглировать увесистыми боеприпасами. Димона – за то, что он уже десять минут стоит рядом со мной, неестественно выпрямившись и судорожно щелкая мышкой.

– Садись, – сказал я, поднимаясь с кресла.

Он шлепнулся на мое место, даже не поблагодарив. Сидя битва пошла еще веселее, и очень скоро на экране вспыхнуло: «Level 2 complete». Димон откинулся на спинку и потянулся, хрустя суставами. Он заметил, что выжил меня из кресла, и смущенно попытался встать.

– Да сиди ты, – махнул рукой я, – хорошо идешь. Так что там, на третьем уровне?

– О! – Димон забыл о смущении и снова вцепился в мышку. – Вот тут начинается самое интересное.

Он сохранился (кстати, мне после первого уровня Димон не напомнил сохраниться) и щелкнул по кнопке «Enter Level 3». На него немедленно набросилось что-то мохнатое и круглое, но Дима отработанным движением кисти сместил бойца влево, рубанул очередью вправо и снова метнулся в сторону. И вовремя – в место, где он только что был, уже целился какой-то баран с огнеметом. Натуральный баран, с рогами!

И понеслась!

Через какое-то время я вдруг понял, что смотрю за сражением на экране, как за увлекательным голливудским боевиком. И похвалил себя, что не стал сгонять Димона. Меня бы уже сто раз замочили, а он кувыркался в этом аду, как нормальный Ацкий Демон. Еще умудрялся и тайники проверять, снаряжаясь все новыми видами оружия. Морально устаревшие наганы и винтовки он без жалости швырял в монстров – и наносил заметный урон противнику. Вот такой вот запредельный реализм. Все вещи имели вес и объем, поэтому нельзя было, как в старом добром «Кваке» напихать полный рюкзак гранатометов, базук, крупнокалиберных пулеметов – и носиться по уровню, как легкоатлет по стометровке с барьерами. Теперь приходилось ограничиваться тремя видами вооружения – или даже двумя, если тяжелыми. Когда Димон стрелял из реактивного гранатомета, отдача качала его назад. А если в этот момент сзади подкрадывался монстр, то его очень реалистично накрывало выхлопом. Словом, научились делать, молодцы.

Я даже вздрогнул, когда мельтешение на экране прекратилось и боец Димона замер, уткнувшись в каменную кладку.

– Завис? – испуганно спросил я.

– Не-а, – отозвался Дима. – Тут блуждающий тайник. Не мешай.

Я тоже уставился на стену. Вдруг один из камней чуть-чуть пошевелился. Димон молниеносно двинул мышкой, и компьютерный боец с удальским «Ххха!» рубанул ногой по дернувшемуся камню. Тот слегка перекосился. Димон заулыбался.

– Все, – объяснил он, – пометил. Теперь легко будет найти.

И двинул персонажа прочь от стены.

– А чего не достаешь?

– Так там термит! Он только на пятом уровне нужен, хрена ли его с собой таскать? Здоровье не резиновое… в смысле не железное.

– А зачем он нужен?

Димон объяснил, что термит – оружие страшное, но при этом страшно неудобное. Перед атакой его надо минуту разогревать, так что целиться можно только в неподвижную мишень (на пятом уровне есть такая). Выстрелив, термит надо немедленно бросать. Если будешь жать на гашетку дольше секунды, появятся ожоги рук, которые непонятно как и чем лечить. Проверено на практике.

– Зато жжот! В молекулы все разносит! Любое препятствие! Я даже один раз наружную стену уровня прожег.

– И чего за ней?

– Ничего. Чернота. Все, вот она!

Боец снова стоял перед стеной. Но на сей раз никакого блуждающего тайника не было. Наоборот, в самом центре экрана, как вулканический прыщ на носу, торчала круглая красная кнопка. Кажется, в пылу боя Димон пробегал мимо нее, но не уверен – перемещался он тогда стремительно.

– Переход на четвертый уровень? – уточнил я. – А почему «она»?

– Нет, не переход. Переход совсем в другом месте. А «она» – потому что зеркальная комната.

Димон вцепился в мышку, но щелкать ею почему-то не спешил. И вообще, у него вдруг стало такое лицо… как будто и хочется что-то сделать, но страшно. Но очень хочется. Но очень страшно.

– Там тоже оружие?

– Нет…

– Лекарства какие-нибудь?

Димон находился в затруднении.

– Это, – Димон наморщил лоб и симметрично лбу скривил рот, – это… что-то типа психологической подготовки.

Он поднял руку с мышки и потряс ее, разгоняя кровь по пальцам.

– Там много монстров? – спросил я.

– Да нет там никаких монстров! – ответил Дима уже раздраженно. – Ладно, смотри…

Но тут запиликал телефон, и мама закричала с кухни:

– Сынок, возьми! У меня руки грязные!

Я помчался искать телефон. Квартира у нас трехкомнатная плюс огромная лоджия, на которой я устроил себе рабочий кабинет (правда, осенью и зимой там можно жить только с электрообогревателем, но я не в претензии). А акустика такая, что определить местонахождение телефонной трубки можно только в тот момент, когда она попадется на глаза. Я пометался по комнатам, обнаружил телефон почему-то в книжном шкафу, беззвучно выругался и нажал кнопку.

Это был мой начальник отдела. Он интересовался, как идут дела. Видимо, я ответил неестественно бодро, потому что он начал бурчать, угрожать физически-материальной расправой («Ударю рублем!»), причем в извращенной форме («То есть не рублем, а долларом! Причем не одним, не надейся!»). Потом вдруг стал меня хвалить, заявил, что собирается поставить меня завсектором, но если завтра к девяти утра не увидит работающего апплета, то придушит меня своими руками, причем не в объятиях, а насмерть.

Я заверил, что все уже почти готово, и, понизив голос, признался, что не могу отловить какой-то сверхъестественный глюк. Апплет выполняется через два раза на третий.

– Рандомайзер обнуляешь? – строго спросил начальник.

Таким голосом мама спрашивала у меня когда-то: «Ты шапку надел?»

– Блин… – честно признался я.

Строго говоря, моему апплету рандомайзер был нужен, как породистой корове – дырявое черкесское седло. Но пусть шеф считает, что умнее всех на свете подчиненных.

– Ну что бы вы без меня делали! – довольно произнес начальник. – Иди проверяй! И завтра чтобы не опаздывал! К десяти жду.

Разговор меня взбодрил. Я не карьерист, но завсектора давно заслужил. Тем более что его обязанности я уже полгода исполняю. И перенос дедлайна с девяти на десять – хороший знак. Когда начальник нервничает и не доверяет работнику, он рефлекторно сокращает сроки. Так кобра начинает рефлекторно раздувать капюшон, а гремучая змея – рефлекторно трясти погремушкой на хвосте. Однажды начальник в запале дошел до того, что приказал: «И чтобы код был готов к четырем часам утра!»

А теперь, стало быть, отодвинул… Ладно, будем оправдывать возложенное.

Я вернулся на балкон с твердым намерением прогнать Ацкого Демона к его ацкой чертовой бабушке.

Димон сидел с очень странным выражением лица. Монитора я не видел – не люблю, когда мне смотрят в спину, поэтому монитор всегда отворачиваю от входа. Но что-то такое Дима видел на моем мониторе… Он был абсолютно неподвижен. Даже зрачки не двигались. И лицо… почему-то оно казалось металлическим, со стальным отливом. Может, отблеск от монитора создавал такой эффект? И еще мне показалось, что субтильный Димон расширился в плечах, обрел шварценеггеровские мускулы… словом, стал очень накачанным.

– Димон, ты чего? – прошептал я.

– Это зеркальная комната, – ответил он совершенно ровным голосом. – Посмотри.

Голос напугал меня окончательно. Люди так не говорят. Так говорят программы имитации голоса, которые у нас на факультете писали четверокурсники.

Я на цыпочках подошел к компьютеру. Теперь надо было повернуть голову и посмотреть на экран, но я не мог оторвать взгляд от глаз Димона. Они… мерцали – вот правильное слово. Как будто были не живыми, а тоже имитацией. «Вместо Димона мне подсунули робота-андроида», – подумал я.

– Посмотри на экран, – ровным голосом сказал андроид.

И голова моя безо всякой команды со стороны мозга начала поворачивать к монитору.

Я оцепенел. В область периферийного зрения вплыло изображение. Весь экран оказался сплошным зеркалом. А в зеркале отражались… Голова поворачивалась слишком медленно, я видел картинку краем глаза, поэтому наверняка утверждать не могу, но мне показалось, что я вижу нас с Димоном. То есть не нас, конечно, а компьютерные персонажи, сконструированные по нашему образу и подобию. У них были гипертрофированно мужественные лица, мощные торсы, крепкие шеи…

Я вдруг понял – как только увижу картинку во всех деталях, случится что-то очень плохое. Я напрягся изо всех сил, но тело не слушалось… В какой-то момент мне показалось, что сейчас лопнут мышцы шеи…

И что-то действительно лопнуло. Монитор погас, а вместе с ним и свет на лоджии. Меня мотнуло от компьютера так, что я треснулся об стенку. Видимо, я очень старался отодвинуться от монитора подальше.

– Мама! – завопил я. – Ты что, стиралку включила?

– Ой, сыночек, прости! Обогреватель выключи, пожалуйста!

– Тут уже все выключилось! – сердито ответил я.

– Я сейчас пойду пробки вкручу, – виновато крикнула мама.

Я повернулся к Димону. Тот в полумраке растерянно озирался.

– Все нормально, – сказал я. – У нас проводка слабая. Когда у меня обогреватель включен, стиралку врубать нельзя – пакетник выбивает.

– Ага, – хрипло ответил Димон.

Это было нормальное человеческое хрипение, совсем не похожее на программный имитатор. Я совсем успокоился.

– Слушай, Димон, а что там за комната все-таки?

Димон вдруг очнулся и начал быстро и сбивчиво объяснять, что комната на первый взгляд жутковатая, но очень полезная. Надо в ней пару минут посидеть, тогда следующие уровни проходятся на раз. А если не входить в зеркальную комнату, то на четвертом уровне стопудово загнешься… Она только в первый раз страшной кажется, честное слово.

Было в этом всем какое-то назойливое желание меня успокоить, но задуматься толком я не успел. Мама уже врубила свет, вся электротехника ожила, в том числе и телефон.

– Ну что? – благодушно спросил начальник. – Рандомайзер?

Я пару секунд пытался вспомнить, при чем тут рандомайзер.

– Апплет готов? – сурово зарычала трубка.

– Виктор Петрович! Извините! У нас тут небольшая авария была, свет пропадал…

– Вот что, Юрий Алексеевич, в половине девятого вы должны быть у меня на столе вместе с работающим апплетом, – отрезал шеф и бросил трубку.

Димон посмотрел сочувственно:

– Срочная работа!

– Ага.

Телефон в руке снова зазвонил. Я торопливо нажал кнопку.

– На ковре! – поправился начальник непреклонным голосом и снова отключился.

Я вздохнул и принялся выпроваживать Димона. Он чуть не забыл свою черную трубу, пытался от нее отказаться, а потом вспомнил, что это тубус с чертежами, помрачнел и со словами «Блин! Предзащита!» исчез.

Потом мне было не до дурацких стрелялок – апплет оказался с придурью. Накаркало, бдительное руководство!

Но добил-таки, даже пару часов поспал.

2

Шеф остался доволен, хотя на столе… тьфу! на ковре я у него был только в половине десятого. Но сам он явился только в начале одиннадцатого, а секретарша меня никогда в жизни не сдаст. Начальник похвалил апплет, упомянул свое чуткое руководство обнулением рандомайзеров… Я даже набрался наглости и спросил, что там с завсектором. Начальник усмехнулся, смерил меня взглядом:

– Чего ты лохматый такой, Малиновский? И джинсы драные! Куда тебе в завсектора, в таких-то джинсах? Ладно, подумаем…

Домой я возвращался в отличном расположении духа с приятным грузом в количестве пяти банок пива. Вечер пятницы – что может быть лучше для перспективного трудяги после напряженной рабочей недели? А джинсы… Что джинсы?! Прежний завсектора вообще в спортивном костюме на работу приходил. То есть прибегал. Правда, потом он всегда переодевался в нормальный деловой костюм…

Мама открыла мне дверь как-то слишком торопливо, я глянул на ее лицо и сразу насторожился.

– Юра, тут к тебе… товарищ из органов.

На диване действительно сидел товарищ. Органы, из которых он произошел, отчетливо читались на лице. Это оказался следователь.

– Вы знакомы с Дмитрием Валентиновичем Сергеевым? – спросил он после предъявления классической «краснокожей книжицы».

– Что-то знакомое, – признался я. – Пива хотите?

В отличие от мамы, я не боялся следователей. Наверное, потому что Советский Союз застал совсем чуть-чуть и в бессознательном возрасте. Человек из органов нахмурился:

– По нашим сведениям, он был у вас вчера вечером.

– Димон! – сообразил я. – Конечно, знаком.

Тут я вспомнил зеркальную комнату на третьем уровне, Димона-андроида – и мне стало совсем тревожно.

– Он жив? – брякнул я.

– Жив… Даже слишком, – ответил следователь с легкой досадой.

Похоже, он не очень был рад тому факту, что Димон все еще топчет землю. На секунду мне показалось, что следак добавит: «Пока». Но не добавил.

Оказалось, Ацкий Демон начудил по самое не могу. На предзащиту вчера вечером он, само собой, не успел. Заявился сегодня, нашел препода и пытался устроить предзащиту постфактум. Препод отказал под надуманным предлогом, что приходить надо вовремя, а у него и без Димона дел хватает. И вообще, он давно в отпуске не был. «Счас ты у меня навсегда в отпуск уйдешь!» – взревел Димон и принялся яростно дубасить нечуткого преподавателя. Так разошелся, что оттягивать пришлось вчетвером. И у всех четверых – повреждения средней степени тяжести. А у препода – два перелома и сотрясение мозга.

Все это попахивало мистикой. Димон физкультуру и спорт предпочитал в виде футбольных и автосимуляторов, а это не способствует наращиванию мускулатуры.

Сам Дмитрий Валентинович сейчас в отделении, но показаний от него добиться не могут. И вообще, сейчас его обследует психиатр.

– Вы вчера ничего странного не заметили? – спросил следователь.

Это был хороший вопрос. Еще бы я не заметил! Но рассказывать представителю про металлическое лицо Димона и его внезапно выросшие мускулы… нет, так они и ко мне психушку вызовут. Я ограничился полуправдой.

– Уставший он был. Круги под глазами. Очень рассеянный, – я сообразил, что Димону сейчас лучше выглядеть психом, который не отвечает за свои поступки. – Заговаривался. По-моему, даже галлюцинации у него были.

Следак выслушал меня внимательно, все записал и заставил расписаться под протоколом.

Провожая его, я спросил:

– А что ж вы меня к себе не вызвали? На окраину поперл… приехали.

– Я в этом районе живу, – пояснил он.

– Понятно. Я тоже иногда работу на дом беру.

Следователь недобро посмотрел на меня и вдруг спросил:

– А Сергеев ничего не говорил про вот эту игру? – и я увидел знакомый диск с «Рефлексом».

Во рту сразу стало сухо.

– Говорил, – осторожно ответил я. – Говорил… графика там хорошая. И движок…

Следователь очень внимательно смотрел мне в глаза. Я начал нервничать.

– Оружие нового типа. Высокий уровень сложности. Реалистичность. Движок хороший…

Я понял, что повторяюсь, и замолчал. Следователь еще минуту меня гипнотизировал, потом спрятал диск и со словами «Значит, движок…» вышел.

Маму я застал на кухне. Она глотала валерьянку с жадностью мартовского кота. Я принялся снимать стресс пивом.

Пиво помогло. Я давно заметил: коньяк прочищает мозг, водка зовет на приключения, а пиво неизменно расслабляет и уменьшает проблемы в размерах. Как перевернутый бинокль.

3

Одна проблема у пива – на следующее утро непонятно, чем лечить похмелье. Хорошо, в доме нашлась банка бабушкиной квашеной капусты, не то субботы у меня не было бы. Я насытился витамином Цэ настолько, что смог сходить в магазин и купить бутылочку коньяка. Пить в одиночку не стал, а направился к Ванечке, который админил сетку в соседнем доме.

Ваня программер от бога, но физиологически не выносит дисциплины, слово «дедлайн» вводит его в оцепенение, поэтому из всех софтверных фирм Ванечка вылетает с первой космической скоростью.

К коньяку он отнесся благосклонно, но проницательно спросил:

– Проблема?

Я рассказал. Без чертовщины и фамилий. Мол, принес мне вчера парниша игрушку, а там на одном уровне есть зеркало странное. Оно отражает – в стилизованном виде, конечно, – того, кто сидит перед компом. Или стоит.

– Это вообще возможно? – спросил я.

– У тебя веб-камера есть? – вопросом ответил он.

– Есть. Но она отключена… И вообще… там же не видео было, а персонажи, стилизованные…

– Ну, камеру запустить можно прямо из игрушки. Стилизацию сделать… тоже в принципе реально… У тебя какой комп?

Я доложил спецификацию.

– Хм… Слушай, не позорь профессию, купи что-нибудь приличное! На твоем рожне фильтр работать будет… Но рывками. Оно притормаживало?

– Рожно? – обиженно уточнил я.

– Отражение.

«Отражение не тормозило. Я тормозил!» – подумал я, но не стал озвучивать мысль.

– Не успел рассмотреть. Свет вырубился.

– У тебя и У-Пэ-эСа нет? – Ваня покосился на принесенную мной бутылку.

Видимо, заподозрил, что и коньяк паленый.

– Неважно, – сказал я, – значит, в принципе такое возможно?

– В принципе – да, а вот в реальности…

Бутылку мы прикончили под разговоры о перспективах новой «Винды» и о си-шарпе, который так и не приживается, хотя язык был очень перспективный.

Короче, не успокоил меня Ванечка.

4

Дома я уселся за монитор и обнаружил на рабочем столе ярлычок с игрой. Долго-долго смотрел на него, но запустил в конце концов чат. И послал всем сразу вопрос – мол, играл ли кто в новую стрелялку, которую мне Ацкий Демон показывал, «Рефлекс» называется. Ответы повалили кучно:

Великий Дракoн> Тока начал. Пока нефтыкает.;1(

Bar-log> Не-а. А че, жесть?

Catty> Новое что-то? Хочу-хочу-хочу!!!!!!!!!!! %)

Stokrat> Шутеры отстой Цивилизация рулит! 8-(0)

Абакумоfff> Прошел полтора левела. Средне

AzART> Застрял на начале левел 3. Там сразу монструшко кааааааак прыгнет!!! И апгемахт:-/

Ацкий Демон> А ты сразу влево, мочи шотганом, потом вправо и там хоть револьвером…

AzART> Пасиб. Пробую.

Catty> А мну? А мну? 8-(((((

Лавterror> Тока поставил, сча буду всех мочить!

Ацкий Демон> На третем уровне есть кнопка. Жать фсем!

Кудвараза> Какая нафик кнопка там мочилово неподецки!!!

Catty> Мужики вы казлы %-(дайте девачке погуляться!!!!!

Лавterror> Чего орешь? Пошарь фолдер скину

Catty> Чмок:-))))))) кидай суда

И далее в том же духе. Кажется, пока никто ничего сверхъестественного не заметил. Я усмехнулся. Кэтти – конопатая девчушка с восьмого этажа – фанатела по двум вещам: кошкам и шутерам. Кошек у нее дома жило человек пять. Шутеров – гораздо больше. Как она проворонила новинку, оставалось только удивляться.

Совсем успокоившись, я пробежал глазами ответы… и мгновенно протрезвел. Ацкий Демон, он же Димон, он же Дмитрий Валентинович Сергеев, не сидел в психушке, а спокойно себе чатился!

На всякий случай я спросил:

АД-мин> Демон, тебя уже отпустили?

Великий Дракон> Не отпустили а апустили! ГЫ!

Ацкий Демон> В смысле?

АД-мин> Мне сказали ты на предзащите

Catty> Спасибо лавтерор! Буду ставить

Ацкий Демон> Не. Преп сцуко попер с предзащиты. и фигсним

Лавterror> Спасибо много. Приходи вечерком;) Полежим;)))

Catty> Нах!

Великий Дракон> ЫЫЫЫ! Ко мну иди!!!!

Я отвалился от монитора, где разгоралась перепалка между Лавтеррором и Кэтти, подогреваемая шкодливым Великим Драконом. Похоже, меня беззастенчиво развели. Но ведь корочки у мужика были вполне правдоподобные. Хотя что я знаю о корочках? Практически ничего. Вполне могли фуфло из картона вырезать и мне за настоящее впарить. А смысл? Чего ради было приходить ко мне домой и разыгрывать цирк, который тут же вскрылся? Может, наводчик?

Я мысленно оценил материальные богатства, которые мог увидеть потенциальный наводчик. Самым ценным предметом интерьера был мой комп. Который, как все считают, полное рожно. М-да…

Пришлось спускаться на третий этаж, к Димону, разбираться на месте.

Дверь открыла заплаканная Димина мама. Я насторожиться не успел, как она на меня набросилась:

– У вас следователь был? Что вы ему сказали про Диму? Он же от вас такой… такой пришел!

– Почему от меня? – растерянно возразил я. – Он уже ко мне такой пришел…

Женщина смотрела на меня, как Гейтс на пингвина, – с искренней ненавистью.

– Это все ваши компьютеры! Целыми днями мальчик над компьютером! Ни у кого голова не выдержит, а Дима – он очень впечатлительный! А ваши компьютеры ему жизнь поломали!

– Погодите…

Я хотел возразить, что к компу Димона никакого касательства не имел, разве что сетку к нему тянул. И уж тем более не заставлял ее сыночка резаться в шутеры с утра до ночи. Но возразить мне не дали.

– Ты! Ты виноват! – женщина была уже в истерике, брызгала слюной и бестолково взмахивала руками под самым моим носом. – Глаза залил и приходит тут! Ты водку хлещешь, а Диму сумасшедшим объявили! Сволочь!

Она закрыла дверь с таким хрустом, что вокруг дверной коробки обозначилась отчетливая трещина. Я поморгал немного, приходя в себя, развернулся и пошел прочь. Про себя я повторял упреки Диминой матери и возмущался их несправедливостью. Какая водка? Вчера пиво, сегодня коньяк…

Потом спохватился: при чем тут упреки? Женщина в панике, на всех бросается, ее пожалеть надо. Худо другое – Ацкий Демон все-таки в психушке. Или в КПЗ. Но кто же тогда влез под его ником?

Дома я, горя праведным гневом, полез проверять IP-адрес Ацкого Демона. Он продолжал активно консультировать всех желающих по поводу «Рефлекса». Проверил. Перепроверил. Ацкий Демон вошел с адреса Димона. Это было совершенно невозможно. Я вдруг представил, как Димина мама, филолог в третьем поколении, узнав, что сына арестовали, торопливо врубает его компьютер, входит под именем Ацкий Демон и начинает резвиться…

– Чертовщина какая-то, – произнес я вслух.

Мама, как на грех, услышала.

– Что такое, сынок?

– Ерунда. Программа сложная попалась.

– Какая программа?! – мама выговаривала мне больше по обязанности. – Выходной день! Ну-ка выключай компьютер и иди погуляй!

Обычно на такой заботливый диктат я отвечал мягкой улыбкой, говорил: «Ага, пять минут…» – и снова погружался в монитор по плечи. Но на сей раз молча выключил компьютер (если честно – просто усыпил) и пошел одеваться. Вот тут мама забеспокоилась:

– Юрочка! Что случилось? Тебе плохо?

– Нет, мам… устал просто. Ты права, надо прогуляться.

Мама провожала меня округлившимися от изумления глазами.

Гулял я часа два, выветрил весь алкоголь, но ничего так и не надумал. Зато смог рассудить трезво – а что, собственно, случилось? Ну сорвало у Димона крышу. Жалко, конечно, но что тут поделаешь. Это теперь дело медицины. Кто-то вошел в сетку под его айпишником? Тоже, если подумать, не чудо. Люди правительственные сайты хакают, а уж IP подменить…

Но по возвращении компьютер решил пока не будить. Надо себя ограничивать. Я конечно, не Димон, по двадцать часов кряду монстров не гоняю, но все равно. Буду беречь здоровье.

5

В понедельник все проблемы с призрачным Димоном выдуло из головы нормальным производственным процессом. Кто-то где-то опять накосячил, тестировщики мышей не ловили, проект вместе не собирался, начальник орал на всех, кто оказывался в зоне поражения. Наорал и на меня. Я конструктивно возразил в том смысле, что раз так, то вот мое заявление об уходе. Он в течение пяти секунд подписал, разорвал, обозвал меня штрейкбрехером, одумался, заменил «штрейкбрехера» на «дезертира»…

Короче, не до мистики мне было. На этой неделе заканчивались все сроки по сдаче проекта, а америкосы – они тупые. Они не понимают, что «практически готово» – то же самое, что «готово». Им подавай, видите ли, работающий продукт, причем в те сроки, которые обозначены в договоре.

Четверо суток мы бились с проектом, как Гондор с Сауроном. Уходили в девять и возвращались в девять. Две последние ночи я и трое моих «правых» рук ночевали в офисе.

И сделали! Работал, как швейцарские часы! Всю пятницу тестеры гоняли его без жалости, но проект выдержал, не заглючил и был торжественно переслан заказчику! И знаете, что ответила эта американская морда? «О’кей, все получил, деньги будут переведены после проверки в течение двух банковских дней». Это вместо: «Парни, я в вас верил!», «Вы гении, русские программеры!» или хотя бы «Ну вы, блин, даете!»

Тупой прагматизм и монетизация духовных ценностей.

Зато шеф на радостях показал приказ – со следующего месяца я из и.о. превращаюсь в полноценного начальника! Наши все радовались, кричали ура и подбрасывали меня в воздух. Думаю, это было лишним. Два раза я ударился о плафон – потолки у нас чудовищно низкие. Вечером шеф угощал меня в кабинете представительским коньяком и философствовал: мол, штатовцы бездуховные, а у наших столько духу, что хоть на экспорт продавай. А в среднем получается нормально.

Он еще много чего-то умного говорил, но я не услышал – уснул прямо на директорском столе. Надо отдать шефу должное: до дома меня доставил на такси и лично передал маме из рук в руки. Она сначала перепугалась, увидев мое безжизненное тело на плече у представительного мужчины в два часа ночи. Однако начальник веско представился, объяснил причину моего пассивного состояния – и до кучи рассказал, какой я молодец, быстро расту и скоро займу его место. Во всяком случае, так его спич поняла мама. Я крепко спал.

В субботу дрых до полудня. Встал легкий и благостный, комп включать не стал. Сияющая мама поила меня зеленым чаем (сама упорно пила черный, сколько я ее ни приобщал) и вслух мечтала, как мы заживем, когда я стану большим начальником, куплю отдельную квартиру и женюсь. Я быстренько допил чай и смылся. Что-то мама в последнее время обильно на мозги мне капает насчет женитьбы.

В лифте ехать не стал, спустился по лестнице – неторопливой походкой никуда не спешащего человека. Вышел…

…и обнаружил нашего Лавтеррора, который изображал Пизанскую башню. В том смысле, что стоял под заметным наклоном, упираясь головой в стену дома. У его ног валялось что-то омерзительно кровавое. Сам Лавтеррор был бледен, как вампир на диете.

Я подошел поближе и вздрогнул. У ног Лава лежали растерзанные кошки. Две. Или три. По этим ошметкам понять количество бедных созданий было трудно.

– Это Катины, – сказал Лав.

Я вообще перестал что-либо понимать. Катька была объектом ухаживания Лава. То есть в чате они постоянно ругались, но потом Лавтеррор (в миру Никита Быстров, студент первого курса Политеха) всегда покупал букет и шел извиняться к Кэтти (в миру Катька Никанорова, студентка первого курса педа). И всегда был извиняем, напоен чаем… и, возможно, что-то еще у них было, но это не моего ума дело. А потом они опять ругались в чате. Иногда до матерщины.

Но чтобы Лав вот так расправился с любимыми котами любимой девушки!..

Видимо, я очень выразительно посмотрел на Никиту, потому что он торопливо замотал бледной (он кучерявый блондин) головой.

– Нет-нет! Это не я! – успокоил он меня, чтобы тут же огорошить. – Это она сама!

– Катя? – спросил я, чувствуя, что глаза от изумления расползаются по лицу.

Он кивнул.

– Выбросила своих котиков в окно?

– Сначала оторвала им головы, – прошептал в ответ Лав и отвернулся.

Я стоял и растерянно смотрел, как парня тошнит прямо под окна.

– Всех пятерых? – тупо спросил я.

Зря спросил. Лав не очень был расположен к беседе. Я повернулся к останкам, и меня самого замутило. Нет, кажется, кошачьих голов было все-таки две. Гадость какая!

– Только двоих, – ответил Никита, тяжело дыша, – остальных я отбил. Их… похоронить надо… а то чего они тут…

Мы вместе собрали в пакет, который обнаружился у Лава в кармане, останки и отнесли на помойку. Никита заикнулся было о могиле, но я его отговорил. Где мы их зароем? В песочнице? В общем, отнесли, постояли немного, а потом Никита вдруг заплакал. Я чуть не поперхнулся.

– Я ей нахамил… Она обиделась… Пишу – не отвечает. На мобилку звоню – сбрасывает. Я купил тортик, пошел… Она открывает, а у нее глаза…

Он несколько раз сжал и разжал кулаки, пытаясь показать Катины глаза. Не очень понятно, но я сразу догадался. Как у Димона.

– Стальные, – подсказал я.

Он вскинулся:

– Ты ее видел, да?

– Не ее. Ну, так она открыла, и что?

– Я прощения прошу. Она молчит. Я тортик протягиваю. Она не реагирует. А у нее кошки кричат. Она меня дослушала, к кошкам поворачивается и говорит так спокойно-спокойно: «Как вы меня все достали, поиграть по-человечески не даете!» Взяла свою серую…

Дальше он ничего уже не говорил. Только рот кривил и сопли растирал по лицу. Я отвел Лава домой (его родители, слава богу, где-то в гостях были), уложил, вернулся к себе.

Там я врубил комп и открыл чат. Ацкий Демон и Кэтти активно чатились.

Мне все больше и больше не нравился этот странный «Рефлекс».

6

В воскресенье зашел к Ване и начал осторожно расспрашивать – в какие шутеры народ режется, как вообще дела и не случилось ли с кем-нибудь несчастного случая? Ванечка выслушал меня с присущим ему хладнокровием, а потом сказал, не повышая голоса:

– Сука ты, Юрец. Ты почему меня сразу не предупредил?

Мне стало зябко. Я живо представил себе, как Ванечка запускает «Рефлекс», доходит до зеркальной комнаты, останавливается, всматривается в отражение… и наливается сталью. А потом… что потом? Крушит все вокруг? Я боязливо огляделся. Кругом царила разруха, но покрытая пылью и паутиной. Если Ваня тут и буянил, то уже довольно давно.

– Что башкой вертишь? Почему не предупредил, что игрушка уже ломаная?

Оказалось, что по моей наводке Ваня нашел эту «ацкую стрелялку», но не сел в нее играть, как сделал бы любой нормальный человек, а полез внутрь разбираться. Я, конечно, тоже люблю в коде ковыряться – но антиотладка… Это вещь для фанатов. Что-то вроде восстановления облика человека по форме его черепа.

В результате Ванюша обнаружил в «Рефлексе» следы чьего-то вмешательства: некто (он почему-то подозревал меня) довольно варварским образом взломал защиту. А Ваня любил ломать защиту сам, причем аккуратно и красиво. Поэтому удовольствия от предвкушаемого взлома игрушки не получил, за что и ругал меня всякими заковыристыми эпитетами.

Ваня ругался, а я чувствовал себя все лучше и лучше.

– Ты чего ржешь? – хмуро спросил Ваня.

– Да так… думал, что там вирусы…

– Спокуха! У меня Нод!

Мы немного поспорили о сравнительных недостатках и несравненных достоинствах Касперского и Нода, потом Ванечка показал мне свой ноутбук, на котором одновременно работали три антивирусные программы.

– Смотри, сейчас Каспер Нода заборол… А вчера наоборот!

Это чем-то напоминало гладиаторские бои, на которых вместо гладиаторов по недоразумению выпустили львов – каждый из антивирусов обнаруживал конкурента, считал его злобным вирусом и бросался уничтожать. Конкурент отвечал тем же.

В общем, развлек он меня. Или я сам поскорее старался забыть весь этот ужас. Я так бы и ушел с легким сердцем, если бы Ваня сам не напомнил:

– Так чего ты там спрашивал? Какие такие несчастные случаи?

Пришлось рассказать. Я говорил осторожно, стараясь придать всему происходящему юмористический оттенок, но выходило не слишком убедительно. Ну нет ничего юмористического в отрывании голов собственным кошкам! Ваня не стал подозревать меня в сумасшествии. Наверное потому, что и сам был не очень нормален.

– Допустим, это не совпадения, – сказал он. – Допустим, и Демон, и Кэтти пострадали от программы… Гм… Психотропный шутер… Хотя… почему бы и нет?

Он задумался. Я ждал. Пока он рассуждал здраво, но почему-то споткнулся.

– Без пива, – вздохнул Ванечка, – совсем не думается.

Я спохватился.

– Я сейчас! Тебе какого?

– Ты не думай, – строго сказал Ванечка, – я не халявщик какой-нибудь! Следующий раз я проставляюсь.

«Ага, – подумал я, – с первой зарплаты». Денег у гениального программиста Ванечки не бывало по определению.

– Да ладно, – сказал я, одеваясь, – у меня и повод есть. Шеф приказ подписал.

– Так ты теперь начальник… – Ваня почесал переносицу. – Тогда пива не надо. Коньяк надо.

Принесенный коньяк подействовал на него исключительно ободряюще. Я даже бутылку еще не открыл, а Ваня уже сообщал мне свои соображения.

– Во-первых, два случая – еще не статистика. Надо выяснить, кто из твоих… и из моих уже прошел эту комнату. Поговорить с ними в реале. Поговорить с соседями…

– Где у тебя рюмки? – спросил я.

– Рю-ю-ю-юмки! – насмешливо протянул он. – Свою водку будешь из рюмок глушить. Вон там, в старом корпусе бокалы посмотри.

Действительно, в покрытом плесенью корпусе от компьютера нашлись два классических коньячных бокала. Тоже все в плесени. Я пошел на кухню мыть посуду. Ваня последовал за мной, но помощь не предлагал.

– Во-вторых… – Ванечка уставился в потолок и затих.

Я проследил его взгляд. По потолку по-хозяйски полз большой паук.

Я домыл бокалы и понес их в комнату. Хозяин двинулся за мной, упрямо рассматривая потолок. Я уже начал побаиваться, что Ванечка все-таки запустил игрушку и попал под шаманство зеркальной комнаты.

Налил. Протянул Ване бокал. Тот принюхался, очнулся и закончил мысль.

– «Во-вторых» очень сильно зависит от «во-первых». Надо собирать статистику.

И мы принялись собирать статистику. Я и не предполагал, до чего у Ванечки обширные связи среди админов городских локалок. Часа два мы коннектились с народом, выясняли, где уже появился «Рефлекс», кто в него играл, не было ли каких-нибудь происшествий с этими людьми.

Выяснилась странная штука: стрелялка появилась как бы сама по себе и сразу во всех сетях. Уже неделю ее гоняли по всему городу… и происшествий с людьми хватало. Кто телевизор из окна шуганул, кто мамины кактусы в капусту порубал… а один чел с красноречивым ником Slabak установил рекорд Медунивера по швырянию гранаты на дальность. Физрук пришел в восторг, а друзья откровенно офигели. Единственное, что мог Слабак бросить до этого – бычок в урну, да и то, как правило, недобрасывал.

По отдельности каждый случай являлся курьезом. Но все вместе, как верно заметил Ваня, – это уже статистика. А еще из этой статистики торчало два совсем не курьеза: поджог автомобиля и избиение хулиганов. Поджог можно было еще списать на пьяное ухарство, хотя поджигатель вроде как был трезвый – стоял рядышком и любовался, как горит соседская машина. Даже не отпирался и на следующий день деньги за машину отдал. А вот избиение хулиганов выглядело сюрно: стояли мужики под окнами, пиво пили. И песни пели. Народные. В полночь. Жители первого этажа не выдержали, высунулись и начали задавать парням наводящие вопросы: знают ли те, который час, и все ли у них в порядке с мозгами. В ответ певцы-пивцы сообщили жителям первого этажа много интересного и значительно большей этажности. Словом, обычная бытовуха, которая обычно заканчивается приездом полиции. Но на сей раз традиционный сценарий был нарушен. В разгар полемики из подъезда выскочил пацаненок лет четырнадцати и молча ввалил таких люлей парням, что у тех пиво из ушей пошло. Для справки – парней было четверо, и не слишком они были пьяные. А паренек живет на восьмом этаже, и окна его выходят на противоположную сторону.

Самое для нас интересное: и поджигатель, и борец за ночную тишину играют в «Рефлекс». И уже прошли на четвертый уровень.

– Да, – сказал я. – Впечатляет.

Ванечка не отозвался. Он зачем-то полез на сайт «Городской скандал» и принялся шерстить ленту новостей.

– Не все люди, сидящие в сетке, – пояснил он, – в ней же и общаются.

Я согласился. У меня есть парочка вполне взрослых юзеров, которых в чате ни разу не видел. Хотя чужие файлы качают, свои папки шарят – короче, сетевые ребята, но необщительные.

Выяснилось, что в городе за прошедшую неделю произошло много чего непонятного, скандального и даже криминального. Но было ли это как-то связано с «Рефлексом»? Я уже готов был махнуть на эти поиски рукой, как вдруг в браузере мелькнула знакомая физия.

– Крутани назад, – попросил я Ваню. – Фак… Факин фак…

«Фак» относился к фотографии. На ней красовался давешний следователь. Фотка была серая, официальная, явно из личного дела.

«Факин фак» был вызван текстом, который эту фотографию сопровождал. В тексте рассказывалось, что Владилен Макарович Чунигин, майор, следователь прокуратуры, знатный семьянин и гордость отдела, отправился в зоопарк, пристрелил там из личного ПМ пять горных баранов, после чего застрелился сам.

Когда я пересказал Ване подробности нашей с товарищем следователем встречи, он помолчал, после чего разразился спичем, по сравнению с которым мой «Фак – Факин фак» можно считать посланием президента парламенту.

– Плесни-ка коньяку, – попросил Ванечка враз севшим голосом.

Тут выяснилось, что плескать больше нечего, по ходу мы выдули пол-литра «Арарата», даже не заметили. Как кефир.

– Ладно, – сказал Ваня все еще сипло. – Давай тупо подумаем.

Мы тупо подумали.

Идей было мало, и все безнадежные.

Сообщать в правоохранительные органы? В принципе можно, но хорошо бы прийти на прием к следователю сразу в смирительной рубашке, чтобы потом не тратить время на переодевание.

Поднять общественность? Все, чего мы добьемся, – тысячи идиотов бросятся искать «Рефлекс», чтобы своими глазами посмотреть, что это за комната такая.

Собственно, на этом идеи и кончились.

Была еще одна типа идея, которая мне показалась бредом. Ваня брался написать вирусняк, который охотился бы по сетке за «Рефлексом» и мочил бы его без жалости. Я сильно сомневался в успехе этого предприятия. Даже если получится создать такой хитрый вирус, который какое-то время не будут ловить ни Касперский, ни Нод, ни Доктор Веб – даже в этом маловероятном случае можно убить только установленные игры на компах, подключенных к сети.

– Умные люди, – заверил я Ваню, – записывают инсталляшки в облака. Ну сотрет твой вирусняк установленную игрушку, и что? Умный человек установит игру заново и будет играть, выдернув соску из сетевого порта.

– Чтоб они сдохли, – сказал Ванечка. – все эти умные люди с их облаками!

– Если ничего не делать, этим может кончиться…

…Домой я вернулся за полночь. Мама не спала, хотя я ей три раза звонил, объяснял, где я и с кем. К последнему сеансу связи пришлось даже привлечь Ванечку. Он искренне уверил мою маму, что я с ним, практически трезв и абсолютно здоров.

И все-таки мама не спала.

– Слава богу, – сказала она, как только я перешагнул порог, – я так волновалась!

– Мама, – ответил я с тщательно выверенным мягким упреком, – я уже большой. Что со мной сделается?

И тут мама меня отчитала, как маленького. Оказывается, по городу уже поползли слухи. То ли какая-то банда орудует, то ли исламисты психотропное оружие применили – а только по улицам стало ходить небезопасно. Машины взрывают, людей избивают, а один маньяк из ФСБ с пулеметом ворвался в зоопарк и уничтожил там всех животных, а также часть сторожей.

Полчаса, не меньше, я объяснял маме, что оснований для тревоги никаких, не поленился даже найти оригиналы новостей, из которых городские сплетницы раздули такой психоз. Новости маму только убедили в ее правоте, и она ударилась в плач. Я напоил ее валерьянкой по брови, уложил, тяпнул из пузырька сам и свалился спать.

7

Просыпаться я начал только в кабинете у шефа. Как встал, как оделся, как оказался на работе – о том мог поведать только мой автопилот.

Просыпаться начал зря – шеф гундел что-то бесконечное о повышении производительности при улучшении качества на фоне сокращения себестоимости.

Чтобы не скучать, во время монолога начальства я пристально рассматривал иконки на рабочем столе его ноутбука. Иконки были все знакомые, сто раз пересчитанные во время бесконечных «пятиминутных» совещаний. Все, кроме одной. Новой. Но с известной мне картинкой. И названием.

Я, наверное, очень сильно отреагировал на иконку, потому что директор вдруг напрягся и спросил:

– Ты чего?

Я только помотал головой. Сказать ничего не мог.

– Белый весь… Плохо, что ли?

– Ага…

– А чего на работу приперся, если больной? Ты мне этот трудоголизм брось!

Еще пять минут назад я бы ухватился за эту идею, но сейчас ситуация изменилась.

– Ничего… С животом что-то… Извините…

И я очень натурально рванул из кабинета. Немного посидел в сортире, умылся и составил план действий.

Перво-наперво я устроил тотальную инспекцию компов. «Рефлекс» обнаружился на трех. Я тщательно удалил его, после чего построил группу (то есть крикнул: «Братья-программеры! Дело есть!») и провел небольшой инструктаж.

– Орлы! – сказал я. – У меня к вам огромная просьба. Не гамайте, пожалуйста, «Рефлекс». Вообще. Никогда.

У орлов немедленно разгорелись глаза, как при виде Прометеевой печени.

– А если замечу… – я выдержал паузу, обвел группу фирменным взглядом.

Есть у меня такой специальный взгляд, от которого стынет кровь в венах. И артериях. У некоторых даже в жилах, хотя там никакой крови никогда не бывало.

Испугалась только молодежь из числа студентов-тестировщиков. В глазах бывалых программеров читалось: «И че ты мне сделаешь? Выгонишь?»

– …не обижайтесь, – закончил я. – Тут же уволюсь к едрене фене.

Этого братья-программеры явно не ожидали. Получился удар под дых. Даже немного ниже.

– Юрец! – возмутилась одна из моих наиболее правых рук. – Что за наезды!

– Это не наезды. Это… просто просьба. Человеческая. Но если вы ее не выполните, то конкретно меня подставите.

Теперь орлы выглядели озадаченными. У Прометея обнаружился цирроз. Но поклевать-то хочется.

– Поэтому, будьте человеками, не гамайте, а? Даже дома! Спасибо за внимание, я вас очень люблю.

Программеры развернулись к компам в состоянии ошалелости. Я отчаянно надеялся, что моя проникновенная речь отсрочит неизбежное хотя бы на пару дней. А там… а там мы с Ванечкой что-нибудь придумаем.

Далее предстояла вторая часть Марлезонского балета. Я повторно – и по своей воле! – отправился в кабинет шефа. Судя по всему, мой стук оторвал его от важного занятия. Я скосил глаза на монитор… и немного расслабился: в панели задач ютилась милая безобидная косынка.

– У меня плохие новости, – сообщил я максимально замогильным голосом.

И понес пургу, которая сделала бы честь любой тундре: якобы появился новый вирус, который внедряется в некоторые компьютерные игрушки («В частности, в эту… как ее… “Рефлекс”, кажется»), и лечить его невозможно, и все подобные файлы надо немедленно удалить, и даже инсталляшки следует выбросить, и если вирус активизируется, то всем смерть, и бла-бла-бла, и ой-ой-ой.

Директор мой тундрой не был. Он сочувственно покивал и поклялся на коробке с Нодом, что немедленно своими руками удалит со своего компьютера все подозрительное. А потом добавил с проникновенностью исповедника:

– Юра! Ты очень плохо сегодня выглядишь. Шел бы ты домой, а?

– Хорошо, – сказал я, – я пойду. Дома поработаю.

– Дома, – возразил шеф, – надо отдыхать!

Из директорского кабинета я отправился на кухню. Не то чтобы очень хотелось есть, но на кухне стоял телефонный аппарат и не было посторонних ушей. Я постоял немного перед телефоном, собираясь с духом. Все-таки не каждый день подкладываешь свинью родному директору. Но он сам виноват! Надо прислушиваться к предупреждениям о вирусных угрозах, а не улыбаться понимающе! И вообще, у него сыну четыре года, а дочке – вообще полтора. И если директор попадет в зеркальную комнату…

Я сверился с телефонной книгой мобильника и набрал номер на офисном аппарате.

– Добрый день, – сказал я приглушенно, хотя вряд ли жена шефа знала мой голос, – это с работы вашего мужа… Проблема в том, что он в последнее время активно общается в интернете с одной молодой особой…

8

Домой я не пошел. Во-первых, настроение было препоганейшее. Хотя вроде как благое дело совершил – теперь жена шефа будет пасти его у компа круглые сутки, но все-таки… Во-вторых, если заявлюсь домой так рано, мама инфаркт получит. Или я получу, пока буду ей объяснять, что не заболел, не уволился и вообще все нормально.

Пошел я к Ванечке. Уже по его остекленевшему взору было понятно, что человек работает. И действительно, Ваня работал. Точнее, пахал. Так пахал, как может пахать только фанат, пашущий сам на себя.

– Вирусняк готов, – сообщил он даже без гордости, – никто его не ловит.

И продолжил стучать по клавишам.

– А теперь что делаешь? – спросил я.

– Делаю так, чтобы и дальше не ловил.

Я сел рядом и немного понаблюдал. Честно говоря, мало что понял и поэтому начал гундеть:

– Да ладно, это все равно полумеры. Стоит ли на это время тратить…

В ответ Ваня мотнул головой в сторону уснувшего ноутбука:

– Почитай.

Я не стал спорить и почитал, что там Ванечка накопал в Нете. Стало еще хуже. Взрыв мелкого хулиганства. Несколько попыток суицида (удачных, тьфу-тьфу-тьфу, ни одной). Растерзанные бродячие собаки. Еще один случай применения табельного оружия сотрудником правопорядка.

– Прочитал? – спросил Ваня.

– А ты уверен, что все это?..

– Так что извини, я время тратить буду. А ты можешь пока решать глобальные задачи.

Крыть было нечем, кроме мата.

Поэтому я напрягся и подумал, причем вслух.

– Хрень какая-то… Мистика…

– Не мистика, а психотропное оружие! – поправил Ваня, не переставая колотить по клавишам.

Что интересно, русский текст он с такой скоростью набирать не умеет. Видал я однажды, как он какую-то заяву составлял, – обнять и плакать.

– Один хрен, – огрызнулся я. – Психотропное оружие – это тоже мистика. А раз мистика, то и бороться с ней нужно мистически…

Мое мыслеизвержение было прервано противным визгом.

Ваня в тон ему едва не застонал – Касперский, видимо, вынюхал его «вирусняк», несмотря на все усилия. Ванечка откинулся в кресле так, что спинка не выдержала и сложилась. Ванечка оказался в лежачем положении, но вставать не спешил.

– Совсем плохо? – спросил я.

Ваня не ответил, попытался нашарить что-нибудь возле клавиатуры и выругался. Возле клавиатуры ничего не было, зато под столом валялась свежая кучка пивных банок.

– Что ты там нес, – вдруг спросил он, – про мистику?

Я продолжил мысль:

– Раз это мистика, то и бороться с ней надо… мистически.

Ваня повернулся ко мне всем телом и стал ждать продолжения.

– А дальше я еще не придумал, – признался я.

– Тупой ты, – огорчился Ваня, – дальше не придумал, пива не принес…

Реплику про пиво я решил проигнорировать. Не хотелось мне бегать ни за каким пивом.

– Давай рассуждать логически, – сказал я.

– Давай, – сказал Ванечка…

…Через пятнадцать минут я молча встал и пошел за пивом. А принес коньяк.

Под коньяк думается бодрее.

– …К колдуну надо дистрибутив отнести! – предложил Ваня восьмой вариант мистического решения мистической проблемы. – Пусть порчу снимает… То есть наводит!

– Или к попу! Окропит святой водой… Кстати, тебе подлить?

– А то! Эх, словить бы того муд… реца, который эти зеркала напрограммировал, да этими зеркалами ему по башке!

Я замер с бокалом в руке.

– Слушай, – почти прошептал я, боясь спугнуть мысль, – а давай мы сами их расколотим!

Ваня посмотрел на меня с жалостью.

– Юрцу больше не наливать, – скомандовал он непонятно кому, потому что наливал как раз Юрец, то есть я. – Это же программа! Набор команд!

– Ну и что! Оружие – тоже программа, набор команд! Вот возьму я один набор команд – и как вдарю по другому набору команд!

Ваня выпил коньяк залпом до дна. Раньше за ним такого эстетства не водилось. Видно, я смог его зацепить.

– Серьезно! Там где-то термит есть для уничтожения больших целей! По-моему, самое то!

– А по-моему, ты свихнулся… Ладно, иди отсюда, мне еще код исправлять.

Мы выпили на посошок, и я отправился домой.

9

«Скорая» у подъезда мне сразу не понравилась.

То есть «скорая»-то была вполне нормальная, современная, но совсем незачем ей было торчать у нашего подъезда.

Я прибавил шаг и успел как раз к моменту, когда недовольные санитары выносили на носилках больного. Точнее, раненого. Это был Лавтеррор – без сознания и весь перебинтованный. За носилками, вцепившись в них обеими руками, шла его мама. Молча.

– Женщина, – устало просил бредущий следом врач, – отпустите! И так санитарам неудобно в ваших коридорах!

Она не отвечала, но и носилки не отпускала. Только когда носилки поднесли к открытым дверям «скорой», она разжала наконец пальцы.

Я влился в небольшую толпу зевак. Это было страшно: белый Лавтеррор, отчаянно молчащая мама и недовольные санитары, которые несли тело без особого энтузиазма.

Пока носилки втаскивали в машину, из дверей вышли еще трое: Кэтти в сопровождении двух милиционеров. Она шла ровно, но как-то неловко – на руках у девчонки были наручники. Заметив ее, мама Лавтеррора нехорошо оживилась. Она бросилась к Кэтти и принялась визгливо орать на нее:

– Ты! Дрянь! За что ты моего мальчика?! Дрянь! Дрянь!

Я посмотрел в глаза Кэтти… и вот тут мне стало не просто страшно, а страшно панически. Кэтти была совершенно спокойна и деловита. Так смотрит спортсмен-стрелок на мишень, прикидывая в уме поправку на ветер.

– Дрянь! Дрянь! – вопила мама Лавтеррора, все ближе и ближе подскакивая к Кэтти.

Когда она оказалась совсем близко, Кэтти ударила ее ногой. Коротко, расчетливо, сильно, но без ненужной траты энергии. А потом еще раз, с колена.

Это было так дико – приличного вида девчонка, бьющая пожилую женщину с колена, – что милиционеры среагировали только на третий удар. Они заломали Кэтти руки, но та даже не пискнула. А вот мама Лавтеррора заголосила уже без слов, жалостно, на одной ноте.

Я развернулся и почти побежал назад, к Ванечке.

10

Теперь настал мой черед внушать ужас своим спокойствием.

– Я все равно это сделаю, – сказал я Ване совершенно бесстрастно, – можешь не помогать. Но было бы надежнее, если бы ты меня подстраховал.

Ваня мотнул головой и облизал губы.

– Хорошо, – сказал я, – сначала мне нужно позвонить, а потом я сяду за какой-нибудь твой комп и пройду три уровня. После этого мне понадобится помощь.

Ваня снова ничего не ответил, кивнул на ноутбук и протянул радиотелефон.

Следующие несколько часов я сам ощущал себя каким-то устройством… Нет, скорее, программой. Блок за блоком я выполнял алгоритм.

Подпрограмма. Позвонить маме. Быть веселым. Убедить ее, что срочно еду в командировку на неделю. Или больше. Завершить разговор.

Обработчик события. На вопрос Ванечки ответить, что это так, на всякий случай.

Подпрограмма. Установить «Рефлекс».

Цикл. Пройти первый уровень. Записаться. Пройти второй уровень. Записаться.

Цикл. Попытаться пройти третий уровень. Вернуться к сохраненке. Попытаться пройти третий уровень. Вернуться к сохраненке. Попытаться пройти третий уровень. Вернуться к сохраненке. Пройти третий уровень.

Основная программа. Не переходя на четвертый уровень, обшарить тайники. Найти термит. Найти место дислокации зеркальной комнаты.

Пауза.

Я встал и повертел головой. Ваня смотрел на меня затравленно и как-то виновато.

– Коньяк еще остался, – сказал он. – Надо?

– Нет. Теперь действуем так: я открываю комнату и выжигаю ее термитом. Если ты видишь, что я… что со мной что-то не то, – вырубаешь монитор. Сам на монитор не смотришь ни в коем случае.

Ваня вздохнул и кивнул.

– Я нотик закрою, если что… А может, не надо?

Это был очень глупый вопрос. Впрочем, Ваня ведь не видел растерзанного Лавтеррора и Кэтти, которая расчетливо бьет ногой в живот пожилую женщину. Поэтому я ответил:

– Надо!

Я сел к клавиатуре. Пока термит заряжался, в голове не было ни одной мысли. Раньше я и не подозревал, что так может быть. Потом зарядка закончилась, и я нажал кнопку открывания зеркальной комнаты.

Хотел зажмуриться, но не успел – мой взгляд зацепился за отражение, возникшее в зеркалах. Он был чертовски хорош, мой двойник! Надежный, решительный, красивый! Очень сильный! И взгляд… как у Кэтти…

Я, наверное, в последний момент успел нажать на пробел, и термит выбросил поток огня. Огонь ворвался в комнату, в десятке отражений стал еще ослепительнее… и комната взорвалась!

Это был настолько натуральный взрыв, что я рефлекторно зажмурился, испугавшись тысячи осколков, летящих мне в лицо.

11

Несколько секунд я стоял, зажмурившись.

Стоял? Ну да, почему-то стоял. Наверное, вскочил во время взрыва.

Я открыл глаза.

Меня окружал мир полигонов и текстур. Мир, нарисованный дизайнерами и оживленный программистами. Я был частью этого мира. И в этом мире передо мной стояла стена, закрывающая вход в зеркальную комнату. Целехонькая стеночка, без единой царапинки. Наверняка и сама зеркальная комната осталась в неприкосновенности.

Я поднял руки к глазам, заранее зная, что увижу – нарисованные ладони. Волдырей на них не было. Я глянул под ноги (нарисованные бронированные сапоги, которые я нашел в самом конце второго уровня). Так и есть, термит валяется под ногами, наверное, успел сразу после выстрела выбросить.

Видимо, комната успела свернуть мне мозги.

Без особой надежды я позвал:

– Ваня! Ты где? Ты меня слышишь?

Перед самым моим носом вспыхнули красные буквы:

Van-Я> Я тебя вижу

«Ну что ж, – подумал я, – все в рамках шизофрении».

– И как? – я пытался придать голосу ироничность, но он по-прежнему звучал ровно. Ну конечно, эта игрушка не предполагает проявления эмоций.

Van-Я> Ты на экране

– Это понятно. А как я в реале?

Ответа пришлось ждать секунд десять.

Van-Я> Тебя в игрушку засосало. Тебя в реале нет.

Теперь завис я. То ли моя шиза искажала Ванины слова, то ли…

– Ты видел зеркала?

Van-Я> Нет!

Я задумался, как быть дальше. Может, не рыпаться, типа само пройдет? Или попросить Ваню побыстрее вызывать психушку?

От дум меня отвлек посторонний звук. Кто-то ко мне шел. Не просто шел, а пробивался с боем.

Я залег в куче обломков и сам не заметил, как в руках оказался дробовик.

Van-Я> Что случилось?

– Погоди, – пробормотал я. – Помолчи минуту.

Перестрелка доносилась из центрального прохода. Я взял его на прицел.

Через несколько секунд появился игрок. Вокруг него суетились какие-то монстры, но он мочил их с таким изяществом, что становилось понятно – это не первый его визит на третий уровень.

Я не шевелился, продолжая держать игрока в прицеле.

Может быть, я и не выстрелил бы. Но он шел прямо к зеркальной комнате. И он был компьютерным двойником Кэтти.

Я влепил в нее весь боекомплект дробовика. Потом зарядил термит и выжег площадку, на которой лежало тело…

…Где-то далеко, в больничной палате, привязанная к койке Кэтти внезапно изогнулась дугой. Санитары напряглись, готовясь ловить буйную, но ремни выдержали. Девочка обмякла и перестала биться. Потом с трудом открыла глаза, прошептала:

– Мама? Мамочка…

И тихо-тихо заплакала, почти заскулила…

…Я помотал нарисованной головой, отгоняя видение. По крайней мере, теперь стало ясно, чем мне заниматься в этом странном мире.

– Ваня, – позвал я. – Можешь помочь?

Van-Я> Что надо?

– Во-первых, найди кусок программы, который… в котором я прописан.

Van-Я> Уже. Появилась свежая DLL. Наверняка ты

Все-таки Ванечка о-о-о-о-чень медленно набирает по-русски.

– Отлично. Пропиши мне максимальное здоровье. Лучше бесконечное.

Van-Я> Не могу. Могу сверхскоростную регенерацию

– Пойдет. Дальше… Бесконечные патроны. И оружие…

12

Fantom-чик> Хай! В рефлекс гулял?

123> Отож!

Fantom-чик> Как те?

123> Кул полный! Тока на 3 левеле застрял.

Fantom-чик> Мужик с термитом который фсех мочит?

123> Ага

Fantom-чик> Мужика нах! Монстров чикай и дальше жми!

123> А че он сторожит че-то?

Fantom-чик> Какую то комнату нафик никому не упавшую! Иди мимо не парься!

123> А он в спину не стрельнет?

Fantom-чик> Не! Он тока если в комнату прешь. И то предупреждает сначала. Говорю жми на level 4! Там суперский есть коридорчик с фиолетовым туманом!

123> И че там?

Fantom-чик> Полный атас!

123> Тайник?

Fantom-чик> Да не типа входишь в туман и… Короче круто! Не расскажешь так. Ты зайди сам зацени

123> Ясно. А мужика типо не трогать?

Fantom-чик> Да кому он нафик мешает?

Ватники и укропы. Киноповесть

Необходимое пояснение

Перед такими – псевдодокументальными – текстами обычно пишут: «Основано на реальных событиях» или «Все совпадения случайны». В данном случае обе фразы неточны. Даже те события, которые действительно происходили в реальности, переставлены местами, искажены – так, как было удобно автору. Некоторые допущения (например, работа специалистов по связям с общественностью) полностью фантастичны.

Автор надеется на понимание.

В СВ поезда «Москва – Минск» всегда немноголюдно. Ехать всего ночь, можно обойтись обычным купе или даже плацкартом. Поэтому Константин, невысокий худощавый мужчина лет пятидесяти, расположился с комфортом. Верхнюю одежду аккуратно повесил на плечики, откупорил бутылку минералки, сам полулежит на полке с книгой Акунина в руках. Вообще-то он не ездит в СВ, но сын расстарался. Константин его для порядка отругал, а теперь радуется – путь до родного города проведет в одиночестве.

Тем неприятнее для него внезапное появление соседа по купе. Молодой, уверенный в себе парень с модной прической и в стильной одежде окидывает Константина взглядом и, судя по недовольной гримасе, тоже не в восторге от перспектив путешествия.

– Добрый вечер! – с напором произносит он и шлепается напротив Константина.

Тот ограничивается коротким кивком, однако новый пассажир явно не намерен проводить вечер в молчании.

– До Минска? – спрашивает он.

– Да. А вы, надеюсь, раньше выходите?

Молодой человек не улавливает иронии – или игнорирует ее.

– Я тоже до Минска! – отвечает он, снимая и развешивая верхнюю одежду. – Терпеть не могу поезда! Самолетом быстрее и удобнее! Если бы не сорвали в последний момент…

Константин не реагирует, молча переворачивая страницу, демонстрируя увлечение интересным чтивом. Его спутника это не смущает. Развесив одежду, он снова плюхается напротив Константина.

– Что читаем? – смотрит на обложку, кривится. – А… понятно.

Константин молча читает.

– Как вы можете читать эту дрянь?! – молодой человек еще больше морщится, так что кажется, что его тошнит.

Константин испытующе смотрит на попутчика поверх обложки.

– Не любите детективы? – спрашивает он.

– Либерастов не люблю!

Константин удивленно поднимает брови.

– Ну… этот, – молодой человек кивает на обложку, – как раз из либерастов!

– Либер… что? – уточняет Константин.

– Вот только не надо! – молодого человека начал раздражать его немногословный спутник, он добавляет яду в голос. – Или вы в интернете не бываете?!

– Нет, – спокойно отвечает Константин. – И телевизора у меня нет. И мобильник без выхода в интернет.

– И газет мы не читаем! – с ехидством завершает молодой человек.

– Газет сейчас никто не читает. Извините, у меня Фандорин в такую переделку попал!

Константин опять погружается в чтение, отгораживаясь книгой от болтуна соседа.

– А как же вы новости узнаете? – зло спрашивает молодой человек.

– А зачем? – Константин безмятежно поднимает глаза на спутника.

Тому нечего ответить. Он только пожимает плечами и издает невразумительный звук, нечто вроде «пффф». Константин мягко улыбается и возвращается к книге. Молодой человек презрительно смотрит на него.

– Провинция… – говорит он негромко, но отчетливо. – Глухомань.

Раздается стук в дверь, и она тут же отворяется. На пороге – вежливая проводница в форме.

– Билеты, пожалуйста!

– Электронный, – недовольно кидает молодой человек и отворачивается к окну.

Константин с вежливой улыбкой протягивает свой билет проводнице. Молодой человек успевает бросить на него взгляд и что-то замечает там такое, от чего лицо его вытягивается. Теперь он рассматривает спутника во все глаза, суетливо доставая из сумочки планшет, тыкает в него.

– Чай, кофе? – приветливо спрашивает девушка.

– Нет, спасибо! – Константин возвращается к чтению.

Проводница поворачивается к молодому человеку, который занят планшетом – что-то спешно ищет.

– А вы? – спрашивает девушка.

– Что? Нет! Не нужно!

Проводница выходит, прикрыв за собой дверь.

– Вы Рабцевич? – спрашивает молодой человек слегка севшим голосом. – Константин Захарович?

– Мы знакомы? – удивляется Константин.

– Конечно! – с энтузиазмом восклицает молодой человек. – То есть вы меня не знаете, но вас в нашем департаменте… Ой!

Он суетливо достает из сумочки визитку, кладет перед Константином. Пока Константин читает, его спутник так же суетливо бросается к двери и закрывает ее на запор. Константин слегка морщится.

– Я этим больше не занимаюсь, – сухо говорит он, отодвигает карточку и прячется за книгой.

– Меня Лев Петрович послал! – произносит молодой человек таким тоном, как будто это решает все вопросы. – Лично! Он вам писал, пытался дозвониться, но вы номер поменяли!

– Я. Этим. Не. Занимаюсь, – отвечает Константин, опуская книгу.

Теперь лицо его жесткое, даже злое.

– Да я в курсе! – торопливо кивает молодой человек. – Журфак. Лекции по истории литературы… Но вы же знаете, что… – он обрывает себя. – Ах, да… вы же…

Молодой человек воровато осматривается и понижает голос:

– Речь идет об Украине.

* * *

То же купе. Колеса изредка постукивают на стыках. За окном непроглядная темнота. На столике красуется ополовиненная бутылка виски. Бутылка воды тоже изрядно опустошена. Константин, скрестив руки на груди, с крайне неприязненным видом слушает собеседника, который говорит горячо и сбивчиво.

– …все по схеме! Сливы, вбросы… Там враги, мочи их… Ну как в вашей монографии…

Константин нервно сглатывает. Молодой человек замечает это, торопливо поправляется:

– Нет-нет, Лев Петрович помнит о вашей просьбе! Вашу монографию только в департаменте читают! ДСП, все дела!

– Вообще-то, – сухо отвечает Константин, – я просил ее уничтожить. Совсем.

– Да вы что?! – изумляется молодой человек. – Как можно! Это же эта… как ее… кладезь! Прям пошаговая инструкция!

– Ну так пользовались бы ей, – говорит Константин. – Я-то вам зачем?

Молодой человек мнется.

– Понимаете… в вашей монографии… там есть некоторые моменты… не вполне актуальные.

– Моя «монография», – Константин словно выплевывает слово «монография», – ужасна и отвратительна. И написана на потребу дня.

– Вот именно! – с облегчением соглашается молодой человек и тут же пугается (как бы не обидеть важного человека). – То есть… база там отличная, а вот конкретика… Теперь везде интернет и газет почти никто не читает, – радостно, с желанием польстить, – как вы и сказали!

Константин морщится, ему неприятен разговор. Собеседник видит это, торопится.

– В общем, Лев Петрович послал меня к вам… Гонорар – какой вы скажете!

Константин тяжело вздыхает и спрашивает:

– Бумага и ручка есть?

– Да, конечно!

Молодой человек роется в сумочке, выуживая ручку и сложенный вчетверо листок бумаги, на обороте которого что-то напечатано.

– Но вы же понимаете, – бормочет он при этом, – никаких договоров не будет. Все кэшем.

Он разворачивает листок, читает, что напечатано на обороте, радуется.

– Чуть не забыл! Расписка о неразглашении!

Молодой человек подсовывает Константину расписку и ручку.

– Подпишите тут и тут, – добавляет он извиняющимся тоном. – Вы же помните, какие у нас формалисты…

Константин переворачивает бумагу и пишет на чистой стороне. Молодой человек удивленно наблюдает. Константин дописывает, поднимает бумагу и подносит к лицу спутника. Пожалуй, слишком близко, потому что соседу приходится слегка отстраниться, чтобы прочитать крупные печатные буквы: «Я этим не занимаюсь».

– Константин Захарович! – парень молитвенно складывает руки на груди. – Вы не торопитесь с ответом! Любые деньги! Любые ресурсы! У вас сын, Михаил, в Москве бизнесом занимается, можем ему с тендерами помочь… А дочь… Оля, кажется? Она журналистка, только скажите – мы ее в любое информационное агентство!..

Константин в это время что-то мелко и достаточно долго дописывает снизу. Показывает спутнику. По лицу молодого человека становится понятно, что там написано нечто совершенно неприличное.

– А что я руководству скажу? – растерянно говорит он.

Константин складывает листок и всовывает его в нагрудный карман молодому человеку. Сам ложится на постель, включает светильник у изголовья и возвращается к книге. Его спутник достает бумажку, разворачивает, перечитывает. На лице отчаяние.

* * *

Прихожая недорогой и не очень новой «трешки». Раннее утро. Тихо поворачивается ключ в замке, осторожно открывается входная дверь и входит Константин с небольшой дорожной сумкой в руках. Не успевает он прикрыть дверь за собой, как распахивается дверь спальни, из нее вылетает Соня, девочка лет пяти в пижаме:

– Папа!

Соня с разбегу повисает у папы на шее, тот пытается изобразить строгость, у него не очень получается. Дочка дергает его за уши, прыгает на руках, крепко обнимает.

– Обнимашки! Обнимашки! – и тут же вцепляется в отца руками, ногами и даже щекой прижимается к папиной щеке изо всех сил.

Но колется о щетину и, отпрянув, строго говорит:

– Побрейся!

Из спальни появляется заспанная жена Константина, Нина, уютная и расслабленная после сна. В ней чувствуется небольшая примесь восточной крови – волосы цвета вороньего крыла, слегка раскосые глаза, немного выдающиеся скулы. Она заметно моложе мужа.

– Как съездил? – Нина дежурно чмокает Константина в щеку, причем Соня ревниво разворачивает папину голову так, чтобы помешать поцелую.

Это не получается, и тогда Соня вжимается в папу покрепче и так затихает.

Константин отвечает:

– Нормально. Мишка новую тему замутил. Уличные фестивали.

– Это выгодно? – удивляется Нина.

– Это прикольно. И потом, ты же знаешь – у него нюх. Сонька, слезай, дай раздеться.

Соня неохотно слезает с папиных рук. Константин начинает снимать туфли – спокойно и методично.

– Кстати, о деньгах, – извиняющимся голосом говорит Нина. – Опять ошибка двигателя. На сервисе говорят – надо перебирать движок.

– Дорого? – хмурится муж.

– Может, поменяем уже? – Нина осторожно гладит мужа по плечу.

– Вот допишу учебник, – бодро отвечает Константин, – потребую аванс, и сразу купим…

Он выкладывает из кармана пальто телефон, натыкается на визитку, которую ему оставил попутчик в поезде, колеблется, глядя на нее. Нина улыбается, она не очень верит в оптимизм мужа.

– А у сына твоего нельзя одолжить? Он все-таки бизнесмен…

– Хватит того, что он мне билеты в эсвэ покупает!

Нина понимает, что настаивать не стоит. По крайней мере сейчас.

– Твои сегодня приедут, помнишь? – говорит она, принимая пальто от мужа.

Константин кивает.

– Помню… А кормить меня сегодня будут?

– А как же! – говорит жена, вешая пальто в шкаф. – Сонька! Зубы чистить!

– У-у-у! – обиженно ноет дочь, цепляясь за папину ногу.

Константин ловко хватает ее, переворачивая вниз головой.

– А у кого тут грязные зубы?! – «страшно» говорит он. – Кого я съем на завтрак?!

Соня визжит от страха и радости одновременно. Константин тащит Соню в ванную.

– Сейчас-сейчас! – «грозно» предупреждает он.

Нина улыбается, качает головой, зевает, идет на кухню.

* * *

Простой, аскетичный кабинет. Портрет Путина на стене. Огромное окно с видом на Кремль. Шкаф, уставленный толстыми папками, подписанными «1990», «1991» и так далее до «2012». На подставке – принтер и шредер. Просторный стол, на котором ноутбук, письменный прибор и несколько документов. К большому столу, как ножка буквы Т, приставлен стол поуже – чтобы проводить небольшие производственные совещания.

Бумажка, исписанная Константином, в руках у хозяина кабинета, Льва Петровича. Ему около шестидесяти. Жесткие черты лица, очень светлые глаза, от взгляда которых мороз по коже, – все выдает человека, привыкшего отдавать команды. Одет он просто – джинсы, рубашка в крупную клетку, пуловер – но если вы разбираетесь в брендах, то, осмотрев Льва с ног до головы, уважительно поцокаете языком.

Перед столом Льва Петровича с видом побитой собаки стоит давешний сосед Константина по купе. Лев Петрович перечитывает надпись снова и снова. Молодой человек сглатывает и облизывает губы – во рту пересохло.

– Валера, – почти ласково спрашивает Лев Петрович, – а почему ты поехал? Я же Наумову приказал отправить?

– Да мы поменялись, – объясняет Валера, – у нее день рождения у мамы…

– Свободен!

Молодой человек торопливо идет к выходу, но его останавливает вопрос Льва Петровича:

– А какую книгу он читал?

– Детектив, – удивленно отвечает Валера, – Акунина… про Фандорина что-то… А что?

– Иди.

Молодой человек уходит в недоумении. Лев Петрович берется за трубку телефона, секунду думает, затем набирает номер. Говорит спокойно, без всяких эмоций.

– Марат! Ты в курсе, что вместо Наумовой к Рабцевичу Валера поехал?.. Нет, что в купе с объектом – это ты молодец! Но одно дело – приятная сексуальная девушка, а совсем другое… Короче, Валеру – в шею, вам с Наумовой – минус десять процентов премии… Минус двадцать… Вы бы хоть предупредили этого балбеса, что он с Костей в одном купе будет ехать… Что?.. Не волнуйся, согласится!

Лев Петрович смотрит на листок, исписанный Константином, и неожиданно улыбается, отчего становится похож на китайского мудреца.

* * *

Осенняя минская улица, деревья уже без листьев и потому кажутся мертвыми, зато люди, подгоняемые холодным мокрым ветром, движутся очень даже живо. У главного входа в Институт журналистики (так в БГУ почему-то называется журфак) прохаживается человек в неприметной куртке, явно кого-то ожидает. Человек полноват для своих сорока пяти, других особых примет у него нет. Из института выходит Константин, неприметный человек делает шаг к нему, но останавливается – за Константином вплотную шагает студент Паша. Это невысокий парень, упрямый, лобастый, одетый недорого, но подчеркнуто аккуратно. Человек останавливается, смотрит в сторону, изредка бросает взгляды на Константина.

– Мне кажется, – говорит Паша, явно продолжая затянувшийся спор, – что ваша оценка однобока! Да, позже Пушкин Грибоедова оценил и признал! Но до этого!..

– Паша, – улыбаясь, говорит Константин, – вы, наверное, не заметили, но семинар уже закончился…

Паша не слушает, он сосредоточенно, закрыв глаза от старательности, цитирует по памяти:

– «Во всей комедии ни плана, ни мысли главной, ни истины!», «Чацкий совсем не умный человек!» Это из письма Вяземскому от 28 января 1825 года…

– Паш, вы все письма Пушкина наизусть знаете? – видно, что Константину симпатичен этот упорный студент.

– Нет! Но я же готовился…

Паша собирается продолжать, Константин останавливает его властным жестом.

– Отлично! В таком случае, подготовьте, пожалуйста, на следующий семинар краткое выступление на тему «Амбивалентность драматургического образа на примере Чацкого».

– Амбивалентность? – по лицу Паши понятно, что преподавателю удалось его удивить новым словом.

Константин вздыхает:

– Двойственность, неоднозначность… Чацкий – не просто «хороший», он еще и немножечко…

– Я понял! – радуется Паша. – Тогда уже и Молчалина… амбивалентность! А еще…

– Все, что пожелаете! – мягко перебивает его Константин. – До четверга!

– До свидания!

Паша уходит, вдохновленный сложным заданием. Человек в куртке направляется к Константину, который встречает его презрительной миной и вопросом:

– А вам-то я зачем понадобился, товарищ майор?

– Вообще-то подполковник, – пытается улыбнуться человек в куртке. – День добрый!

– И что нужно целому подполковнику СБУ от скромного преподавателя истории литературы?

Подполковник в штатском тяжело вздыхает:

– Константин Захарович! Послать меня вы всегда успеете. Ну хоть выслушайте для начала… Только не тут, я околел уже…

* * *

Скромное кафе, столик в углу, отгороженный от соседних полупрозрачной перегородкой. За столиком – Константин, который потягивает горячий шоколад, и подполковник. Перед ним – нетронутая чашечка американо.

– …и мы уверены, что будут провокации, понимаете? – говорит он, глядя Косте прямо в глаза специальным «располагающим» взглядом. – Нужно организовать информационный отпор, контрпропаганду. У нас и без того… ну вы в курсе…

– Не в курсе, – отрезает Константин, – в последнее время я читаю только классику. Ну и детективы.

– Может, это даже и хорошо! – Эсбэушник, кажется, искренне рад каждому слову собеседника. – Свежий взгляд…

– Господин подполковник! На мой свежий взгляд, все это дерьмо собачье. Я не для того семь лет назад завязал с этой бодягой…

– Мы заплатим! – торопливо говорит подполковник. – Любую сумму!

– За шоколад мой заплатите, – бросает Константин. – Прощайте.

Подполковник смотрит, как Константин уходит, тоскливым взглядом. Затем поднимает трубку, набирает номер.

– Нет, – говорит он, даже не поздоровавшись. – Добром не вышло… Я на вечерний самолет успеваю? Нет, не в Киев, в Москву!..

Подполковник ждет ответа, наконец обращает внимание на кофе перед собой, отхлебывает, морщится, потому что американо безнадежно остыл.

– Тогда на первый утренний.

* * *

При беглом взгляде на гостиную Константина и Нины понятно, что хозяева знали лучшие времена. Аудиоцентр хороший, но не сверхсовременный. В углу – большой книжный шкаф. Одна деталь делает гостиную не совсем привычной. Возможно, вы не сразу поймете, что не так, придется еще раз осмотреться, чтобы понять – в комнате нет телевизора.

Но сейчас он и не нужен: Костя с женой принимают дорогих гостей, родителей Константина. Захар Иванович очень похож на сына (вернее, сын на него), разве что чуть посуше и поэнергичнее. А вот мама, Людмила Николаевна, наоборот, медленная и плавная. И пышненькая. Костя на нее смахивает разве что манерами. На столе – простые домашние блюда и бутылка коньяка. Соня активно перемещается от папы к бабушке и дедушке и обратно (иногда под столом).

С салатами уже покончено, Нина приносит на подносе мясной торт. Она просит мужа:

– Костя!

Костя, поняв просьбу с одного слова, начинает расчищать место для подноса. Людмила Николаевна с умилением смотрит на невестку.

– Ниночка! Опять ты нас балуешь! – говорит она со слабо уловимым малороссийским акцентом.

– Да на здоровье, Людмила Николаевна! – улыбается Нина, раскладывая пирог по тарелкам.

Захар Иванович тем временем берется за бутылку коньяка, без особой надежды кивает Константину, тот отрицательно качает головой.

– От молодежь, – неодобрительно вздыхает Захар Иванович, наливая себе, – напридумывают себе… этсама… диет! Невестка?

– Мне воды!

Нина усаживается, Константин наливает ей и себе минералки. Захар Иванович жене – на полпальца коньяку, все поднимают рюмки.

– И мне! – требует Соня. Папа наливает воды и ей.

– Ну, – командует Захар Иванович, – за дружбу народов!

– А давайте за любовь народов! – предлагает Константин, пряча улыбку.

Захар Иванович неодобрительно хмурится. Все чокаются, выпивают, активно закусывают мясным пирогом.

– Вот ты, Костик, у нас человек дремучий и аполитичный, – Захар Иванович жует и говорит одновременно. – А то бы знал, что сейчас в мире творится. Америкосы опять на нас Европу натравили! А там же сплошные геи!

– Пап, – улыбается Константин, – вы же с мамой в Испании были?

– И? – подозрительно спрашивает отец.

– И в Греции? Про Белосток с Вильнюсом я вообще молчу!

– И? – требовательно повторяет Захар Иванович.

– И много ты там геев видел, в той Европе?

– Откуда я знаю, – взвивается Захар Иванович, – может, и много! Он тебе улыбается, а кто знает, что у него на уме?!

– Тем более! – продолжает Константин. – Геев, допустим, много, но к тебе же они не лезут. Так и бог с ними, с геями!

Захар Иванович не находится с ответом, поэтому с ожесточением набрасывается на пирог. Женщины переглядываются. Нина поднимается.

– Гляну курицу…

– Ты еще и курицу готовишь? – восхищается и огорчается одновременно Людмила Николаевна. – Зачем?

Но Нина уже ушла.

Захар Иванович за паузу собрался с мыслями и теперь тычет вилкой в Константина.

– Это все евреи твои!

– Какие евреи? – искренне удивляется Константин.

Этот поворот в их давнем споре – нечто новое.

– Твои! – с нажимом отвечает отец. – У вас там на журфаке одни Хаимы с Гельфандами!

– Папа, – лукаво говорит Константин, – ты же вроде только что за дружбу народов пил. А евреи что, не народ?

– Дремучий ты! – сердится отец и снова берется за бутылку.

Людмила с тяжелым сердцем наблюдает, как муж наливает себе.

– Да хватит уже вам, – просит она. – Что вы устроили при ребенке? То геи, то евреи… Лучше расскажи, как там Миша с Олей?

Костя тоже рад изменить тему беседы.

– Мишка весь в бизнесе, новое направление открывает. Олька мотается по всему миру, на сей раз даже встретиться не вышло…

* * *

И снова прихожая, но уже совсем другой квартиры – московской, просторной, хорошо обставленной, новой. В дверь весело и требовательно трезвонят. Звонить приходится довольно долго, пока наконец, позевывая, не появляется хозяин – Миша, сын Константина. На отца он не похож ничем, уж скорее на бабушку – такой же пухлый, в его-то тридцать. Михаил смотрит в глазок, открывает. В квартиру врывается его сестра Оля. Вот уж кто папина копия – только сильно ускоренная. Возможно, это все из-за возраста, Оле всего двадцать пять.

Сегодня она в яркой горнолыжной куртке, показательно порванных джинсах и удобных полуботинках. В руках у Оли – полные пакеты, которые она тут же вручает Мише.

– Спишь все, брат? – радостно спрашивает она.

– В семь утра спят все нормальные люди… – мрачно отвечает Миша, направляясь в гостиную.

– Медведи спят! Люди уже работают! – отвечает Оля, быстро скидывая куртку и ботинки, и спешит за братом.

Гостиная подтверждает впечатление о цене квартиры – очень большая, светлая комната с минимумом вещей, но вещей дорогих и добротных. На стенах висит несколько семейных фото: Миша, обнимающий счастливых жену и дочку. И телевизор, огромный, обвешанный колонками и с солидным сабвуфером у подножия.

Миша начинает распаковывать пакеты, принесенные сестрой, но первая же коробка ставит его в тупик – она заполнена разноцветными резиночками.

– Чё это за хрень? – спрашивает он у Оли.

– Деревня! Это резиночки! В Европе все девчонки уже подсели, наши тоже скоро зафанатеют!

– Резиночки? – в тоне Михаила все сомнение и презрение мира.

– Ну из них еще браслетики плетут, это твоей Машке, – тут Оля вспоминает что-то, осматривается. – А твои все где?

– В Барселоне…

– Точно! Короче, это Машке, а это, – Оля выуживает еще одну такую же коробку, – нашей любимой сестричке Соне. Слушай, чего ты тормозишь?

Миша и правда с трудом соображает, что к чему. Он еще не выпил свой утренний эспрессо, а он из тех людей, у которых no life before coffee. Зато Оле никакой кофеин не нужен, у нее внутри с самого подъема включается неубиваемый генератор энергии.

– Смотри, это тебе, это твоей женушке – на себя мерила, у нас размеры одинаковые.

Оля азартно вытаскивает и предъявляет Мише один подарок за другим. Брат наблюдает за ней с выражением некоторой обреченности.

– Это дочке, это Соне, это опять дочке… и еще вот – последний писк.

– Замуж тебе надо, – вздыхает Миша. – И детей штук шесть.

– Успею! А это кому?

Очередной сувенир – деревянная головоломка – ставит в тупик саму Олю. Михаил вздыхает и отправляется на кухню, раскочегаривать кофе-машину.

* * *

Миша и Оля пьют кофе в просторной кухне, которая совмещена со столовой. И тут все по последнему слову: сияющая новая техника, хороший дизайн. Еще один телевизор-плазма на стене, но уже не такой грандиозный. И снова – повсюду семейные фотографии. Миша уже слегка проснулся и даже разговорился, Оля слушает, кивая в такт его словам.

– …оказалось, что субкультурами никто из серьезных бизнесменов не занимается! – видно, что тема Мишу сильно зацепила. – А там реальные деньги! На одних косплеях можно миллионы поднять! Но я решил для начала пару фестивалей проспонсировать, посмотреть, что как…

– Хочешь, я тебе дайджест сделаю? В Штатах и Европе это давно все работает.

– Давай… Только не как в прошлый раз!

Миша и Оля смеются, вспоминая давний забавный случай.

– Клянусь! – торжественно поднимает руку Оля. – Только на английском или русском! Никакого французского или итальянского! Как папа?

– Нормально. Он за эти годы спокойный стал. Не пьет вообще.

Оля понимающе кивает, но осторожно спрашивает:

– А ему не… скучно? У него были крутые дела, крутые люди кругом…

– Слишком крутые… – жестко отвечает Миша. – Мама такой крутизны не вынесла…

Оля берет брата за руку, успокаивая.

– Ладно, проехали, – бурчит он. – Ты теперь куда?

– Не знаю, – легко пожимает плечами. – Надо пару статей добить, а так… Может, отдохну недельку на каком-нибудь Гоа.

– Так смотайся к отцу, – предлагает Миша. – Сонька тебя обожает, да и Нина… нормально относится. Не то что ты к ней.

– Последняя жена должна быть хотя бы на пять лет старше первого ребенка, – назидательно говорит Оля. – А ты ее старше! Но ты прав! Надо старика порадовать!

У Оли в сумочке оживает телефон, она ловко достает его, отвечает на вызов:

– Да… Доброе… Да, это я…

Оля удивленно смотрит на брата.

– Прямо вот так?.. Ладно, а где и когда?

* * *

Оля сидит за столиком в кафе, сосредоточенно читая что-то на экране нетбука, периодически что-то правя или переписывая. Официант забирает пустой стакан из-под сока, ставит полный. Оля благодарит его кивком с рассеянной улыбкой. Напротив нее усаживается раскрасневшийся мужчина – тот, кого Константин называл подполковником СБУ.

– Здрасьте, – говорит он, подавляя одышку. – Простите за опоздание! Никак не запомню, что в Москве на такси ездить нельзя. Особенно из аэропорта.

– Вы Василий Богданович? – уточняет Оля.

– Да, группа компаний «Укрнафтаинвестгрупп», – Василий Богданович выкладывает перед Олей визитку.

– Вам бы над ребрендингом поработать, – улыбается Оля, пытается прочитать. – Укр… нафт… М-да…

– Я как раз по этому поводу.

– Погодите, – настораживается Оля, – вы же говорили что-то про предложение, которое журналист получает раз в жизни…

– Да-да, – Василию Богдановичу приходится отвлечься на официанта, который принес меню. – Воды без газа, пожалуйста! Много! И не очень холодной!

Он снова поворачивается к собеседнице.

– Наша группа решила серьезно изменить свой имидж, поменять название…

– Но я… – пытается встрять Оля, однако Василий Богданович не дает ей такой возможности.

– Нет-нет, ребрендингом будут заниматься совсем другие. А вы… скажите, вам фриланс не надоел?

– Не-а! – легко отвечает Оля. – Так я сама себе хозяйка. Пишу, что хочу.

– Но ведь не всё, что вы пишете, доходит до читателя, – Василий Богданович само участие.

– Всё! – уверенно отвечает Оля. – Что не берут СМИ, я в своем блоге публикую.

– И материалы про алмазную монополию? – голос Василия Богдановича становится вкрадчивым. – И про взятки в ФИФА?

– Ну, – Оля слегка смущена, – до ФИФА мы еще доберемся! А про алмазы мне посоветовали воздержаться… Сильно посоветовали. А откуда вы про этот материал вообще знаете? Я его почти никому не успела показать!

Василий Богданович не отвечает. Ему как раз принесли воду, он с наслаждением, очень вкусно выпивает целый стакан. Оля от нетерпения постукивает ногтем по столу.

– А хотите, – говорит наконец ее собеседник, – публиковать все, что считаете нужным? В большом серьезном СМИ? Печатная версия, плюс интернет-портал, плюс мобильное приложение.

– Все, что напишу? – усмехается Оля. – На большом ресурсе? Хотела бы я посмотреть на главреда, который на это пойдет.

– Вы правы, – кивает Василий Богданович, – главный редактор должен быть отважным… молодым, но при этом с заметной репутацией и большим опытом… с… как бы это сказать… цельным видением! И у нас есть только один кандидат на эту должность.

Оля слушает Василия Богдановича, раскрыв глаза. Она боится поверить в открывшиеся перед ней возможности.

– Вернее, кандидатка, – улыбается Василий Богданович.

* * *

Лев Петрович на своем рабочем месте, он внимательно читает бумаги из объемистой папки, лицо его непроницаемо. Напротив сидит Рита Наумова, молодая, красивая, подтянутая, с широко распахнутыми глазами, которые кажутся наивными. Впечатление это обманчиво. Внешность Риты вообще способна ввести в заблуждение любого, кто сталкивается с ней впервые. Даже ее настоящий возраст – 37 лет – определить на глаз невозможно.

Рита пытается уловить хоть какую-то реакцию шефа, но он продолжает методично просматривать одну бумажку за другой. Лев доходит до конца и говорит:

– Мало.

– Тут в основном годы, когда Рабцевич у нас работал, – оправдывается Рита. – После его увольнения нет почти ничего, только на его старших детей. Младшая совсем маленькая, она нам не поможет…

– Старший сын, – приказывает Лев.

– Да, я понимаю, – вроде бы соглашается Рита, но только чтобы поспорить, – он бизнесмен, домосед, его проще достать, но отцы обычно больше любят дочерей…

– Не умничай, – ласково говорит Лев Петрович, – простые решения – самые эффективные.

Рита поджимает губы, открывает папку, быстро и цепко выхватывает из нее нужные документы: копии личного дела Миши, фотографии его автомобиля, семейное фото, какие-то договоры, бухгалтерские документы. Лев Петрович любуется ее ловкими движениями, слегка наклонив голову.

– День рождения твоей мамы, – говорит он вдруг, – через три месяца. А ты послала на важное задание вместо себя этого… дебила. И даже толком не проинструктировала.

– Может у меня быть личная жизнь? – с вызовом отвечает Рита, не прекращая работы.

– Нет.

Рита неопределенно поводит плечом, наконец заканчивает отбор документов, укладывает в отдельную папку, рисует на ней маркером «NB». Встает и только после этого в упор смотрит на шефа.

– У вас нет женщины, – говорит она бесстрастно.

– О моих женщинах ничего неизвестно, – поправляет ее Лев Петрович.

– Вот именно, – кивает Рита, – журналисты могут объявить вас педиком. Или импотентом. Не знаю, что хуже.

Лев Петрович задумывается, кивает.

– Я тебя услышал. Спасибо, я не подумал.

Рита продолжает стоять, глядя на него. Лев Петрович хмурится, пытаясь разгадать эту паузу, – и разгадывает.

– Предлагаешь себя на эту роль?

– Я свободна, вы свободны. Служебный роман. В меру скандально, чтобы не афишировать. Но не настолько скандально, чтобы удержать новость в фокусе больше двух дней.

– Я подумаю.

Рита разворачивается и уходит. У нее почти идеальная талия (результат многих часов в тренажерке), женственные бедра, красивые ноги. Лев Петрович провожает ее фигуру оценивающим взглядом. Без похоти и страсти. Так конезаводчик смотрит на кобылу, которую ему пытаются продать. Рита уже на пороге кабинета, и тут он говорит:

– Когда сына подготовите, я сам к нему схожу.

Рита удивленно оборачивается на шефа. Он встречает ее прозрачным взглядом. Рита пожимает плечами и выходит.

* * *

Кухня скромной квартиры Константина. Людмила Николаевна с философским видом пьет чай, спокойно воспринимая нависшего над ней мужа, – она привыкшая.

– Что ты их защищаешь? – горячится Захар Иванович. – Они же все… этсама… бандиты!

Людмила Николаевна отпивает чай и спокойно макает в него сухарь, откусывает намокшую часть, с удовольствием жует. Захара Ивановича это бесит еще больше.

– Нет, ну посмотри на нее! У тебя отец с этими бендеровцами воевал, а ты?!

Последнюю фразу слышит входящий Константин, он устал, но доволен – позади насыщенный рабочий день.

– Бандеровцами, – автоматически поправляет он, подходя к маме и чмокая ее в макушку.

– Еще один! – обижается Захар Иванович. – Собрались тут!

Константин тоже спокойно воспринимает возмущение отца, он хладнокровно достает из холодильника тарелку с несколькими кусками курицы, ставит в микроволновку.

– А что случилось-то? – спрашивает он, включая нагрев.

– Да ее эти… этсама… хохлы, – Захар Иванович тычет в сторону жены, – решили русский язык запретить!

– Погоди, – удивляется Константин, – так в Украине давно уже один государственный, украинский…

– А теперь за русский вообще сажать будут! – горячится отец. – А может, и, этсама, стрелять!

Микроволновка звякает, Константин достает из нее тарелку, садится есть.

– Понятно, – резюмирует он, – ходил к соседям, смотрел телевизор.

– А что? – теперь Захар Иванович нависает уже над сыном. – Я должен тут без новостей тухнуть?! Да, сходил, посмотрел! Это же ужас! Опять Майдан! Да еще о языке что-то принять собираются!

– Захарушка, – ласково говорит Людмила Николаевна, поглядывая на мужа, – давай я тебе чабреца заварю.

– Да идите вы… – Захар Иванович безнадежно машет рукой и выходит.

Людмила Николаевна поднимается из-за стола, достает из буфета тонометр, идет к выходу, приговаривая:

– Опять завелся на пустом месте…

На выходе она останавливается и виновато говорит сыну:

– Костя, я понимаю, кризис, зарплата маленькая… но уж на телевизор можно было отложить? Неудобно каждый раз к соседям бегать.

Константин улыбается:

– Бег укрепляет здоровье!

– Может, тебе денег одолжить? – не принимает шутки мать. – Я в одиннадцатом году успела всё в доллары перевести…

– Спасибо, мама, – улыбается Константин, – буду иметь в виду.

Людмила выходит, Константин перестает улыбаться. Он механически ест, думая о чем-то своем.

* * *

Ночь, спальня Константина и Нины. Константин лежит с открытыми глазами. Входит Нина, тихонько проскальзывает к нему под одеяло. Прижимается, целует в шею. Константин мимолетно улыбается, рассеянно целует жену в лоб. Нина трется об него, как кошка. Константин не реагирует.

– Кость, – тихонько шепчет Нина, – я соскучилась!

– Я тоже, – отвечает муж, но в голосе его звучит только задумчивость.

– Костя…

Нина продолжает целовать мужа, куда дотягивается: в шею, в щеку, в нос, ласкает его рукой под одеялом. Константин приходит в себя, ласково извлекает руку жены из-под одеяла.

– Вот родители завтра уедут…

Нина покорно вздыхает и прекращает приставания. Константин, прищурившись, смотрит в потолок.

– У тебя что-то случилось, – утвердительно говорит Нина. – Я твои мысли слышу.

Константин нежно целует жену в губы и просит:

– Спи!

Нина закрывает глаза, тихонько дышит. Константин продолжает смотреть в потолок.

* * *

Миша сидит за столиком в ресторане – хорошем, но не пафосном – допивая чай. Стол уже пустой, официант уносит последние тарелки. Миша говорит по телефону, и собеседник его явно не радует.

– Подожди, что значит – арестованы?.. Но основание должно быть какое-то!.. Ладно, хрен с ним, перебрось с «Тревела»… И там? Они что, сговорились?!

Официант приносит счет и терминал для банковской карты. Миша, не глядя, отдает официанту банковскую карту, официант совершает с ней необходимые манипуляции.

– Ладно, ничего не делайте… Ничего, главное, не подписывай! Я приеду, разрулю.

Официант подсовывает под руку Мише терминал, в который вставлена карта, Миша быстро набирает пин-код. Официант смотрит на терминал, с ним явно что-то не так.

– Что там у вас еще? Какой, нахрен, ОМОН?! Дима?! Алло!

Миша раздраженно отключает телефон, смотрит на смущенного официанта.

– Что? – зло спрашивает он.

– Простите, пишет, что недостаточно средств…

Миша раздраженно забирает карту, протягивает другую. Пока официант вставляет ее и вводит сумму счета, Миша набирает один номер – недоступен. Второй – с тем же успехом.

– Эта тоже, – официант смущен. – Может быть, наличными?

Миша начинает копаться в карманах, бормоча неслышные ругательства. На столе появляется смятая сотня, затем пятидесятка, снова сотня…

– Позвольте, я заплачу! – приветливый голос принадлежит Льву Петровичу, который протягивает официанту пятитысячную. – Сдачи не нужно.

– Спасибо, конечно, но… – агрессивно начинает Миша, однако официант уже исчезает с купюрой.

Лев Петрович без церемоний усаживается напротив Миши.

– Проблемы с бизнесом? – участливо спрашивает он. – Счета заблокированы?

– А-а-а, – Миша с облегчением откидывается на стуле. – Я так понимаю, вы сейчас предложите решить проблему? И назовете сумму?

– Почти угадали, – улыбается Лев Петрович. – Только денег мне не нужно.

– А что? – Миша превращается в делового человека, который так просто не сдастся, но готов заплатить разумную сумму отступных. – Активы? Долю в бизнесе?

– И вы даже не спросите, кто я? – удивляется Лев Петрович. – Вам неинтересно, кого я представляю?

– Неинтересно, – отрезает Миша. – Судя по всему, ваших возможностей хватит, чтобы пустить меня по миру. Это все, что мне нужно знать. Итак, что вас интересует?

Теперь Лев Петрович рассматривает Мишу с откровенным интересом.

– А я все думал, как такой увалень, как ты, стал бизнесменом…

– Мы с вами на брудершафт не пили, – холодно говорит Миша.

– Нет… но на коленях я тебя качал…

Миша растерянно всматривается в человека перед собой. Он не может его вспомнить.

– На бабушку очень похож… – Лев почти любуется собеседником. – Но кое-что и от отца. Хватка. Умение вычленять главное. Быстрота реакции.

– Вам что-то нужно от отца, – Миша действительно быстро схватывает.

Дальше они перебрасываются фразами, как будто ударами в большом теннисе: Лев Петрович подает «свечку», а Миша пытается ее «погасить» резаным ударом вопроса.

– Позвони ему и расскажи о своих проблемах.

– И все?

– И передай привет от Льва.

– Просто Льва?

– Просто Льва, царя зверей.

* * *

Коридор Института журналистики. Константин стоит, приложив к уху трубку мобильника, слушает собеседника – долго, сосредоточенно, не отвлекаясь на студентов, которые то и дело здороваются, проходя мимо. Наконец, он говорит:

– Больше ничего?.. Да, я понял, Миш… Нет, этот человек не блефовал… Я перезвоню.

Он отключает телефон, несколько секунд смотрит на него, затем прячет в карман, направляется к аудитории, но его окликает Василий Богданович, который семенит от лифта:

– Константин Захарович!

Константин с нехорошим прищуром смотрит на приближающегося подполковника.

– Добрый день! – Василий Богданович излучает участие. – Простите, что отрываю от работы, но тут срочное дело… А телефона вы мне не оставили, да и не решаются такие дела по телефону!

– Покороче можно? – неприветливо спрашивает Константин. – У меня сейчас пара начнется.

– С Олей беда! – выдыхает подполковник с таким видом, как будто говорит о собственной больной дочери.

На мгновение Константин теряет контроль над собой, сжимает кулаки, делает шаг к подполковнику. Он тут же берет себя в руки, но этого импульса достаточно, чтобы Василий Богданович попятился.

– Я уверен, что это ошибка! – горячо говорит он. – Ее задержали в Киеве. По обвинению в шпионаже в пользу России! Бред какой-то!

Константин пристально, не мигая, смотрит на Василия Богдановича. Тот возмущенно пожимает плечами.

– А что вы на меня так смотрите? Я тут при чем? Я, наоборот, предупредить! Надо же что-то делать! Как-то вытаскивать девочку!

Константин молчит, играя желваками.

Василий Богданович начинает откровенно нервничать.

– Вы только не спешите с выводами! Давайте вместе подумаем, что можно сделать! Вот мой телефон…

Василий Богданович сует визитку в нагрудный карман Константину.

– Вы позвоните, как успокоитесь немного, ладно?

Василий Богданович разворачивается и быстро идет к лифту. Как только он отворачивается от Константина, на лице появляется наглая ухмылочка. Теперь понятно, что испуг и нервозность были умело разыграны.

Константин провожает взглядом спину подполковника. Он очень хочет громко, многоэтажно выругаться, но сдерживается.

* * *

Константин сидит дома на диване, грея в руке бокал с коньяком. Взгляд устремлен внутрь себя. Входит Людмила Николаевна.

– Мы, наверное, сегодня не поедем, – хлопотливо говорит она, – у папы опять давление, лучше ему полежать…

Тут она замечает бокал в руке сына, удивленно останавливается.

– Костя… Что-то случилось?

Константин приходит в себя, смотрит на мать, на бокал.

– Мам, – говорит он слегка севшим голосом, – я не знаю, что делать.

Людмила Николаевна садится рядом с сыном, гладит его по руке, ждет продолжения.

– Они прижали Мишку… и Олю…

– Кто «они»? – пугается Людмила. – Зачем?

– Хотят, чтобы я… сделал одну вещь…

– Ну так сделай! – просит мама. – Если только это… Это против закона?

Костя качает головой.

– Ну так сделай! Что тебе, трудно?! Дети же!

Константин поворачивается к матери, говорит горячо, убеждая не ее, а себя.

– Нельзя, мама! Нельзя поддаваться на шантаж! Один раз поддался – и все!

– Ну так дети же… – Людмиле вообще не понятно, какой может быть выбор, если на одной чаше весов – дети.

– Они взрослые люди! – жестко отвечает Константин.

Константин отворачивается к окну и словно каменеет. Мама продолжает гладить его по руке, но в ее взгляде теперь больше осуждения, чем сочувствия.

– Костя, – просит она, – ты еще раз подумай. Мало ли что ты не хочешь…

– Так ведь я хочу! – перебивает Константин с отчаянием. – В том-то и проблема…

– Я не понимаю, – жалобно говорит мама.

– Нельзя мне… Это… плохо! Неправильно!

Костя снова поворачивается к матери и меняется в лице – мать сереет и оседает, держась за сердце.

– Мама! Ты что?

Константин быстро ставит бокал на стол, подхватывает мать, укладывает ее на диван. Тут же нашаривает телефон на столе.

– Алло? «Скорая»?

* * *

Стандартный кабинет в больнице, обшарпанный стол, за которым усталый врач. Он пишет что-то размашистым врачебным почерком, одновременно говоря с Константином, который сидит напротив на стуле, буравя собеседника требовательным взглядом. На Константине – белый халат посетителя больницы.

– …обширный инфаркт. К тому же уже не первый…

– Как не первый? – Константин искренне удивлен.

– А вы не знали? – врач на секунду бросает на Константина незаинтересованный взгляд. – Судя по состоянию миокарда, пару месяцев назад был микроинфаркт. Она не говорила?

Константин качает головой.

– Есть такие мамы, – понимающе кивает врач, – которые никогда не жалуются.

– И что теперь? Какие прогнозы?

– Плохие, – безучастно отвечает врач. – Нужна пересадка, но…

– Значит, делайте! – в голосе Константина звучит металл.

– Слушайте, – морщится врач, – вы знаете, какая у нас очередь на донорское сердце? А учитывая ее возраст… В первую очередь мы стараемся спасти кого помоложе.

Константин игнорирует цинизм собеседника, его интересует только дело.

– Любую проблему можно решить, – говорит он. – Вопрос суммы.

Врач наконец отрывается от писанины, оценивает внешний вид Константина, усмехается.

– Не думаю, что вам эта сумма по карману.

– И все-таки?

– От ста тысяч евро, – отвечает врач, скорее всего, чтобы просто отвязаться от наглого, но неплатежеспособного посетителя.

Константин решительно встает.

– Готовьте к пересадке, – говорит он. – Вам ведь лучше наличкой?

Врач недоверчиво смотрит на Константина.

* * *

Замызганная лестничная клетка хрущевки. Простая деревянная дверь с плохоньким звонком. Константин звонит один раз, затем, через паузу – еще дважды. Ждет. Открывается дверь, за которой стоит Игорь – высокий, широкоплечий. Ему за сорок пять, но он в прекрасной физической форме. Лицо у Игоря чуть улыбающееся, детское.

– Привет, Захарыч! – говорит он и пропускает гостя внутрь.

Когда Константин входит, Игорь быстро проверяет, не ли еще кого на площадке, закрывает дверь.

* * *

В тесной прихожей Игоря все очень просто: вешалка с одинокой кожаной курткой, пара ботинок армейского образца, рожок для обуви, висящий на гвоздике. Теперь видно, что за наружной квартирной дверью прячется еще одна – добротная металлическая с хорошим замком. Константин осматривается, пока Игорь возится с замками.

– У тебя все квартиры на одно лицо.

Игорь неопределенно улыбается.

– Проходи. Можешь не разуваться.

* * *

Игорь и Константин входят в комнату. Книжный шкаф, заполненный в основном учебниками по криптографии и справочниками по стрелковому оружию. Простой раскладывающийся диван. Платяной шкаф. В глаза бросается только компьютерный стол, уставленный мониторами. Вокруг стола теснятся системные блоки. Компьютеров и мониторов столько, что все это напоминает пульт космического корабля. По экранам бегут колонки цифр. Перед клавиатурой обложкой вверх – раскрытый учебник по криптоанализу.

И еще на подоконнике стоит микроволновка.

– Квалификацию повышаешь? – улыбается Константин, кивая на мониторы и учебник.

– Типа того, – еще шире улыбается в ответ Игорь. – А ты по делу?

– По делу.

– Серьезному?

– Очень.

– Тогда давай телефон.

Константин с сомнением качает головой, но отдает Игорю свой телефонный аппарат. Тот сует его в микроволновку, собирается закрыть, но вспоминает кое-что.

– Секунду.

Игорь берет свой телефон (примитивный мобильник конца 1990-х), набирает номер.

– Это я. Я уволился.

Он отключает телефон, даже не дослушав ответ, тоже кладет его в микроволновку, закрывает ее, включает.

Константин и Игорь ждут, глядя, как телефоны вспыхивают и плавятся. В этом есть что-то завораживающее.

– Так что за дело? – буднично спрашивает Игорь.

– Надо поразгонять одну тему, – так же буднично отвечает Константин. – Нужна старая команда. Ира, Толик, стажер, Надежда Андреевна… пока все.

Игорь безмятежно кивает на каждое имя.

– Еще нужно помещение на чужую фамилию…

Константин смотрит на микроволновку.

– И телефон… Точнее, два.

* * *

Игорь и Константин осматривают помещение – это подвал какого-то промышленного здания, но вполне уютный и просторный. Несколько столов, на которых стоят компьютеры, несколько дверей в отдельные кабинеты, кулер с водой. Окон нет.

– Аренда проплачена до конца года, – говорит Игорь. – Снял на Сашку Конопацкого. Кстати, телефоны…

Игорь протягивает Константину два телефонных аппарата. Дешевенькие мобильники, один красный, второй желтый.

– Отследить быстро не получится, там переадресация с номеров, которые…

Игорь замечает, что Константин пытается позвонить.

– Не-не, тут не ловит. Подвал, и я еще слегка подэкранировал.

– А телефоны на кого?

– Тоже на Сашку.

– А он надежный?

– Он умер.

Константин хмыкает, Игорь удивленно смотрит на Константина: мол, что такого-то?

Хлопает входная дверь, раздается громкий, слегка прокуренный женский голос:

– Жыве Беларусь! Есть кто?!

– Мы тут! – откликается Константин, невольно улыбаясь.

Быстрые шаги. В комнату входит высокая, очень худая и очень рыжая коротко стриженная женщина, Ирина. Ей лет пятьдесят (это видно по коже, по морщинам), но она полна задора.

– Здорово, одноклассничек! – Ирина смачно целует Константина в губы. – И ты тут, опричник?

Ирина делает шаг к Игорю, распахивая объятия якобы ради поцелуя, Игорь вежливо отстраняется.

– Сразу говорю, – предупреждает он, – вытяжка хорошая, но курить на улице.

– А я бросила! – с вызовом отвечает Ирина.

– Все равно на улице, – отвечает Игорь.

Тем временем в подвал спускаются еще двое: Толик и Надежда Андреевна. Толику около сорока пяти, он весь гладкий, в костюмчике, с пузиком и лысинкой, на которую заботливо зачесаны три волосинки. Надежда Андреевна всем своим видом заставляет вспомнить Институт благородных девиц, где она вполне могла быть классной дамой. Ей за шестьдесят пять, она светлая и ясная, скромно, но очень аккуратно одета – и стройная, словно девушка.

– Добрый день! – здоровается Надежда Андреевна.

Толик пытается открыть рот для приветствия, но Ирина не дает ему слова сказать.

– Я с этим дебилом на одном поле срать не сяду! – заявляет она, тыча пальцем в Толика. – Шавка режима! Вали в свою «Совбелию»!

– А, жертва репрессий! – кривится Толик. – Уже выпустили из КГБ?

– Твоему западные денежки потребовались – вот и выпустили!

– Они всё такие же, – с извиняющейся улыбкой говорит Надежда Андреевна Константину.

Константин со значением покашливает.

– Чего собрал, кстати? – Ирина моментально забывает о своей пикировке с Толиком.

– Сейчас последнего дождемся, – отвечает Константин.

– А кто еще будет? – интересуется Толик.

Вместо ответа доносится сдавленный стон из коридора.

– Блин! Обязательно было в подвал забираться?

Слышны тяжелые шаги.

– Стажер! – орет Ирина радостно. – Мы тебя что тут, год ждать должны?

В подвале появляется последний персонаж – Никита. Ему всего тридцать, но он уже тучен, как всякий человек на сидячей работе и углеводной «диете». Одет Никита богато, но небрежно, на лице у него застыло недовольство всем на свете.

– Кому «стажер», а кому начальник отдела дизайна! – гордо отвечает Никита. – Между прочим, я ненадолго! У меня там Т-28 копытом бьет.

– Ты по жизни стажер! – начинает было Ирина, но Константин останавливает ее властным жестом, и Ирина (странное дело!) его слушается.

– Никита, ты нам нужен надолго, – говорит Константин. – На месяц.

– Не-не-не! – мотает головой Никита. – Об этом не может быть и речи! Я за месяц знаете сколько зарабатываю?

– Знаем. Получишь в два раза больше, – парирует Константин.

Никита пыхтит, колеблется.

– В три! – делает попытку поторговаться Никита.

– Никитос! А ты не охренел? – интересуется Толик.

– В два, Никита, – твердо отвечает Константин. – Но если все пройдет хорошо, обещаю премию. Кстати, всех касается.

Эта новость приободряет Ирину и Толика, Надежда Андреевна вежливо улыбается, Игорь не реагирует никак.

– Чего делать? – деловито спрашивает Толик. – Кого крушить, громить, изничтожать?

Константин смотрит на Игоря, тот уходит наверх. Пауза, которая заканчивается лязгом запираемой двери. Только после этого Константин продолжает.

– Как вы понимаете, все строго конфиденциально, все, что я вам сейчас сообщу…

– Короче, Склифосовский! – отрезает Ирина. – Что за кипеш?

– Информационная война между Россией и Украиной, – просто отвечает Константин.

Это впечатляет всех. Даже для Игоря это, кажется, неожиданность.

– Ну, хоть не третья мировая, – говорит Толик, просто чтобы прервать молчание.

– Ты серьезно? – Ирина всматривается в лицо Константина. – Инфовойна силами пяти человек?

– Шести! – обижается Никита.

– Пяти человек и стажера! – ядовито поправляется Ирина и повторяет: – Ты серьезно?

– Нет, команда исполнителей у нас будет. Даже две команды. Но они все будут работать втемную, не понимая конечной цели. Всю правду будем знать только мы шестеро.

– Ладно, – Никита еще не оклемался от новости, трет лоб. – И за кого мы играем?

– И нафига нам две команды? – требует ответа Ирина.

– А мы играем за обе стороны, – отвечает Константин на два вопроса сразу. – Для начала нужно штук пятнадцать вбросов…

* * *

Коридор больницы. На стуле в коридоре в белом халате, накинутом на плечи, сидит Захар Иванович. Он растерян и потому злится. Сердитым взглядом провожает каждого проходящего мимо врача или медсестру. Впрочем, никто на него внимания не обращает. Наконец Захар Иванович оживляется, увидев в конце коридора сына, который быстро идет к нему. Встает и идет навстречу.

– Ну? – спрашивает он.

– Прооперировали успешно, – отвечает Константин. – Но пока надо ждать…

– Ну вот, этсама, – с облегчением говорит отец, – я так и думал! Все ж будет хорошо!

Константин с сомнением качает головой.

– Да это ж наша мама! – преувеличенно уверенно говорит Захар Иванович. – Она всех нас…

– Папа, – перебивает его Костя, – мне придется много работать в ближайшее время. И много мотаться… по разным городам. Мама на тебе. Вот мой новый номер телефона.

Константин вручает отцу номер, заранее написанный на бумаге – крупно, чтобы подслеповатый Захар Иванович смог прочитать. Отец немного подавлен деловым напором сына, растерянно кивает.

– И еще, – продолжает Константин, – доктору я за все заплатил. В том числе за отдельную палату для мамы после реанимации. Но все-таки вот, на всякий случай.

Он вручает отцу конверт, Захар заглядывает в конверт и испуганно прячет его за пазуху – конверт набит сотенными долларовыми купюрами.

– Погоди, – говорит Захар, – а что… этсама… мне-то делать?

– Я бы на твоем месте ехал домой, – говорит Константин, – в ближайшие сутки ничего не изменится… будем надеяться.

У Константина в кармане звонит телефон – рингтон «Подмосковные вечера».

– Извини, – говорит он, доставая красный мобильник.

В телефон говорит отрывисто.

– Да… Завтра утром ждите… Да, получил.

Отключает телефон, у него звонит второй – рингтон Сердючка. Достает желтый мобильник, отвечает:

– Да… получил, все в порядке… С утра не смогу, нужно быть в Москве… Рекогносцировка… Прямо оттуда… Хорошо, ждите.

Константин выключает телефон, смотрит на отца.

– Началось, – говорит он и повторяет: – Езжай домой.

Константин быстро поворачивается и уходит по коридору. Захар Иванович растерянно смотрит ему вслед и упрямо садится на стул. Вспоминает про деньги, проверяет их за пазухой, успокаивается.

* * *

Поздний вечер. Константин тихо, на цыпочках, входит в квартиру, осторожно закрывая за собой дверь, сбрасывает пальто и ботинки, идет в темную кухню, на плече у него большая черная сумка.

* * *

В кухне Константин включает небольшую настольную лампу, снимает сумку с плеча, достает из нее и включает ноутбук. Ставит чайник, садится за клавиатуру, открывает один за другим сайты. Заголовки – «Новый Майдан начался», «Русскому языку на Украине объявили войну», «Распоясавшиеся бендеровцы» (от последнего заголовка Константин морщится). Входит, кутаясь в кофту, Нина, моргая заспанными глазами.

– А что у тебя с телефоном? – говорит она, но видит ноутбук и застывает.

– Номер сменил, – отвечает Константин, продолжая читать новости. – Прости, забыл тебе сказать. Сейчас эсэмэсну, ты запомни…

Константин шарит по карманам в поисках телефона, натыкается на тревожный взгляд жены.

– Что-то с мамой? – спрашивает он напряженно.

– Нет-нет! – Нина торопливо качает головой, садится за стол напротив Константина. – Захар Иванович в одиннадцать звонил, сказал, что без изменений. Просто…

Нина осторожно кивает на ноутбук, как на ядовитую змею.

– Да пора уже идти в ногу со временем, – натянуто шутит Константин.

– Так у нас и телевизор появится, – так же натянуто поддерживает шутку Нина.

– Завтра утром привезут, – кивает Константин.

Нина растерянно моргает, на ее глазах рушится привычный порядок вещей.

– Мне просто заказ один сделали, – виновато говорит муж, – очень хороший. Исследования современных СМИ. Работать придется много, зато… Кстати! – радостно спохватывается он. – Совсем забыл!

Константин достает из сумки ноутбука несколько пачек сотенных долларовых купюр.

– Держи! Машину поремонтируй! И платьишко купи! И сумочек!

Нина получает деньги и невольно расплывается в улыбке, особенно когда речь заходит о платьишке. Но тут же берет себя в руки.

– Детям к зиме надо… – рассудительно говорит она, но Костя перебивает:

– Тут и детям хватит… Слушай! А не ремонтируй ты машину! Продай за сколько возьмут, а себе новую купи…

Тут пищит вскипевший чайник, Константин встает делать себе чай. Нина оценивает размер суммы, которая у нее в руках.

– На машину, наверное, не хватит…

– А сколько нужно?

– Можно, я на нотике гляну?

Константин делает широкий приглашающий жест, готовит себе чай и попутно любуется женой, которая ищет себе новую машину. Лицо Нины в этот момент сияет, как у девочки, которой позволили выбрать куклу на Новый год. Константин улыбается. Потом спохватывается, достает мобильник, отправляет СМС. Тут же отзывается лежащий на зарядке телефон Нины – коротко вибрирует. Нина тянет к нему руку, но Константин останавливает:

– Это я тебе номер послал.

Нина кивает, продолжает искать машину…

– Да, и еще, я завтра уеду… Надо в Москву, а потом в Киев…

Нина тут же отрывается от экрана.

– Ты же только что из Москвы! А в Киев тебе зачем?

– Это все по поводу заказа. И еще… – Константин садится напротив Нины, берет ее для убедительности за руки, смотрит в глаза. – Заказ этот… конфиденциальный. Никому о нем не рассказывай, ладно?

– А кому мне рассказывать? Я целый день дома одна…

– Даже папа не в курсе…

Нина испытующе смотрит на мужа. Тот переводит взгляд на экран.

– Внушительная машина… Хорошая?

– Ага! – Нина снова оживает. – Большой салон, все хвалят. И экономичная…

* * *

Комната для совещаний в офисе Льва Петровича – очень большая, она может вместить несколько десятков человек. Но сейчас, кроме самого Льва, в комнате за столом сидят только трое: Константин, Рита и очень породистый высокомерный мужчина лет тридцати пяти – Стас. На Константина он поглядывает с некоторым раздражением.

– …таким образом, – говорит Константин ровным голосом преподавателя, – разыгрывать языковую карту начали слишком рано. Майдан, гонения на русских, памятник Бандере – все смешалось в одну кучу. Поводы друг друга подъедают…

– Это называется «кумулятивная граната», – высокомерно роняет Стас.

Константин бесстрастно поднимает глаза на Стаса.

– Да вы продолжайте, продолжайте, – кривит тот тонкие губы.

– «Кумулятивная граната», – назидательно говорит Константин, – была разработана в эпоху линейной подачи информации. Сейчас Сеть обеспечивает сотни… тысячи параллельных потоков, в которых «граната»…

– Да ладно! – отмахивается Стас. – «Гранату» придумали лет десять назад, когда интернета уже было навалом.

Рита с интересом поглядывает то на Стаса, то на Константина. Так кошка с любопытством наблюдает за дворовыми котами, которые собираются подраться за территорию. А вот Льва Петровича эта перепалка раздражает.

– Не суть, – морщится он. – Продолжай, Костя.

– «Гранату» придумали, – раздельно говорит Константин, глядя на Стаса в упор, – в одна тысяча девятьсот девяносто шестом году. Выборы «Ельцин – Зюганов». Я и придумал.

Стасу возразить нечего, он скрещивает на груди руки – так и слушает дальнейшее.

– Информационные поводы исчерпаны, – Константин наконец переводит взгляд на Льва, – придется что-то изобретать.

– Уже есть конкретные идеи? – спрашивает Лев.

– Мои люди работают. Сегодня вечером лечу в Киев, нужно осмотреться на месте. Завтра к вечеру будут кейсы. Но мне нужна толпа мальчиков за компами, которые будут делать, что я скажу… Общаться с ними буду через кого-то из вашей команды.

– Нашей команды, – Лев подчеркивает голосом «нашей». – Сколько тебе нужно?

– Для начала… человек тридцать… А там как пойдет.

Лев кивает Рите, та делает пометку в блокноте.

– А можно узнать точнее, что они должны делать? – спрашивает она.

– Писать комментарии… ставить… – Константин припоминает слово, – «нравится» в фейсбуке….

– Это называется «лайки», – цедит Стас.

– Спасибо! Значит, ставить лайки, где надо. И ругаться, где надо.

– А, – понимающе кивает Рита, – тролли!

* * *

Стас и Лев Петрович быстро молча идут по коридору. Стас мрачен и сосредоточен. Лев косится на него.

– Даже если он тебе не нравится, главным будет он! – отрезает Лев.

– Как скажете, – недовольно говорит Стас. – Откуда вы его выкопали? Из Минска? Давайте следующего из Караганды возьмем… Сидишь тут, работаешь… и на тебе!

Лев останавливается – Стасу приходится тоже остановиться.

– Работаешь? – повторяет Лев. – За год рейтинг президента рухнул с шестидесяти одного до сорока восьми – это называется работа? Януковича со второй попытки с большим трудом – это работа? А Костя Ельцина сделал… нынешнего сделал… И сейчас все сделает!

Лев убеждается, что Станислав осознал услышанное, и идет дальше. Стас идет за ним, оставаясь за спиной. У него упрямое злое лицо. У Льва звенит мобильник, он выуживает его, отвечает на звонок:

– Что-то забыл, Костя?

* * *

Обратная точка телефонного разговора. Константин деловито движется по тротуару через толпу.

– Не забыл. Просто не хотел при посторонних… Я про Мишку… Нет, сначала он мне сообщит, что у него кончились все неприятности… Нет… Нет… Значит, я все отменяю…

Константин сбрасывает звонок, но не темп, он упорно пробирается в сторону метро. Мобильник в карман не прячет. Через несколько секунд телефон взрывается «Подмосковными вечерами».

– Алло? – Константин говорит спокойно, без выражения. – Другое дело… Да, я работаю.

Он отключает телефон и входит в метро.

* * *

«Штаб» группы Константина преобразился. Повсюду компьютеры и принтеры – кажется, гораздо больше, чем нужно для шестерых. В углу расположились внушительная кофе-машина и кулер с водой.

В отдалении, за «космическим пультом», который он перетащил из своей квартиры, возвышается Игорь. Он неподвижен, только иногда кликает мышкой или нажимает клавиши. Мониторы развернуты так, что их содержимое видит только сам Игорь.

Никита, напялив огромные наушники, сосредоточенно возит мышкой, не отрывая взгляда от огромного же монитора. Толик пишет, бойко стуча по клавиатуре. Временами замирает, смотрит в стену – затем словно считывает оттуда умную мысль, улыбается и продолжает стучать. Над его компьютером – маленький российский триколор.

Ирина, уронив голову на руки, сидит напротив своего монитора, который украшен украинским желто-голубым флагом, а до кучи – бело-красно-белым флагом белорусской оппозиции. Над ней стоит крайне расстроенная Надежда Андреевна.

– Ирочка, но это же совершенно невозможно читать! «Задрот»! – возмущению редактора нет предела. – Это же… я даже не хочу объяснять этимологию…

Ирина поднимает голову, она с трудом сдерживает ярость.

– Я объясню! – рявкает она. – Это от слова «дрочить»! То есть делать проволоку, «дрот»!

– Не ёрничайте, Ирочка! И вообще, бог с ней с лексикой… но что за телеграфный стиль? Где аргументация? Где логика?..

– В… – Ирина с трудом сдерживается… – в двадцатом веке, в котором вы застряли, Надежда Андреевна! Сегодня – три тысячи знаков! Всё! Не больше! Как только больше – сливай воду, никто не читает…

– А вот и нет, – радостно встревает Толик, – при модульной верстке…

Ирина, не целясь, швыряет в Толика первым, что попало под руку, – степлером. Промахивается.

– Анатолий, – строго говорит Надежда Андреевна, – ваши опусы немногим лучше Ириных! С вами мы сейчас тоже поговорим.

И снова возвращается к Ирине.

– Нет уж, будьте любезны, перепишите по-русски!

– Чаму на расейскай? – от отчаяния Ира переходит на белорусский. – А вось жадаю на матчынай![1]

– Добра, – отвечает редактор, – няхай на беларускай. Але на лiтаратурнай, калi ласка![2] Анатолий, теперь с вами…

* * *

Небольшая комнатка в СБУ. На стене – портрет Януковича и желто-голубое полотнище. Все стены заставлены шкафами и стеллажами с папками. Надписи на папках состоят исключительно из комбинаций букв и цифр, например «КДУ32-А-01». Константин и Василий Богданович сидят друг напротив друга. Говорит подполковник:

– Народ нервничает. Наш обещал вести в Европу, а кому мы там нужны? Да и Москва конкретно намекнула, что цена на газ тоже будет… как в Европе. У всех в головах бурление и кипение. Надо на кого-то это все направить! Лучше всего – на Москву! Но так, чтобы и не огрести по полной. А заодно с Брюсселем не разосраться…

– А Вашингтон? – спрашивает Константин.

– А там все просто! Чем больше говна на Кремль – тем лучше! Но денег, козлы, давать не хотят!

– Вася, – неожиданно говорит Константин, – а почему тебя до сих пор не выперли? Столько президентов уже пересидел…

– А я хитрый, – не моргнув глазом, отвечает Василий Богданович, – от больших кабинетов отказываюсь. В начальники не лезу. Кто через мою голову наверх пробирались – все уже в ауте, а я… Я и нынешнего переживу!

– Не сомневаюсь, – усмехается Константин.

– Ну так что, – с надеждой смотрит подполковник, – берешься?

– Не вопрос. Нужны тролли, человек сорок.

– Сделаем. Общаться будешь напрямую?

– Через тебя.

Василий Богданович понимающе кивает.

– И еще, – Константин становится предельно серьезным, смотрит в упор, – работу я начну, только когда моя дочь окажется в своей квартире в Москве. И мой сын подтвердит, что она в безопасности.

Подполковник оценивающе смотрит на собеседника, понимает, что торга не получится, и берется за трубку.

* * *

В опустевшем «штабе» только смертельно уставшая Ирина, которая курит тонкую сигарету, выпуская струю строго вверх, в раструб вентиляции. Входит Игорь, тяжело вздыхает, идет к Ирине, садится напротив, смотрит с немой укоризной.

– Я не в затяжку, – говорит она вяло.

Игорь мягко, но уверенно забирает сигарету, тушит ее о ладонь, выбрасывает в урну.

– Слушай, упырь, – без выражения говорит Ирина, – а Костя тебя правда из оторванных конечностей собрал и электричеством оживил?

– Практически, – отвечает Игорь со своей обычной полуулыбочкой, но непохоже, что шутит.

Лязгает дверь, Ирина смотрит в дверной проем без интереса, Игорь – с профессиональной готовностью.

Входит Константин, он очень устал.

– Команды у нас есть, – говорит он без долгих предисловий, – рвутся в бой завтра с шести утра.

– Ура, – вяло отвечает Ирина.

– Проблемы? – прищуривается Константин.

– Кость, – жалобно говорит Ирина, – убей Игоря!

– Или? – уточняет Костя.

– Или разреши мне тут курить!

– Или?

– Или давай поменяем редактора! Надежда непробиваема, как… как… слушай, я даже не знаю, как что! Ей Тургенева редактировать, а не новости!

Константин смотрит на Игоря, тот едва заметно кивает.

– Поищу, – соглашается Константин.

– Только где ж ты еще такую зануду найдешь, – безнадежно вздыхает Ирина.

* * *

Паша с сумкой через плечо сосредоточенно идет к входу в Институт журналистики, как будто собирается его штурмовать. Он прет почти на поджидающего его Константина, но не замечает, проходит мимо. Константин, несмотря на усталый вид, не удерживается от улыбки.

– Паша! – окликает он студента.

Паша вздрагивает, оборачивается на голос, радостно улыбается:

– Константин Захарович! А мне сказали… А вы что, не в отпуске? Я про амбивалентность написал…

– Паш, – успокаивает его Константин, – надо поговорить. Очень важное дело, которое может перевернуть всю твою жизнь.

– У нас сейчас пара, – жалобно отвечает Паша. – Идеология…

Константин отвечает укоризненной улыбкой.

* * *

В «штабе» идет сосредоточенная работа: все за своими компьютерами, слышен только треск клавиатуры и щелканье мышки. Ирина и Толик пишут, Никита в наушниках правит фотографии, Игорь из угла контролирует процесс.

Неожиданно Ирина откидывается на спинку стула и истошно орет так, что закладывает уши:

– Стажер!

Никита недовольно сдвигает наушники на затылок:

– Чего орешь? Надо чего – есть корпоративный чат…

– Ты, лентяй жирный! Ты что мне в иллюстрации подсунул?!

– Чего надо, того и подсунул. У тебя пьяная толпа в статье? И на фотке…

Ирина разворачивается в кресле и, отталкиваясь ногами от пола, прямо в кресле катит к рабочему месту Никиты.

– Ты вообще дальше первой строчки читал? У меня по тексту они в камуфляже все, а у тебя? Что это за оборванцы?!

– Слушай, – Никита пытается решить проблему малой кровью, – ну что проще: тебе камуфляж убрать или мне нарисовать?

Ирина не успевает ответить, потому что в подвал спускаются Константин и Паша. Вид у Паши ошарашенный, он переваривает недавно полученную информацию.

– Костя! – радуется Ирина. – Ты все-таки решил перейти на человеческие жертвоприношения? Кровь девственников, все дела?

– Это Паша, – отвечает Константин, – он будет у нас работать. Вместо Надежды Андреевны.

Эта новость вызывает у всех сдержанный скепсис. Только для Игоря она не является новостью, он рассматривает новичка пытливо, но без удивления.

– Погоди, Паш, – говорит Константин, – сейчас я принесу одну бумажку, ты подпишешь – и я отвечу на все оставшиеся вопросы! Пока познакомься с командой.

Константин уходит в одну из дверей, за которой обнаруживается уютный кабинет с диваном, большим телевизором на всю стену, письменным столом, стульями, шкафами… Правда, все пока необжитое. Константин достает из шкафа папку, что-то в ней ищет.

Чувствуя, что пауза затягивается, Паша слегка откашливается и произносит:

– Я Павел. Студент второго курса факультета журналистики…

Ирина пружинисто вскакивает и идет к Паше, протягивая руку, говоря на ходу:

– Ирина! Нимфоманка!

Паша автоматически пожимает руку, и тут до него доходит смысл сказанного. Паша вздрагивает, но не может вырвать ладонь, в которую вцепилась Ирина. Ирина буравит новичка взглядом. Игорь тем временем не спеша поднимается со своего места и направляется к Паше. Никитос, который сыт по горло Ириной, качает головой, напяливает наушники и уходит в работу.

– Не обращай внимания, – добродушно говорит Толик, – она бесится, потому что ей курить запрещают.

– Никто мне не запрещает! – рявкает Ирина. – Я бросила!

Только после этого, насладившись смущением Паши, Ирина отпускает руку и представляет остальных:

– Это Толик-гомик! Продажная шавка режима. Единственное достоинство – совершенно лишен принципов! А это, – кивает она на Игоря, – наш держиморда, он же франкенштейн, он же душитель трудового народа, он же…

Игорь, привычно улыбаясь, протягивает Паше руку:

– Игорь!

– Вы здесь за безопасность отвечаете? – догадывается Паша.

– И за безопасность тоже.

– А еще за что?

– За все!

Ирина не может так долго не участвовать в беседе, она вклинивается:

– Паша, а как ты относишься к промискуитету?

Совершенно подавленного энергичностью Ирины Пашу спасает Константин, который возвращается с незаполненным бланком в руках.

– Это стандартная подписка о неразглашении, – говорит он и кладет листок перед студентом. – Ознакомься и подпиши.

Пока Паша внимательно читает подписку, Ирина за его спиной корчит физиономию.

– А ты уверен? – спрашивает она Константина.

Тот кивает. Ирина кривится еще больше. Тем временем Паша дочитывает бланк и растерянно поднимает глаза на Константина.

– Что-то не так? – спрашивает тот.

– Вот тут… – Паша смущенно показывает на одну из строк, – запятая не нужна… Это очень специфический случай! Обычно слово «например» выделяется запятыми, но тут…

– Ну так исправь, – спокойно прерывает его Константин.

Паша с облегчением зачеркивает запятую и только после этого подписывает. Ирина наблюдает за ним с невольным уважением.

– Ну… посмотрим, – говорит она и отходит на свое рабочее место.

– А теперь главное, – Константин смотрит в глаза Паше, внимательно наблюдая за реакцией. – Здесь у нас сердце большой информационной войны. Россия воюет против Украины, а Украина – против России. И мы все это организуем.

Паша хмурится, осмысляя услышанное. Затем поднимает свои ясные глаза.

– А кто должен победить?

Журналисты хихикают, даже Игорь улыбается не без ехидства.

– Мы! – весело выкрикивает Толик.

– Пойдем, – Константин кивает Паше в сторону своего кабинета. – Тут у нас все остряки, поговорить не дадут.

* * *

Константин в большом удобном кресле, Паша напротив него на простом стуле, их разделяет стол, заваленный распечатками. Большой телевизор на стене работает без звука на канале «Россия-24».

– Я все равно не понимаю, – качает головой Паша. – Если есть война, должен быть победитель…

– Кто-то должен взять Рейхстаг? – усмехается Константин. – Нет, Паша, в информационной войне важно не взять Рейхстаг, важно его поджечь. Помнишь эту историю? Германия, 1933-й?

Паша неуверенно кивает.

– Погугли, – советует Константин. – И вообще, почитай Геббельса…

– «Чем более наглая ложь, тех охотнее верят»? – гордо цитирует Паша.

– Это Гитлер, «Майн кампф», – вздыхает Константин. – По Минаеву Геббельса учил? Или по Пелевину?

– По «Цивилизации», – смущается Паша, – это игрушка такая…

– Да я в курсе, – Константин улыбается неожиданно тепло, – когда-то очень ее любил… Какая сейчас версия? Десятая? Одиннадцатая?

– Пятая.

– Надо же… Ладно, вот тебе первый урок – не верь тому, что знаешь! Каждую цитату – перепроверять! Каждый факт!

Паша торопливо кивает, он готов впитывать наставления, как губка.

– Упражнение, – командует Константин. – Найти все ошибки в утверждении: «В одиннадцатом веке монголо-татары захватили Киевское княжество».

– А разве не захватили? – удивляется Паша.

– Вот и разберись, – отвечает Константин, поднимаясь с кресла.

Паша тоже вскакивает.

– А чего ты подорвался? – удивляется Константин. – Это вообще-то твой кабинет.

– А я думал – ваш… А вы где будете сидеть?

– «Сидеть»… – невесело улыбается Константин. – Я буду в основном бегать… Работай! Все, что есть в кабинете, – в твоем распоряжении.

Константин выходит. Паша садится в большое кресло, поворачивается, с удовольствием осматривает обстановку – компьютер, шкафы, стеллажи… Улыбается, но тут же становится серьезным, берет в руки мышку, щелкает, открывая браузер…

* * *

Костя выходит в общую комнату, где его уже ждет Игорь.

– Нашел, что я просил? – спрашивает Константин.

– Да, вот адрес, – Игорь протягивает распечатку шефу. – Главного зовут Антон. Программа называется «Словоед».

* * *

Константин в офисе софтверной компании. Хотя компания белорусская, офис у нее совершенно западного типа – опенспейс, разделенный на клетушки прозрачными перегородками. За компьютерами работают молодые ребята и девчонки. Возле одной из таких клетушек стоят Константин и Антон, парень лет двадцати пяти. Антон недоуменно смотрит на Константина, теребя в руках листок бумаги с написанным на нем адресом электронной почты.

– То есть вы хотите узнать, какие новости пользуются большей популярностью… В смысле – какие темы?

– Нет, Антон, – терпеливо объясняет Константин, – меня интересуют формальные параметры: длина, количество слов в заголовке, наличие и размер иллюстрации. В идеале – частотно-семантический анализ.

– В принципе, – задумчиво говорит Антон, – у нас есть наработки. Шурик, сколько времени нужно, чтобы адаптировать твоего «Словоеда»?

Шурик – лохматый парнишка с красными от напряжения глазами, не старше восемнадцати – отрывается от монитора, смотрит на Антона, потом на Константина.

– Неделя, – наконец решает он.

– Два дня, – улыбается Константин.

Шурик морщится, но молчит.

– Хорошо, – решает Антон и смотрит на бумажку, которую держит в руках. – Мейл, куда отправить результаты, я вижу. А на какую фирму выставлять платежку?

– Я собирался платить налом, – пожимает плечами Константин.

– Мы не работаем за наличный расчет, – Антон пытается вернуть Константину бумажку с емейлом. – И с физлицами.

Константин бумажку не берет. Он быстро принимает решение.

– Я пришлю реквизиты фирмы в течение получаса. Но очень прошу максимально ускорить решение моего вопроса. Можете даже заложить надбавку за срочность.

– Мы постараемся, – отвечает Антон. – Вас проводить?

– Спасибо, я не заблужусь.

Антон и Шурик провожают Константина подозрительными взглядами.

– Шурка, – говорит Антон, – а сколько тебе реально нужно времени?

– Полчаса, – отвечает Шурик, – прога давно отлажена, нужно только опции выставить и запустить анализ… Повезло парню, что именно к нам обратился!

Антон с сомнением качает головой.

– По-моему, не повезло. По-моему, он знал.

– Да ладно? – не верит Шурик. – Я «Словоеда» никому не показывал…

– Сделай быстро, – просит Антон. – И сразу отправляй, чтобы отвязаться. Мутный он какой-то.

Антон вручает бумажку Шурику.

– Россиянин, – неодобрительно говорит Шурик.

– Москвич, – еще неодобрительнее отзывается Антон.

* * *

Коридор больницы. Захар Иванович, в несвежем уже халате, возится у кофе-машины – засовывает купюру, кофе-машина ее выплевывает. Захар Иванович переворачивает купюру, снова пытается – с тем же результатом. Проходящий мимо врач останавливается, некоторое время наблюдает.

– Захар Иванович, можно? – говорит он.

– Выплевывает, этсама! – жалуется Захар Иванович.

Врач тем временем забирает у него купюру и под особым углом вставляет ее в купюроприемник. Кофе-машина жужжит и принимает деньги.

– Ловко, – одобрительно кивает Захар Иванович и нажимает кнопки.

Кофе начинает литься в стаканчик. Врач и Захар Иванович как зачарованные смотрят на этот процесс.

– У супруги были-то? – спрашивает врач.

– Да она в реанимации, – вздыхает Захар Иванович. – Не пускают.

– Да нет, уже в терапии…

Захар Иванович срывается с места, почти бежит по коридору.

– А вам не сказали? – кричит врач и, не дождавшись ответа, добавляет: – Она на третьем! На посту палату спросите!

Захар, не оборачиваясь, кивает, скрывается за поворотом. Тем временем кофе готов, на табло появляется надпись «Заберите напиток». Врач пожимает плечами, забирает кофе, идет дальше по коридору, отпивая из стаканчика.

* * *

Захар Иванович все в том же халате сидит у постели жены, которая очень бледна и почти не двигается. Вид у него сердитый. Вокруг на кроватях – другие больные женщины, которые с любопытством прислушиваются к разговору. Из-за этого Захар Иванович чувствует себя не в своей тарелке.

– Придумала! – обвиняет он супругу. – Помирать собралась! Я, этсама… на пять лет старше, я первый помру!

– Не говори ерунды, – почти шепчет Людмила Николаевна. – Ты ел что-нибудь?

– Покормили, – Захар Иванович не вдается в подробности. – Обход уже был? Что тебе назначили?

– Капельницу… еще что-то… я не запомнила…

– «Не запомнила», – Захар Иванович хмурится. – Ладно, сам спрошу… Может, тебе книжек каких? Или, этсама… газет?

Людмила Николаевна улыбается, слабо качает головой.

Дверь распахивается, быстро входит Нина с пакетом в руках. У нее вид деловой, даже воинственный.

– Спасибо, что позвонили, – говорит она на ходу Захару Ивановичу и тут же переключается на свекровь. – Простите, Людмила Николаевна, за суету, но сейчас давайте перевезем вас в другую палату!

– Какую палату? – пугается Людмила Николаевна. – Зачем?

– В отдельную! – видно, что Нине приятно быть главной (вернее, играть роль главной). – Не спорьте, там телевизор и… – она косится на соседок, – места побольше!

– Это же, наверное, денег стоит, – печалится Людмила Николаевна.

– Костя давно все оплатил… И вообще странно, что вас не сразу туда отвезли. Везде бардак…

Неловкая пауза. Нина посматривает на дверь. Захар Иванович совсем насупился. Людмила Николаевна растерянна.

– Где же эти санитары? – поджимает губы Нина и вспоминает о приличиях. – А как вы себя чувствуете?

– Ну… – тяжело вздыхает Людмила Николаевна. – Нормально… А Сонечка с кем осталась?

– С няней.

– А Костя сам не приедет? – жалобно спрашивает Людмила Николаевна.

– Он очень занят! – строго отвечает Нина.

И снова пауза. Захар Иванович не выдерживает, поднимается:

– Пойду подгоню…

Но дверь снова открывается, двое дюжих добродушных санитаров вкатывают каталку.

– Кто Рабцевич?

* * *

В «штабе» напряженная работа, журналисты остервенело стучат по клавишам, Никита щелкает мышкой, даже Игорь, против обыкновения, не сидит без дела, а что-то набирает на клавиатуре (она у него бесшумная, не то что у журналистов). Только Паша неприкаянно прохаживается, не зная, чем себя занять. Хлопает входная дверь, Паша радостно оборачивается на звук. В подвал спускается Константин, который на ходу просматривает распечатку, заполненную цифрами.

– Константин Захарович! – бросается к нему Паша. – Я разобрался с ошибками! Там…

– Секунду, – говорит Константин и спрашивает у Игоря: – Ну?

– Все отправил, – отвечает тот, не отрываясь от работы, – сейчас деньги перевожу. Они хоть сделали?

Константин демонстрирует пачку, которую читал на ходу. Игорь удовлетворенно кивает. Паша ждет, стараясь скрыть нетерпение.

– Слушаю, – Константин поворачивается к Паше.

– Во-первых, – Паша торопится похвастаться, – не в одиннадцатом веке, а в тринадцатом! Битва при Калке – 1223-й…

– Во-вторых? – перебивает его Константин.

– Никаких «татаро-монголов» никогда не существовало! – торжествует Паша. – Просто «монголы»! В-третьих, завоевания как такового не было! Не было оккупации! Гарнизоны в русских городах не стояли, наместники не сидели! Монголам просто дань платили… ну и военная помощь!

Паша довольно смотрит на Константина, ожидая похвалы, но тот явно хочет продолжения. Паша понимает это, хмурится.

– Вроде все… – неуверенно говорит он.

– А что насчет «Киевского княжества»? – спрашивает Константин.

– В смысле… – Паша не отрывает взгляда от лица шефа, пытаясь угадать правильный ответ, – не только Киевское?..

– Слово «княжество» появилось только во второй половине тринадцатого века, – перебивает его Константин. – Не было в одиннадцатом никаких «княжеств», только «земли».

Паша мучительно краснеет.

– Что, – усмехается Константин, – в «Википедии» этого не пишут? Так для этого тебе шкафы с энциклопедиями и словарями!

– Я все понял! – Паша рвется доказать, что он не безнадежен. – Дайте мне другое задание!

– Ира! – просит Константин Ирину, которая застыла перед экраном, зажав ручку в зубах. – Распечатай свой последний вариант!

– Я еще не вычитала, – как сомнамбула, отвечает Ирина.

– Вот и хорошо!

Ирина поворачивается к Константину, видит рядом с ним Пашу, понимающе кивает:

– Ага!

Она щелкает мышкой, из принтера вылезает распечатка. Константин кивает на нее Паше, тот немедленно хватает листок и впивается в него взглядом. Костя хлопает в ладоши, привлекая общее внимание. Толик, Игорь и Ирина поворачиваются к шефу, Никита не слышит, Ирине приходится скатать бумажку и швырнуть в дизайнера, чтобы тот очнулся и снял наушники.

– А? – говорит он. – Чего?

– Все, что вы сделали за последние сутки, – объявляет Константин, – прекрасно… но никому не нужно!

– Зашибись! – выражает общее возмущение Никита. – Так я пошел?

Никита делает вид, что сейчас встанет и уйдет. Константин продолжает, игнорируя это демарш.

– То есть хорошо, что вы вошли в тему, размялись… но писать нужно совсем не так. И иллюстративный материал нужен совсем другой.

Шеф обводит взглядом всех присутствующих, чтобы убедиться – его услышали. Судя по лицам, все не только услышали, но и задались вопросом: «Что это за новости?». Только Паша поглощен вычиткой текста Ирины.

– Я еще позавчера начал подозревать, а сегодня, – Константин помахивает в воздухе распечаткой, которую он принес, – умные люди прислали программу, которая для нас тут кое-что подсчитала. Народ текстов не читает.

– Три тысячи знаков, – фыркает Ирина, – известное дело!

– Даже трех тысяч не читают, – говорит Константин. – Судя по времени, которое средний пользователь проводит на странице новостей, читают только заголовки.

– Супер! – Толик тут же находит простейшее решение. – Значит, придумываем только заголовки, а к ним – один и тот же текст! Или случайный фрагмент из «Войны и мира»!

– Не так примитивно, – качает головой Константин. – Текст все равно нужен. Примерно… – он сверяется с распечаткой, – семь процентов пользователей его прочитают. Но заголовок важнее. Поэтому переносим центр тяжести. Нам нужны слова…

Толик чешет затылок, Ирина удивленно смотрит на Константина.

– Константин Захарович, – брюзжит она, – вы говорите загадками.

– Как вы обзываете друг друга? – Константин наставляет указательные пальцы сразу на Ирину и Толика.

– Хохлы, – быстро отзывается Толик.

– Москали, – подхватывает Ирина.

– Затерто, как «Я вас люблю!». – Константин давит.

– Бандеровцы! – включается в игру Толик.

– Русские медведи! – не сдается Ирина.

– Желто-голубые!

– Двуглавые!

– Стоп-стоп-стоп! – снова хлопает в ладоши Константин. – Не туда несет! Слова должны быть привычные, но не избитые. И с яркой негативной коннотацией! Думайте!

Все погружаются в раздумье.

– Жидобандеровцы? – неуверенно предлагает Толик.

Константин морщится: это не совсем то, чего он ждал. Тяжелая тишина. В паузу вклинивается Паша.

– А можно я пока ошибку покажу? – спрашивает он у Константина.

Получив в ответ кивок, показывает строку на распечатке.

– «Ведут себя как немецко-фашистские захватчики»… Но в Германии были не фашисты, а нацисты!

– Да, молодец, – рассеянно отвечает Константин, которого занимают совсем другие мысли. – Но оставим так. «Фашист» – хорошее слово, потому что…

Тут Константин останавливается и смотрит на Пашу с непонятным выражением.

– Фашисты! – говорит он с возрастающей радостью, почти ликует. – Фашисты!!!

Игорь одобрительно кивает.

– Фашисты! – нежно улыбается Ирина.

– Чур, «фашисты» мои! – торопится Толик. – «Укрофашисты».

– Это мои фашисты! – возмущается Ирина. – Из моего текста!

– Тихо! – командует Константин. – «Фашисты» работают в обе стороны! Дайте мне два десятка заголовков с «фашистами»!

Журналисты быстро колотят по клавиатуре.

– А я пока картинок поищу! – заявляет Никита. – Нюрнберг, Кукрыниксы, все такое, – и снова надвигает наушники на уши.

Паша единственный, кто не понял, что произошло, но Константин не приходит ему на помощь.

– Фашисты, – повторяет он с улыбкой, смакуя слово. – Фа-шис-ты…

* * *

Ночь, спальня Константина и Нины. Нина спит поверх одеяла, в халате, из руки выпала раскрытая на середине книга. Тихо, на цыпочках входит Константин, на ощупь раздевается, шарит в темноте и случайно будит жену.

– Кость! – она просыпается сразу же, почти не заспанная. – А я тебя ждала, ждала… Как дела? Работы много?

– Ага, – отвечает Константин, целуя жену.

Глаза еще не привыкли к темноте, он ориентируется по звуку и потому слегка промазывает – поцелуй приходится в шею. Нина тихо смеется. Константин решает, что промахнулся очень удачно, продолжает целовать – шею, ключицу, спускается ниже. Смех Нины становится тише и глубже, в нем появляются грудные нотки.

– Ты чего? – воркует она. – Не устал, что ли?

– Устал, – ласково шепчет муж, – и соскучился.

Он продолжает целовать – нежно, но уверенно, продвигаясь все ниже. Нина уже не смеется, она часто и прерывисто дышит…

* * *

Оля снова в квартире у Миши, она обижена и встрепана, ходит из угла в угол, рассказывая.

– …но самое поганое – никто ничего не объяснил! Ни почему забрали, ни почему отпустили! Сутки в камере – хоть бы сказали, за что!

– За папу, – тяжело говорит Миша.

Со времени последней встречи с сестрой он заметно осунулся.

– За папу? А папа тут каким боком?!

Миша сокрушенно качает головой:

– Чтоб я понимал… Но нас с тобой прижали из-за него. Сто пудов. Что-то они из-под него хотели. И получили…

– С чего ты решил? – Оле хочется, чтобы папа был самым сильным.

– Тебя отпустили, с меня прессинг сняли…

Оля останавливается, но упрямо мотает головой.

– Бред! Ну кому нужен преподаватель истории литературы?!

– А специалист по промыванию мозгов?

Миша без улыбки смотрит на Олю, та морщится и снова качает головой. Оля возобновляет хаотичные перемещения по комнате и натыкается на мешок с подарками, который она привезла в прошлый раз.

– А твои что, еще из Барселоны не вернулись?

– И не вернутся, – Миша говорит тихо, но жестко. – Я нам уже домик купил, школу нашел. Там полно русских, легко освоимся.

– А жить на что будете? – от растерянности Оля задает не самые главные вопросы.

– Бизнес я уже начал переводить… потихонечку. Чем-то придется пожертвовать… ну и фиг с ним!

Оля в отчаянии смотрит на брата.

– Олька, – говорит он мягко, – я валю отсюда. И ребенок у меня вырастет не в стране, где сын за отца огребает. А тебе – сам бог велел. У тебя ни семьи, ни бизнеса, сорвалась и улетела…

– Миш… – жалобно перебивает его Оля, – а может, все не так серьезно? Может, обойдется? Ведь папа им дал, что они хотели!

– А завтра им еще что-нибудь понадобится, и что тогда?

Оля растерянно моргает.

– А хочешь, – наконец улыбается Миша, – на меня работать? Пресс-релизы, сбор информации… синекура!

Оля улыбается сквозь слезы.

– Еще чего! Сама разберусь! Нужен ты мне!

И, следуя неумолимой женской логике, Оля утыкается в широкое плечо брата. Миша осторожно обнимает ее, гладит по голове. Кажется, они немножечко вернулись в детство.

* * *

Паша и Константин идут по неприметной улочке в заводском районе. Впрочем, заводы не работают, народу на улице почти нет, Паша на ходу объясняет Константину:

– Я изучил все тексты Ирины и Анатолия… Кстати, как их по отчеству?

– Никак, – улыбается Константин, – так что с текстами?

– Они очень яркие! Особенно у Ирины. У Анатолия меньше, но все равно есть характерные обороты – канцеляриты…

– Паша, – просит Константин, – ты очень издалека начинаешь. Проблема в чем?

– Мы же должны соблюдать… конфиденциальность, так? А по текстам наших авторов очень легко вычислить. Они, конечно, разными фамилиями подписываются, но…

Константин становится серьезным.

– Молодец, – говорит он. – Я не подумал. Какие предложения?

– Предложения? – теряется Паша. – Да никаких. Вот, вам сказал…

– Сказал – это хорошо, но мало. Как тексты можно замаскировать?

– Я подумаю… – Паша теряется еще больше.

– Сегодня к вечеру – предложения в письменной форме.

К облегчению Паши, в этот момент они подходят к двери (обычной на вид), которую Константин открывает простеньким ключом.

* * *

Паша и Константин спускаются по лестнице к другой двери – новенькой, отлично подогнанной, с электронным замком. У Паши вид совершенно потерянный. Константин прикладывает к двери пластиковый ключ-карту, дверь открывается. Константин косится на подавленного Пашу, усмехается, но ничего не говорит, входит. Паша, как сомнамбула, идет за ним.

* * *

Впрочем, внутри подвала Паше приходится проснуться – они с Константином застают психоделическую картину: Ирина со свирепым лицом душит Никиту. Игорь невозмутимо продолжает работать за своим «пультом управления», Толик наблюдает за происходящим с живым интересом, поедая ложечкой йогурт из баночки. Все это происходит почти в полном молчании.

Паша испуганно смотрит на Константина, но тот ничуть не обеспокоен.

– Привет всем, – говорит шеф. – Какие-то проблемы?

Ирина отпускает шею дизайнера.

– Ага, – соглашается она, тяжело дыша, – у кого-то слишком толстая шея, фиг задушишь!

– Дура припадочная! – хрипит Никита.

– А еще? – интересуется Константин.

– Смотри!

Ирина хватает с пола слегка помятую цветную распечатку. На ней – баннер «Поможем детям Донбасса!», на котором изможденный паренек в военной форме ползет меж руин.

– По-моему, вполне душевно, – Константин пытается понять, в чем подвох. – Хороший кадр.

– Еще бы! – голос Ирины полон яда. – Профессионалы снимали! За большие деньги!

Константин и Паша с непониманием смотрят на Ирину.

– Это кадры из «Брестской крепости», – объясняет она. – Кино, которое все видели… кроме вас, ботаны!

Она разворачивается к Никите:

– Совсем обленился, халтурщик, – и тут же радуется, так как ее посетила идея. – О! Я тебя шнуром придушу! От твоего охренительного монитора.

– Стоп-стоп-стоп! – Константину приходится стать между Ириной и дизайнером. – Это же прекрасно!

– Чего прекрасного? – решает поучаствовать в беседе и Толик. – Засмеют. В морду тыкать будут…

– Кто? – улыбается Константин.

Толик и Ирина недоуменно переглядываются.

– Вы же и будете, – объясняет Костя. – Никита, сделай еще десяток таких ляпов. По пять на каждую сторону.

Паша, до которого начинает доходить, робко улыбается. Журналисты тоже начинают въезжать, становятся серьезными.

– Ира! – отдает распоряжения Константин. – Накатай гневный пост о том, как русофашисты топорно работают! Толик, а ты про укрофашиков! Никита вам халявный инфоповод подогнал, а ты его – душить!

Ирина фыркает, но садится за рабочее место. Помятую распечатку кладет перед собой для вдохновения. Толик с задумчивым видом доедает йогурт.

– Классно! – тихо говорит Паша.

– Да не очень, – вздыхает Константин. – На одних взаимных ляпах далеко не уедешь…

* * *

Офис Льва, комната для переговоров.

Во главе – сам Лев Петрович. Сбоку от стола друг напротив друга – Стас и Константин. Они демонстративно не смотрят друг на друга, обращаются только ко Льву.

– Интерес падает, – злорадно говорит Стас, подсовывая Льву бумажки с красочными графиками. – А скоро Новый год. Мои аналитики сделали прогноз…

– А чему ты так радуешься, Стасик? – резко спрашивает Лев, даже не глядя на графики. – Мы, между прочим, общее дело делаем!

– Но главный-то – он? – Стас кивает на Костю, даже не пряча пренебрежения. – Его косяки привели к тому…

– …что рейтинг президента упал до шестидесяти двух, – подхватывает Константин. – А начинали мы, кажется, с сорока?

– Костя! – морщится Лев. – Ты-то хоть не выпендривайся! Сам знаешь: важны не абсолютные цифры, а тренд! Что думаешь делать?

– Вброс, – коротко отвечает Костя.

– Неужели?! – голос Стаса полон яда, Стас даже снизошел посмотреть на визави. – Надо же! Какая оригинальная идея! Методичку будете писать или сразу диссертацию?

Константин терпеливо ждет, пока Стас выговорится, и поясняет:

– Вброс не в СМИ, а прямо в их администрацию.

– На каком уровне? – уточняет Лев.

– Совбез.

Язвительная ухмылочка Стаса быстро выцветает.

– А ты сможешь? – Лев в упор смотрит на Костю.

– Лев Петрович, – раздельно говорит Константин, – ты помнишь хоть один случай, когда я обещал, но не смог?

В кабинете повисает тяжелая пауза.

– Ждите новостей завтра к вечеру, – уже нормально произносит Костя.

– Каких именно новостей? – недовольно уточняет Стас.

Теперь очередь Кости усмехаться:

– Не волнуйтесь, не пропустите. Что именно случится, не знаю, но будьте готовы среагировать мгновенно.

* * *

Кабинет Совета безопасности при президенте Украины. Большой помпезный зал с круглым столом. За ним расположились: Константин, подполковник Василий Богданович, усталый генерал, сухой лысоватый мужчина – председатель Совбеза, незаметная личность в штатском и высокий крепкий парень в камуфляже без знаков различия. Разговор идет на русском.

Председатель Совбеза: Я не понимаю. Эти горлопаны как раз собираются разойтись по домам! Это же то, что нам нужно!

Константин: Вам нужно, чтобы они чувствовали себя победителями? Вы в курсе, под какими лозунгами они будут расходиться?

Незаметный человек: «Мы вернемся в 2015-м».

Константин: И они вернутся. Отдохнувшими, набравшимися сил, с тысячами сторонников…

Председатель Совбеза (устало отмахивается): Вот тогда и будем думать.

Константин: Думать нужно было вчера. А сегодня придется действовать!

Парень в камуфляже (мрачно): Давно пора…

Незаметный человек: Вы предлагаете что-то конкретное?

Константин: У меня слишком мало данных. Решайте сами. Но акция устрашения – это то, что нужно напоследок. Помните классику?

Незаметный человек: «Запоминается последняя фраза – это Штирлиц вывел для себя, словно математическое доказательство».

Константин: Вот-вот. И ваша последняя фраза должна быть: «Я в хате голова».

Председатель Совбеза (с сомнением): Может, и так… Но такие вещи нужно согласовать (кивает на потолок).

Константин (поднимается): Дело ваше. Но через три часа Майдан будет пуст. И тогда махать кулаками…

Он не заканчивает, кивает всем собравшимся и уходит.

Незаметный человек (задумчиво): Любопытный тип… Такое чувство, что он прямо душой болеет за общее дело…

Василий Богданович, который весь этот разговор сидел предельно тихо, решает среагировать на иронию незаметного человека.

– Он всегда такой был. А я его уже лет… двадцать знаю.

Незаметный человек продолжает задумчиво рассматривать дверь, за которой скрылся Константин.

Председатель Совбеза с тоской смотрит на часы на стене.

– Не успеем согласовать… А, хрен с ним, давай этим студентишкам вломим напоследок. Чтобы сто раз подумали, как Майдан устраивать!

На лице парня в камуфляже появляется нехорошее выражение, он бодро вскакивает и идет к выходу.

– Вы только там без смертоубийства! – кричит ему вслед Василий Богданович, но парень его, кажется, даже не услышал.

* * *

Отдельная больничная палата. На единственной койке лежит Людмила Николаевна, и выглядит она немного посвежевшей. Напротив – кое-как заправленный топчан, на нем сидит Захар Иванович. Он в застиранном белом халате. На табуретке у изголовья маминой кровати устроился Константин, его халат, накинутый на плечи, сияет белизной. В углу беззвучно работает телевизор – показывают новости. Костя выкладывает из пакета фрукты.

– Прости, мам, что раньше не зашел, аврал на работе! Честно говоря, я к тебе прямо из аэропорта… Не знаю, можно ли тебе…

Константин осторожно выуживает киевский торт в фирменной упаковке с надписями на украинском.

– Какая красота! – радуется Людмила Николаевна. – Я санитарок угощу, они тут такие заботливые!

– Ну, за те деньги, что мы им платим, – бурчит Захар Иванович, – они тебе вообще должны… этсама… ноги мыть и воду пить…

– Не бухти, – беззлобно машет на него рукой Людмила Николаевна, – скажи спасибо, что разрешили тебе в палате ночевать!

– Конечно, разрешили, – продолжает ворчать Захар Иванович, – им же проще, самим дежурить не нужно…

Константин поначалу с улыбкой слушает перебранку родителей, развязывая веревку на коробке с тортом, но вдруг его взгляд падает на экран телевизора. Там – любительская съемка: мелькание каких-то искаженных лиц, кто-то окровавлен, кто-то несет чье-то тело… Константин меняется в лице, шарит взглядом по тумбочке:

– Где пульт?

Находит, хватает, включает громкость.

Голос телеведущей со сдержанной тревогой говорит:

– …жертвы. Эти данные пока не проверены…

* * *

Эта же картинка на экране большого телевизора, который висит в спальне Льва Петровича. Лев прямо в постели смотрит с жадным интересом, как триллер. Или, вернее, как не слишком приличное «хоум видео».

Телеведущая продолжает:

– …но мы будем держать вас в курсе. Ситуация на киевском Майдане неожиданно вышла на новый виток эскалации. К другим новостям…

Лев расслабляется и выключает звук. На экран, где шевелит губами ухоженная ведущая со злым гладким лицом, Лев Петрович больше не смотрит – только в темное окно.

Оказывается, он в постели не один. Рядом с ним свернулась калачиком Рита Наумова. Пока Лев напряженно следил за репортажем, она была бесшумна и неподвижна, а сейчас позволяет себе перевести дух и гладит Льва по руке. Лев отвечает рассеянной улыбкой. Рита целует его, куда смогла дотянуться – в плечо, и выскальзывает из-под одеяла.

Начинает поднимать и надевать предметы туалета, спиной чувствуя взгляд Льва, – в нем нет оценки, только усталая нежность.

– Останься, – говорит Лев.

Рита настороженно смотрит через плечо. Лев улыбается, откидывает одеяло, приглашая Риту вернуться. Она расслабляется и ныряет под одеяло, прижимаясь ко Льву.

– Тролли готовы? – спрашивает он. – Успеют среагировать?

– Уже начали, – отвечает Рита.

– Точно?

Рита берет с прикроватной тумбочки смартфон, «будит» его, делает несколько уверенных движений пальцем – и показывает результат Льву. Тот внимательно читает, время от времени прокручивая экран.

* * *

Палата Людмилы Николаевны. Она лежит в постели, которая поднята под углом, чтобы было удобно смотреть телевизор. Рядом – Захар Иванович и Нина. Все втроем, не отрываясь, глядят на экран.

– …как стало известно, – говорит ведущая, – неустановленные лица, возможно сотрудники «Беркута», открыли огонь по митингующим. Впрочем, по некоторым данным, стрелять начали боевики «Правого сектора». В любом случае, произошедшее – результат антироссийской…

Нина не выдерживает, щелкает пультом. Захар Иванович возмущенно смотрит на нее.

– Людмиле Николаевне покой нужен, – тихо, но твердо говорит Нина и поворачивается к больной. – Как вы, что доктор говорит?

– «Стабильна», говорит, – отвечает за жену Захар Иванович. – Но эти… хохлы, а? В людей стрелять!

– Ну чего ты сразу? – вздыхает Людмила Николаевна. – «Хохлы». Говорят же тебе – «Беркут».

– А что, – взвивается Захар, – «Беркут», этсама, не хохлы? Они все там…

– А чего ты Сонечку не приведешь? – спрашивает Нину Людмила Николаевна. – Как она?

– Приведу как-нибудь, – отвечает Нина. – Да вас скоро уже и выпишут, наверное. Ладно, пора мне.

Нина поднимается и обращается к свекру:

– Кстати, Захар Иванович, не хотите съездить к нам, передохнуть?

– …ванну принять! – поддакивает Людмила Николаевна.

Захар набычивается, но Нина добивает его главным аргументом:

– У нас теперь телевизор есть. Такой же большой!

– Ладно, – соглашается Захар Иванович, – съезжу… раз я тебе тут надоел!

Людмила улыбается, не принимая попрек мужа всерьез.

– Заодно, – говорит Захар Иванович, поднимаясь, – разберемся, «Беркут» это или не «Беркут»!

* * *

«Штаб». Все присутствующие смотрят на монитор, на котором без звука идет видеозапись беспорядков в Киеве. Только Никита в наушниках увлеченно щелкает мышкой.

– Душегубец, – озабоченно спрашивает Ирина, – ты у нас по спецназам спец. А это точно «Беркут» стрелял? Или он не мог?

– Если приказ был, мог, – отвечает Игорь.

Отвечает спокойно, но… как-то излишне спокойно. И не улыбается, что для Игоря непривычно.

– Ладно, – говорит Толик, – главное – результат. Сегодня на Майдан раз в десять больше народу вышло, надо реагировать.

– Тролли уже реагируют! – отмахивается Ирина.

– Троллей надо направлять, – наставительно говорит Толик. – У них словарный запас… полтора слова, капэдэ, как у самовара.

– У самовара, – возражает Паша, – капэдэ очень высокий! Это у паровоза маленький…

– Пашенька, – ласково говорит Ирина, – у тебя нет родственницы по имени Надежда Андреевна?

Входит Константин, осунувшийся, злой.

– Толик, Ира, Паша, – командует он вместо приветствия, – в кабинет. Поговорить надо.

Все названные послушно уходят в отдельную комнату, Костя собирается последовать за ними, но бросает взгляд на лицо Игоря, настораживается:

– Что?

– У меня в «Беркуте» пара хороших ребят служит, – отвечает Игорь. – Очень хороших.

Константин молчит, потом выдавливает из себя:

– Извини… я не ожидал… думал, хоть какие-то остатки мозгов у них там еще есть.

Игорь криво улыбается:

– Да я понимаю, лес рубят…

Костя благодарно кивает, идет в кабинет.

* * *

Константин во главе стола, Паша, Ирина и Толик внимательно его слушают.

– Вводную часть опускаю, – говорит Костя. – Все и так понимают, что происходит. Это новый виток, противостояние усиливается…

– Кость, – непривычно мягко для себя прерывает его Ирина, – ты обещал вводную часть пропустить.

– Да… – Константин трет лоб. – Есть проблема, которую подметил Паша. И у Паши есть конкретные предложения.

Паша удивленно смотрит на шефа.

– У тебя же есть предложения? – в голосе Кости прорывается раздражение.

– Да, есть, но я хотел сначала с вами…

Константин обрывает его резким жестом. Паша откашливается и говорит:

– У вас, Анатолий и Ирина, слишком выраженный авторский стиль…

– Ага! – Ира возвращается к своему обычному ехидному тону. – Особенно у некоторых: «Совпадение? Не думаю!»…

Но Паша уже попривык к пикировке коллег, он продолжает как ни в чем не бывало:

– …и на это может обратить внимание… кто-то, кому не стоит обращать внимание. Поэтому у меня есть предложение…

Паша снова откашливается. Кажется, его самого смущает его предложение.

– Давайте я буду за вами стиль чистить. У меня своего «почерка» нет…

Константин вздрагивает. У Толика отваливается челюсть. Ирина радостно восклицает:

– Рехнулся все-таки!

– Паша, – сочувственно говорит Константин, – ты же понимаешь масштаб катастрофы?..

– И потом, – встревает Толик, – если отсутствие стиля – это тоже стиль…

Паша, который пережил первый шок собственной смелости, машет руками:

– Я все продумал! У вас у каждого по пять псевдонимов! Значит, нужно десять стилевых шаблонов: со своими наборами штампов, словечек, длиной предложений…

Константин слушает Пашу, подперев голову рукой.

– Гвозди бы делать! – восхищенно вздыхает Ирина и щедро целует Пашу в губы.

Тот мучительно краснеет и севшим голосом просит:

– Давайте хотя бы попробуем…

* * *

Квартира Кости и Нины, спальня. Соня во все глаза смотрит, как Людмила Николаевна (еще не очень здоровая, но уже гораздо крепче, чем в больнице), полулежа на кровати, плетет из зеленых, синих, голубых, розовых резиночек – тех самых, что привезла из Европы Оля, – браслет.

– Ну вот, – удовлетворенно говорит бабушка, вручая украшение внучке.

– Ого! – искренне радуется Соня. – А сделай еще такую же для мамы!

Бабушка Люда явно устала, она бы лучше отдохнула.

– А давай ты эту маме подаришь, – предлагает она.

– Ты что?! – возражает Соня. – Это же папе же! Она синяя! А маме надо для девочки, розовую…

Людмила Николаевна, вздыхая, берется за плетение. Входит Нина в домашнем халате.

– Сонь, дай бабушке поспать немного!

– Мне скучно будет! – надувает губы девочка.

– Я с тобой поиграю, – предлагает Нина.

– Ты не умеешь! – отрезает Соня. – Со мной только папа умеет.

– А я? – удивляется Людмила Николаевна. – Мы с тобой что сейчас, не играли?

– Мы плели! – удивляется взрослой глупости Соня.

– А с дедушкой? – не сдается бабушка.

– А дедушка Лимпиаду в Сочи смотрит! – девочка окончательно расстраивается.

Нина сдается:

– Ладно, иди полчасика мультики на ноутбуке посмотри.

– Ура! – у Сони мгновенно улучшается настроение, и она пулей вылетает из комнаты.

– Полчасика, не больше! – напоминает ей в спину мама.

Баба Люда тем временем неторопливо плетет розовый браслет. Нина садится рядом, вертит в руках браслет, сплетенный для Кости.

– Он в Киеве сейчас или в Москве? – спрашивает Людмила.

– В Москве… У Оли на новоселье.

– А, точно! – кивает свекровь. – Завтра дома ночевать будет?

– Вроде обещал, что дома… но вы же знаете…

Нина косится на руки Людмилы, откладывает браслет, сама начинает плести, но получается у нее не так ловко, как у свекрови.

– Когда эта работа уже закончится? – безнадежно спрашивает Нина непонятно у кого. – Третий месяц уже…

– Он же мужчина! – утешает ее Людмила Николаевна. – Он деньги зарабатывает. Вон какую машину тебе купил. И вообще…

– Да-да, конечно, – грустно соглашается Нина.

Какое-то время они плетут молча, а потом Людмила Николаевна запевает:

– Купалінка, купалінка, цёмная ночка…

Нина подхватывает:

– Цёмная ночка, а дзе ж твая дочка?

Так они и плетут вдвоем, протяжно напевая:

– Вяночкi звiвае, слёзкi пралiвае…

* * *

– Вяночкi звiвае, слёзкi пралiвае… – поют на три голоса Костя, Миша и Оля. Они печальны и задумчивы.

Скромное застолье на троих в квартире Миши. Впрочем, у кухни временно нежилой вид: убраны все фотографии, телевизор, часть кухонной техники, даже занавески сняты с окон.

– Так, – неожиданно хлопает по столу ладонью Оля, – хватит завывать! В конце концов, у меня не поминки, а новоселье! Предлагаю тост за самого щедрого брата в мире!

Оля хватается за бокал, но понимает, что он пуст. Как и бутылка на столе.

– Заказать? – спрашивает Миша.

– Да не надо! Кстати, брат, с тебя же еще новоселье в Испании! Позовешь?

– Конечно, – кивает Миша. – Ремонт кое-какой доделаю только… Кстати, ты бы тоже ко мне перебиралась. За эту квартиру ты в Каталонии очень неплохой домик можешь купить.

– Нет, – твердо говорит Оля, – детей нужно рожать в родной стране!

Константин, который с момента окончания пения сидел, погруженный в себя, вздрагивает, испуганно смотрит на Олю.

– О! – смеется она. – Папочка вернулся к нам! Не волнуйся, о детях я пока вообще… теоретически!

– Да пора бы уже, – Константин старается скрыть явное облегчение. – А есть кто уже не примете?

– Кто? – то ли не понимает, то ли придуривается Оля.

– Будущий папа будущих детей, – подхватывает игру Костя.

– Да найду кого-нибудь, – отмахивается Оля, – мне ж с ним не жить!

Константин укоризненно качает головой.

– План такой, – говорит Оля, – быстренько заработать денег года на три спокойной жизни, родить детенка, а потом можно и про мужа подумать.

– Плохо я тебя воспитывал, – иронично вздыхает Костя.

– А ты меня и не воспитывал! – смеется Оля. – Ты вон Мишку воспитывал, а меня – мама!..

Стоит Оле упомянуть маму, как за столом повисает напряженная тишина. Разряжает ее сама Оля.

– Хорошее у тебя вино, брат! – говорит она. – Только очень мочегонное! Я сейчас!

Оля выходит, хлопает дверь туалета.

– Пап, – спрашивает Миша, – с Украиной… это надолго еще?

Константин настороженно смотрит на сына:

– А почему ты у меня?..

Михаил раздраженно хмурится:

– Отец, ты меня сам системному анализу учил! Два плюс два я сложить могу: на тебя наехали – ты начал что-то делать – пошла вся эта бодяга с Украиной. Совпадение? Не думаю!

Последние слова Миша произносит с откровенной издевкой.

– Системный анализ, – отвечает отец с расстановкой, – показывает, что конфликт выдыхается. Сейчас внимание общества отвлечено на Олимпиаду, очень удачный момент, чтобы «бодягу» свернуть по-тихому.

– Так может, мне не уезжать? – спрашивает Миша. – Там все заново придется раскручивать, да и активы тут остаются…

Константин медлит с ответом. Миша ждет.

Возвращается довольная Оля с рюкзаком в руках:

– Господа родственнички, их бин тормоз! Вот что я купила в дьюти-фри и тут же забыла!

Оля достает из рюкзака и водружает на стол бутыль коньяка.

– Сестра, – говорит Миша без осуждения, – ду бин алкач!

– Сам ты «дубин»! – отзывается Оля, открывая бутылку. – «Ду бист» надо говорить! Пап, попробуешь?

Костя, улыбаясь, качает головой, прикрывая рукой бокал.

* * *

Ресторанчик, оформленный в украинском стиле, отдельный кабинет. За столом сидит, попивая чай, Константин. Открывается дверь, входит Василий Богданович. В руках он держит чемоданчик.

– Извини, опять срочное совещание устроили, – он вручает чемоданчик Косте и улыбается. – Пересчитывать будете?

Видно, что это у них дежурная шутка, Константин мимолетно улыбается в ответ и прячет чемоданчик под стол. Раздается осторожный стук в дверь.

– Да! – откликается подполковник.

Дверь бесшумно открывается, появляется официант с подносом: графинчик с водкой, квашеная капуста, мясная нарезка, две рюмки. Официант выставляет все это на столик.

– Вторую рюмку убери, – ворчит Василий Богданович, – мог бы уже выучить…

Официант забирает рюмку, выходит. Подполковник наливает себе полную рюмку, залпом опрокидывает ее в себя, зажмуривается, выдерживает паузу и после этого начинает быстро и вкусно закусывать.

– Все хотел тебя спросить, – говорит он, – как ты с таможней договариваешься? Каждый раз чемодан кэша.

– А меня не проверяют, – отвечает Костя, – я обаятельный. Кстати, раз уж ты завел разговор. Может, и правда, открыть счет где-нибудь в Латвии, вы будете туда деньги переводить?

Подполковник машет рукой, перебивая Костю, и наливает себе еще.

– Не должен был я тебе этого говорить пока, – Василий Богданович опрокидывает и вторую, на сей раз не закусывая, – но, скорее всего, это была ваша последняя зарплата.

– Сворачиваемся, – полуспрашивает, полуутверждает Константин.

– Да, – кивает подполковник, – накушались все этой информационной войны. Сейчас курс на успокоение народа.

– Ну и слава богу, – с искренним удовлетворением говорит Костя.

– Не говори. Перестарались, – теперь Василий Богданович ест спокойно, с расстановкой. – Чуть вообще ситуация под откос не пошла. На днях соглашение подпишут: реформа конституции, правительство новое, а главное – осенью досрочные выборы.

Константин кивает и не удерживается, ворует кусок сала с тарелки с мясной нарезки.

– Да угощайся! – Василий Богданович подвигает тарелку поближе к Косте. – Может, все-таки вторую рюмку?

Константин мотает головой, медленно разжевывая сало.

– Вот по салу вашему скучать буду…

Подполковник прячет лукавую улыбку, но Костя замечает и напрягается:

– Что?

– Да не по салу ты будешь скучать… Сало и у вас нормальное… – он подается к собеседнику и говорит доверительно: – Ты по работе этой скучать будешь. Вон как ты… взбодрился за эти пару месяцев.

Константин не отвечает, но задумывается.

– Так что ты мне еще спасибо скажешь, – смеется Василий Богданович, – что привлек.

– Ага, – сухо отвечает Костя, – особенно когда ты мою дочь в кутузку упек.

– Да я-то… – пытается делано удивиться подполковник, но натыкается на взгляд Кости и перестает прикидываться. – Ну ты же понимаешь, что с ней в любом случае ничего не случилось бы!

– У тебя самого дети есть? – Костя не сводит холодного взгляда с собеседника.

Тому становится не по себе, он наливает третью рюмку и старается ответить небрежно:

– А кто же его знает!

– Тогда закрыли эту тему.

Костя допивает чай, встает.

– Но кончилось-то все хорошо, – жалобно говорит Василий Богданович.

– Люди погибли…

Константин, не прощаясь, выходит, унося с собой чемоданчик. Подполковник с рюмкой в руке смотрит ему вслед, вздыхает, осеняет себя крестным знамением и, наконец, выпивает.

* * *

Поздний вечер, скорее даже ночь. Квартира Льва. Лев в халате, с мокрой головой – видно, только что из душа – входит в комнату. За ним, встревоженная, идет Рита. Свой смартфон она сжимает двумя руками, как самурайский меч.

И тараторит, что выдает крайнюю степень нервозности.

– Прости, – говорит она, – я помню, что сегодня не четверг, но… я даже позвонить боялась!.. У меня есть друг в ФСБ…

Лев смотрит на нее со снисходительной улыбкой. Рита понимает, что несет бессвязную чушь, поэтому останавливается, делает несколько глубоких вдохов-выдохов, затем разблокирует экран смартфона и показывает Льву:

– Вот!

На экране: Константин, выходящий из двери киевского ресторанчика с чемоданчиком в руках.

Движение пальца Риты – и появляется фото Василия Богдановича, выходящего из того же ресторана.

– Разница в снимках, – Рита никак не может справиться с волнением, – полчаса! И заходили они в таком же порядке! А это – подполковник СБУ Нарчук!

Лев вздыхает, идет к стенному сейфу, набирает код на замке.

– Мой друг, – горячится Рита, – говорил, что там и другие фото есть! Рабцевич с Нарчуком за одним столом! И еще…

Лев достает из сейфа пачку фотографий, кладет на стол. Рита ошеломленно замолкает. Среди этих фото есть и те, что показывала она (только гораздо лучшего качества), и фото Кости с подполковником за столиком кафе, и фото, где они прогуливаются по парку.

– Вы знали? – выдыхает Рита, и в голосе ее звучит надежда. – Это вы все и организовали, да?

– ФСБ так и думает, – усмехается Лев. – Но на самом деле это Костя сам.

– Но это значит, – морщит лоб Рита, – что он ведет двойную игру?

– И отлично ведет, согласись! – Лев собирает фотографии, укладывает их в сейф.

– Да уж, – теперь Рита говорит язвительно, – я-то думаю, как эти укропы так быстро реагируют на все наши ходы!

– «Укропы»? – удивляется Лев.

– Украинская сторона! И ваш Костенька играет за них! А вы радуетесь!

– Конечно! Ведь игра в результате какая красивая получилась!

Рита не дает себя сбить с толку:

– При чем тут красота?! Рабцевич враг! Он нам вредит!

– У тебя есть примеры? – Лев усаживается в кресле, Рите сесть не предлагает, и теперь она перед ним, как школьница перед директором.

Видимо, Рита чувствует это и потому снова начинает тараторить:

– Примеры? Десятки! А матерные песенки про Путина? А публичное сжигание флага? А призывы «вешать москалей»?

– Ну, песенки, – морщится Лев, – это точно не Костя. Не его уровень. А остальное… Так это же прекрасно! Они сжигают флаг, «вешают» москалей, стреляют в воздух – мы это показываем, и что? И российский народ сплачивается вокруг президента перед лицом опасного врага. Рейтинг растет. Мы в шоколаде!

– Но они же… – Рита пытается найти брешь в логике, – они теперь нас ненавидят! Благодаря вашему Косте!

– И мы их, – соглашается Лев. – Благодаря моему Косте. Чем больше ненависти, тем выше рейтинг. Это же просто, Рита!

Рита морщится в попытках подобрать какой-то аргумент, но не может. Лев осторожно сажает ее на колени, обнимает:

– Риточка, Костя – гениальный игрок. Когда он играет – все забывают о любых проблемах: о коррупции, о воровстве, о низких зарплатах, о плохих законах. Обо всем забывают – и сбегаются смотреть на игру!

Голос Льва становится проникновеннее, он гладит Риту все нежнее.

– А то, что он играет еще на кого-то, – да и плевать! Наоборот, это отличное решение! Когда воюешь сам с собой, всегда знаешь наперед ходы противника…

Лев одну за другой расстегивает пуговицы на рубашке Риты. Рита понемногу расслабляется.

– …и значит, игра будет выглядеть еще эффектнее!

– Но если правда всплывет… – из последних сил пытается спорить Рита, но Лев ее перебивает:

– Для нас с тобой есть только одна правда: рейтинг президента. Если он будет выше восьмидесяти, нам простят все. Победителей не судят… И вообще, кто сказал, что сегодня не четверг?

Лев требовательно целует Риту, она отвечает на поцелуй, обнимая его всем телом.

* * *

Совещание в кабинете Льва: сам Лев, Костя, Рита и Стас. Рита сидит, погруженная в изучение содержимого ноутбука.

– Ситуация стабилизируется, – говорит Константин. – По инсайдерской информации…

Рита бросает на Костю мимолетный взгляд, но тут же возвращается к ноутбуку.

– …украинские власти хотят бросить кость. Реформа конституции, досрочные выборы… ну и так, по мелочи. Нам осталось только донести до массового сознания идею, что замирение в Киеве – наша заслуга.

Стас демонстративно фыркает. Лев морщится. Константин продолжает, игнорируя фырканье Стаса.

– Таким образом, поставленная задача достигнута, все возможные выгоды из ситуации получены, рейтинг стабильно высокий, можно сворачиваться.

– Это сейчас он высокий! – Стас явно нарывается на скандал. – А что будет через полгода?

Константин не реагирует.

– Ну, полгода рейтинг точно продержится, – говорит Лев. – А если заметим негативный тренд… Тогда и будем думать.

– Думать нужно сегодня! – Стас настроен решительно. – И я знаю, о чем! Нужна…

Далее он говорит с расстановкой, выделяя каждое слово.

– …Маленькая. Победоносная. Война.

Константин закатывает глаза.

– Все эти ваши «убедим дураков, что мы молодцы», – Стас говорит все более сердито, – все это фигня! Нужно реальное свершение.

– Ну так Олимпиада… – начинает Рита, но Стас ее перебивает:

– Олимпиада каждые два года! То зимняя, то летняя! Нужна Маленькая Победоносная Война!

– С кем? – вздыхает Лев.

– Да с той же Украиной! Они сейчас слабые.

Все смотрят на Стаса с опаской.

* * *

Лев и Костя идут по коридору.

– Этот ваш Стасик, – говорит Костя, – он псих?

– Карьерист. Что в наших условиях синонимы.

– А война… Это он серьезно про войну?

– Еще как, – вздыхает Лев. – И в Генштабе есть люди, у которых давно руки чешутся.

Какое-то время они идут молча.

– Крым, – вдруг говорит Костя.

– Думаешь?

– Да, там давно идет бурление. Если подгадать момент, можно взять его без единого выстрела.

Лев с сомнением качает головой. Костя останавливает его, дернув за рукав.

– Дай мне подготовить эту операцию, – просит он. – Обещаю, ни одного трупа не будет. Если войну устроят Стасик с друзьями, это будет не маленькая победоносная, а большая кровавая. И очень долгая.

Лев задумчиво смотрит на Костю.

* * *

Костя и Нина лежат, крепко обнявшись.

– Значит, – шепчет Нина, – скоро работа закончится?

– Последний аккорд остался! – тоже шепотом отвечает Константин. – И тогда всё: назад к своим балбесам на журфак…

Нина улыбается, гладит мужа по плечу.

– Скорей бы! – говорит Костя. – А то дома почти не бываю…

– Кость… – перебивает его жена, вдруг становясь серьезной, – а может, тебе так и работать?

– Ты что?! – притворно строго говорит Константин. – Тебе понравилось без мужа жить?! Любовника завела?

Нина быстро улыбается и возвращается к серьезному тону:

– Нет, правда… Ты, конечно, устаешь сильно. И мы с Соней по тебе скучаем, но…

– Вот про «скучаем», – игриво отвечает Константин, – хотелось бы поподробнее.

Он с тихим смехом начинает под одеялом ласкать жену, она тянется к нему, целует… И вдруг они замирают – открывается дверь спальни.

– Я хочу с вами спать! – раздается в темноте голос дочери.

– Тебе же с бабушкой нравится! – пытается спасти ситуацию Нина.

Но Соня уже направляется к супружескому ложу.

– Бабушку я и днем увижу, – бурчит девочка, – а папа только ночью бывает.

Она забирается между родителями, раздвигая их, и требует:

– И сказку!

Папа вздыхает и начинает:

– В одной далекой-далекой стране жила прекрасная принцесса. И была у нее замечательная алая роза…

Нина останавливает мужа жестом, несколько секунд они прислушиваются – Соня уже блаженно сопит.

– Ну ничего, – шепчет Костя, – скоро у нас с тобой будет куча времени! Я до осени на журфак не собираюсь возвращаться.

– Костя, – жалобно отвечает Нина, – правда! Ты как будто ожил… Как будто…

– Наркоман, получивший дозу, – отвечает Константин несколько громче, чем стоило, потому что Соня начинает ворочаться и сквозь сон спрашивает:

– А кто такой наркоман?

– Никто, – успокаивает ее мама, – приснилось. Спи, все хорошо, папа тут.

Соня раскидывает руки, чтобы контролировать и маму, и папу, и счастливо вздыхает. Нина на пределе слышимости мычит колыбельную без слов. Костя смотрит в потолок.

Луна выглядывает из-за туч и через окно освещает его лицо – усталое, с заострившимися чертами. Глаза неестественно блестят. Константин действительно похож на наркомана под кайфом.

* * *

На заднем сиденье машины с тонированными стеклами – люди, которых меньше всего ожидаешь увидеть рядом: Стас из команды Льва и неприметный человечек, который присутствовал на совещании Совета безопасности при президенте Украины. Человечек листает бумаги в пухлой папке, Стас разглядывает пейзаж в окне. Впрочем, по пейзажу трудно определить, даже в какой стране они находятся. Машина стоит на опушке заснеженного леса.

– Всё понятно, – говорит человечек, аккуратно завязывая папку.

– Всё-всё? – весело спрашивает Стас.

– Некоторые детали неясны. Например, как вы добыли все эти сведения?

– Ну, – усмехается Стас, – у вас такая чудовищная коррупция, какой у нас с девяностых не было. Говорят.

– Ладно, – морщится человечек, – и сколько вы за нее хотите?

– Нисколько, – пожимает плечами Стас.

– Сформулирую вопрос по-другому, – собеседник Стаса все так же спокоен, – что я должен сделать, чтобы получить оригиналы этих документов?

– Чуть-чуть повлиять на ситуацию, – еще шире улыбается Стас. – И да, вот вам небольшой подарок.

Стас протягивает собеседнику фотографию: Костя и Василий Богданович о чем-то беседуют в кафе.

– Вот этого вы знаете, – говорит Стас, – а вот этот – наш сотрудник.

Человечек вопросительно смотрит на Стаса.

– Ну, – признается тот, – не люблю я его. Мешает он мне…

* * *

Костя в штабе. На самом большом телевизоре, который сейчас используется как монитор, – карта Крыма. Все рассматривают ее, как шедевр живописи, пристально и придирчиво. Только Игорь на своем рабочем месте следит за несколькими компьютерами сразу.

– Ну… – нарушает молчание Ирина, – и сколько на все про все времени?

– Месяц на раскачку ситуации, – отвечает Костя, – и потом изящный эндшпиль за два дня.

– Зарплата та же? – с тоской спрашивает Никита.

– По танчикам своим соскучился? – хлопает его по плечу Толик. – Спокойно! Тут тебе реальные танчики будут!

– Никаких танчиков! – жестко говорит Константин. – И самолетиков с корабликами! Никакого вооруженного вмешательства!

– Ох… – вздыхает Ира, – легко сказать… Думаешь, укропы так запросто сдадут целый полуостров?

– Кстати! – приходит в себя Паша, который до того находился в некоем подобии транса. – «Укропы» – яркое слово, но к нему нужно контрслово…

– Вот и придумай! – обрывает его Костя и говорит медленно, значительно, обращаясь к остальным: – Надо сделать так, чтобы у Украины не оставалось другого выхода, чтобы весь мир понимал: если они не хотят второй Сребреницы, нужно позволить России вернуть Крым себе.

Толик вздыхает. Ира грызет ноготь. Никита с надеждой смотрит на журналистов. Только Паша подсаживается к одному из компьютеров и начинает что-то деловито искать в интернете.

– Ну что, – без энтузиазма предлагает Ирина, – с языка начнем? Или с татар?

Неожиданно подает голос Игорь:

– Извините. Вы должны это видеть.

Он щелкает мышкой, и на большом телевизоре вместо карты Крыма возникает киевский Крещатик, площадка возле Рады. На ее фоне – взволнованная молодая корреспондентка, которая тараторит:

– …подтвердить или опровергнуть, но президент Украины действительно не появлялся на людях со вчерашнего вечера.

Костя срывается с места, бежит к выходу, на бегу доставая из кармана желтый мобильник.

– По данным наших информаторов, – продолжает корреспондентка, – президент то ли уже покинул страну, то ли движется в сторону государственной границы! Майдан, который почти пустовал уже несколько недель, снова начал заполняться людьми! Правительства национального спасения возникают одно за другим…

Константин возвращается так же стремительно, как убегал, – злой, решительный и целеустремленный, как ПТУРС. Он машет Игорю, и тот вырубает звук.

– Форс-мажор! – отрывисто сообщает Костя. – Времени нет! Никакой раскачки! Работаем с колес! Быстро! Быстро!

Это так не похоже на обычного шефа, что все действительно быстро, даже суетливо, рассаживаются по рабочим местам и принимаются работать.

Костя расхаживает между своими подчиненными и почти рычит:

– Короткие вбросы! Со стороны укропов – паника, обреченность! Со стороны России…

И тут Паша отрывается от своего монитора и перебивает:

– Ватники!

– Чего?! – Костя с трудом сдерживается, чтобы не дать Паше затрещину.

– Ватники! – поясняет Паша. – Россия – ватники! Я запустил «Словоеда», и ватники…

– Да хоть курятники! – рявкает Костя, и Паша от испуга замирает с раскрытым ртом.

– Ватники орут про ущемление прав всех подряд! – продолжает Костя. – Новостей много, все разные, все друг другу противоречат! Мне нужен шок! Кататония! Пусть никто ничего не понимает!

Он замолкает, несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, после чего говорит спокойно:

– Если там хоть один труп будет… хоть один выстрел… Я вас сам всех перестреляю. Лично.

В полнейшей тишине Константин идет к выходу.

* * *

Захар Иванович и Людмила Николаевна сидят у телевизора, по которому идут новости. Захар Иванович – с жадным любопытством, Людмила Николаевна, на коленях у которой скучает Соня, – с тревогой.

– …ситуация вокруг Крыма остается неопределенной, – говорит диктор. – К другим новостям…

Захар Иванович выключает телевизор и торжествующе говорит жене:

– Всё! Спеклись твои укропы! Президента прос… – косится на Соню, – потеряли, теперь и Крым туда же!

– Только бы войны не было, – отвечает Людмила Николаевна.

– Да хоть бы и была! – заводится Захар Иванович, но тут Соня спрыгивает с бабушкиных коленей и дергает его за рукав.

– Дед! Ты обещал научить меня леденцы делать!

– Ага, – рассеянно отвечает дед, но продолжает, обращаясь к жене: – Россия ваших раскатает, как… этсама…

– Деда! – Соня прижимается к дедушкиной руке щекой и строит уморительную гримасу. – Ты у меня самый умный! Самый-самый! Сделай мне леденец.

– Да лучше я тебе в магазине куплю! – улыбается внучке баба Люда, но Захар Иванович тут же взвивается:

– Да там сплошная химия! И гэмэо! Пошли, Сонька, сейчас мы с тобой такие леденцы забабахаем…

Соня утаскивает деда из комнаты, Людмила Николаевна смотрит им вслед с улыбкой, но когда остается одна, перестает улыбаться, трет грудь, достает из кармана баночку с пилюлями. Она успевает проглотить одну и запить водой, когда раздается звук открываемой двери.

– Ниночка! – громко зовет Людмила Николаевна. – Ты так быстро?

Однако в комнату входит Константин. Усталый, небритый, с мешками под глазами. Он в верхней одежде и обуви доходит до кресла и почти падает в него.

– Костенька, – пугается Людмила Николаевна, – что случилось?

Костя старается улыбнуться, но выходит довольно криво. Входит Захар Иванович:

– Мать, где у них там сахар? О! – замечает он сына. – Кость! Вот ты скажи: Россия войну против хохлов за сколько дней выиграет?!

– Не будет никакой войны, – хрипло отвечает Константин. – Никакой войны…

В комнату врывается Соня:

– Папа! Ура! А дедушка меня леденцы варить научит! А где ты был? А мама сказала, что ты только в понедельник будешь! А сейчас понедельник?

Костя счастливо улыбается, обнимая дочь.

* * *

Кабинет Совета безопасности при президенте Украины полон людей. Из прежнего состава – только Василий Богданович где-то на задворках и маленький неприметный человек, который держится чуть в стороне, но скорее по профессиональной привычке. Все остальные – новые лица. Верховодит худой лысоватый мужчина с нервным лицом.

Вся беседа происходит на украинском.

– …привлечь мировое сообщество! – вещает лидер. – Армия НАТО – единственное, чего боится Путин! Мы подготовили обращение к главам государств и правительств, в ближайшее время опубликуем его. Но нужны и решительные действия в армии. Господин генерал!

Он требовательно смотрит на человека в камуфляже без знаков различия. Тот не сразу понимает, что обращаются к нему.

– Да погодите вы! – военный поднимает брови домиком и становится похожим на обиженного ребенка. – Я про назначение только по дороге сюда узнал… Надо осмотреться, разобраться…

– Некогда! – нервный взмахивает рукой. – Мы должны дать решительный отпор и выбить этих фашистов из Крыма.

Новоиспеченный генерал умоляюще смотрит на неприметного человечка.

– Давайте не пороть горячку, – тихо говорит тот. – В сложившихся условиях это может сыграть против нас. Окажемся в роли агрессоров…

Нервный открывает рот, чтобы возразить, но неприметный коротко смотрит на него – и рот поспешно захлопывается.

– Сегодня у нас другая война, – продолжает человечек. – Слышали такое слово – «гибридная»? Нам нужно организовать серьезное информационное противодействие…

– Надо ударить по ним всей своей мощью… – все-таки говорит нервный, и тут неприметный неожиданно рявкает:

– Чем ударить? Какой мощью? Армия деморализована! Им сначала мозги надо на место поставить, а уж потом… А то они вам навоюют!

Человечек, который как будто стал выше ростом, обводит совещание строгим взглядом. Выжидает паузу.

– К счастью, – произносит он своим обычным тихим голосом, – у нас есть специалисты по информационной войне. И им не нужно осматриваться и разбираться. Да, Василий Богданович?

Неприметный оборачивается к Василию Богдановичу. Тот откликается самой душевной из своих улыбок.

* * *

Совещание в кабинете Льва. За столом друг напротив друга невозмутимая Рита и Стас, который всячески напускает на себя безразличный вид. Входит Лев, занимает свое место.

– Начнем, – командует он, перехватывает удивленный взгляд Риты и спрашивает: – Что?

– А Константин?..

– Костю я отправил отсыпаться. Он и так с ног валится. Не мальчик уже – трое суток на одном кофе. В общем, поздравляю. Крым наш. Без войны, без единого выстрела…

Стас хмыкает.

– А тебе что не нравится? – в голосе Льва прорывается раздражение, похоже, он тоже не слишком высыпался в последние дни.

– Да вы говорите, как ваш любимый Костик! – с вызовом отвечает Стас.

Лев наливается гневом, буравит Стаса взглядом, но тот отвечает нахальной улыбкой. Рита жадно наблюдает за этим поединком, боится пропустить малейшую деталь. Наконец Лев отводит глаза и продолжает как ни в чем не бывало:

– Осталось написать отчеты и закрыть бюджет. Учитывая, что в последние недели все работали без продыху, отпускаю вас в отгулы. Оплачиваемые. До первого. Первого в девять – летучка, постановка новой задачи. У меня все.

Стас легко поднимается и идет к двери. Рита идет за ним, лицо у нее такое, как будто она решает сложную математическую задачу. Когда Стас скрывается в коридоре, Лев окликает Риту:

– Сегодня четверг. Помнишь?

– Прости, – улыбается Рита, – сегодня никак. Я тоже что-то умоталась.

Лев кивает, но, когда за Ритой закрывается дверь, опускает плечи и крепко задумывается. Потом берет мобильник и нажимает кнопку быстрого набора.

– Костя? Я, кажется, всё.

И кладет трубку. У него лицо очень уставшего человека. И очень пожилого.

Затем трет лицо ладонями, встает, достает из шкафа первую папку и начинает скармливать ее содержимое шредеру.

* * *

Костя на улице у входа в свой штаб. В одной руке у него небольшой чемоданчик, в другой – красный мобильник, на который Константин смотрит в глубокой задумчивости. Приходит в себя, выключает телефон, вытаскивает из него батарею, прячет все в карман, открывает дверь в стене и скрывается в проеме.

* * *

«Штаб». Все компьютеры выключены, некоторые уже отсоединены от сети. Большие телевизоры висят с погасшими экранами. Только компьютеры Игоря, судя по тихому шуму вентиляторов, еще работают. Костя сидит в углу, сосредоточенно о чем-то думает.

На одном из столов – раскрытый чемоданчик, который нес Константин. Чемодан пуст. Ирина, Никита, Толик деловито укладывают в сумки пачки российских рублей. Игорь наблюдает, как в микроволновке плавится красный телефон. Паша растерянно смотрит на пачки купюр, которые держит в руках.

– Что ж ты, студент, – с упреком говорит Ирина, – без рюкзака пришел? Тебе же сказали: премию будут давать!

– Но я не думал… что столько…

– Лишнее можешь мне отдать! – подмигивает Никита.

– Ага, – фыркает Ирина, – счас! Эй, вурдалак! У тебя лишнего мешка для трупов не найдется?

Игорь открывает тумбочку, выуживает из нее небольшой полиэтиленовый пакет, отдает Паше. Тот торопливо упаковывает деньги в пакет.

– Ну что, шеф? – окликает Костю Ирина. – Напоследок, как обычно, групповуха?

Паша, на которого рассчитана провокация, только криво усмехается. Все смотрят на Костю, тот не шевелится. Неожиданно мобильник в микроволновке взрывается. Константин вздрагивает, приходя в себя.

– Всё? – уточняет Толик. – Можем расходиться?

– Вообще-то, – отвечает Костя, – должна быть еще одна премия… Секунду…

Он идет к выходу, по пути доставая из кармана желтый телефон.

– Еще? – ахает Паша. – Куда ж я их… В банк, наверное, надо положить?

– Только не в наш! – советует Толик. – Через пять минут набегут налоговики, начнут задавать вопросы. В российский неси, они нашим инфу пока не сливают.

– Так там же белорусам счета не открывают, – удивляется Никита.

– Сбербанк всем открывает, – отмахивается Толик. – Но лучше в Москве…

Паша доверчиво слушает Толика.

* * *

Костя на улице, приложив к уху желтый телефон, слушает гудки.

* * *

Кабинет Василия Богдановича, в нем все перевернуто вверх дном. Неприметный человек копается в куче вещей, из которой раздается звонок телефона. Находит мобильник, нажимает кнопку ответа, подносит к уху, молчит.

* * *

Костя молча слушает мобильник.

* * *

Неприметный человек тоже молча слушает мобильник.

* * *

Костя отключает телефон, возвращается в «штаб».

* * *

Там шумит спор.

– Да ерунда все эти банки! – говорит Никита. – Надо просто квартиру в России купить!

– Ага, – иронично хмыкает Ирина, – в Москве…

– В Смоленске, – парирует Никита. – И ипэ открыть…

Входит Костя, он еще более сосредоточен. Все это замечают и с тревогой наблюдают, как Константин отдает желтый телефон Игорю, тот сует его в микроволновку, к останкам красного телефона, закрывает и включает ее.

– Второй половины не будет, – говорит Костя. – И вообще… Повторяю еще раз: никому о нашей работе ни слова. Даже родным и близким. Особенно родным и близким. Возможно, меня будут искать. И проверять все мои связи. Так что мой вам совет – разъехаться подальше. Лучше за границу…

– Точно! – улыбается Паша. – Я давно мечтал в…

– Рот закрой! – рявкает Константин так, что Паша слегка приседает, да и остальные вжимают голову в плечи.

Костя добавляет спокойнее:

– Никому из нас не рассказывай о своих планах. Даже не намекай. Сейчас выходите отсюда с максимальной скоростью и больше никогда не возвращаетесь. Стоп!..

Он поворачивается к Игорю:

– На улице?

Игорь подсаживается к компьютерам, нажимает клавиши, щелкает мышкой, внимательно смотрит в мониторы. Все напряженно ждут. Игорь кивает.

– Всё, – говорит Костя. – Идите. С интервалом в минуту. Паша первый.

Паша растерянно смотрит на Костю, потом на Ирину (она ему подмигивает) и идет к выходу. Тяжелое молчание.

* * *

Большой «президентский» номер в гостинице. Рита в чем мать родила лежит поверх одеяла на широченной кровати. В руках у нее бокал мартини, в котором плавает пара маслин, она с улыбкой следит за Стасом, который, накинув халат на голое тело, расхаживает по номеру.

– …Понимаешь, – горячо объясняет он, – дело даже не в рейтинге! Теперь президент у нас вообще неприкасаемый! Ему все простят! Инфляцию, коррупцию, да хоть дефолт! Он же собиратель земли Русской! Иван Грозный, Петр Первый и товарищ Сталин в одном флаконе! И все это я сделал! Я! А этот старый пердун нос воротит! Костика своего в пример ставит!

Он останавливается напротив Риты.

– Согласна? Веришь мне?

– Ну… Я же тут, у тебя, – улыбается она в ответ.

Стас недоверчиво щурится. Рита вылавливает одну из маслин и начинает облизывать ее кончиком языка, не сводя глаз со Стаса. Стас непроизвольно сглатывает и торопливо сбрасывает халат.

– Но этого мало! – бормочет он, покрывая плечи Риты поцелуями. – Нужно еще и Донбасс!.. Там давно уже…

– Да, – шепчет Рита, прикрыв глаза, – да…

* * *

Квартира Кости, гостиная. Захар Иванович и Людмила Николаевна у телевизора. Людмила Николаевна вяжет, Захар Иванович увлеченно смотрит. На экране стрельба, перемещаются вооруженные люди, слышен закадровый голос:

– …Луганска и Донецка отказались подчиняться вновь избранному президенту Украины. В ответ Киев начал карательную операцию, которая уже привела к жертвам.

– Ха! – радуется Захар Иванович. – Посыпались укропы! А я что говорил? Россия сейчас от них… этсама… камня на камне не оставит!

Людмила Николаевна с осуждением качает головой.

На экране – тела убитых в камуфляже. Невозможно определить, на чьей стороне они воевали. Крупным планом – лицо мужчины лет сорока, с характерным шрамом на скуле.

* * *

Этот же крупный план – на экране небольшого телевизора в кухне Игоря. Игорь смотрит на него в оцепенении. Перед ним открытая банка кильки в томате и несколько кусков черного хлеба. Раздается звонок телефона. Игорь выключает телевизор, берет трубку.

– Да… Смотрю как раз… Да, это Серега… И по шраму, и вообще… Кто еще?.. Николаич?.. Понял… Давай…

Игорь кладет трубку, достает из буфета бутылку водки и стопку. Открывает бутылку. Выдувает из стопки пыль, наливает до половины. Берет стопку, задумывается, ставит на место. Достает вторую стопку, наливает ее до краев, накрывает куском хлеба.

Снова берет стопку, кивает кому-то невидимому и залпом выпивает.

* * *

Оля в квартире Миши энергично собирает дорожную сумку. Параллельно она разговаривает с братом по телефону (трубку прижимает плечом к уху):

– Ну, как там Испания?.. Ага… Ага… Я чего звоню – можно Юлька в твоей квартире пока поживет?.. Мы с ней вместе в журнале работали когда-то, маленькая такая… Не лохматая, а пушистая!.. Да я в командировку… на пару месяцев… Куда надо…

Сумка не закрывается – вещи запиханы в нее как попало. Оля пыхтит, пытаясь ее утрамбовать.

– Ладно, тебе скажу, только папе не проговорись. На Донбасс!

Оля сияет. Видно, что ей не терпелось проговориться брату.

– Да ничего там со мной не случится… По журналистам не стреляют… Да я вообще в штабах сидеть буду, интервью брать… Сначала у одних, потом у других… В этом и фишка – показать, что на войне нет правых или виноватых! Война – это просто химически чистое зло!

Оля снова пробует застегнуть сумку – и снова безуспешно. Оля начинает злиться.

– Не будь нудным! Я же не в окопах сидеть собираюсь!.. Блин… Придется, наверное, чемодан брать… Зато какой материал соберу, представляешь?.. Это же Пулитцеровская! Только папе ни слова, о’кей?..

Оле не нравится то, что она слышит по телефону, она отшвыривает сумку, вещи разлетаются по полу.

– Ну и стучи! Всегда на меня ябедничал, с детства еще! Старший брат называется!

Она сердито отключает трубку, от души пинает сумку, вызвав новый водопад вещей. Немного успокаивается, вытряхивает остатки одежды из сумки, начинает заполнять ее снова. На сей раз действует методично, аккуратно скатывая одежду в плотные рулоны. Немного успокоившись, перезванивает брату.

– Можешь стучать сколько влезет, – сразу заявляет она, – а я все равно поеду!

Довольно долго слушает, что ей говорит Миша, продолжая набивать сумку. Движения становятся все более спокойными и уверенными.

– Обещаю! – говорит Оля. – Никуда не полезу. Ходить буду везде только в бронике и каске… Да, с надписями… Мишка, мне не пять лет, я понимаю, куда можно, а куда нет… Так что, Юльке можно пока пожить?.. Думаю, до июня, не дольше… Хороший ты человек, брат, хоть и зануда!

Оля отключает телефон, продолжает собираться, напевая под нос «Купалинку». В исполнении Оли протяжная народная песня звучит, как боевой марш.

* * *

Гостиная квартиры Кости. Перед включенным телевизором – Захар Иванович, на коленях которого устроилась Соня с телефоном в руках. Соня, высунув язык от усердия, что-то нажимает на экране смартфона. Захар Иванович, не отрываясь, следит за новостями. Идет репортаж об экономическом кризисе в Греции.

Входит хмурый Костя, лезет в шкаф за какой-то книгой, листает ее.

– Соня, – говорит он строго, – ты уже сколько минут с телефоном?

– Я только что! – рассеянно отвечает Соня.

– Сейчас, Кость, – успокаивает сына Захар Иванович. – Новости кончатся, мы с внучкой поиграем… А Евросоюз уже всё, спекся!

Константин с укором качает головой, идет к выходу из комнаты с книгой в руках. Сюжет на экране телевизора меняется.

– И к ситуации в Донбассе, – говорит ведущая.

Костя останавливается, смотрит на телевизор, как на врага.

– У нас в гостях, – продолжает ведущая, – Станислав Харитонов, известный политтехнолог.

Костя сжимает зубы, глядя на самодовольное лицо Стаса.

– Сегодня мы получили доказательства того, – говорит Стас, – что Киев не гнушается ничем ради разжигания конфликта в ДНР. Вот эта особа…

На экране крупным планом появляется фото улыбающейся Оли. Костя рычит сквозь зубы, Захар Иванович охает.

– …неоднократно пересекала разграничительную линию, посещая под видом журналистки то расположение ополченцев, то окопы наемников Порошенко.

Снова на экране Стас. К самодовольству на его лице добавляется брезгливость.

– Но нам удалось выяснить, что эта так называемая «журналистка» еще осенью была гостьей СБУ…

– Ее задерживали? – задает ведущая явно заготовленный вопрос.

– Нет. Слишком уж быстро отпустили. Очевидно, украинские спецслужбы еще тогда завербовали эту «репортершу». И сегодня утром ее поймали с поличным – в тот самый момент, когда она пыталась отравить обед бойцов ополчения ДНР.

Костя хватает телефон, дрожащими руками начинает набирать номер.

– К счастью, часовые оказались начеку, – завершает Стас, – и ликвидировали угрозу.

Новый кадр на экране – Оля, испачканная в грязи, лежит на земле, раскинув руки. Ее тело прошито автоматной очередью.

Костя роняет телефон и делает шаг к телевизору. У него такой вид, как будто он хочет вцепиться в экран. Однако Константина останавливает сдавленный крик в дверях гостиной.

– Оленька!

Костя оборачивается – Людмила Николаевна, бледная как полотно, криво опускается на пол. Растерянный Захар Иванович бросается к ней:

– Люд… Ты чего?

Костя быстро поднимает телефон, нажимает 103 и орет:

– «Скорая»!..

* * *

Городское кладбище. Двое мужчин в строгих костюмах – Константин и Миша – стоят перед свежей могилой, в которую воткнуты два столбика с табличками: «Рабцевич Людмила Николаевна» и «Рабцевич Захар Иванович». Даты рождения разные, дата смерти одна.

На Константина страшно смотреть. У него запали глаза, резко обозначились морщины, поседели виски. На лице – трехдневная неровная щетина.

Тяжелое молчание. Миша косится на отца и не выдерживает.

– Слушай, я по телефону не понял. У деда тоже сердце?

– Нет, – ровным голосом отвечает Константин, – он просто умер.

– В смысле? – хмурится Миша. – Врач что сказал?

– Он так и сказал, – не меняет тон отец. – «Он просто умер». И добавил, что так иногда бывает. Сидел в коридоре, ждал свидетельство о смерти. И просто умер.

Снова молчание.

– Я знал, что Олька в Донбасс поедет, – вдруг говорит Миша, не отводя взгляда от могил.

Константину нужно несколько секунд, чтобы до него дошло сказанное. Он медленно поворачивается к сыну и смотрит на него во все глаза. Эмоции возвращаются, и сложно понять, чего тут больше: ярости или изумления.

– Она позвонила, – продолжает Миша, по-прежнему избегая смотреть на отца. – Просила тебе не говорить…

– Ты знал… – глухо перебивает его Константин. – И не помешал… И мне ничего не сказал…

– Как я мог ее не пустить? – угрюмо отвечает сын. – Она бы все равно…

– Ты должен был сказать мне! – кричит Константин. – Я бы поднял связи! Ее бы развернули по пути!..

– Что ты на меня орешь?! – Миша поворачивается к отцу и кричит на той же громкости: – Это не я ее убил! Это не я заварил в Украине всю эту кашу!

Слова застревают в горле Кости. Несколько секунд они молча смотрят друг на друга – набычившись, сжав кулаки. В эти секунды они становятся почти близнецами, несмотря на разный рост, комплекцию, черты лица – потому что выражение глаз, поза, мимика отца и сына являются зеркальным отражением друг друга.

Константин не выдерживает первым. Он тихо протяжно выдыхает, разжимает кулаки, опускает голову и плечи.

– Да, – говорит он очень тихо, – ты прав. Это я убил свою дочь…

– Пап, не говори ерунды…

– …и своих родителей…

– Пап!

– …и вообще их всех.

– Папа! – Миша чуть не плачет от бессилия. – Хватит! Ничего уже не исправишь!

– Еще как исправишь, – неожиданно жестко отвечает Константин и медленно поднимает голову. – У меня будет к тебе одна просьба…

* * *

Квартира Игоря. Он стоит у окна и смотрит в ночь, скрестив руки на груди. Игорь внимательно слушает Костю, который сидит перед ним на табуретке. Константин говорит – горячо, нервно, сцепив пальцы и для верности сжав их между коленями. Вид у него еще более измученный, чем на кладбище.

– …он специально все это устроил! И приглашение это для Оли! И провокацию…

– Ты говорил, – перебивает Игорь, – у тебя план.

– Да! План! – Костя торопится, как будто боится не успеть все рассказать. – Мы докажем всему миру, что никакие не ополченцы там воюют! Кадровые российские военные! Регулярная армия! Оружие – прямо с армейских складов под Ростовом! Все увидят! А эти… Они еще умоются кровью!

Константин не выдерживает, вскакивает, подходит к Игорю вплотную, бросает слова ему прямо в лицо:

– У меня остались кое-какие материалы. Что-то можно найти. Но главное – подача! Мы будем очень убедительны! Мне нужны все: Ира, Толик, Никита… и обязательно – Паша! У него чувство слова… Когда соберешь?

– Три дня, – отвечает Игорь.

– Надо завтра! – настаивает Костя.

– За ними топают, – невозмутимо отвечает Игорь. – И наши, и эфэсбэ, и, кажется, эсбэушники. А Паша вообще в деревне. Так что – три дня.

Костя пытается гипнотизировать своего верного помощника, но быстро понимает, что тут без шансов.

– Ладно, – говорит он, – три.

– И ты заодно немного в себя придешь, – добавляет Игорь.

– Я в тонусе! – резко отвечает Костя.

Игорь примирительно улыбается.

– Нина с Соней, кстати, где? – спрашивает он.

– Я их с Мишкой в Испанию отослал. Там не достанут.

Игорь кивает.

– Хорошо. Но тебе тут нельзя. Пойдем, отведу в одно место, будешь пока там.

* * *

Костя и Игорь почти в темноте поднимаются по лестнице недостроенного жилого дома. Константин впереди, Игорь следом. Костя продолжает говорить, энергично жестикулируя:

– …И свидетели… Свидетелей должно быть много… Дети… На детей всегда острая реакция… А эффекты можно в ПВТ[3] заказать, я уже навел справки.

Константин доходит до двери на этаж, дергает ее, но дверь закрыта.

– Слушай, а… – говорит Костя, разворачиваясь, и замирает, пораженный.

В руке Игоря – большой тяжелый револьвер, на дуло которого навинчен глушитель.

– Игорь! – говорит Константин, придя в себя. – Нашел время! Дверь как открывается? И куда мы вообще идем?

– Костя, – отвечает Игорь, – мы никуда не идем. Я серьезно.

Константин всматривается в лицо Игоря, но на нем нет даже его обычной детской улыбки.

– Так значит… – Костя прижимается спиной к двери. – Тебя купили? Вряд ли… Запугали?

– Я сам испугался.

– Что нас накроют? Что мы проиграем? – Костин взгляд напряжен, лоб наморщен, он соображает с такой скоростью, с какой он никогда раньше не соображал.

– Что мы выиграем. Ты ведь, Костя, гений, – в голосе Игоря ни насмешки, ни восхищения, только констатация очевидного факта. – Ты сможешь убедить людей в чем угодно…

– Я открою глаза Западу!..

– Ты натравишь НАТО на Россию, – качает головой Игорь. – А это тебе уже не Донбасс. Это ядерная война.

– Да не будет никакой ядерной войны, – в голосе Кости прорываются истеричные нотки. – Этого фюрера просто нагнут…

– Даже если не будет ядерной, – продолжает Игорь, – трупов будет море. В том числе и мы с тобой, и твоя команда…

– Да, риск есть, но…

– …и твоя семья.

– Они в Испании! – теперь Костя откровенно паникует. – Там их не достанут.

– Литвиненко тоже так думал, – Игорь говорит все медленнее и тише.

Такое ощущение, что с каждой секундой он теряет год жизни.

– Костя, – говорит Игорь, – ты натравливаешь людей друг на друга. Ты все время придумываешь войну…

– Это не я! – Константин уже понял, что выглядит неубедительно, поэтому изо всех сил старается взять себя в руки. – Это Стас… психопат… убийца…

– Помнишь Буденновск? – совсем тихо говорит Игорь. – А Беслан? Помнишь, с чего там все начиналось? «Кинжальная пиар-атака по лидерам сепаратистов» – кажется, так? И никакого Стаса там не было… А ты был…

Костя молчит.

– Понимаешь, о чем я? Аня, жена твоя, тоже все понимала. Поэтому и шагнула с балкона.

– Не трожь Аню, – в голосе Кости только отчаяние.

– Если тебя оставить в живых, снова будет куча трупов… Лучше один, чем куча.

Игорь поднимает револьвер повыше, целясь Косте в голову. И неожиданно тот начинает смеяться. Игорь удивленно смотрит на него.

– Я понял! – сквозь смех говорит Костя. – Я понял… Прости, это нервное… Но ты меня не убьешь. Хотел бы – я бы даже не успел ничего… А ты тут лекцию целую…

Константин постепенно справляется с истерикой, становится серьезным:

– Да… ты прав… ни к чему это… Прав… Пошли вниз…

Костя делает шаг в направлении Игоря, но тот не двигается с места.

– Я же сказал, – терпеливо объясняет Костя, – не буду я мстить. И вообще больше никакого пиара. Никогда.

– В Афгане многие травкой баловались, – говорит Игорь. – Но некоторые и на гражданке не смогли соскочить. Потом чего похуже… Я одного друга увез в лес… мать его попросила. Запер в охотничьем домике.

Голос Игоря снова становится усталым, рука с тяжелым револьвером опускается все ниже.

– Ломка была страшная. Он там… неважно. Но очистился. Я месяц продержал для верности. Он тоже клялся, что больше никогда. А потом в городе дозу увидел – двух человек голыми руками убил. Разведрота все-таки.

– А я тут при чем? – Костя всматривается в лицо верного помощника, пытаясь в полутьме рассмотреть выражение его глаз.

– Ты, Костя, наркоман. Ты не удержишься. Ты от этого кайф ловишь – и другого кайфа у тебя нет. Ты сорвешься. Снова устроишь бойню.

Игорь устал так, что перед каждой фразой делает паузу, собираясь с силами.

– Но… зачем тогда?.. – в глазах Константина совсем не осталось надежды. – Зачем ты мне это все тогда рассказываешь?

– Да я не тебе, – вздыхает Игорь. – Просто такое надо хотя бы раз в жизни кому-то рассказать. Если внутри оставить – голову порвет. А ты все-таки…

Вдруг Костя отчаянно прыгает, но оказывается, что усталость и расслабленность Игоря – иллюзия. Он успевает дважды нажать на спуск. С такого расстояния даже приторможенные глушителем пули бьют, как кувалда. Константина отбрасывает к так и не открывшейся двери. Он замирает, полусидя-полулежа на полу в нелепой позе. На лице Кости – изумление. Даже в сумерках видно, как пробитую в двух местах куртку заливает темным и тягучим.

– А ты все-таки мой лучший друг, – заканчивает Игорь и делает контрольный выстрел в лоб Константина.

* * *

Испанский дом Миши, большой и светлый. В одной из комнат сидит Нина с книгой на коленях. Она даже не пытается читать, сосредоточенно грызет накрашенный ноготь. Входит Миша, мягко убирает руку Нины от рта. Нина автоматически начинает грызть второй ноготь. Миша спасает и его.

– Он же предупреждал, – говорит он явно не в первый раз, – что какое-то время не будет выходить на связь. А потом приедет.

– А может быть, можно как-то по интернету? – жалобно спрашивает Нина. – Я читала, что Скайп прослушать нельзя…

Неожиданно откуда-то со второго этажа раздается радостный вопль Сони:

– Папа! Папу по телеку показывают!

Нина и Миша срываются с места.

* * *

Соня одна в огромной детской. Повсюду игрушки. На стене – плазменный телевизор, бо́льшую часть экрана которого занимает фотография Константина: официальная, из личного дела. Соня радостно прыгает, повторяя:

– Папа! Папа!

И не слушает закадровый голос.

– …по мнению официального Киева, российские спецслужбы убрали своего пиарщика, чтобы замести следы…

Слышно, как по лестнице на второй этаж бегут Миша и Нина.

– Папа! – еще громче радуется Соня. – Тут папа!

– …В свою очередь, – пробивается диктор сквозь Сонины крики, – пресс-служба Кремля распространила заявление, из которого следует…

Миша и Нина вбегают в комнату.

– …что убитый неоднократно контактировал со Службой безопасности Украины, и его преступления против человечности…

Экран взрывается – это Миша метнул в него первое, что попалось под руку, трехколесный велосипед. Из телевизора летят искры.

Соня удивленно и испуганно оборачивается к взрослым. Нина замерла, сжав зубами палец, чтобы не закричать. Мишу колотит. Он повторяет:

– Прости, Соня… Я уберу… Все будет хорошо… Прости, Соня…

За окном – безоблачное синее небо. В нескольких сотнях метрах от дома Атлантический океан штурмует скалы. Волны накатывают и отступают. Океан ритмично шумит. Из этого ритма возникает мелодия.

Купалінка-купалінка, цёмная ночка.

Цёмная ночка, а дзе ж твая дочка…

Резонанс. Рассказ

1

В Резонанс я попал случайно. Туда все случайно попадают. То есть не попадают, а очутиваются. Или очутяются? Всем хорош Резонанс, одно плохо – говорить совсем разучаешься. Или разучиваешься? Нет, разучиваешься – это когда учишь-учишь, и наконец разучиваешь, а в Резонансе ничего разучивать не надо, надо просто правильно сесть. Или лечь.

Я, к примеру, сел правильно. Ну, может, и не совсем правильно – голова на подлокотнике кресла, а ноги на спинке. Только мне так удобно. Я на старой квартире всегда так лежал – и на новой решил попробовать. Еще вещи до конца не распаковал, а кресло уже в уголок поставил и решил, значит, передохнуть. А тут – шарах! То есть не шарах, а скорее бултых. Как будто с улицы на концерт «Мумия Тролля» завалил. В голове сразу стало не то чтобы громко… тесно как-то стало, как будто там еще толпа народу толчется.

Я понимаю, толпа на то и толпа, чтобы толкаться, но я же и говорю – со словами у меня теперь немного напряженка. Вот и в первый раз в башке не слова зазвучали, а как будто бы картинки. Хитруковские мультики видели? Когда никто вроде ничего понятного не говорит, а все равно все понятно? Примерно то же самое, только еще понятней. Но я, наверное, буду это все словами пересказывать, – не рисовать же вам мультики, правда?

Короче, только я вверх тормашками на кресло завалился, как мне кто-то прямо в мозги как завопит: «Стой! Не двигайся! Ни в коем случае не шевелись!» Я, понятное дело, не то что шевелиться – дышать забыл, торчу в полном ступоре. А тот, что внутри, вроде бы как дух перевел и продолжает: «Молодец! Теперь запомни две важные вещи. Во-первых, с ума ты не сошел. Если не веришь, можешь потом у врача провериться. А во-вторых, сейчас ты должен, не шевелясь, очень тщательно запомнить то место и позу, в которых ты оказался. А ну угомонитесь все!»

Это он на остальных прикрикнул. Он же у меня в мозгах не один оказался. Все то время, пока он меня в ступоре держал, там еще всякие другие посторонние «веселые картинки» мелькали. Такое было чувство, как будто я в центре кучи народа, один из них со мной говорит, а остальные вокруг шушукаются.

Тут, правда, все шушукаться перестали, но никуда не сгинули. Ну, я себя окинул этим, как его… «мысленным взором», позу запомнил. Собственно, чего ее запоминать – я в такой позе все экзамены учил когда-то в Политехе. «Ну, – думаю, – и чего теперь?»

Тут шум опять поднялся пуще прежнего. Кто смеется, кто свистит. А кто-то даже завизжал (вроде бы как девчонка): «Ой, да не ори ты!»

«Ничего, это у него с непривычки», – говорит их главный. То есть не говорит, а как будто чем-то пушистым и теплым меня по спине гладит. Да и остальные тоже кто как может стараются: шарики всякие цветные переливаются, салюты с фейерверками и еще много всяких таких штук, которые все равно я вам не перескажу. Чувствую только, что рады мне все радешеньки.

«Ты, брат, теперь в Резонансе».

Так я стал, во-первых, братом, а во-вторых, в Резонансе.

2

Если совсем честно, то Резонансом это дело я сам назвал, потому что как его остальные зовут, я и не знаю. Я даже не знаю, на каких языках они вообще говорят. Между собой мы и так разговариваем, безо всяких слов. Что это за канделябрина такая, никто толком не понимает. Я же говорю, в Резонанс все случайно попадают. Тут главное оказаться в нужной позе. Если повезет, поза будет удобной, как у меня, а не повезет – будешь, как Ёжик, возле стенки на четвереньках стоять.

Правда-правда, Ёжик сам рассказывал. У него однажды пуговица оторвалась, он полез ее искать, да вот таким вот, простите, раком в Резонанс и заехал. Девчонка одна – Ромашка – в Резонанс попадает, только если на табуретку залезет и вытянется по стойке смирно. А есть еще пару человек, которые вообще отказываются эту тему обсуждать.

Это, кстати, тоже не совсем понятная штука – почему некоторые мысли можно от всех спрятать, а некоторые нет. И врать не получается. Это – самое в Резонансе замечательное. Только привыкнуть сперва надо, что все люди разные и никто тебе из вежливости поддакивать не будет. Все абсолютно равны, а если не нравится, стоит только пальчиком пошевелить – и ты уже снаружи. Сидишь, голова пустая, на душе тоска смертная, и одиноко так, как будто в тайге оказался, а вокруг тебя на триста верст ни единой души. Поэтому посидишь-посидишь, подуешься-подуешься – и опять на кресло лезешь. Или на табуретку. Или под шкаф.

Конечно, про то, что все мы тут одинаковые, я слегка приврал. Есть у нас и главные: Тесак, например, который меня первым заметил и «зафиксировал». Кроме Тесака, еще есть человека четыре главных: Квадрат, Туча, Уголь и, пожалуй, Шмель. Никто их главными не выбирал и, уж конечно, не назначал, просто их всегда слушают и не спорят. Между собой главные не слишком ладят, поэтому у них организовалось что-то вроде дежурства: один уходит, другой приходит. Оно и правильно – и споров меньше, и новичка всегда есть кому принять.

Исключение делается только для Матраца. Он в Резонансе целые сутки. Новички ему сначала завидуют, а потом узнают, что Матрац на самом деле валяется где-то в реанимации в коматозном состоянии, и завидовать сразу перестают. А у него, бедолаги, одна мысль – только бы ему какая-нибудь добрая душа подушку не поправила. Но больница, судя по всему, бюджетная, потому что последние полгода к нему точно никто не притрагивался. А может, наоборот, лежит Матрац где-нибудь в крутой барокамере, и с него пылинки сдувать боятся.

Мы ведь так и не знаем, кто где живет, не то что в городе – в какой стране кто, и то не знаем. И имен у нас нет нормальных, только прозвища всякие. Причем прозвище каждый сам себе дает. Точнее говоря, тебя при первом же входе спрашивают: «Ты кто?», и какая картинка у тебя первая появляется, так тебя и зовут. Я, например, Суслик.

Я поначалу не удивлялся – было там чему удивляться и без этого – а потом начал расспрашивать, а почему бы нам не обменяться адресами и телефонами: так, наверно, классно было бы вживую встретиться. Но как только я эту тему развивал, все сразу как-то замыкались, прятались в себя. В конце концов я дождался, пока в Резонансе остались только мы с Матрацем, и припер его к стенке.

Тут-то мне и показали историю о Билле и Дюймовочке…

3

Я, оказывается, был далеко не первым, кто захотел раскрыться. Первым был Билл. Толковый, судя по всему, парень, художник. Он все носился с идеей «снять маски», как на карнавале, но его так никто и не поддержал. Стеснялись, наверное, не хотели, чтобы карнавал заканчивался. Тогда Билл (его все знали как Булочника) решил для начала открыться в одиночку – мол, если кто захочет, приезжайте или звоните, поговорим вживую.

Правда, тут заминочка вышла: слова-то в Резонансе не работают, только картинки, или, например, ощущения. А какая картинка или ощущение могут быть для слова «Билл»? Клинтон в то время еще в губернаторах ходил. Но паренек, я говорю, был толковый, он быстро скумекал, что к чему, и однажды он просто показал в Резонанс лист белой бумаги, на которой большой малярной кистью было написано «Bill».

Таким же макаром он и телефон свой намалевал, и адрес, и даже «Welcome» в конце пририсовать не поленился.

А на следующий день Билл пропал. Ничего странного тут не было – мало ли что могло случиться: срочно понадобилось уехать куда-нибудь, или просто соседи залили его любимый коврик, на котором он в Резонанс входил. Но в тот же день пропала и Дюймовочка.

Это уже было непонятно – Дюймовочка торчала в Резонансе целыми днями. Если, не дай бог, собиралась отлучиться, то тут же предупреждала всех и каждого по нескольку раз. А тут вдруг как отрезало девчонку. И пропадала она целых две недели.

А когда она наконец объявилась, вся болтовня в Резонансе моментально застыла. Потому что всем вдруг стало страшно.

Мне Матрац передал, что мог, из того рассказа Дюймовочки – картинки, все почему-то черно-белые.

Вышибленная дверь дома. Осколки вазы на полу. Плачущий, но уже даже не скулящий французский бульдог с перебитыми лапами. Аккуратные следы от пуль на незаконченном натюрморте. Тошного вида пятна на обоях. Потом картинка резко меняется: тот же дом, но уже совершенно ухоженный и даже нарядный. На крыльце с новехонькой дубовой дверью растерянная тетушка, которая недоуменно пожимает плечами. За ее спиной виден угол уютной и совершенно обжитой комнаты. Потом вдруг какой-то посторонний перекресток, куча покореженного металла, двое копов оттаскивают орущую женщину. Жуть, короче.

Сначала Дюймовочка просто выплеснула это все в Резонанс одной кучей и, похоже, была немного не в себе. Но наши, конечно, дружненько навалились, успокоили ее и попросили изложить все толком и по порядку. Дюймовочка успокоилась и изложила. Вот тут-то и стало страшно по-настоящему.

Когда Билл нарисовал свой адрес, оказалось, что Дюймовочка живет от него всего в часе езды. Она, ясное дело, обрадовалась, прыгнула в серый папин «Форд» и вдавила педаль по плешку. Домчала минут за сорок, но все равно опоздала. Судя по всему, кто-то увез Билла из-под самого ее носа, а вернее говоря, уволок.

Что в таких случаях делает женщина? Конечно, забивается на заднее сиденье машины и ревет полчаса без перерыва. Дюймовочка так и сделала. А когда отревела и как следует запудрила последствия, сообразила, что пора звонить в полицию. А для начала решила еще раз заглянуть в квартиру. Зачем? Никто из нас так и не понял. Но когда Дюймовочка снова поднялась на крыльцо, никакого погрома не было видно и в помине, а пожилая мисс ошарашенно объяснила ей, что никакого Билла тут нет и по крайней мере лет десять не было. И так это все было похоже на правду, что Дюймовочка извинилась, решила заглянуть к психиатру, а папину машину тихонько вернула на место.

А на следующий день ее непьющий и трезвомыслящий папа решил на скорости 120 миль в час обогнать «Шевроле» по встречной полосе на повороте. По крайней мере, так им с мамой объясняли полицейские, на глазах у которых серый «Форд» на полном скаку впилился в кирпичную стену. Последней каплей стало то, что в серо-красной каше из металла и мяса, оказывается, лежал совсем другой человек. Как это выяснилось, никто опять так и не понял, потому что в этот момент Дюймовочка выпала из Резонанса. Резко и даже без намека на «до свидания».

4

Вот такая история из жизни. Новичкам ее обычно не рассказывают, пока они не начинают слишком настойчиво продвигать идею всеобщего объединения и открытого общества. Ее вообще стараются не обсуждать. Хотя первое время после трагедии, как только стартовый шок прошел, обсуждение было очень даже бурное. У каждого была своя версия: и инопланетяне, и временные парадоксы, и параллельные миры всякие, и уж совсем религиозная чертовщина. Но в конце концов решили, что все гораздо проще – нас «прослушивает» какая-то спецслужба. (Цээрушники, кто же еще!) Точнее сказать, не прослушивает, а «проглядывает», потому что зафиксировать они могут только несложные неподвижные картинки. Это наши ребята обнаружили с помощью каких-то фокусов и опытов. Каких – я уж и не интересовался. Обнаружили – и обнаружили, и слава богу.

Если б они по-настоящему к нам в мозги умели залазить, то таких бы дел наворотили, только держись. ЦРУ, наверное, тоже так думает, поэтому они за Билла с Дюймовочкой и ухватились. Только ничего у них не вышло, потому что ни того, ни другой мы в Резонансе больше не видели.

А разговоры о том случае потихоньку сами собой заглохли. Да и общаться между собой мы стараемся, обходясь без мертвых «стоячих» картинок, даже когда речь идет о погоде или нарядах – у девчонок, разумеется.

Ну и хватит об этом.

5

Я все о Резонансе да о Резонансе. Может показаться, что я в нем сижу, как семиклассники в интернете – ночи напролет до одури в башке.

Хотелось бы, да не выходит. Есть еще «обычная» жизнь, с работой, женой, друзьями, водкой… Хотя водку я уже больше года как не пользую – пьяному в Резонанс нипочем не попасть. Может, позу правильную в пьяном виде удержать нельзя, а может, мозги настроиться не могут – а только пришлось мне придумать себе язву желудка, чтобы не лезли они ко мне со своей глупой водкой.

Да и с остальным тоже все сильно поменялось. На работе еще ничего, работа у меня не с людьми, а с компьютером, а вот когда с родственниками приходится общаться, чуть не тошнит. Смотрю я на них и четко понимаю – врут ведь, в глаза врут. Не потому что обмануть хотят с целью наживы, а просто по привычке, «потому что так принято».

«Хорошо выглядишь, старик!» – а сам небось думает: «Да, братец, доконала тебя твоя язва!» В Резонансе тебе в такой ситуации сразу скажут: «Шел бы ты проспался!» или «Тебе надо встряхнуться, давай потанцуем!»

Танцы в Резонансе – это особая статья. Я опять же не уверен, что все наши воспринимают эту штуку как танцы. Просто меня бог этим даром обделил, я под музыку только переминаться с ноги на ногу умею, а тут – как пойдешь кружиться, так дух захватывает. Тут тебе и танцы, и плавание, и ныряние, и бутылка хорошего вина. Только потом – после того как отдышишься, – никакого похмелья. Наоборот, всю усталость как рукой снимает.

Но я отвлекся – я же об «обычной» своей житухе рассказывал. Хуже всего в этом смысле с женой. Я-то у нее весь день перед глазами, и немудрено, что она своим женским чутьем учуяла, что неспроста я, как с работы приду – прямиком к старому креслу. Ведь не понимает, дуреха, что к чему, а на бедное кресло изо всех сил ополчилась. Она его уже и переставляла, и выбрасывала, и продавать норовила. Каждый раз я его со скандалом откуда-нибудь добывал. Я теперь наркоманов хорошо понимаю, которые за очередную дозу под пули лезут.

Только не подумайте, Резонанс – это не дурь наркотная, Резонанс – это Резонанс.

А с женой я, конечно, давно бы развелся, но тогда пришлось бы квартиру разменивать, значит, уезжать из нее. А я о таком и думать боюсь. А дальше жить – тоже не выход: спалит она мое кресло, а на его место какое-нибудь пианино к полу привинтит. Словом, совсем я оказался в тупике.

И тут я Белочку в парке встретил.

6

Есть тут у нас один «парк по-над речкою». Десяток елок, слегка остриженные кусты, монументальный общественный туалет и красавец-дуб. Такой древний и здоровенный, что его, по-моему, даже шпана местная побаивается. Во всяком случае, все скамейки под ним практически целые и даже почти без ненормативной лексики на спинках.

Словом, возвращаюсь я домой почему-то через этот парк – троллейбусы, по-моему, тогда на бульваре Шевченко всем скопом остановились. Бегу-спешу к заветному креслу и вдруг вижу – женщине плохо. Сидит она под дубом на скамеечке, голова неестественным образом запрокинута, глаза закрыты – концы тетка отдает.

Ну не зверь же я, правильно? Свернул к ней, бросился пульс мерить, а та как встрепенется да как зыркнет на меня так зло, как будто я к ней в кошелек полез принародно.

«Молодой человек! – говорит. – Мне вовсе не плохо, я не пьяна и абсолютно не нуждаюсь в вашем внимании. Просто мне нравится отдыхать в такой позе. Если у вас больше нет ко мне вопросов, будьте любезны отпустить мою руку и уходите, куда шли!» Причем тараторит она эту тирадищу резво, на одном дыхании, как будто и не была секунду назад в полной отключке. Сразу видно, не впервые она таких, как я, жалостливых, отбривает.

Я навязываться, само собой, не стал, даже обрадовался, что не придется за «скорой» бегать, потом ждать, пока она соизволит доехать, потом объяснять, что я никакой не муж и не друг. Можно сразу прямиком домой – и в Резонанс. И если моя благоверная меня еще раз из него выдернет своим дурацким пылесосом…

И тут меня как обухом по голове – мать честная, так ведь тетку-то я прямиком из Резонанса и выдернул! Оглядываюсь, смотрю – и точно, подруга моя голову запрокинула, чуть поерзала, как будто устраиваясь поудобнее, и замерла.

Я – опять к ней. Снова за руку потряс, отскочил подальше, чтобы сумкой не двинула, и, пока она меня честить не начала, сразу в лоб спрашиваю: «Вы ведь сейчас в Резонансе, правда?» Тетка (кстати, не тетка, а вполне миловидная дама до тридцати), конечно, не того от меня ожидала, но и не поняла так, как я хотел. «Где? В чем?»

«Ну, это такое состояние, когда…» И тут я понял, что не объясню я ничего, только зря ее напугаю. В Резонансе я бы ей моментом все растолковал. И тут меня опять озарило – такой вот день был удачный. «Сиди здесь, – говорю. – Ни в коем случае никуда не уходи. И вернись туда, откуда я тебя выдернул. Я там буду через десять минут!»

Это был лучший спринтерский забег за всю мою жизнь. По пути я умудрился нарушить все правила движения пешеходов на перекрестках, перевернуть пару лотков с апельсинами, но когда ворвался домой и плюхнулся в кресло, Белочка была все еще в Резонансе. И ждала меня.

7

У нас с Белочкой теперь только одна проблема – в Резонанс мы можем попасть только поодиночке. Сколько я ни лазил по ее квартире и по окрестностям, ни одной точки входа, кроме скамейки под дубом, мне найти не удалось.

Но нас сильно успокаивает Градусник. Он у нас недавно, но во все очень быстро въехал, пришел в дикий восторг и грозится во всем разобраться и построить общую теорию Резонанса. (Правда, мы с него взяли честное слово, что он эту теорию никому не покажет. Или, по крайней мере, протянет с ее опубликованием, сколько можно.)

Так вот, Градусник говорит, что вход в Резонанс, скорее всего, зависит не только от места и позы, но и от самого человека. К этому нужно иметь определенные способности, которые наверняка передаются по наследству. Поэтому если у двух обитателей Резонанса будет общий ребенок, то – опять же, скорее всего, – он сможет входить в Резонанс в любое время и в любом месте.

Ну что же, поживем – увидим. Ждать осталось каких-то пять месяцев.

Войнушка. Рассказ

Министр обороны Хорн и председатель объединенного комитета начальников штабов генерал-лейтенант Эйзенштольц встретились у малого конференц-зала.

Министр непрерывно потирал ладони. Эйзенштольц сразу понял – это неспроста. Это означает, что выход найден.

– Большие задницы дали бабла? – поинтересовался генерал-лейтенант.

Хорн поморщился. Его коробила привычка Эйзенштольца называть конгрессменов «большими задницами», а сенаторов – «большими вонючками». Только президента генерал-лейтенант звал уважительно – «бугор».

– Нет, – ответил министр. – Но теперь они нам и не нужны.

Эйзенштольц не верил своим ушам. Неужели Хорн внял его уговорам, и они таки устроят небольшой, но очччень эффектный военный переворот?

– Я нашел бизнесменов, которые нам помогут, – продолжил министр и распахнул дверь конференц-зала.

«Правильно, – решил Эйзенштольц, входя вслед за Хорном, – бабло для переворота пригодится».

Внутри их ждали два подозрительно узкоглазых, низкорослых и желтолицых типа. Но генерал не страдал ксенофобией. В конце концов, он сам был черным как гуталин. Или (это сравнение ему нравилось больше) как президентский «Кадиллак».

– Итак, господа, – сказал министр, как только они обменялись приветствиями и уселись, – теперь, когда принципиальное взаимопонимание достигнуто, осталось обсудить финансовую сторону дела.

«Дай бабла!» – перевел про себя Эйзенштольц.

– Мы исходим из того, – важно ответил китаеза, – что затраты окажутся в пределах оптимальных значений.

Эту фразу генерал тоже перевел без труда: «Бабла жалко».

– Однако следует учитывать… хм… особые условия нашей договоренности, – тонко улыбнулся Хорн.

(«Да не жмись, не коников из суглинка покупаешь!»)

– Я не уверен, – ответил улыбкой на улыбку бизнесмен, – что степени наших рисков сопоставимы.

(«Ага, а если дельце не выгорит, кто мне денежки вернет?»)

Министр сделал официальное лицо.

– На кону репутация армии, – сказал он твердо, – и моя личная. Это лучшая из возможных гарантий вкладываемых вами средств.

(«Зуб даю».)

Высокие договаривающиеся стороны, одна из которых была, впрочем, низкорослой, некоторое время помолчали. В воображении Эйзенштольца они обменялись выразительными жестами и гримасами.

– Наши эксперты определили, – сдался один из китайцев, – что для достижения заявленной цели вполне достаточно пяти миллионов долларов.

(«Вот тебе пятерик, и не кочевряжься!»)

– Наши специалисты, – покачал головой министр, – оценивают необходимую сумму в восемь миллионов.

(«Треху накинь, да?»)

– Мы готовы выделить еще около миллиона на непредвиденные расходы.

(«Давай так: пятерик фирме и лимон тебе, идет?»)

– Ну что ж, – важно кивнул Хорн, – мы постараемся уложиться в эту сумму.

(«Идет».)

Воображение генерала тут нарисовало живописную картину: министр и китаезы смачно плюют на руки и скрепляют базар рукопожатием. Эйзенштольц не удержался и фыркнул. Все тут же вспомнили о нем и разом повернулись к генералу.

– Господин генерал, – спохватился Хорн, – у вас есть соображения по этому поводу?

Эйзенштольц не успел переключиться с воображаемого разговора на реальный, поэтому брякнул:

– Базара нет.

Министр оцепенел. Узкоглазые на мгновение превратились в круглоглазых. Генерал моментально поправился:

– Все высказанные мнения кажутся мне… э-э-э… ценными.

После этого появился секретарь с договорами. Министр и один из бизнесменов подмахнули его, не читая.

– Мы надеемся на эффективное использование средств, – сказал при этом второй китаеза.

Эйзенштольц снова перевел: «Кинешь – пожалеешь».

Уже когда они остались наедине, Хорн недовольно спросил генерала:

– Эйзенштольц, что это за «базар»? Откуда у вас такие выражения?

– Я вырос в Гарлеме, сэр, – высокомерно ответил генерал.

С таким же высокомерием древнеримские бомжи восклицали: «Отвали, я римский гражданин!», когда их пытались отправить в каталажку древнеримские копы.

На лице у министра на мгновение промелькнуло все, что он думает об американской мечте, расовом равноправии и выходцах из Гарлема. Но он тут же взял себя в руки.

– Ну вот, – сказал он, – шесть миллионов как с куста. И безо всякого конгресса с сенатом.

– Мало, – вздохнул генерал.

Министр все перечитывал и перечитывал контракт, словно не верил в свое счастье.

– Маловато, конечно, но это только пробный шар, потом будем дороже брать…

Эйзенштольц изумленно посмотрел на Хорна.

– Потом? – уточнил генерал.

Что-то в его голосе напрягло министра, и тот отвлекся от изучения бумаг.

– Конечно. У нас далеко идущие планы.

– Я понял, – Эйзенштольц понизил голос, – еще где-то правительства свергать будем?

Хорн не меньше минуты моргал и не произносил ни слова. Затем лицо его просветлело:

– Так вы думали, я на переворот деньги беру? И контракт под это подписываю? Ха-ха-ха.

Эйзенштольцу стало неудобно. Действительно, подписывать контракт, в котором одна сторона берется свергнуть законное правительство, а другая обещает дать на это деньги – это как-то… С другой стороны, кто их знает, этих бизнесменов?

Отхохотав, министр сунул листы генералу.

– Гляньте… вот тут… «Обязанности сторон».

Эйзенштольц глянул. И стал еще чернее, чем обычно, хотя это и противоречило законам физики. Речь шла вовсе не о военном перевороте. Максимум – о перевороте в военном деле.

* * *

– Сегодня мы увидели то, чего никто и никогда не видел, – телерепортер тараторил так, как будто уговаривал зрителей не убивать его.

В каком-то смысле он был прав. Один из зрителей – генерал-лейтенант Эйзенштольц – не отказался бы убить кого-нибудь. Или, на худой конец, отключить ящик. Но он держался. Этот позор нужно выдержать до конца.

– Проехавшийся сегодня по улицам Кабула американский танк, – репортер даже выпучил глаза для убедительности, – не произведя ни единого выстрела, произвел эффект разорвавшейся бомбы.

Тут же появились кадры хроники. Генерал сжал кулаки, не заметив, что в одном из них – опустевшая бутылка «Будвайзера».

Красавец «Абрамс» шел по улицам афганской столицы. На его броне нагло красовалась надпись «Шо-Шу».

– Коммерческая реклама на борту боевой машины! – захлебывался за кадром комментатор. – Это нечто неслыханное! Но это еще не все! В наше распоряжение попали эксклюзивные кадры!

– Ага, – прорычал Эйзенштольц, – сколько мы вам забашляли за этот «эксклюзив»… Шакалы…

На экране тем временем возникали приклады М-16. На каждом из них красовалось клеймо «Шо-Шу».

«Сейчас он начнет издеваться над нашим идиотизмом!» Генерала обуревали противоположные чувства. С одной стороны, ему было безумно стыдно за армию, которой он отдал жизнь… Ладно, пока не всю, пока только половину. С другой стороны, хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, чтобы репортер втолковал этому тупому министру, что нельзя вот так: на боевом танке малевать какую-то непотребщину!

Но репортер нанес коварный удар. Он снова появился в кадре и, не снижая темпа, выдал:

– Рекламный ход оказался не только оригинальным, но и крайне эффективным! С тех пор как мы показали этот сюжет в утренних новостях, количество посетителей сети гипермаркетов «Шо-Шу» выросло на двенадцать процентов!

Генерал вырубил телек.

«Господи, – подумал он, – как же все паршиво».

И, как обычно в тяжелые минуты, за его плечом возникла любимая жена.

– Милый, – сказала она ласково, – твоя левая рука.

Только теперь Эйзенштольц заметил расплющенную бутылку в левом кулаке. Слава богу, «Будвайзер» уже три года как перешел на пластиковую упаковку.

* * *

– Таким образом, – министр не вел совещание начальников штабов, а словно бы парил над ними, – вопросы финансирования армии впервые в современной истории решены окончательно и бесповоротно. Рекламодатели стоят к нам в очереди. Мы больше не должны выпрашивать подачки у больших задниц и больших вонючек.

Все вежливо похихикали и покосились в сторону Эйзенштольца – министр явно хотел развеселить генерал-лейтенанта. Эйзенштольц был единственным, кто не похихикал. За все время совещания он ни разу не пошевелился, не перевел тяжелый взгляд от писчего прибора на нем, вообще никак не отреагировал на победную речь Хорна.

– Господин генерал-лейтенант! – в голосе министра добродушие и официальность были смешаны в точно выверенной пропорции.

Эйзенштольц мог ограничиться коротким «Да?», не вставая с места – однако вскочил, прижав руки к бедрам и гаркнул:

– Да, сэр!

Хорн едва уловимо (но все-таки уловимо!) поморщился.

– Вы чем-то недовольны?

– Я солдат, сэр! – Эйзенштольц продолжал изображать новобранца на плацу. – Мое дело исполнять приказы!

Теперь поморщились уже все присутствующие. Ну ладно, решил зубы показать, а орать-то зачем?

– Хорошо, – министр из последних сил пытался сохранить добродушие, – тогда я приказываю вам изложить свои сомнения.

Заметив, что Эйзенштольц снова набирает воздух, Хорн торопливо добавил:

– Не по уставу. И на нормальной громкости.

Генерал выпустил воздух и нехорошо прищурился.

– Не по уставу? Ладно. Херня это все, если не по уставу. Лажа и шняга. И еще хрень гадская. Дерьмо собачье…

– Общее настроение я уже понял, – оборвал его министр, улыбаясь из последних сил. – А если конкретно?

– И конкретно то же самое, – генерал стоял набычившись. – Хрень и дерьмо. Это же ни в какие ворота! «Кока-Кола» на «Томагавках»! «Найк» на «Команчах»! «Макдональдс» на «Рэпторах»!

– «Макдональдс» на «Стелсах»! – робко возразил кто-то из начальников штабов, но под яростным взглядом Эйзенштольца сделал вид, что это уточнение родилось в воздухе само собой.

– Над нами же весь мир хохочет, – сказал генерал. – Анекдоты травят.

– А вот тут вы ошибаетесь, – министр был доволен, что может уесть этого неврастеника. – Референт! Будьте любезны, покажите нам кадры, предоставленные разведкой.

Погас свет, и на стене одна за другой стали появляться фотографии. Министр не комментировал – все и так было понятно. Русские МиГи с надписью «Корбина» на фюзеляже. Французские «Леклерки» с рекламой «Рено». Китайские самоходки, размалеванные не только иероглифами, но и подмигивающими девицами. И так далее. Эйзенштольц сел и закрыл лицо руками, чтобы не видеть этого идиотизма.

Но Хорн не собирался оставлять его в покое.

– А вот это кадр очень интересный, не убирайте его. Позвольте господину генерал-лейтенанту полюбоваться.

Пришлось отнимать руки от лица и смотреть. Снимок был сделан с большой высоты, видимо с беспилотника. Русская сводная эскадра – несколько десятков судов – выстроилась в какую-то явно не военную фигуру.

– Это не совсем коммерческая реклама, – пояснил министр. – Знак, который вы видите на фото, является логотипом футбольного клуба «Зенит». Думаю, русские моряки выстроили ее по собственному почину. Однако сама по себе идея интересная, я уже дал указание маркетологам Пентагона…

Услышав словосочетание «маркетологи Пентагона», генерал закрыл не только глаза, но и уши.

* * *

Когда дежурный офицер на входе в министерство заступил ему дорогу, Эйзенштольц сначала попытался его обойти справа. Офицер сдвинулся вправо. Генерал, находясь в глубокой задумчивости, свернул влево, но и эту траекторию перекрыл дежурный.

– Майор! – рявкнул Эйзенштольц. – Тебе что, погоны жмут?

– Виноват, – ответил майор, но дороги не уступил и вообще выглядел не виноватым, а строгим.

Он четко сунул под нос генерал-лейтенанту какую-то бумагу:

– Приказано ознакомить вас, сэр, и добиться выполнения, сэр.

Эйзенштольц чуть в ухо не заехал наглецу. У него с утра испортилось настроение – пока ехал на службу, любовался унизительным репортажем с полигона ВВС: «умная» бомба с надписью «“Фанта” – взрыв вкуса!» уходит на цель. То ли журналистам показалось забавным такое сочетание рекламы и носителя, то ли «Кока-Кола» занялась активным маркетингом, но репортаж шел по всем каналам. А когда генерал в ярости вырубил телек в машине, то заметил «Фанта»-бомбу на плазменной панели, которая украшала стену офисного центра.

Генерал пробежал приказ глазами. В нем оказалась какая-то галиматья по поводу орденских планок. Понять, что от него хотят, Эйзенштольц так и не смог, поэтому буркнул:

– Потом разберусь, – и сделал шаг.

Но тут же уткнулся в плечо бравого дежурного. Майор явно собирался пожертвовать жизнью, но не пропустить начальство на рабочее место.

– Виноват, сэр, – гаркнул он еще более наглым голосом, – но не имею права пропускать вас, пока вы не приведете форму одежды в соответствие с приказом, сэр!

Эйзенштольц тихо зарычал. Офицер попятился, но всего на полшага.

– Сэр, – сказал он почти испуганно, – вам этот приказ три раза давали на ознакомление, но вы были все время заняты, сэр. А это очень важный приказ, сэр. Цвет орденских планок поменялся, сэр.

Генерал отступил и, сдерживая ярость, внимательно перечитал документ. Цвета орденских планок, оказывается, теперь должны соответствовать фирменным цветам «Ксерокса», «Силикон Графикс» и еще нескольких компаний помельче. Эйзенштольц не стал упорствовать. Он просто сорвал свои колодки и швырнул в харю дежурному. И без замаха приложил левой в зубы. А потом добавил с ноги. Майор рухнул, как огородное пугало, которым, собственно, и являлся. Генерал довольно улыбнулся – помнят руки-то! И ноги-то! В спецназе он никогда не служил, зато по молодости болтался со всякими лихими ребятами по Гарлему.

Расправившись с майором (больше никто из охраны не рискнул останавливать свирепого генерала), Эйзенштольц двинулся прямиком к министру. Тот уже ждал его с ежедневной порцией укоризны и просьбами одуматься. Но сегодня генерал был не расположен выслушивать увещевания. Вместо этого он сухо проинформировал Хорна о своем намерении перевестись в действующую армию.

– Хм, – пряча радость, сказал министр, – это несколько необычно. Вам ведь в подчинение нужно не меньше корпуса дать…

– Дайте бригаду! – ответил Эйзенштольц. – Да хоть полк! Хоть роту! Лишь бы воевать, а не… херней страдать за бабло!

– Я постараюсь что-нибудь сделать! – заверил его Хорн.

Генерал откозырял и двинулся к выходу. Министр с удовлетворением проводил его взглядом. Сегодня как раз предстояло обсудить с начальниками штабов одну щекотливую проблему, а Эйзенштольц мог внести ненужное напряжение. Речь шла об использовании «маркированного» оружия (то есть оружия с нанесенной рекламой) в зоне боевых конфликтов. Заказчики считали, что демонстрация их логотипов в мирной обстановке кажется зрителю искусственной, постановочной. Иное дело – реальный танк, который ведет огонь по реальным террористам. На нем реклама должна работать в 8,7 раза эффективнее. А платить за нее собираются в 5 раз больше. Хорн вздохнул про себя: «Эх, не умеем мы пока торговаться…»

* * *

Эйзенштольцу дали расквартированную в Сомали бригаду, которая вела борьбу с пиратами. Вообще-то этого было маловато для его погон, но генерал-лейтенант только усмехнулся, узнав о назначении.

По прибытии на место он первым делом собрал старших офицеров и задал им вопрос из области зоологии:

– Это воинская часть или стадо бабуинов? Или, может быть, стая какаду?

Боевые офицеры недовольно переглянулись. Приехал тут какой-то штабной лузер и сразу наезжает. Тем не менее полковник Коруэлл ответил:

– Воинская часть, сэр.

– А похоже на стаю бабуинов! Что это у вас на обмундировании наляпано?

Эйзенштольц ткнул в полковника, на котором в художественном беспорядке были расположены яркие нашивки с названиями фирм и торговыми марками.

– В соответствии с приказом министра обороны… – начал Коруэлл, но генерал его оборвал.

– Немедленно снять всё, не предусмотренное полевым уставом! Или правила маскировки не для вас писаны? Со всех снять, вплоть до рядовых! Полчаса на выполнение!

Теперь офицеры переглянулись в замешательстве. Вперед вылез майор Клински, пухленький и румяный, как будто только что из печки.

– Разрешите обратиться, сэр, – попросил он так душевно, что Эйзенштольц непроизвольно кивнул.

– Нам самим это не нравится, сэр. Но, во-первых, половина этого безобразия, – пухлый майор обвел себя ручонкой, – пришита по прямому приказу министра обороны. Если отпорем, нас же и под трибунал отдадут.

«И ведь отдадут, – зло подумал Эйзенштольц. – Наши маркетологи, мать их, за лишний цент боевого офицера не пожалеют».

– Ладно, – буркнул он, – эти можете оставить.

И тут же встрепенулся:

– Вы сказали «половина»? А вторая половина откуда?

– А это, – майор смутился, – по индивидуальным контрактам. Рекламодатели хорошо платят. У меня две дочки, обеим скоро в колледж.

– А у меня ипотека, – раздался робкий голос из задних рядов.

– И сестре нужна дорогая операция…

– Кредит вернуть…

Майор вздохнул:

– Но мы, конечно, снимем, если прикажете. Придется, правда, авансы вернуть… И неустойку заплатить…

Эйзенштольц обвел взглядом подчиненных. Все смотрели на генерала, словно щенки, у которых из мисок собираются забрать последнюю косточку. Эйзенштольцу стало тоскливо.

– Но мы снимем, – майор вздохнул горестнее прежнего, – раз надо. Одна просьба: позвольте хотя бы рядовым оставить контрактную рекламу. Парни семьи на них кормят… у многих… единственный источник…

Клински говорил все тише и наконец умолк окончательно.

«Ну что ты с ними будешь делать? – подумал генерал. – Какой смысл снимать половину рекламы, если вторая все равно останется? А парням будет обидно таскать на себе всякую херню, за которую еще и не платят».

– Хрен с вами, – сказал он голосом полководца, приказывающего оставить столицу неприятелю. – Оставляйте. А пока доложите обстановку…

* * *

Бригада Эйзенштольцу попалась неплохая. Все ребята обстрелянные, многие прошли Ирак, Афган и Иран. Командиры дело свое знали, интенданты воровали осторожно, даже медперсонал не злоупотреблял наркотой, как это часто бывает в дальних частях.

Генерал, конечно, все равно всех вздрючил, устроил пару ночных тревог, нараздавал заслуженных пенделей – и заслужил тем самым уважение у подчиненных. «Новый-то, – говорили между собой сержанты, – службу знает, хоть и бывший штабной».

Эйзенштольц остался доволен результатами тревог и общим состоянием бригады. Устраивало его и то, что время от времени приходилось вступать в настоящие боестолкновения. Пираты были оснащены не слишком хорошо, только стрелковым оружием, но нападали внезапно и так же внезапно отскакивали. Поэтому об их полном уничтожении можно было только мечтать. Эйзенштольц даже не ставил такой задачи – приказал беречь личный состав. И довольно долго у него не было ни одной «невосполнимой потери», то есть, проще говоря, трупа. А когда на исходе июля пираты все-таки ухлопали капрала из караульной роты, генерал поднял бригаду в ружье и устроил такую гонку за «гребаными ниггерами» по окрестным населенным пунктам, что местное население навсегда зареклось помогать пиратам.

И после этого Эйзенштольца за глаза стали звать «батя».

Окончательно своим он стал после того, как почта принесла пухлый пакет бумаг от жены. В нем оказалось душевное письмо, в котором супруга беспокоилась о его здоровье, рассказывала о последних новостях, а также сообщала, что ей нужен не герой в далекой Африке, а нормальный мужчина, который проводит с ней свободное время и учит сына запускать воздушного змея. Основное содержимое конверта составляли бракоразводные документы. Генерал-лейтенант в тот вечер в первый и последний раз надрался до поросячьего визга, но парадоксальным образом именно это событие показало, что единственная семья Эйзенштольца – это его бригада.

С офицерами он жил душа в душу, иногда допускал даже обсуждение собственных приказов (в меру и не в боевых условиях). Да и к солдатам относился по-человечески, помня, как сам тянул лямку в молодости.

Все было хорошо.

Вот только реклама отравляла жизнь. Из Вашингтона каждую неделю приходили циркуляры с уточнениями – какие логотипы и где следует размещать. Еще до назначения Эйзенштольца при бригаде обосновалась команда тележурналистов, в задачу которых входило освещение боевых действий. Вернее, не столько самих боевых действий, сколько рекламных нашлепок на оружии и обмундировании. С журналюгами генерал сначала разругался в дым, но потом посмотрел, как они работают, и немного остыл. Парни лезли в самое пекло, работали под огнем и, похоже, боялись только одного – низкого рейтинга. А когда они устроили небольшую вечеринку в честь Эйзенштольца, отношения потеплели до уровня «Черт с ними, пусть снимают, что хотят».

Но однажды именно из-за телевизионщиков произошло событие, которое изменило судьбу генерала.

* * *

В один прекрасный день транспортный самолет ВВС США доставил целую толпу мужиков с телеоборудованием. Толпа мигом всосала в себя репортеров, которые работали с бригадой до этого, заняла одну из казарм и превратила жизнь Эйзенштольца в непрерывный кошмар.

Они лезли под руку, торчали на совещаниях, в казармах, столовых, донимали солдат во время отдыха, а самое ужасное – мешали боевой работе. Стоило начаться стрельбе, как телевизионщики, истекая слюнями от предвкушения «хорошей картинки», облепляли каждый куст.

И снимали, снимали, снимали. Называлось все это «Реалити-шоу “Война”». Эйзенштольц изощренно матерился, как только выходил из кадра, но воспрепятствовать этому беспределу не мог. Мешал личный приказ министра обороны о всяческом содействии телевидению. Как только командующий бригадой пытался навести хоть какой-то порядок (например, вытурить телеоператора из солдатского нужника), телевизионщики жаловались в Пентагон. Эйзенштольц получал разгон и втык, а также полуторачасовую лекцию о субординации и интересах армии. Разгоны и втыки генерал вытерпеть мог, но лекции лишали его сил и душевного спокойствия.

В конце концов, расшатанные нервы генерала не выдержали. Дело было рано утром, часа в четыре. Пираты атаковали сразу с трех сторон. Эйзенштольц потерял трех бойцов убитыми, еще пять получили серьезные ранения.

Выслушав доклад о последствиях налета, генерал впал в неистовство и объявил общую тревогу. Эйзенштольц решил примерно наказать пиратов. Прямо так и заявил перед строем:

– А теперь пойдем порвем задницу этим ублюдочным ниггерам.

Бригада пошла и порвала. Рейтинг «Войны» взлетел до заоблачных высот, потому что разгар боевых действий пришелся на девять вечера по восточному времени, или шесть – по тихоокеанскому. Вся Америка прилипла к телевизорам.

А на следующее утро генерал-лейтенанта Эйзенштольца срочно вызвали в Пентагон.

* * *

Так резко министр обороны с ним еще никогда не разговаривал, и это означало, что с погонами Эйзенштольцу придется распрощаться.

– Господин генерал! – говорил Хорн, брезгливо морщась. – Вы хоть изредка думаете, прежде чем говорить?

«В рот тебе ноги, козел!» – подумал генерал, но вслух ответил:

– Да, сэр!

– Нет, сэр! – передразнил его министр. – «Порвем задницу этим ублюдочным ниггерам»! На всю страну! В прайм-тайм! Нас уже завалили исками! В основном от афроамериканцев, но секс-меньшинства тоже не отстают!

– А педики тут при чем? – проворчал Эйзенштольц.

– В вашем изящном спиче, – Хорн истекал ядом, – словосочетание «порвем задницу» они посчитали оскорблением анального полового акта.

Генерал собирался оскорбить анальный половой акт еще энергичнее, но решил не тратить времени. Ведь ясно же, к чему все идет.

– Мне писать рапорт? – уточнил он.

– Не трудитесь! Приказ о вашей отставке уже подписан. Так что отправляйтесь в бригаду, сдавайте дела – и назад. И готовьтесь предстать перед судом! Вернее, перед сотней судов во всех штатах!

Эйзенштольц усмехнулся, четко повернулся через левое плечо… и замер. Прямо ему в лицо смотрела телекамера.

– Это тоже пойдет в реалити-шоу! – ехидно сообщил Хорн. – Не в прямом эфире, конечно, но в виде отдельной вставки в «Войну»!

– «Война», – чуть не сплюнул Эйзенштольц. – Войнушка!

В бригаду он вернулся и дела сдал. А вот в Вашингтон не поехал. Просто исчез в неизвестном направлении. Бывшие подчиненные генерала из уважения к нему подали рапорт о его гибели, но подлые телевизионщики показали кадр, в котором Эйзенштольц, одетый по-походному и навьюченный вещмешком, уходит в горы. Правозащитники пошумели чуток, но в конце концов все решили, что так даже лучше: если бы начались судебные разбирательства, то все решалось бы мастерством юристов. А так все понятно: сбежал – значит, дезертировал, значит, виноват.

А потом появились новости поинтереснее. Журналисты пронюхали о сговоре рекламодателей и армий. Оказывается, мониторинг рейтингов показал, что большинство товаров продается значительно хуже, если их товарный знак мелькнет на экране рядом с трупом или руинами. Поэтому военные под давлением бизнесменов договорились использовать холостые патроны и снаряды, если в зоне боевых действий рекламируются товарные знаки. Причем эти условия приняли даже террористы, кроме уж совсем отмороженных.

Военные сначала все отрицали. Но когда количество улик выросло до неопровержимого, несколько высокопоставленных чиновников из разных стран дали очень показательные интервью: «А в чем вы нас обвиняете? Что мы перестали убивать людей? Так эту идею еще Христос проталкивал. И потом, противник тоже ведь холостыми стреляет, стало быть, мы экономим жизни солдат. Так что валите вы со своими разоблачениями!»

Официально эти интервью никто комментировать не стал, но журналисты поняли, что слегка перестарались. Еще немного – и их обвинят в разжигании войны и подстрекательстве к убийству. Так что тему сговора благополучно спустили на тормозах, а рейтинги «Войны» и тому подобных шоу еще немного выросли. Сильно они увеличиться не могли, потому что и так зашкаливали. Для подогрева зрителя в боевые части отправляли популярных актеров. Брюс Уиллис стал военным полисменом, Стивен Сигал – поваром, Кевин Костнер отправился во флот и так далее. Некоторые звезды, типа Клуни, очень быстро дослужились до полковников, а Духовны даже стал первым «генерал-актером». У русских подобного успеха добился Гоша Куценко, у французов – Жан Рено, у англичан – Хью Лори, старенький, хроменький, но все равно безумно обаятельный.

Постепенно все командные должности в мировых армиях заняли или актеры, или киногеничные офицеры. Зритель все больше подозревал, что его дурят, поэтому постановкой боев занялись профессиональные режиссеры и мастера спецэффектов. И зритель смотрел «войнушку», не отрываясь от экрана. «Ну и что, что ненастоящее? – утешал он себя. – Выглядит как настоящее. Даже лучше».

Конечно, не все приняли новые условия игры. Особенно много отказников от рекламы на оружии было среди террористов. Но деньги не знают пощады: буквально за пять лет все эти упрямцы погибли загадочным образом, а их места мало-помалу заняли харизматичные бородачи, которые не брезговали логотипами на чалмах и холостыми патронами.

Рекламные бюджеты армий, фронтов национального возрождения и прочих военизированных организаций измерялись в шести-, а то и девятизначных суммах.

Где все это время пропадал бывший генерал-лейтенант Эйзенштольц, никто не догадывался. Да, честно говоря, не слишком и интересовался.

Так продолжалось двадцать лет.

* * *

На совещании были только свои: министры обороны стран НАТО, Китая и России. Причем последний держался немного насмешливо. На его лице было написано: «Что, когда по-настоящему припекло, то и нас позвали?» Но и у него вскоре усмешка сменилась тем напряженным выражением лица, которое обычно описывают как «глубокая озабоченность».

– Откуда они вообще взялись, эти повстанцы? – возмущался итальянец. – Мы же там, кажется, всё уже контролируем.

– Не всё, – вздохнула немка, – там джунгли все-таки.

– Прошу взглянуть на карту, – сказал американец, и красивая карта Центральной Африки нарисовалась прямо в воздухе.

Русский не удержался от гримасы, в которой читалось: «Тоже мне, фокус! И у нас тоже скоро такое будет! Вот только пикотехнологии освоим…»

– Значит, так, – американец ткнул пальцем в нижнюю часть карты, – юг контролируют «Дженерал Моторс» и «Ниссан».

– ФНЛА, – поправил его русский.

Американец нахмурился и пробежался пальцами по лежащей перед ним клавиатуре, такой тонкой, что казалось – министр долбит прямо по столу. «А вот это уже следующая технология, – с завистью подумал русский, – фемптотехнология, что ли?»

– Нет такой компании, – сказал американец.

– Фронт национального освобождения Анголы, – произнес русский. – Это он контролирует юг, а не «Дженерал Моторс» с «Ниссаном».

Он обвел министров торжествующим взглядом («Как я его уел?»), но поддержки не обнаружил. Сейчас было не до формальностей.

– С вашего позволения, – твердо сказал американец, – я буду опускать несущественные подробности.

Он вернулся к карте.

– На востоке – «Варгейминг» и «Шанхайские авиалинии». На западе – «Адидас» и «Пепси». На севере – «Кока-Кола» и «Бритиш петролеум». Разумеется, тут есть более мелкие бренды, но их вклад несущественен. А вот эта часть джунглей, – он обвел указкой темное пятно в центре карты, – долгое время оставалась неосвоенной ввиду низкой рентабельности рекламного рынка.

– Вот отсюда они и появились, – сообразил эстонец.

– Отсюда появились, – подтвердил американец, – и начали беспредельничать. Уничтожать рекламные плакаты, замазывать логотипы на трофейном оружии…

– …И стрелять боевыми! – добавила возмущенная датчанка.

– И стрелять боевыми, – кивнул американец.

– Сколько? – спросила немка. – Сколько они хотят?

– Нисколько.

– Правильно! – подорвался русский. – Тактическое ядерное дешевле…

Его снова никто не поддержал. У всех в памяти еще не изгладился случай случайного пуска СС-20 с какой-то забытой богом и русским командованием точки. Ракета угодила в самый центр Монголии, но, к счастью, не взорвалась. Русские пытались убедить мировую общественность, что, во-первых, никакого пуска не было, во-вторых, все было под контролем, в-третьих, на то и щука, чтобы карась помнил о хрупкости современного мира. Пикантности добавило то, что спасательная экспедиция российского МЧС не обнаружила на ракете боеголовки. То ли она отвалилась по дороге, то ли шустрые китайцы успели раньше и свинтили ее; а вернее всего, боеголовки на ракете не было уже в момент пуска.

– Они не вступают в переговоры, – устало сказал американец, – расстреливают всех парламентеров, не выдвигают никаких требований.

– И космическая разведка ничего не дает, – с грустью заметил латыш, который очень любил всякие технические игрушки. – Джунгли…

И тут неожиданно ухмыльнулся француз.

– Космическая разведка, – сказал он презрительно, – это баловство и расход бюджета. С людьми надо общаться! Всего пару зеркалец да стеклянных бус – и…

Он нажал на какую-то кнопочку на своей ручке – в центре зала возник фотопортрет очень пожилого негра. Тут произошла заминка, потому что портрет частично перекрыл голографическую карту американца. После короткого препирательства изображения удалось развести.

Американец всмотрелся в портрет и невнятно выругался.

* * *

– Вы уверены, что это ваш бывший генерал? – в четырнадцатый раз переспросил эстонец.

– Уверен, – американец сидел перед портретом в позе «мальчик, забывший пароль от сетевой игрушки». – Это он, Эйзен… мать его… штольц! Боевой опыт. Ослиное упрямство. Владение всеми военными секретами Пентагона.

Немке захотелось утешить беднягу. Она неформально погладила его по плечу и попыталась успокоить:

– Старыми секретами. За эти двадцать лет многое изменилось.

Но американец оставался безутешен.

– Ага, изменилось! – саркастически воскликнул он. – Телекамеры на пулях появились! Пулеметы, отбивающие ритмы слоганов! Жидкокристаллические рекламные табло на вертолетах! Да ему это все похрену!.. Извините, дамы.

– Может быть, – подал голос бельгиец, – сыграть на его чувстве долга? Напомнить, что он давал присягу?

– Беспонтово, – американец окончательно перестал подбирать выражения. – Я, когда еще майором был, пытался его с одним важным приказом ознакомить, так он…

Министр не договорил, но за челюсть рефлекторно схватился.

– Но ведь как-то же с ним начальство управлялось? – спросил словак. – Не сразу же его из Пентагона поперли?

– Ну теоретически, – скривился американец, – можно попробовать послать к нему Хорна… Он тогда был министром обороны и держал Эйзенштольца в узде.

На том и порешили.

Когда министры расходились, китаец, промолчавший все заседание, словно бы ненароком задержался возле русского.

– А по поводу тактического ядерного, – глубокомысленно произнес он, глядя в стену перед собой, – неплохая идея. Только, может быть, не тактическое, а стратегическое?

Русский недоверчиво покосился на него.

– Впрочем, – вздохнул китаец, – на такое может решиться только по-настоящему великая держава.

* * *

Бывший министр обороны США Хорн впервые летел на боевом вертолете. Это оказалось вовсе не таким приятным делом, как показывали в реалити-шоу «Война». И не таким веселым, как в сериале «Войнушка». Хорна немилосердно трясло – так, что зубные протезы отбивали чечетку. Теперь он проклинал себя за то, что дал себя уговорить, но приказать пилоту вернуться не мог. Восемь камер жадно ловили каждое его движение, два десятка микрофонов готовы были передать любое его слово миллионам зрителей. Двадцать миллионов юаней ждали его на личном счету.

«Почему на телеэкране этой тряски не заметно? – подумал бывший министр. – Наверное, камеры виброустойчивые… Вот придумал себе приключение на старости лет!»

На условленном месте его ждал всего лишь один повстанец в маскхалате. Ни одной рекламной нашивки. Ни одного баннера на каске. Хорн выпрыгнул из вертолета и приветственно помахал рукой. Повстанец презрительно скривился.

«Надо было по гражданке одеться, – запоздало сообразил Хорн, – они же рекламу терпеть не могут».

На его полевом кителе переливались всеми цветами радуги призывные объявления.

Вертолет убрался, дважды облетев место встречи, чтобы не упустить ни одной рекламы на обмундировании бывшего министра. Только после этого на поляну стали выходить люди – все как один угрюмые, в неброских маскировочных накидках. Хорн почувствовал себя глупо, как рождественская елка в пустыне.

– Мне нужен генерал Эйзенштольц, – произнес он высокомерно. – Я уполномочен…

– Ты упал, намочен! – раздался знакомый насмешливый голос, и из-за спин повстанцев вышел Эйзенштольц.

Его форма ничем не отличалась от формы его подчиненных.

– Мы должны… – начал бывший министр, но Эйзенштольц не стал слушать.

– Раздевайся! – рявкнул он.

Хорн беспомощно огляделся, ища поддержки у окружающих, но они оставались неподвижны.

– Снимай все это барахло! Не хватало еще меня для повышения вашего гребаного рейтинга использовать!

Хорн понял, что надо подчиниться. А еще он понял, что вся эта затея с переговорами с самого начала была идиотизмом. Он замедленно, как во сне, принялся расстегивать пуговицы. Кто-то из повстанцев не выдержал и рванул китель бывшего министра с такой силой, что тот лопнул по шву. Словно по команде (или Эйзенштольц на самом деле кивнул своим головорезам?) бойцы навалились на Хорна, срывая с него одежду. Обрывки они тут же бросали на землю и с довольным уханьем топтались по ним. Миниатюрные телекамеры, передающие картинку для реалити-шоу «Война», лопались под подошвами, как перезрелый виноград.

* * *

В палатке Эйзенштольца было душно, так что Хорн даже радовался, что не приходится париться в мундире. Теперь на нем красовался стандартный маскировочный балахон, и бывший министр отличался от повстанцев только цветом кожи – ну и еще, может быть, перепуганным видом.

– Генерал, – несмотря на испуг, Хорн старался быть убедительным, – давайте обсудим условия сотрудничества.

– Давай, – неожиданно легко согласился Эйзенштольц. – Условие, в общем-то, всего одно. Мне. Нужна. Война.

– Никто же не против, – бывший министр прижал руку к сердцу, как будто собирался петь национальный гимн. – Воюйте сколько угодно! Только с учетом изменившихся реалий.

– Да ну тебя, – предводитель повстанцев явно веселился. – Каких, в задницу, реалий? Мне не войнушка нужна, а война! Реальная мужская война. С выстрелами, смертью, потерями мирного населения… хотя это на любителя. И главное – безо всей этой, мать ее, рекламы!

Эйзенштольц вдруг перестал улыбаться, вскочил и принялся метаться по палатке.

– Я, мать твою так, желаю погибнуть в бою! Получить шальную пулю! Подорваться на мине! Но не сдохнуть в доме престарелых с клистиром в заднице и нашлепкой «Кока-Кола» на лбу!

«Зачем я сюда приехал? – в отчаянии подумал Хорн. – Он же натуральный псих!»

– А самое важное, – Эйзенштольц остановился прямо перед бывшим начальником, – я хочу напомнить мужикам, кто они!

Вождь повстанцев принялся на каждом слове тыкать Хорну пальцем прямо в левый глаз. Видимо, чтобы тот лучше понял.

– Мужик должен воевать, а не корчить из себя гомика! Стрелять на поражение противника, а не зрителя! Резать, мать его, рвать зубами! Орать, как псих, втыкая штык в живое мясо! И получить свое на поле боя! Только тогда он получит на Страшном суде зеленый коридор в рай! Где его оттрахают самые крутые телки во Вселенной!

«Это из ислама, болван!» – подумал Хорн, но от комментария воздержался. Но и Эйзенштольц выдохся, сел на складной стул, сорвал с пояса флагу и принялся жадно пить. У бывшего министра оставался последний аргумент.

– Сейчас в зону боевых действий выдвигаются элитные части… – начал он.

Эйзенштольц захохотал так, что чуть не захлебнулся.

– Элитные кто? Кха-ха-ха! Части? Толпа голливудских гомиков со старичком Ди Каприо во главе? Ну молодец, ну насмешил!

Хорну стало все равно. Свою миссию он провалил. У него оставался только один вопрос, личный.

– Слушай, – сказал он, не пытаясь больше быть убедительным, – ты ведь с самого начала не собирался принимать наши условия?

Эйзенштольц, откашливаясь, кивнул.

– Так за каким хреном ты согласился принять меня? Убить хочешь? Отомстить?

Хорн хотел бы, чтобы вопрос прозвучал иронически, но не совладал с голосом. На слове «отомстить» он чуть не всхлипнул.

– Наоборот! – дружески ответил предводитель повстанцев. – Считай это моим подарком тебе! Ты сможешь погибнуть в бою, как настоящий солдат! Правда, круто?

Хорн замотал головой, не то протестуя, не то охлаждая мозги, – и вдруг расплакался.

* * *

Министры обороны, сгрудившиеся вокруг радиоприемника, представляли собой трогательное зрелище. Они не дышали, боясь упустить хоть слово. Единственный уцелевший на Хорне передатчик был вмонтирован в зуб. Слова самого Хорна он транслировал четко, а вот речь Эйзенштольца становилась то тише, то громче, то вообще превращалась в набор отдельных слов.

– Неужели так трудно немного посидеть с открытым ртом? – укоризненно заметила немка. – Половины не слышно!

– Достаточно и того, что мы услышали, – ответил американец. – Он псих. Какие будут предложения?

– Воевать, – пожал плечами чех. – По-старому. Насмерть.

– А кто воевать-то будет? – поинтересовался португалец. – У нас давно в учебках одно актерское мастерство преподают.

– Ну должны же остаться какие-то ветераны! – возразила литовка. – Кто еще помнит!

Министры угрюмо задумались.

– Эх, Эйзенштольц, Эйзенштольц! – пробормотал американец. – Устроил ты нам развлекуху…

Неожиданно он схватился за ухо и резко развернулся к министру обороны России, который все это время безмятежно покачивал ногой, улыбаясь с видом ангела на отдыхе. Остальные министры один за другим повторили манипуляции американца.

– Что такое? – весело спросил русский. – В ухе стреляет?

– Стреляет, – мрачно подтвердил американец. – Только что из шахты под Читой вышла ракета стратегического назначения.

– Это учения? – робко предположила датчанка.

– Типа того, – кивнул русский.

И, не удержавшись, добавил:

– Будете знать, кто тут великая держава!

* * *

Высоко в стратосфере величественно плыла здоровенная пуля. Она степенно вращалась вокруг своей оси, подставляя летящей рядом с ней китайской крылатой ракете то один бок, то другой. Крылатая ракета не сводила со спутницы телеобъективов.

Рекламные надписи сменяли одна другую.

«“Газпром” – твоей стране!»

«Я люблю “Веселого молочника”!»

«“Пежо” – управляй мечтой!»

«Уссурийских тигров осталось всего семь!»

Смерть будильникам. Сценарий короткометражного фильма

Раннее утро. Типичная холостяцкая спальня. На кое-как застланной тахте спит мужчина. У изголовья на тумбочке – будильник. Стрелка щелкает, будильник начинает звонить. Человек, не открывая глаз, пытается нашарить дребезжащий будильник. Наконец ему это удается. Человек дрожащими пальцами пытается выключить будильник (теперь видно, что у него серьезное похмелье) – не получается. Человек в сердцах швыряет будильник в стену. Тот замолкает, но в тот же миг дребезжание начинается с новой силой. Человек с усилием продирает глаза, осматривается.

Вся комната заставлена будильниками разных видов и размеров. Они звенят все громче. Человек пытается закрыть уши руками, но звон становится громче. Человек встает, но тут же падает на пол. Несколько раз пытается подняться, но всякий раз падает, оглушенный звоном будильников. Наконец замирает на полу без движения. Из ушей у него вытекают струйки крови. Только после этого будильники один за другим замолкают.

* * *

Телестудия популярного канала, прямой эфир. За столом – молодой обаятельный Ведущий и пожилой импозантный Политик.

– Да это чушь! – восклицает Политик. – Как можно быть таким наивным?!

Ведущий не соглашается:

– Но из разных городов поступают сообщения о таинственных смертях, связанных с будильниками…

Политик демонстративно хохочет:

– О да! «Будильники-убийцы»! Как страшно!

Политик достает из кармана мобильник, начинает нажимать на нем что-то, продолжая хихикать:

– Будильник – это всего лишь устройство… Наш помощник… Можно сказать – раб. Вот я установил на своем телефоне будильник. Сейчас он сработает. И вы убеди…

Неожиданно тело Политика изгибается в судороге. Ведущий с ужасом смотрит на Политика, который пытается расцепить пальцы, судорожно вцепившиеся в телефон. Политик выдавливает из себя:

– Телефон… Заберите…

Никто не приходит к нему на помощь, а Ведущий инстинктивно отодвигается. Новая судорога скручивает Политика, он падает замертво. Секундная пауза. В ухе у Ведущего командует Редактор:

– Рекламу, быстро!

На экране начинается рекламный ролик.

Сначала почти весь кадр занимает новенький будильник на краю стола. Жизнерадостный голос произносит:

– Наши будильники «Бодрое утро»! Мертвого разбудят!

Будильник весело звонит.

Теперь мы видим общий план: стол с будильником стоит рядом с гробом, в котором лежит Покойник. С первыми же звуками будильника Покойник быстро садится в гробу, ослепительно улыбается и показывает большой палец.

* * *

Оживленная улица большого города

Съемка ведется камерой смартфона.

В кадр попадают только спины и головы людей, за которыми угадывается полицейская цепь. Откуда-то доносится голос, усиленный мегафоном:

– Разойдитесь, тут нет ничего интересного.

Сквозь него пробивается голос Протестующего, который кричит:

– Мы не рабы! Они не смогут нас победить!

Ракурс съемки меняется: хозяин смартфона догадывается поднять телефон над головой, и теперь мы видим, что полицейская цепь отделяет толпу от Протестующего – молодого человека с безумными глазами, который размахивает над головой большим будильником. Полицейские явно побаиваются то ли Протестующего, то ли будильника в его руке.

– Это война! – вопит Протестующий. – Они убивают нас! Значит, мы должны убивать их!

Протестующий поднимает будильник над головой.

Голос, усиленный мегафоном, истерично командует:

– Все назад!

Изображение мечется, показывая то небо, то ноги, то спины. Мгновение – и раздается взрыв. Крики, паника. Через несколько секунд хозяин смартфона снова ловит в объектив место, где стоял Протестующий. Теперь там только следы взрыва и обгоревшие останки.

* * *

Столовая обычной квартиры. Вечер. Семья – Отец, Мать, Дед, Сын и маленькая Дочь – сидят за столом перед тарелками, наполненными супом. Все в одинаковой серой одежде. Над головой каждого, как дамоклов меч, висит будильник. Никто не шевелится.

Звонок будильника – все разом берут ложки.

Еще звонок – все берут по куску хлеба.

Звонок – все начинают есть.

Тиканье метронома.

Все быстро едят.

Длинный звонок – все торопливо откладывают ложки, хотя Дед и Дочь не успели съесть и половины.

Звонок. Все встают и ждут у своих стульев.

Тяжелая пауза.

Ее прерывает Дочь, которая произносит с тихой ненавистью:

– Смерть будильникам!

Все с испугом смотрят на нее. Мать делает движение к ней, но Отец удерживает Мать на месте.

– Смерть будильникам! – повторяет Дочь все громче и громче. – Смерть будильникам!

Резко звонит будильник над головой Дочери, она не реагирует. Теперь к ней присоединяется брат.

– Смерть будильникам! – скандируют они. – Смерть будильникам!

Начинает звонить сразу несколько будильников. Осмелев, вся семья повторяет хором:

– Смерть будильникам.

Звонят все будильники.

Вся семья: Смерть будильникам! Смерть будильникам!

* * *

Панорама ночного города. Звучит, споря друг с другом два хора: трезвон будильников и голоса людей.

– Смерть будильникам! – отчаянно выкрикивают люди. – Смерть будильникам!

Громкость трезвона увеличивается.

– Смерть бу…

Людские голоса одномоментно пропадают, остается только звон тысяч будильников. Звон становится все тише, в конце концов остается всего лишь один дребезжащий звук – тот, который мы слышали в первой сцене.

* * *

Снова та же спальня, что и в начале фильма.

Человек спит на тахте, у ее изголовья дребезжит будильник. Человек нашаривает будильник, замахивается, чтобы швырнуть его в стену, но останавливается, аккуратно надавливает дрожащим пальцем на кнопку будильника. Звон обрывается.

Тишина.

Примечания

1

Почему на русском? А вот желаю на родном! (белорус.)

2

Хорошо, пусть на белорусском. Но на литературном, пожалуйста! (белорус.)

3

Парк высоких технологий – экономическая зона в Минске, где работает большинство белорусских IT-компаний.

Content

Андрей Жвалевский
Серое зеркало

Серое зеркало. Повесть

Ватники и укропы. Киноповесть

Резонанс. Рассказ

Войнушка. Рассказ

Смерть будильникам. Сценарий короткометражного фильма

Примечания