Джордж Джон Вит-Мелвилл

Гладиаторы

© ООО ТД «Издательство Мир книги», оформление, 2010

© ООО «РИД Литература», 2010

Часть первая

Глава I

В царстве снов

Черные и суровые, в своей сибиллической красоте, хмурятся брови царицы ада[1]. Милы сердцу ее пышность и могущество, необъятное величие и ужасный блеск подземного мира. Мила ей надменность ее неумолимого супруга и неизмеримая царственная власть, управляющая бессмертными судьбами душ. Но милее всего этого, милее даже блестящей короны, величественного скипетра и трона из массивного золота, те воспоминания, которые, как блестящие солнечные лучи, сверкают в этой области мрачного величия и словно освежают ее утомленный ум, подобно нежному ветерку, веющему из земных царств. Она не забыла, да и не может забыть, ни покрытых росой цветов, ни благоухания роскошной сицилийской флоры, ни сверкающего моря, ни летних туманов, ни золотистой жатвы, колосящейся и шумящей в этом саду, в этой житнице мира.

При этих воспоминаниях печальная улыбка озаряет ее надменное лицо. Суровая красота царицы как бы смягчается под этим лучом, и на минуту дочь Цереры становится смеющимся с самого раннего детства ребенком.

Так открывается дверь из слоновой кости, и нежные голуби на своих белоснежных крыльях летят через мрак, неся утомленному, разбитому и покинутому человеку успокоение и усладу Вот сновидения, принесенные птицами мира уснувшему рабу с целью возбудить его упавшую энергию.

Лесной отшельник наконец загнан. Продолжительна и трудна была охота по разным лесам, где звучно звенит эхо, по лужайкам, залитым солнцем, по перелескам и долинам, утесам и пещерам, через кипящие ручьи и глубокие, топкие и гнилые болота. Без устали и жалости загоняли его огромные дикие собаки, и вот наконец он прижался к пню старого дуба, решившись, как настоящий сын бретонской пустыни, дорого продать свою жизнь и отчаянно бороться до последнего издыхания.

Маленькие глаза его сверкают, как пылающие угли, грубая щетина стоит дыбом на огромном черном теле. Он мечется и брызжет около себя белой пеной и своими изогнутыми острыми клыками грозит то одному, то другому из своих многочисленных врагов, которые воют и скачут возле него.

– Ату! – кричит охотник, подбегая к нему с короткой и широкой рогатиной в руке. Измученный недавним бегом по диким лесам, он тяжело дышит, но его сердце радостно бьется в груди и кровь кипит в артериях. Он полон тем суровым чувством торжества, какое известно только фанатикам охоты.

Одна собака уже отброшена прочь, раздробленная и растерзанная от пасти до живота, но другая вцепилась зверю в горло, и в то же время блестящее стальное острие, занесенное молодой и мощной рукой, прошло сзади его шеи и пронзило грудь. Рукоятка рогатины ломается в тот момент, когда огромная масса медленно наваливается на него собственной тяжестью, и вепрь издыхает на этом дереве, нежном и шелковистом, как бархат, как эта редкостная зелень, встречающаяся только в Бретани…

Сновидение меняется. Вепрь исчез, и леса сменились роскошной, смеющейся долиной. Мирно пасутся бесчисленные стада косматого скота, подставляющего под ветерок свои рогатые головы, и стада баранов покрывают зеленые волнообразные пастбища, вдающиеся в море. Чайка распахивает свои белые крылья и уносится в синее небо. В воздухе слышится жужжание насекомых, лай собак, мычание коров, женский смех и тому подобный шум, говорящий о мире, довольстве и счастье. Подле матери играет ребенок с благородным, милым лицом, золотистыми кудрями и смелыми голубыми глазами. Тело его дышит здоровьем, движенья быстры, он полон любви, привык повелевать и приказывать. Его мать – женщина высокого роста, с прекрасным, но печальным лицом – пристально смотрит на океан. Кажется, что она нечувствительна к ласкам ребенка, с любовью целующего ее белую руку, охваченную его обеими ручонками. Величественный стан ее облечен в белоснежную, ниспадающую до земли тунику, и золотые массивные браслеты украшают ее руки и ноги. Минутами она с любовью смотрит на ребенка, но всякий раз как глаза ее обращаются к морю, лицо ее принимает все то же озабоченное выражение. Не недавняя печаль светится в этом пристальном взоре, еще того меньше – нетерпение, гнев или неудовольствие. Она вся – олицетворение одного чувства воспоминания, воспоминания нежного, всепоглощающего и непреодолимого, без проблеска надежды, но и без тени раскаяния. У одних из ворот форума есть статуя Мнемозины, на мраморном челе которой запечатлено то же гнетущее бремя мыслей. На нежных чертах этой статуи, отмеченных той грустной красотой, какую так любил афинский резец, лежит то же скорбное и безнадежное выражение. Где бретонский ребенок мог видеть это художественное наследие Греции, украшающее царственную столицу? А между тем об этой статуе думает он, глядя на лицо своей матери.

Но вот по телу этой прекрасной и величественной женщины пробегает дрожь. Она расправляет складки своей туники, берет ребенка на руки, прижимает его головку к своей груди и покрывает ее складками одежды, так как поднимается сырой, холодный ветер, и атмосфера насыщается туманом, сквозь который видны лишь бесформенные силуэты окрестных предметов. Житейский шум уступает место безмолвию необъятной, мрачной долины…

Ребенок и его мать исчезли. Вместо них выступает сильный и высокий юноша, только что вступающий в мужественный возраст, с теми же голубыми глазами и с тем же отважным лицом. Еще только в первый раз надел он на себя оружие воина. Он видел настоящие битвы, бесстрашно встречался с неудержимо надвигающимися легионами и, полагаясь только на свою природную силу, боролся с отвагой, тактикой и дисциплиной Рима. Теперь он подпоясал меч, взял каску и щит и не без юношеской гордости встал в ряды воинов, окружающих то священное место, где друиды совершают свои торжественные и таинственные обряды.

Туман становится гуще; он колышется по равнине неопределенными волнами, и чудится, что отвесные камни, замыкающие таинственный круг, приходят в какое-то фантастическое движение. По-видимому, еще никогда рука человека не касалась этих величественных гранитных глыб, серых, грубых и покрытых мохом, которые поднимаются кверху, неизменные и грозные, как истинные образы вечности. Они неопределенны и мрачны, как тот культ, которому они являются защитой, грубы и суровы, как беспощадная вера в жертву, мщение и гекатомбу, исповедуемая под их сенью. Монотонное, дикое пение доносится по ветру, и через морской туман в ограду вступает длинная процессия жрецов в белых одеждах. Вид их мрачен и зловещ; они высоки ростом, мощны телом, и их длинные белые бороды, заплетенные прядями, развеваются по ветру. На голове каждого из них дубовый венок, в руках жезл, украшенный плющом. Ребенок не может удержаться от крика удивления. Его мысли нечестивы и слова кощунственны. Пение поднимается все выше и выше, и круг суживается. Жрецы в белых одеждах вводят его в самую середину таинственного места, и – о, ужас! – мощная рука заносит над ним жертвенный нож, уже обнаженный и наточенный. Юный воин силится бежать, но ноги отказываются повиноваться ему и руки опускаются в бессилии. Он кажется окаменевшим. Безотчетный ужас охватывает его. Ему чудится, что и сам он превращается в одну из этих гранитных глыб, которые останутся неподвижными навеки. Сердце останавливается в его груди, и превращение готово совершиться, как вдруг боевой взрыв труб прерывает очарование, юноша размахивает рогатиной над своей головой и радостно пробуждается, полный счастья при сознании, что он еще жив и может двигаться.

Сон меняется снова. Жрецы-фанатики и камни друидов исчезли, как окружавший их туман. Теперь это июньская, величественная и благоуханная ночь. Черные массы лесов посеребрены отблесками луны. Малейшее движение ветерка не колеблет высоких ветвей гигантского вяза, ясно и отчетливо выделяющегося на фоне неба. Никакая рябь не волнует поверхности озера, которое расстилается и блестит, как лист сверкающей стали. Спрятавшаяся в соседнем болоте выпь по временам испускает крик, и в роще поет соловей. Все исполнено покоя и красоты и внушает радостные, безмятежные мысли. Между тем, спрятавшиеся и тесно усевшиеся среди наперстянок и папоротников длинные ряды воинов в белых туниках ждут только сигнала для набега, а там, где до небес высится мрачный утес, взад и вперед прогуливается часовой, в высокой каске, охраняя спокойствие орлов[2], с невозмутимой бдительностью той дисциплины, благодаря которой воины легиона стали владыками мира.

Снова звучит труба среди этой массы палаток, расположенных в определенном порядке позади окопов. Только и слышится этот шум, да твердый и мерный шаг римской стражи, идущей сменить часового. Еще мгновение, – это дело будет исполнено, и тогда – или никогда – должна произойти атака, с некоторой надеждой на успех. Молодость не терпит такого замедления; с мучительным нетерпением юный воин ощупывает острие сабли и кончик своего короткого дротика. Наконец приказ пролетает по рядам. Как гребень волны, разбивающейся пеной, поднимается по знаку товарища этот белый колыхающийся строй, вытягивающийся во всю длину при свете луны. Потом слышится смешанный гул голосов, шум быстрых шагов, и волна устремляется и разбивается о неодолимую твердыню окопов.

Но войско с такой дисциплиной нельзя застигнуть врасплох даже во время сна. Прежде чем отголосок труб отдается на далеких холмах, воины легиона бегут по лагерю к оружию. Вал уже покрыт, как щетиной, сверкающими щитами, шлемами, дротиками, мечами и копьями. Римский орел пробуждается, и вместе с ним пробуждается и его недоверие. Правда, перья его еще топорщатся, но клюв и когти уже наготове и заострены для обороны. Центурионы устанавливают своих солдат в ровные, правильные ряды, как будто им предстоит не отражать атаку варвара – врага, но пройти перед троном цезаря. Трибуны с золотыми нашлемниками спешат на свой пост по четырем концам лагеря, а сам претор, стоя в середине, спокойным и холодным голосом отдает приказания.

Заглушая рев бретонцев, резкие звуки трубы, ясные и понятные, как человеческий голос, передают приказания, и далеко слышны они сражающимся, внушая им отвагу и уверенность, внося порядок в момент замешательства.

Размахивая своими длинными мечами, бретонцы в белых туниках шумно устремляются в атаку.

Они уже засыпали ров и взяли приступом земляные укрепления. Но несколько раз суровая дисциплина неодолимого завоевателя отбрасывает их назад, и короткий меч римского солдата, защищенного широким щитом, производит страшную резню в рукопашной схватке. Однако осаждающие бросаются снова. Лагерь отбит и переполнен ими. Юный воин, исполненный боевого веселья, появляется там и сям, усыпая землю грудами врагов. Такие минуты стоят целых годов мирного существования. Вот наконец он достигает преториума.

Он почти подле орлов и безумно бросается к ним, чтобы торжественно поднять эти трофеи победы, но старик-центурион опрокидывает его к своим ногам. Товарищи уносят его, раненного, потерявшего сознание, истекающего кровью, но все еще держащего в зажатой руке древко римского штандарта. Они кладут его в фуру погоняют диких коней, и кони несутся галопом. Стук колес раздается в его ушах, когда они в беспорядке несутся по равнине. Затем…

Затем кроткая миссия исполнена. Голуби возвращаются к Прозерпине, и молодой, жизнерадостный, торжествующий победу бретонский воин пробуждается римским рабом.

Глава II

Под мраморным портиком

В самом деле, сон раба был нарушен стуком повозки, но как велика была разница между сценой, представившейся его отяжелевшим глазам, и теми картинами, какие проходили в его воображении, когда он находился в тенистом царстве сна!

Великолепный портик, поддерживаемый легкими колоннами из белого гладкого мрамора, защищал его от лучей утреннего солнца, уже распространявшего палящий зной, свойственный итальянскому климату. Гирлянды листьев и цветов представляли приятный контраст со снежной белизной величественных колонн, вокруг которых они обвивались, и гармонировали с нежной резьбой коринфских капителей. В больших и толстых каменных вазах в виде урн, расставленных через правильные промежутки по длинной линии, росли померанцы, мирты и другие густолиственные кусты, сильно отягченные цветами, и благодаря этому место казалось прелестным, уютным уголком. Прекрасные статуи стояли в нишах и высились в промежутках колоннады. Здесь мраморная Венера, в стыдливом сознании своей бесподобной красоты; там – великолепный Аполлон, лучезарный в своем божественном совершенстве. Рим не владел резцом с таким уменьем, как Греция, его наставница и мать искусств, но ничто из того, что может произвести искусство, создать гений или купить золото, не могло ускользнуть от руки, мощно держащей меч. И что удивительного в том, что шедевры и сокровища покоренных народов обогатили царственный город, владычествовавший миром? Там, где на ложе из искусно вырезанного дерева, покрывающего гору Гимет, лежал спящий раб, из ниши на него внимательно смотрела сова, высеченная до такой степени искусно, что ее перья, казалось, слегка раздувались от дыхания ветерка. Недаром за нее было заплачено столько золота, сколько хватило бы на покупку дюжины подобных ему рабов. Она была привезена из Афин, как образец художества скульптора, в своем религиозном рвении посвятившего ее Минерве. Утонченность, роскошь, даже излишество безраздельно царили всюду, начиная с самого входа в помещение римской матроны, и даже сама земля в портике, которой никогда не касалась ее нога, была заботливо и часто посыпаема песком, как будто она предназначалась для чего-то иного, а не для ног ее носильщиков и колес повозки.

Какая-то тишина или, скорее, какое-то торжественное спокойствие всегда царит около домов вельмож еще долго спустя после того, как люди низшего положения начнут суетиться, заботясь о своих делах или наслаждениях. Сегодняшний день, праздник рождения Валерии, был всегда свято соблюдаем, и теперь об этом говорили гирлянды, повешенные на колонны портика. Но как только этот красивый обряд был выполнен, молчание, казалось, снова воцарилось в доме, и принесший подарок от своего господина раб, сны которого мы описали, дошел до самых дверей и, не встретив слуг, сел в ожидании под приятной тенью. Истомленный зноем, он мог бы спать здесь до самого полдня, если бы его не разбудил стук колес повозки, явившийся странным продолжением его сна.

Остановившаяся под колоннадой повозка была не простой плебейской колымагой. Подъехав с бешеной скоростью, она порывисто остановилась, и запряженные в нее прекрасные кони загорячились и уперлись. Двухколесная повозка была сделана из прекрасно отполированного дерева – дикой смоковницы, с изящными инкрустациями из слоновой кости и золота. Спицы и ободки колес изображали виноградные листья и цветы, а на конце дышла, оси и хомута была в высшей степени тонко вырезана голова волка, того животного, которое, по историческим основаниям, всегда было мило воображению римлянина. Кроме возницы в повозке сидело только одно лицо, и благодаря такой незначительной тяжести она могла ехать с необычайной быстротой, в особенности когда в нее запряжены были такие четыре коня, как те, что в этот момент били копытами и гарцевали перед портиком дома Валерии. На шерсти молочной белизны резко обрисовывались их черные рты, а синеватый оттенок шерсти говорил об их чуткости и о восточном происхождении. Их шея и загривок были несколько толсты, и морда кругла, но широкая и длинная голова, маленькие дрожащие уши и растопыренные, налившиеся ноздри выдавали чистоту крови и говорили о быстром и долгом беге. Короткие, округленные крестцы, выпуклые мускулы, мясистые ноги и изящные копыта сулили силу и быстроту, отличающую самых благородных животных.

Роскошные бегуны были запряжены в ряд: средняя пара, почти так же, как в современном кабриолете, пристегнута к дышлу, шпильки которого были сделаны из золоченой стали, а две боковые лошади, приводившие повозку в движение посредством одного общего ремня, прикрепленного к обоим концам оси, могли свободно направлять свои движения куда угодно и сколько угодно брыкаться. И они, по-видимому, воспользовались своей свободой, как только было возможно.

Раб поднялся в ту минуту, когда одна из лошадей, встав на дыбы, прянула в сторону при виде неожиданного лица и, частью от страха, частью по дикости, громко фыркнула. Когда повозка проезжала мимо раба, ось задела его тунику, и возница, раздраженный беспокойством коней, или, может быть, просто, по нахальству, свойственному фавориту знатного человека, изо всей силы стегнул его своим хлыстом. Кровь закипела в бретонце от негодования, но с быстротой молнии его сильная рука предупредила удар и ремень закрутился за его ладонь. Он проворно вырвал оружие из рук кучера и уже готов был с лихвой отплатить ему за оскорбление, но остановился при виде невнушительной наружности своего оскорбителя.

– Я не сумею ударить девчонку! – презрительно крикнул раб, бросая хлыст внутрь повозки, к ногам пышно разодетого патриция, который, сидя в ней, забавлялся неудачей своего кучера с весельем, свойственным господину, потешающемуся над своим подчиненным.

– Славно сказано, ай да герой! – смеясь, воскликнул патриций и прибавил надменным и вместе с тем шутливым тоном: – А ей-ей, я много не поставил бы за того, с кем ты схватишься. Клянусь Юпитером, у тебя руки и плечи Антея. Чей ты, приятель, и что ты тут делаешь?

– Кабы я был на земле, я бы хлестнул его снова и на этот раз поудачнее! – вставил пришедший в азарт кучер, красивый юноша лет шестнадцати. Длинные, развевающиеся по ветру волосы его и богатый ярко-красный плащ выдавали в нем любимого и избалованного служителя. – Смирно, Сципион! Стой, Югурта!.. Ну, теперь лошади будут брыкаться по крайней мере час, повидавши такую отвратительную рожу.

– По-моему, Автомедон, тебе лучше оставить его в покое, – заметил господин, смеясь во все горло над досадой, написанной на лице его любимца. – Я бы советовал тебе для твоей же пользы поскорей удрать от человека с такой пастью, все равно как от быка, у которого на рогах клок сена. Ну разве ты не видишь, мальчуган, что он тебя проглотит за один раз? Только сумасшедший будет драться без уверенности, что ему удастся поколотить противника, не размозжив своих кулаков! Но что ты тут делаешь, приятель? – повторил он, снова обращаясь к рабу, который стоял, меряя допросчика безбоязненным, хотя и почтительным взором.

– Мой господин – твой друг, – отвечал он, – и ты ужинал с ним в последнюю ночь. Впрочем, не надо быть слугою Лициния и проводить свою жизнь в Риме, чтобы знать трибуна Юлия Плацида.

Усмешка польщенного тщеславия озарила лицо патриция, когда он выслушивал этот ответ, и теперь его лицо приняло одновременно хитрое и злобное выражение.

Всегда бесстрастное, это лицо было почти красиво, отличалось удивительной правильностью и озарялось рассудительным спокойствием, близким к рассеянности. Но когда он был возбужден каким-нибудь мимолетным впечатлением – что случалось иногда, хоть и редко – в усмешке, освещавшей его лицо зловещим пламенем, было что-то поистине дьявольское.

Раб был прав. Среди всех знатных лиц, толпившихся и теснившихся на улицах Рима в этот бурный период, ни одно не пользовалось такой известностью и не вызывало столько угодничества, лести, почета, ненависти и недоверия, как обладатель золоченой повозки. Теперь было не то время, когда можно быть прямодушным, не тот момент, когда можно не знать числа врагов или чуждаться друзей. Со смерти Тиберия императоры сменяли друг друга с ужасающей быстротой. Правда, Нерон умер от своей собственной руки, стараясь избежать справедливого возмездия за свои неслыханные преступления и пороки. Но его предшественник был устранен отравленными грибами, а наследовавший ему старик пал под ударами мечей гвардии, учрежденной им для того, чтобы отвратить насилие от своей поседевшей головы. Затем новый самоубийца передал порфиру Вителлию. Трон цезарей быстро сделался синонимом эшафота, и над царственной диадемой грозно дрожал дамоклов меч на такой тонкой нити, как никогда ранее.

Когда грозные политические конвульсии терзают государство, еще ранее дошедшее, так сказать, до степени кипения вследствие порока и всеобщего растления, тогда, по естественному закону, наверх всплывают нравственные подонки. Людям самым беспринципным, готовым всецело повиноваться своим инстинктам грабежа и наживы, удается достигнуть некоторой невысокой славы, некоторого сомнительного и непрочного успеха. В царствование Нерона, быть может, было только одно средство добиться расположения двора: нужно было только постараться сравняться с императором в жестокости и пороках. Дворец цезаря сделался тогда пристанищем беззакония и полной разнузданности. Сикофант, который по своей грубой чувственности весьма легко мог стать на один уровень с животным, открыто проявлявший свою утонченную дьявольскую жестокость и растление недужного сердца, на одно мгновение становился первым фаворитом своего владыки. Чтобы сделаться другом и советником цезаря, нужно было только быть непристойным, наглым, ничтожеством, человеком обжорливым и изнеженным, иметь увенчанный розами лоб, омраченный вином мозг и обагренные кровью руки. Изумленный народ в тупом ужасе чего-то ждал, смотря на то, как чудовище от одного бесчинства переходит к какому-либо новому ужасному празднику, готовит какие-нибудь замысловатые, многосложные пытки, какие только может вынести существо человеческое, или новый адский опыт, какой только может выстрадать тело, прежде чем душа улетит из своей темницы. И все это совершалось не над одной, но над тысячью жертв! Народ ждал, дивился и спрашивал себя, что же делают боги, видя, как божественное мщение спит перед лицом таких злодеяний.

Но день возмездия наконец наступил. То сердце, которое не мог смягчить призрак умерщвленной матери, не мог растрогать жребий беременной жены, убитой ударом ноги бесчеловечного супруга, это сердце ослабело, когда почувствовало приближение нескольких отчаянных солдат, и тиран, столь часто со смехом смотревший на текущую в амфитеатре, как воду – кровь, умер от своей собственной руки, умер так, как жил, убийцей и трусом до конца.

И с этой поры двор сделался местом, где всякий смелый и потерявший совесть человек мог быть уверен в успехе. Теперь на императорском троне сидел сибарит и обжора, когда-то сильные способности которого были притуплены и разрушены излишествами. Тело его опухло, глаза помутнели, силы были парализованы, и мужество исчезло под теми же влияниями. Дельный государственный муж, лукавый царедворец и счастливый воин поглощен был теперь только одной страстью, имел только одну цель, в которой сосредоточивалась вся его нравственная и физическая энергия, – он хотел только чудовищно есть, безмерно пить и допытываться, какими средствами может быть возбужден и раздражен пресыщенный аппетит, чтобы можно было есть и пить снова.

При таком властелине всякий человек, который помимо склонности к застольным наслаждениям обладал и хорошо развитым мозгом, хладнокровием и деловитостью, мог быть уверенным в достижении значительного влияния. Император высоко ценил того, кто освобождал его от хлопот о делах, кто собственным примером подзадоривал владыку к его грубым наклонностям. Немалую услугу Вителлию делал тот, кто мог покинуть оргию и отдать необходимое распоряжение по случаю непредвиденного затруднения, которое усыпленный рассудок цезаря не мог ни понять, ни разрешить.

Плацид не пробыл еще и месяца при дворе, как ему уже удалось заслужить императорское благоволение.

Необыкновенна была история этого человека. Патриций по происхождению, он воспользовался влиянием своей фамилии для получения военных степеней и еще в молодости достиг звания трибуна в Веспасиановой армии, занимавшей в то время Иудею. Никто не отдавался более полно и всецело наслаждениям азиатской жизни, чем Плацид, но при этом он обладал и многими достоинствами, необходимыми для солдата. Личная отвага или, вернее, беззаботность в отношении опасности являлась одним из замечательных его достоинств. Быть может, это достоинство составляет отличительную черту подобных ему людей, которые, обладая величайшей энергией и жизненностью, в то же время отличаются необычайным хладнокровием и самообладанием. Никогда трибун не представлял такого прекрасного зрелища, как тогда, когда все вокруг него было в тревоге и замешательстве. Однажды, при осаде Иотапаты, когда иудеи защищались с отчаянной энергией, отличающей этот отверженный народ, Плацид обратил на себя внимание Веспасиана хладнокровием и находчивостью, благодаря которым ему удалось спасти от смерти целый отряд солдат с их центурионом на глазах самого полководца.

Манипула, или, выражаясь современным военным языком, крыло когорты, находившейся в ведении Плацида, бежала на приступ, и первый центурион, в сопровождении вверенного ему отряда, был уже на стене, покрытой защищающимися. На осаждающих летели со стен стрелы, дротики, огромные камни, орудия, всевозможные снаряды и даже расплавленный свинец и кипящее масло. Прикрытый подвижным навесом, вождь колонны подвел свой таран к самой стене, а сзади, при помощи канатов и блоков, надвигалась огромная машина. Между тем иудеи, воспользовавшись моментом, успели привести в движение колоссальную глыбу гранита прямо над навесом и теми людьми и наступательными орудиями, которых он защищал. Еврейский воин в блестящих латах, держа одной рукой рычаг, приспосабливал его к колеблющейся громаде. Еще мгновение, и она обрушилась бы на головы осаждающих и похоронила бы весь отряд под своей огромной тяжестью. Со своего места, отмеченного орлом, трибун наблюдал за движением этих людей с тем вялым видом, какой у него был обыкновенно. Даже в этот критический момент лицо его не изменилось и голос, каким он передал стоявшему направо трубачу приказ трубить отбой, оставался спокойным и совершенно ровным. И хотя он вырвал лук у парфянского союзника, который лежал мертвым у его ног, с такой быстротой, какая почти недоступна самому искусному стрелку, однако в его движении не видно было никакой торопливости. Он уставил стрелу на тетиву, и в мгновение ока, когда гранит еще колебался на самом краю укрепления, стрела уже дрожала в промежутке между латами воина, вооруженного рычагом, и опасный враг лежал на стене в предсмертных судорогах. Прежде чем другой защитник мог занять его место, осаждающие отступили назад, увлекая с собой таран и прикрывавший его навес, а трибун, возвращая лук в руку убитого парфянина, спокойно проговорил:

– Одна спасенная рота стоит сотни наемников… Варвар, по крайней мере, самый главный из моих центурионов и храбрейший солдат в моей манипуле!

Веспасиан не способен был забыть подобный пример хладнокровия, и Юлий Плацид с этого дня был предназначен к повышению.

Вместе с отвагой трибун был одарен ловкостью тигра; отчасти он обладал даже красотой этого животного, и в нем было много черт, свойственных кровожадной природе последнего. Доблестный солдат считал бы унижением при каких бы то ни было обстоятельствах играть двойственную роль, но Плацид смотрел на всякое дело, способствовавшее его возвышению, как на почтенное. Этот счастливый игрок бесстыдно обманывал всех в Риме той горячностью, с какой он играл роль человека преданного наслаждениям, тогда как сам не упускал ни малейшего случая снискать расположение многих беспокойных умов. А в царственном городе было так много этих людей, вполне готовых сделаться его сторонниками, лишь бы добиться анархии и беспорядков. Погружаясь с головой в сумасбродства и наслаждения развратного двора, соперничая с цезарем в расточительности и превосходя его в оргиях, он не допускал ничего такого, что могло бы выдать его честолюбивое стремление, более серьезное, чем стремление выделяться в каких-нибудь пустяках, и могло бы возбудить подозрения в том, что он не только думает о пирах, роскоши и модных сумасбродствах, но и таит гораздо более глубокие намерения. Между тем, в этом сильном уме слагались планы и скрывались мысли настолько пылкие, что от них могли бы завянуть розы, украшавшие его чело.

Может быть, капля греческой крови, текшей в его жилах, присоединяла в нем к отваге и терпению римлянина ту изворотливость, какая свойственна заговорщику и интригану. Это происхождение сказывалось в его словно выточенных чертах лица и во всем телосложении. В его характере, как говорилось, было сходство с тигром, и в движениях видна была гибкая грация этого животного. Он был немного выше ростом, чем его соотечественники, но все его тело отличалось удивительной пропорциональностью, говорило о силе, соединенной с ловкостью и выносливостью. Если бы он был захвачен, как Милон, он выпутался бы из своего критического положения с гибкостью змеи. Что-то напоминающее гада было в его маленьких сверкающих глазах и в перламутровой белизне кожи. Всякая женщина, достойная этого имени, с отвращением и презрением отвернулась бы от этого взгляда, сколь бы он ни был блестящ. Несмотря на всю его красоту, ни один ребенок не осмелился бы с доверчивостью смотреть ему в лицо. Правда, мужчины мимоходом оглядывались на него, но гладкий лоб и злобный, отталкивающий взгляд не могли вызвать их симпатии. Люди же трусливые и суеверные испытывали при виде его дрожь, отступали назад и отворачивались от него, боясь дурного глаза.

И однако, в своей ослепительно-белой тунике, в ожерельях из золотых звеньев, в поясе, украшенном драгоценными камнями, в вышитых сандалиях, в темно-фиолетовом, почти пурпуровом плаще с широкими складками Юлий Плацид не был недостойным представителем своей эпохи и своего сословия и мог служить верным образцом богатого и сумасбродного римлянина.

Таков был человек, стоявший в своей повозке у дверей Валерии и скрывавший под маской беспечности сильное нетерпение узнать новости от своей повелительницы.

Глава III

Гермес

В первый век империи римская аристократия горячо увлекалась культом Меркурия, бога изобретательности и плутовства. Это объяснялось не тем, что свойства, вообще приписываемые этому богу, наиболее способны были вызвать уважение и поклонение, но просто той случайной популярностью, какую он приобрел в эту эпоху, когда художественный пантеизм нации управлял общественным мнением и когда даже боги входили в моду и выходили из моды, как платье.

Под портиком Валерии, как и во многих других богатых домах, стояла превосходная статуя Меркурия. Он был представлен в виде юноши с грациозно-соразмерными атлетическими членами, несущегося на одной окрыленной ноге, в широкополой шапочке на голове и с кадуцеем[3] в руке. На лице статуи были написаны ум и энергия, и вся она казалась воплощением идеала деятельности и силы. Она была установлена на четырехугольном мраморном пьедестале, прямо напротив дверей. Раб в смущении скрылся за этим пьедесталом в ту минуту, когда внутри дома показалась толпа девушек, появившихся в ответ на оклик Юлия Плацида, все еще находившегося в своей повозке.

Трибун не счел нужным слезать. Он вынул из-за пазухи ящичек с инкрустацией из драгоценных камешков, оперся одной рукой на плечо Автомедона, а другой передал свой подарок той из девушек, которая казалась главной между другими и манеры которой обличали служанку, набрасывая в то же время свою золотую цепочку на шею девушки и лениво нагибаясь, чтобы заплатить лаской за свой подарок.

– Передай ей наилучшие пожелания от самого преданного из ее слуг и узнай, в каком часу я могу надеяться на прием по случаю ее рождения. Безделушка, какую ты отнесешь ей, убедит ее, что я о ней не забыл.

Служанка приложила все усилия к тому, чтобы покраснеть, но безуспешно: румянец не показался на ее южном, смуглом лице. Решив примириться с этим, она прямо посмотрела на него своими большими черными и дерзкими глазами и отвечала:

– Несомненно, ты забыл, что сегодня праздник Изиды и что никакая знатная дама в Риме – а уж по крайней мере есть одна такая – не может терять времени на размышления о чем-либо другом, кроме священных мистерий богини.

Плацид захохотал. Странно было наблюдать действие, какое производил этот смех на слушающих. Автомедон слегка побледнел, и даже девушка на минуту показалась оробевшей.

– Слыхал я разговоры про эти мистерии, красавица Миррина, – сказал он. – Кто про них не слыхал? Римские дамы прячутся от всех взоров, и для нас во всех отношениях великолепно, что они так делают. Но как бы то ни было, солнце еще постоит на небе несколько часов, прежде чем можно будет приступить к совершению целомудренных обрядов Египта. Не примет ли меня Валерия тем временем?

Только очень опытное ухо могло заметить легкую дрожь в голосе трибуна во время произнесения этих последних слов. Видимо, от Миррины не ускользнуло это волнение, так как она обнажила свои белые зубы и очень бегло стала перечислять различные занятия, какие должны были заполнить день дамы высшего римского общества.

– Невозможно! – воскликнула она. – У нее нет свободной минуты до самого заката. Ей надо отобедать[4], взять урок фехтованья, выкупаться и одеться. Затем должен прийти скульптор, ваяющий ее руку, художник, пишущий ее портрет, и, кроме того, ей еще должны принести новые греческие сандалии. Потом она послала за прорицателем Филогемоном, который займется ее гороскопом, и за Галантисом, более искусным, чем сама Локуста[5] и имеющим вдвое больше практики. Он должен приготовить ей любовное снадобье. Это уж, пожалуй, не по твоему ли адресу? – прибавила служанка лукавым тоном. – Я слыхала, будто теперь все матроны прибегают к этому.

Недобрая усмешка снова скользнула по лицу трибуна. Быть может, он сам пользовался снадобьями Галантиса с целью содействовать своей любви или ненависти, и напоминания об этом были ему не по душе.

– Ну, – сказал он, – она в этом не нуждается. Один взгляд прекрасных глаз Валерии могущественнее всех снадобий и напитков Галантиса, взятых вместе. Слушай, Миррина, ты на моей стороне. Скажите мне, благосклоннее ли она смотрит на меня теперь, чем прежде?

– Почем же мне знать? – отвечала служанка с выражением веселья и шутливого недоверия. – Впрочем, моя госпожа – женщина, а говорят, что всякую женщину легче укротить силой, чем смягчить позолоченными словами. Только уж ее-то не увлечет нежное личико и сладкие речи. Я слыхала, как эти самые слова она говорила Парису на том самом месте, где мы теперь стоим. Клянусь Юноной! Я могу тебя уверить, что этот актер ушел, поубавив спеси, когда она сказала ему, что он просто-напросто девчонка, одевшая платье своего брата. Нет! Человек, который одержит победу над моей госпожой, будет мужчиной с головы до ног, я в этом уверена. Да, впрочем, в этом отношении она походит на всех женщин вообще.

Миррина вздохнула, быть может подумав о каком-нибудь юноше, загоревшем на солнце, грубоватая, но искренняя любовь которого льстила ей в детстве, до ее переезда в Рим, вдали от столицы, среди краснеющих виноградников, на холмах Кампании.

– Ты так думаешь? – спросил трибун, видимо польщенный только что услышанным комплиментом, так как в душе он гордился своей физической силой. – Вот, Миррина, когда я подъезжал сюда, я видал тут молодца, который легко одержал бы над тобой победу, если бы нужно было, чтобы любовник, по обычаю твоих предков – сабинян, утащил тебя, желая на тебе жениться. Клянусь Геркулесом! Он так же легко поднял бы тебя своей рукой, как ты поднимаешь этот ящичек. Да не бойся, он не выскочит!.. Э, да я вижу, он прячется за Гермесом. Выходи-ка, приятель! Чего тут! Ты не испугался Автомедона; не боишься, я думаю, и хлопанья хлыста этого молодого бездельника?

При этих словах раб вышел из своего убежища, где его заметил Плацид, и почтительно протянул Миррине подарок своего господина – резную серебряную корзинку, наполненную плодами и лучшими цветами.

– Поздравление от Кая Лициния, – сказал он, – с днем рождения Валерии. На этих цветах еще лежит роса, которую посылает блестящий Анион на свои берега. Эти плоды еще вчера блестели под лучами солнца на холмах, у подножия которых струится Тибр. Мой господин предлагает самые свежие цветы и прекраснейшие плоды своей родственнице, которая свежее и прекраснее их.

Он произнес это поздравление, очевидно выученное наизусть, на довольно чистом и гладком латинском языке, с почти незаметным иностранным акцентом и, низко наклонившись в момент передачи корзинки Миррине, выпрямил свой стройный стан и бросил гордый, почти вызывающий взгляд на трибуна.

Девушка вздрогнула и побледнела. Ей показалось, что статуя Гермеса сошла со своего пьедестала, чтобы оказать ей почтение. А он стоял, величественный в своей силе и грации, в блеске юности, здоровья и красоты, как воплощение бога. Верная своему полу, Миррина легко поддавалась влиянию счастливой наружности, и, испытывая легкую дрожь, она засмеялась нервным смехом, принимая из рук красавца-раба предназначенный ее госпоже подарок.

– Не войдешь ли ты в дом? – спросила она, на этот раз краснея без всяких усилий. – Не в обычае покидать дом Валерии, не вкусив хлеба и не выпив вина.

Раб резко, почти грубо отказался, но, как это ни странно, он не потерял, однако же, через это ни малейшей доли приобретенного у Миррины благоволения. Он с нетерпением хотел покинуть портик, так как окружавшая его атмосфера роскоши словно угнетала его чувства и тяготила его. Помимо этого, нанесенное Автомедоном оскорбление все еще заставляло сильно биться его сердце. Как бы хотелось ему, чтобы подросток был мужчиной, более подходящим к его росту и силе! Он стащил бы его с повозки, где тот сидел, заносчиво наматывая кудри на свои тонкие пальцы, повалил бы его на землю и показал бы ему, как сильна бретонская рука и бретонское объятие!

«По слуге и господин!» – думал раб, уже почувствовавший к Плациду то непреодолимое отвращение, какое является в человеке, чувствующем своего будущего врага. Говоря правду, трибун всего чаще подмечал это чувство в отважных и честных натурах.

В тот момент, когда раб удалялся, Плацид снова смерил его тем презрительным взглядом, который отмечает всех привыкших судить о людях, как о животных. У Плацида была та особенность, что на всех встречающихся ему людей он смотрел, как на орудия, которыми ему, может быть, придется воспользоваться в неопределенном будущем. Если случайно он встречал выдающуюся храбрость в солдате, особенную дальновидность в отпущеннике или даже выходящую из ряда красоту в женщине, он думал про себя, что если теперь ему и не приходится воспользоваться этими качествами, то позднее может представиться случай обратить их в свою пользу. С такой целью он отмечал их в уме и был уверен в их полезности. В настоящем случае он немного удивился тому, как это до сих пор ему еще не пришлось заметить гигантского роста раба во время своих посещений Лициния, благодаря расположению которого бретонец был освобожден от всякой унизительной службы, а следовательно, и от непосредственного соприкосновения с его гостями. Во всяком случае, он твердо решил не терять из виду человека, так прекрасно устроенного природой для того, чтобы выдвинуться вперед в гимназии или амфитеатре. И в его душе возникло чувство жестокого удовлетворения при мысли, что, быть может, ему придется увидеть этого человека, обладающего таким крепким телосложением, в судорогах смертного боя или в конвульсиях мучительной агонии.

Помимо всего, в душе этого надменного патриция, так небрежно опершегося на подушки своей повозки, несмотря на все преимущества, какие дает положение, слава, богатство и влиятельность, шевелилась зависть к этому рабу, – зависть к его благородной скромности, физической красоте и мужественной, независимой осанке.

– Если бы, Автомедон, он до тебя дотронулся, – сказал господин, не в силах отказаться от удовольствия подразнить рассерженного юношу, державшего вожжи, – если бы он только прикоснулся к тебе пальцем, так ты не пикнул бы ни слова и я освободился бы от самого неугомонного и бесполезного из моих слуг. Ну, смотри хорошенько за этой лошадью или ты не видишь, что она запуталась в вожжах? Держи, говорю тебе, и вези меня на форум![6]

Когда он, развалившись на своих подушках, быстро исчез из виду, Миррина снова показалась под портиком. Казалось, вовсе не видя удаляющейся повозки, она мечтательно осмотрелась кругом, затем кивнула головой, вошла в дом и, хотя по ее лицу скользнула улыбка, однако из уст ее вылетел какой-то звук, похожий на вздох.

Глава IV

Афродита

Маленький негр, безобразнейший представитель своей расы, и, без сомнения, именно поэтому очень дорого стоивший, в утомлении стоял то на одном, то на другом колене в принужденной позе, показывавшей, насколько неприятна и скучна была ему его роль и как томительно казалось ему находиться в собственных покоях Валерии. Для ребенка его лет – а он выглядел именно самым нежным ребенком – не было неприличным быть посвященным в тайны женского туалета, а между тем выполняемая им обязанность являлась самым необходимым элементом всего дела. С искусством и стойкостью, удивительными для его лет, хотя и гримасничая, он поддерживал огромное зеркало, в котором его госпожа могла полностью созерцать все свои ослепительные прелести. Зеркало было сделано из широкой серебряной доски, отполированной до блеска и ясной, как кристалл, и окружено овальной золотой рамкой, с дорогой чеканкой, фантастическими рисунками и инкрустациями из изумрудов и других драгоценных камней. Ни одного пятнышка не видно было на его сверкающей поверхности. Специально приставленная служанка предохраняла зеркало от малейшего дуновения, которое могло бы затемнить его блеск и помрачить величественный образ того, кто сидел в настоящую минуту перед ним и выносил от рук служанок приятные пытки искусного туалета.

В зеркале отражалась высокая женщина, в расцвете своей красоты, каждое движение и каждый жест которой выдавал сильную натуру, имеющую отличное здоровье. Белая и полная шея придавала грацию и достоинство ее осанке; в широкой груди и, пожалуй, чересчур развитых плечах сказывалось больше величия Юноны, чем легкой грации Гебы. Вполне развившаяся и оформившаяся талия говорила об ее совершенной зрелости, а округлые и полные члены и удивительно красивые руки и ноги сделали бы честь Диане, до такой степени совершенна была их грация. Свежему цвету лица, сладострастной позе и томности всей ее фигуры могла бы позавидовать даже богиня, которая в золотые летние ночи, стоя на вершине горы, сторожит Эндимиона и проливает на своего спящего любимца потоки света и любви.

Строгий критик мог бы найти, что в формах Валерии обнаруживалось больше физической силы, чем позволяет совершенная женская красота, что ее мускулы были слишком рельефны и что во всей ее фигуре, несмотря на округленность линий, проглядывало что-то мужское, сказывалось слишком много мужественной силы. Может быть, тот же недостаток он нашел бы и в самом выражении ее лица. Как будто слишком много решимости было в ее небольшом орлином носе, слишком много смелости и мужественной энергии в большом, хотя и красиво очерченном рте, усеянном большими белыми зубами, которых не скрывали плотно ее полные, ярко-красные губы. И в низком, широком лбе, ровном и белом, но несколько выдающемся вперед, он увидел бы тень свойственной мужчине суровости, которую отчасти смягчали удивительно очерченные дугообразные брови и длинные шелковые ресницы, прикрывавшие ее большие, смеющиеся глаза.

Это было одно из тех лиц, на какие мужчина, а тем более ребенок, не может смотреть без предчувствия того, что в его душе скоро возникнет пылкое желание сделаться предметом ее взглядов, улыбок, одобрения и любви. Прозрачная кожа дышала здоровьем, розовые щеки отличались удивительной свежестью – показателем крайней жизненности. Серые, блестящие глаза прекрасно гармонировали с ее улыбкой, сиявшей ярким и холодным блеском, когда ее серьезное, презрительное, почти суровое лицо принимало свойственное ему выражение. Наконец, женственно-нежная масса полутемных густых волос, ниспадавших на ее шею и плечи, восхитительно обрамляла этот милый, опасный и увлекательный образ.

Помещение Валерии далеко не было недостойным той благородной красоты, таинственные обряды одеяния которой совершались в нем. Здесь можно было найти все, что только измышлено было роскошью для неги тела, все, что только открыла наука для сохранения или создания женских чар и притом в самой дорогой и изящной форме. В углу, прикрытом прозрачными занавесями самого нежного розового цвета, стояла ванна, которую можно было произвольно нагревать до желаемой температуры и в которую очаровательная хозяйка дома обыкновенно спускалась по мраморным ступенькам дважды или трижды в день. В другом углу находилась кровать из слоновой кости, убранная драпировками из стеганого ярко-красного шелка и утвержденная на массивных резных колонках из золота. На ней-то почивала Валерия, отдаваясь сновидениям, посещающим ложе тех, чья жизнь есть цепь роскошных наслаждений. На столе из кедрового дерева, имеющем форму пальмового листа и поддерживаемом одной ножкой с причудливым рисунком, горела ночная лампочка, издавая запах благовонного масла. Рядом с ней лежали восковые дощечки, на которых Валерия писала свой дневник или пригласительные записки. Стиль[7] уже откатился от них и лежал на лоснящемся паркете, как будто она не успела окончить своего дела. Благодаря своим многочисленным дверям, бесчисленным покоям, тенистым и освежающим уголкам, высоким плафонам и мозаичному паркету этот дом был достоин названия дворца. Повсюду в явном беспорядке и в изобилии были расставлены лучшие вазы, чеканные кубки, чаши из гладкого золота и прелестные статуэтки. Изо рта мраморного купидона в резервуар падала вода. Два таких же крылатых ребенка, представлявшие прелестную бронзовую группу, поддерживали жертвенник, на котором была расставлена роскошная коллекция благовонных эссенций и притираний.

Стены этого очаровательного хранилища были окрашены в нежный розовый цвет, отбрасывавший прелестный отблеск на его обитателей. Через правильные промежутки этот цвет скрывался под овальными гирляндами-барельефами, вылепленными на самой стене и служившими рамкой для различных мифологических сюжетов, среди которых преобладало изображение Венеры, богини любви и веселья. Параллельно карнизам тянулся барельеф, представляющий баснословную борьбу амазонок со всевозможными чудовищами; среди них наиболее бросался в глаза знаменитый гриф – чудовищное животное с головой и шеей хищной птицы.

Любопытно было замечать в этих воительницах, представленных на барельефе, некоторые черты той властной красоты, энергичной грации и надменной осанки, какие отличали и саму Валерию. Впрочем, их мужественные, полные отваги позы представляли в то же время резкий контраст с изящной томностью, отличавшей каждое движение знатной матроны, возлежавшей перед зеркалом и лениво подчинявшейся заботливым услугам своих служанок.

Эти пять служанок были главными рабынями дома. Самую старшую из них можно было принять за матрону. Она была высока ростом, много старше своих подруг и выполняла обязанность экономки, что, однако же, не избавляло ее от оскорблений и даже ударов, если ей случалось замешкаться с исполнением требований хозяйки. Остальные были красивые, веселые девушки, с блестящими глазами и белыми зубами.

Главный труд их состоял в наблюдении за различными предметами туалета матроны, и в этом ежедневном занятии они находили невыразимое, чисто женское удовольствие, несмотря даже на жестокость и суровость, с какой их наказывали за малейшую небрежность. Среди этих последних Миррина, очевидно, была любимицей. Ей принадлежала честь приносить нагретое белье госпоже для ванны, подавать ей туфли, когда она выходила из ванны, и надевать каждое платье, когда это было нужно. Госпожа неизменно сообразовывалась со вкусом Миррины и считала ее мнение решающим в важных вопросах о том, куда нужно прицепить драгоценную безделушку, где небрежно оставить прядь волос и как лучше расположить складки платья.

При своей наружности итальянки, эта девушка обладала изворотливостью и мягкостью греческого характера. Рабыня, родившаяся во владениях Валерии, воспитанная, как деревенская девушка, и с детства привыкшая к полевым занятиям, она, по прихоти своей госпожи, была привезена в Рим. С чисто женским непостоянством, с тем равнодушием, с каким иногда женщины без всякого удивления переходят к образу жизни, совершенно отличному от прежнего, молодая крестьянка не прожила еще и года в новом положении, как уже сделалась самой искусной и ловкой служанкой в столице. Излишне и говорить о том, как это отозвалось на ее нравственности и добром поведении. Никто не умел лучше Миррины изготовлять благовония и притирания, изглаживавшие неблагоприятные влияния климата и следы излишеств. Нигде нельзя было найти более искусную портниху, женщину, более сведущую в сочетании цветов, никто не мог бы тайком передать письмо или поручение так ловко, просто и тактично. Словом, это была женщина, готовая всегда, во всех затруднительных обстоятельствах действовать и щеткой, и завивальными щипцами, и иглой, и рукой, и глазами, и языком. Интрига была ее стихией. Лгать в интересах своей госпожи ей казалось столь же естественным, как лгать ради себя самой. Всякий, кто хотел бы приобрести благоволение Валерии, должен был сначала склонить на свою сторону ее служанку, и не один вздыхающий по ней римлянин узнал, к своему убытку, что этот путь к успеху был столь же утомителен, сколько дорог и часто приводил к пренебрежению и немилости.

Когда Миррина взяла из рук другой служанки коробочку с благовониями и приготовилась посыпать золотистой пылью волосы Валерии, ее взоры упали на подарок Плацида, в пренебрежении лежавший на полу. Ящичек раскрылся, и драгоценности рассыпались там и сям. Как ни удивительно, но у служанки еще была совесть, и эта совесть подсказывала ей, что она не совсем заслужила прекрасную цепочку, наброшенную трибуном на ее шею.

Обдавая голову госпожи золотистой пылью, Миррина осторожно попробовала попытать почву.

– Как только станет попрохладнее, – сказала она, – в моду войдет новая прическа. Я знаю это из верного источника: слышала, как это говорила Селина, узнавшая эту новость от первой служанки императрицы. Хотя сам цезарь не очень-то жалует Галерию, но если этот желтый султан будет принят, то, наверное, он войдет в моду. Меня это разозлило, когда я узнала, да и не одну меня.

– Почему же это? – томно спросила Валерия. – Разве эта прическа будет стеснительнее той, которую носят нынче?

Золотистая пыль была рассыпана, и Миррина, держа зубами гребень, намотала на свою кисть локоны госпожи, стараясь осторожно подвести под них изумительной работы ленту. Хотя в этом положении ей и неудобно было говорить, однако она очень бегло отвечала:

– С такими волосами, как твои, госпожа, нет никакого стеснения. Это наслаждение расправлять их руками, приглаживать, завивать или свивать в диадему, достойную царицы. Нет, дело в том, что эта новая мода сделает одинаковыми всех нас, хоть бы мы были плешивы, как старуха Лиция, или имели такие же длинные волосы, как у Нееры. А все-таки для того, чтобы подделать волосы, подобные твоим, как еще сегодня утром сказал господин…

– Сегодня утром!.. Какой господин? – прервала Валерия, и, казалось, интерес пробудился в прекрасных чертах ее лица. – Ты говоришь о Лицинии, моем благородном родственнике. Его одобрение в большой цене.

– Его одобрение дороже его подарков, – живо отвечала Миррина, показывая в то же время на резную корзинку, занявшую почетное место на туалете. – Я никогда не видывала подобного подарка по случаю дня рождения! Какие-то запоздалые розы да смоквы – и это для одной из самых богатых римских матрон! Но, правду сказать, его посол, принесший их, должно быть, приходится потомком Юпитеру, потому что это самый красивый мужчина, каких только я видела во всю свою жизнь.

Миррина слегка наклонилась, чтобы госпожа не заметила краски, покрывшей ее беззастенчивый лоб при воспоминании о том впечатлении, какое на нее произвел прекрасный невольник.

Валерия питала слабость к крупным мужчинам с изящной выправкой. Она как бы стряхнула немного свою лень, отбросила волосы назад и, видя, что Миррина, несмотря на свое желание, не решается продолжать разговор об этом приятном предмете, сказала:

– Продолжай.

Служанка мысленно оценила цепочку, украшавшую ее шею, и сообразила, что она обязана сделать за нее.

– Я хотела сказать тебе, госпожа, о трибуне Юлии Плациде. Это он говорил о твоих волосах, что каждая прядь их для него драгоценнее мины золота. Ах, какой он изящный мужчина! Во всем Риме нет ни одного патриция, который бы сравнился с ним. О, если б ты видела его сегодня утром, как он в своем фиолетовом плаще, с блестящими на солнце драгоценностями, сидел в роскошной повозке, запряженной в четверку лошадей самого белого цвета во всем городе. Ну, уж если б я была благородной женщиной, да если б за мной ухаживал такой мужчина…

– Ты говоришь, мужчина? – прервала ее госпожа с презрительной усмешкой. – Право, если называть мужчинами этих завитых, надушенных и гладко выбритых людей, то нам, женщинам, надо бы возмутиться, если мы не хотим видеть, как гибнет отвага и сила в Риме! Как это ты, Миррина, знающая Лициния и Гиппия и еще вчера видевшая двести гладиаторов в цирке, не научилась быть лучшим судьей. Мужчина!.. Тогда ты назовешь этим именем и ту девчонку, которую зовут Парисом…

Госпожа и служанка обе расхохотались, так как при этом имени они вспомнили историю, льстившую самолюбию Валерии. Парис, молодой египтянин, очаровательной женственной наружности, недавно прибыл в Италию с целью фигурировать, и не безуспешно, на римской сцене. Его нежные черты, удивительная стройность и чисто женственная грация нанесли тяжкие раны сердцам римлянок, всегда очень чутким к прелестям актеров. Парис нимало не потерял в общественном расположении от того, что носил имя несчастного любимца Нерона, и с первых же шагов, без всяких колебаний вступил на тот же блестящий, хотя и опасный путь. Впрочем, несмотря на то что считалось хорошим тоном быть влюбленной в Париса, Валерия одна только не следовала моде и относилась к нему с тем полнейшим безразличием, какое она чувствовала ко всем развлечениям, не доставлявшим ей удовольствия.

Задетый заживо этой холодностью, раздосадованный актер начал усиленно добиваться расположения пренебрегавшей им женщины, и после бесчисленных поражений ему удалось получить согласие на свидание в собственных чертогах Валерии. Он имел неосторожность заранее похвалиться этим результатом, и Миррина, ничего не упускавшая из виду, конечно, не замедлила предупредить свою госпожу о том, что ее снисходительность была столько же дурно истолкована, сколько и некстати оказана. Ввиду этого обе женщины составили свой план, и, когда роскошно разодетый Парис в сильном волнении пришел на обещанное свидание, его вдруг схватили шесть старых, отвратительных негритянок, осыпали ласками, раздели донага и обращались с ним так, как будто он был нежным младенцем, спокойно распоряжаясь им по своему произволу, которому он тщетно пытался противиться. Те же черные рабыни одели его в женскую одежду и, без сострадания к его усилиям, крикам и мольбам, посадили его на носилки Валерии и отнесли в них до самых его дверей.

Вспыльчивый ум актера дал этой метаморфозе самое неблагоприятное объяснение, какое только можно было придумать для той, кто был ее виновницей, и, вероятно, дал себе слово отомстить ей.

– Парис, без всякого сомнения, слишком хорошо знает, что ты о нем думаешь, – промолвила Миррина, – и пусть он красив лицом и прекрасно танцует, но уж понятно, Плацид красивее. Ах, госпожа, если бы ты видела его сегодняшним утром, как он грациозно возлежал в своей повозке да поддразнивал злосчастного подростка, ударившего своим хлыстом высокого раба, который, кстати сказать, исчез, как молния… Право, ты могла бы подумать, что в Риме нет других патрициев…

– Ну, будет толковать о Плациде, – нетерпеливо перебила госпожа, – это мне надоело. Но о каком же рабе ты говоришь, Миррина, и кто это такой привлек твое внимание? Что же, он из тех варваров, которыми так хвастает мой родственник Лициний? Как по-твоему, он достаточно красив, чтобы следовать за моими либурийцами, когда они несут мою лектику?

Глаза служанки заблестели при мысли о возможности видеть красавца-раба в одном доме с собой, и чувство смущения, испытываемое ею при изображении физических достоинств, пленивших ее воображение, рассеялось при этой увлекательной мысли.

– Красив ли он, госпожа? – воскликнула она, выронив гребень изо рта и распустив волосы госпожи. Затем, сжав обе руки, с чисто итальянской живостью и увлечением она продолжала: – Он настолько красив, что либурийцы в сравнении с ним все равно что облезлые коршуны в сравнении с царственным орлом. Без сомнения, он варвар, кимвр, фрисландец или кто-нибудь в этом роде, так как я заметила чужестранный акцент в его речи, да притом в Риме немного людей такого высокого роста. Его шея совсем как мраморная башня, руки и плечи словно у статуи Геркулеса, что в нашей колоннаде. Лицо у него вдвое прекраснее лица Перикла в твоем медальоне, и золотые волосы обрамляют лоб, белый как молоко. Глаза у него…

Миррина остановилась, может быть подыскивая сравнение, может быть переводя дух.

– Продолжай, – сказала Валерия, слушавшая ее в ленивой, но вместе с тем внимательной позе, с зажмуренными глазами, полуоткрытыми губами и загоревшимися щеками. – Говори же, Миррина, на что похожи его глаза?

– Они напомнили мне голубое небо Кампании в пору сбора винограда. У них такой же блеск, как у тех драгоценных камней, что украшают застежку твоего придворного платья. Они похожи на море, если смотреть на него в полдень с высоты стен Остии. И между тем они метали искры, когда уставились на беднягу Автомедона. Вот диковинка для меня, что этот подросток его не испугался! Я уверена, что он перепугался бы, если бы только что-либо могло устрашить этих бесстыжих кучеров.

– Так, по-твоему, Миррина, он из рабов моего родственника? Уверена ли ты в этом? – спросила госпожа с деланым равнодушием, по-прежнему оставаясь неподвижной в своей удобной позе.

– Я в этом уверена, – отвечала служанка.

Без сомнения, она продолжала бы разговор об этом интересном предмете, если б ее не прервал приход рабыни, сообщившей, что старый гладиатор Гиппий дожидается ответа, угодно ли Валерии взять обычный урок фехтования.

Но Валерия отослала его и осталась перед своим зеркалом, не желая расстаться с тем очаровательным образом, который отражался в нем. Бог знает, о чем она думала, но, должно быть, ее мысли были увлекательны до такой степени, что казалось, ей было страшно, как бы кто-нибудь ее не побеспокоил.

Глава V

Рим

Между тем раб-бретонец, не подозревая, что он уже сделался предметом интереса Валерии и очарования Миррины, шел через переполненные народом улицы, находившиеся в соседстве с форумом. Он испытывал то чувство удовольствия, какое свойственно человеку, наблюдающему движение и суету, которые прямо его не касаются.

Благодаря доброте своего господина, он почти всецело располагал своим временем и свободно мог наблюдать самую любопытную в мире картину и, может быть, сравнивать ее с простым образом жизни своих первых дней, которые почти казались ему сном, до такой степени они быстро промчались.

Занятия на форуме уже окончились. По площади двигалась смешанная толпа продавцов, покупателей и ротозеев. Все население Рима торопилось обедать. Это была удивительно пестрая толпа. Сами граждане, обыкновенно называемые плебеями, составляли едва лишь половину этого беспорядочного сборища. Бесчисленные рабы бежали туда и сюда, удовлетворяя нужды или удовольствия своих хозяев. Это были люди всех цветов и народностей, от гиганта-скандинава, с голубыми глазами и длинными русыми волосами, развевающимися по ветру, до смуглого сына Африки, грубого толстогубого эфиопа, с курчавыми волосами, для которого рабство было уделом от самых давних лет до наших дней. Среди этой раболепствующей толпы попадалось немало и римлян, хотя по наружности и похожих на свободных граждан, но принадлежащих к числу тех, которые в палатах господина трепещут при виде его насупившихся бровей и, несмотря на свои богатства и даже власть, осуждены умирать теми рабами, какими прожили всю жизнь.

Это ухаживанье отпущенников, повсюду таскавшихся за могущественным патрицием и увеличивавших его свиту, было довольно характерной чертой общества времен империи. Чаще всего рабов вольноотпущенников связывали с прежним господином, делавшимся их патроном, столько же узы корысти, сколько и узы благодарности. Часто ожидая от его щедрот своего насущного хлеба, постоянно раздаваемого им у его дверей, они, в силу необходимости, далеко не полно могли воспользоваться своей недавно приобретенной свободой. Отношения патрона к клиенту вызывали вопиющие злоупотребления в царственном городе. Патрон своим всемогущим покровительством прикрывал преступления последнего, а тот, в свою очередь, становился добровольным соучастником пороков своего заступника. Отпущенник более, чем кто-либо другой, делался искусным орудием в руках патриция и без всяких колебаний жертвовал ради прихоти господина своим временем, привязанностями, честностью и даже добрым именем. Эти люди сновали около форума, бегая туда и сюда, с рабски-почтительной торопливостью паразитов, занятые каким-нибудь поручением, в большинстве случаев боявшимся дневного света.

Кроме этих людей площади наводняло значительное число чужестранцев. Одетые в свои национальные платья, они толпились здесь, удивленные и пораженные сутолокой, происходившей перед их глазами. Здесь можно было встретить галла в его прямой короткой одежде, парфянина в конической шапочке из бараньей шкуры, мидянина в развевающихся шелковых шароварах, иудея с босыми ногами, во всем черном, величественного испанца и раболепного египтянина. И среди них, ловко проскальзывая даже в страшной давке, пробирался с крайней развязностью и спокойствием хитрый и вкрадчивый грек. Всякий раз как через толпу проносили какого-либо знатного человека, возлежащего на своей лектике или опершегося на плечо любимого раба, а отпущенники и клиенты, ругаясь, толкаясь и рассыпая удары, расчищали ему дорогу, грек никогда не попадался им под руку. И тогда как удары сыпались на какого-нибудь мелкого ремесленника или на плечи здоровяка-варвара, потомок Леонида или Алкивиада отвечал на насмешки какой-нибудь шутливой прибауткой или успевал отпустить какую-нибудь язвительную колкость, которая в свою очередь всегда вызывала чей-либо смех.

Если Рим поработил и завоевал владения старших братьев по цивилизации, то теперь, по-видимому, ему приходилось переживать реакцию. В свою очередь, царственный город усвоил и греческие манеры, и греческую одежду, и греческую нравственность и изворотливость. Он терял даже свой собственный характер. В самом языке его появились заимствования из словаря порабощенных народов, и в такой сильной степени, что его язык сделался более греческим, чем латинским. В особенности римские дамы обожали то благозвучие, благодаря которому так мелодично было афинское красноречие, и воркующие влюбленные неизменно прибегали к нежнейшим греческим выражениям.

Этот необычайно изворотливый народ, в свои лучшие времена стоявший на высоте требований свободы и отличавшийся строгостью нравов, а теперь так легко мирившийся с рабским унижением и легкой нравственностью, играл весьма видную роль в искусстве и науках и обладал даже значительной частью могущества Рима. Знаменитейшие художники и скульпторы были греки. Наиболее предприимчивые откупщики и изобретатели принадлежали к той же народности. Риторике и красноречию можно было учиться только в греческой школе.

Математика, усвоенная без помощи греческих знаний, являлась беспорядочным и бесполезным багажом. Если больной богач отказывался посоветоваться с греческим врачом, то, по мнению всех, он заслуживал приближавшейся смерти. Только один астролог в Риме мог составлять гороскоп патриция, и, как и следовало ожидать, этот человек был греком. В низших слоях судебного дела, в многочисленных постыдных профессиях, вызванных роскошью великого города, греки имели самые доходные занятия, являвшиеся для них почти монополией. Всякий, кто входил в славу или в качестве злонамеренного советника, или как низкопробный шут, ростовщик, маклер, льстец или паразит, – он был непременно греком.

Не один опытный взор был брошен знатоками этой смышленой нации на мощного бретонца, который спокойно шел среди толпы, твердо полагаясь на тяжесть своего кулака и на свою силу. Они провожали его полным зависти взглядом, представляя в уме различные случаи, в которых можно было бы воспользоваться таким здоровым телосложением. Все они, так сказать, прикидывали его на вес, оценивали его нервы, мускулы, члены, рост и красивую наружность, хотя и воздерживались от неблагоразумных вопросов или наглых предложений: его смелый и самонадеянный вид ясно говорил об его смелости и горячности. Отпечаток свободы еще не исчез с его лица, и он производил впечатление человека, у которого есть в толпе своя роль.

Вдруг неожиданное препятствие остановило этот беспрерывно движущийся поток пылкой и беспорядочной толпы. Телега, везущая огромные глыбы мрамора и запряженная несколькими парами быков, зацепила повозку патриция и толкнула лектику другого знатного человека, вследствие чего произошла суматоха и обмен бранью. Заинтересованный этим беспорядком и не торопившийся возвратиться домой, раб-бретонец смотрел через головы толпы на разозлившихся и жестикулирующих противников, пока кто-то сильно не хлопнул его по плечу. Он быстро оглянулся, вполне готовый с лихвой воздать за обиду. Но в эту же минуту сильная рука потащила его за тунику и заключила в свои могучие объятия, из которых он не мог высвободиться. В то же время чей-то грубый голос проговорил над его ухом:

– Легче, парень, легче! Берегись трогать ликторов цезаря, коли ты не спятил с ума. Уверяю тебя, что с этим народом шутки плохи!

Говоривший был широкоплечий мужчина, среднего роста, с геркулесовой грудью. Говоря эти слова, он крепко держал бретонца, без сомнения к счастью последнего, так как в самом деле это были ликторы императора, расчищавшие дорогу цезарю. Последний шел пешком в некотором отдалении, стараясь, чтобы его посещение рыбного рынка прошло незамеченным.

Вителлий тяжело двигался вперед, едва волоча ноги, с видом человека бессильного и изношенного. Лицо его было бледно и одутловато, и потухшие глаза только изредка загорались блеском. Это было все, что оставалось в нем от ума и изворотливого характера, делавших его фаворитом трех императоров, прежде чем он сам облекся в порфиру. Поддерживаемый двумя отпущенниками, в сопровождении ликторов и трех или четырех рабов, цезарь прогуливался в надежде возбудить хоть какой-нибудь аппетит перед обедом. Какое место могло более способствовать этой цели, как не рыбный рынок, где царственный обжора мог пожирать, если не на самом деле, то хоть глазами, заманчивые произведения океана? Он так редко показывался на римских улицах, что бретонец не мог удержаться, чтобы не проводить его взором, в то время как его новый друг, с большой осторожностью разжимая объятия, стал снова шептать ему на ухо:

– Да, брат! Смотри на него хорошенько и благодари Юпитера за то, что ты не император. Вот поистине шея достойного порфиры, вот голова, созданная для того, чтобы носить диадему! А ведь при всем том, хоть теперь он бел и тучен, как палтус, однако было время, когда он мог править колесницей и владеть мечом и щитом, как никто другой. Говорят, будто он пьет, как никогда не пивал, и однако даже в этой забаве он не по плечу Нерону. Э, пускай говорят что угодно, но Нерона еще никто не заменил! При нем, то и знай, – вино, женщины, зрелища, жертвы, битвы диких зверей и в заключение всего легион людей, целиком и за один раз погибающий в цирке! Вот кто был другом нашего ремесла-то!

– Какого же это ремесла? – добродушно спросил бретонец, освободившийся от державших его в плену объятий. – Я думаю, что смогу угадать это ремесло, не задавая тебе много вопросов!

– Тебе нет нужды его угадывать, – отвечал тот. – Я так же не стыжусь своего ремесла, как и своего имени. Ты, может быть, слыхал про гладиатора Гирпина? Я родом из Тосканы, свободный римский гражданин, готовый с удовольствием помериться со всяким человеком моей силы, пешком или на коне, с завязанными глазами или наполовину обезоруженным, на военной колеснице или на какой-нибудь другой, с двумя мечами или с одним, со щитом или с саблей и кинжалом, как угодно. Для меня всякое оружие хорошо, кроме сетки да затяжной петли. Правду сказать, я не люблю говорить об этих двух оружиях: признаться, они мне насолили. Но с какой стати тебе говорить о разных способах, – прибавил он, смерив глазами мощное телосложение раба. – Ей-ей, я тебя уж где-то видел. По виду можно сказать, что ты принадлежишь к «семье»[8].

Польщенный похвалой, раб засмеялся.

– Это один из самых честных способов добывать свой хлеб, какие только мне приходится видеть, – отвечал Эска, скорее рассуждая сам с собой, чем со своим знакомцем. – Бывает смерть и хуже той, какая ждет человека в амфитеатре, – прибавил он задумчиво.

– Смерть хуже! – воскликнул Гирпин. – Да трудно найти смерть лучше! Подумай о том, какая масса голов нагромождена там одна на другую, словно яблоки, до самого велария. Патриции и сенаторы ставят об заклад свои ожерелья, браслеты и целые миллионы сестерциев за силу твоей руки или за острие твоего меча. Твоя собственная сила развита до такой степени, что ты чувствуешь себя могучим, как слон, и гибким, как пантера. Вообрази затем, как ты, вооружившись хорошим щитом и держа рукоять длинного двухфутового меча, проходишь перед цезарем и говоришь ему: «Привет тебе, цезарь, от тех, кто идет умирать!» Подумай, дружище, как в ожесточенной борьбе со своим противником ты уставишь ногу в ногу, руку в руку, вопьешься глазами в его глаза или только чутьем почувствуешь лезвие его булата рядом со своим (мы, брат, можем и впотьмах драться так же славно, как и среди белого дня), как в это время ты парируешь его удары, отражаешь нападения, угадываешь хитрости и ловишь момент. И когда, наконец, этот момент наступает, ты делаешь скачок, как дикая кошка, и ручка твоего меча свободно ударяется об его грудь, когда он падает и катится по арене!

– А если твой противник раньше воспользуется моментом? – спросил раб, против воли заинтересованный захватывающим энтузиазмом своего собеседника. – Что если ручка твоей сабли не совсем ловко лежит в руке, твой ответный удар чуть-чуть запоздает, и ты сам покатишься по арене с чужой рукоятью сабли в груди и двухфутовым мечом, вонзившимся в тело? Каково тогда?

– Да, братец, тогда, правда, надо переправляться через Стикс, – отвечал тот, – но мне еще никогда этого не приходилось испытать. Когда это случится, я найду, что надо делать. Но от разговора, брат, сохнет глотка, а солнце до того палит, что может совсем зажарить. Идем-ка со мной: я знаю тут одно местечко, где мы можем с тобой урезать бурдюк вина, а затем сыграть в диск или провести в борьбе послеобеденное время.

Раб не счел возможным отказаться. Кроме долга признательности, каким он был связан с этим человеком, предохранившим его от серьезной опасности, было что-то увлекающее бретонца в грубости и энергичности его нового друга. При большой отваге Гирпин отличался меньшим зверством, чем люди его ремесла. Взамен этого он обладал какой-то беззаботной откровенностью, нередко встречающейся среди атлетов всех времен. И благодаря этому качеству ему удалось снискать симпатию раба. В самых дружественных отношениях они вместе отправились освежиться, чего сильно хотелось им обоим, так как они пробыли на солнце несколько часов. Но толпа еще не разошлась, и они могли двигаться только медленно, несмотря на то что прохожие поспешно расступались перед такими рослыми атлетами.

Гирпин счел долгом взять бретонца под свое покровительство и показать ему различные интересные и достойные внимания предметы и важных людей, каких можно было встретить в этот час на улицах столицы, ничуть не думая о том, что его ученик, может быть так же, как и он сам, осведомлен насчет этого. Правду сказать, гладиатор очень любил, чтобы его слушали, и был крайне многословен в своих рассказах, если только действительно у него было что-нибудь на примете. Предметом его речей обыкновенно являлось его удальство и опасные подвиги в амфитеатре, значение которых он никоим образом не склонен был уменьшать. Бывают действительно храбрые люди, являющиеся в то же время хвастунами, и Гирпин был из их числа.

Он дошел до половины длинного рассуждения об одной великолепной схватке со своим противником, рассказал, что оба выступали совершенно нагими и были вооружены только мечами, и затем начал пространно объяснять один роковой удар, обезоруживший его противника. Боец приписывал этот удар своей находчивости и говорил, что его нельзя было отразить никоим образом, как вдруг раб почувствовал, что за тунику его тянет женская рука, и, быстро оглянувшись, с некоторым неудовольствием встретился лицом к лицу со служанкой Валерии.

– До тебя есть дело, – бесцеремонно сказала она с повелительным жестом. – Тебя требует моя госпожа. Поторопись, потому что она не привыкла ждать.

С этими словами Миррина указала на то место, где остановились и уже успели сделаться предметом всеобщего внимания закрытые носилки, лежавшие на плечах четырех высоких рабов-либурийцев. Белая рука приподняла занавеску лектики в ту минуту, когда к ней подошел раб, удивленный и несколько сконфуженный этим неожиданным зовом.

Гирпин с одобрительным видом смотрел на эту сцену Подойдя сзади носилок, занавеска которых была открыта, раб остановился и сделал грациозный поклон. Затем, гордо выпрямившись, он остановился в ожидании, в позе, помимо его ведома выказывавшей его грацию и молодость. Щеки Валерии были более бледны, чем обыкновенно, стан немного согнут, но глаза ее блестели и улыбка играла на губах, когда она разговаривала с рабом.

– Миррина сказала мне, что это ты принес нынче утром корзинку цветов от Лициния в мой дом. Почему же ты не подождал, чтобы передать мой привет твоему господину?

Мысль о наглости Автомедона снова мелькнула в уме раба; он покраснел, но покорно ответил:

– Если б я знал о твоем желании, я оставался бы под твоим перистилем до этой минуты.

Валерия заметила его краску и приписала ее действию своей ослепительной красоты.

– Миррина узнала тебя посреди толпы, – приветливо сказала она. – Правда, твое лицо и рост не часто встречаются в Риме. Теперь и я узнала бы тебя посреди всех.

Она остановилась, ожидая любезного ответа, но раб, хотя и не остался нечувствительным к похвале, только снова покраснел и промолчал.

Между тем Валерия, поначалу пожелавшая подозвать раба к своим носилкам из простого любопытства взглянуть на рослого варвара, вызвавшего восторг Миррины и сразу отмеченного метким глазом девушки в толпе, теперь вдруг почувствовала, что этот чужеземец, раб, с такой спокойной походкой и благородной осанкой, заинтересовал и очаровал ее. Постоянная поклонница мужественной красоты, она видела в настоящий момент самый законченный образчик ее. Она жаждала поклонения, откуда бы оно ни шло, и в данном случае могла думать, что принимает праведную дань могуществу своей красоты. Как всех женщин, ее интересовало все, что представляло хоть тень тайны, что сколько-нибудь походило на роман, и она обладала неослабевающим женским инстинктом, дававшим ей возможность отличать высокое происхождение и хорошее воспитание, как бы они ни были замаскированы. В лице посла ее родственника случай посылал ей восхитительную загадку и она могла ясно видеть несоответствие между манерами и положением этого человека. Мысли ее никогда не подчинялись чужому давлению, во всех своих действиях она пользовалась величайшей свободой, все ее прихоти и желания беспрекословно выполнялись, а между тем теперь, полузажмуренными глазами глядя на бретонца, она чувствовала, как в ее сердце поднималось новое и странное, пугавшее ее чувство, и она почти готова была признаться себе, что еще никогда до этого дня ей не случалось видеть человека, которого можно было бы сравнить с ним.

Она снова заговорила с ним нежным голосом, стараясь, чтобы он, таким образом, стал позади лектики и мог видеть ее плечо, словно выточенное из слоновой кости, и очаровательную руку.

– Без сомнения, ты доверенный слуга моего родственника? – спросила она. – Правда ведь, ты предан ему и постоянно находишься в комнатах?

Эти слова Валерия сказала скорее для того, чтобы удержать его около себя, чем с целью получить ответ.

– Я отдал бы жизнь за Лициния, – быстро и с воодушевлением отвечал раб.

– Мне кажется, что ты высокого происхождения, – продолжала Валерия с возрастающим интересом. – Почему же я вижу тебя в этой одежде и в таком положении? Лициний мне никогда не говорил о тебе. Я даже не знаю твоего имени. Как тебя зовут?

– Эска! – гордо ответил раб, с совершенно не свойственным рабу выражением.

– Эска! – повторила она, делая ударение на каждом слоге своим нежным и плавным голосом. – Это не латинское имя, но мне уже приходилось его слышать. Кто ты и что ты делаешь?

Эска ответил грустным и несколько недоверчивым тоном:

– Я был в своей стране князем и начальствовал над десятью тысячами людей. Здесь я варвар и раб.

Она протянула ему руку для поцелуя с выражением сострадания и почти ласки и затем, как бы стыдясь за свою снисходительность, велела своим либурийцам продолжать путь.

Эска долго и внимательно провожал глазами удалявшуюся лектику, но Гирпин, положив свою грубую руку на его плечо, разразился хохотом и сказал:

– Дело ясное, приятель. Как великий полководец, ты можешь сказать: «Пришел, увидел, победил». Я сто раз видел, как происходят эти штуки, и всегда в них участвовали такие сильные люди, как мы с тобой. Клянусь Кастором и Поллуксом, тебе, дружище, везет. А впрочем, это всегда так. Она тебя принимает за гладиатора. Ну, братец, в путь! Опрокинем чарку вина в честь каждой буквы твоего имени.

Глава VI

Культ Изиды

Был прохладный, спокойный час солнечного заката. Эска неторопливо направлялся к дому господина после своих дневных занятий. Вместе с Гирпином он осушил бурдюк вина и, воспротивившись упрашиваниям этого почтенного человека, предлагавшего ему ознаменовать счастливую встречу пьяным разгулом, проводил его до гимназии. Огромная сила и ловкость Эски необычайно возвысили его во мнении опытного атлета. Как ни неутомимы были развитые мускулы знатока Гирпина, однако он оказался неспособным выдержать состязание с варваром в тех упражнениях, где требовались только физическая сила и длина рук и ног. В беге, скакании и борьбе Эска был гораздо сильнее гладиатора. Но зато долгая практика Гирпина давала ему перевес в метании диска и в фехтовании деревянными мечами. Укрепив на своих кулаках и руках кожаный ремень, или цест, служивший для того же, для чего и наша современная боевая перчатка, он предложил в заключение немного посостязаться в этом суровом упражнении, не сомневаясь, что его знание и опытность дадут ему легкую победу. Результат, однако, обманул его ожидания. В этом роде состязания его соперник был особенно силен. Благодаря длине своих членов, верности глаза, рук и ног, юной гибкости мускулов и здоровой груди он был в данном случае непобедим, и Гирпин не без досады вынужден был признать это.

После первой схватки гладиатор убедился, что ошибся, рассчитывая на слабость своего противника. Вторая схватка не дошла еще до половины, а он уже должен был до последней степени напрягать те средства, какая давала ему его ловкость, и, однако, не в силах был добиться малейшего перевеса над противником. В конце третьей он далеко отбросил от себя цест, разразился проклятиями против жары и предложил, прежде чем разойтись, выпить новый бурдюк за успех ремесла и в честь предстоящего в непродолжительном времени выступления гладиаторов в амфитеатре.

– Пойдем со мной, – сказал Гирпин, несколько изменяя тот покровительственный тон, какой он усвоил сначала – Ты большой мастер! Гиппий сумел бы в одну неделю научить тебя великолепно разделываться даже с самыми лучшими борцами Рима. Я беру на себя твое пропитание, обучение и специальное образование. Тебе легко сделаться вольноотпущенником, когда ты добьешься хоть какого-нибудь успеха. Подумай-ка! А когда надумаешь, приходи в школу фехтования, что вон в той стороне, и спроси Гирпина. На лезвии булата, может быть, и есть пятно ржавчины, а не то, пожалуй, и два, но, несмотря на это, оно славная и привольная штука. Ну, дружище, будь здоров. Я надеюсь вскоре услыхать о тебе весточку.

Гладиатор удалился, стараясь казаться еще более независимым, чем обыкновенно, что можно было приписать грубому сабинскому вину, выпитому сверх меры. Бретонец спокойно отошел и направился к дому своего господина, довольный свежим ветерком, ласкавшим его лицо и погружавшим его в размышления, вызванные советом приятеля.

Небо было окрашено багряным цветом летнего вечера, и благоухающая ночь дышала красотой. Одна за одной загорались звезды, отбрасывая мягкий свет, не столь слабый, как в нашем северном климате. Они казались серебряными светильниками, повешенными в необъятном небе. Житейский шум улицы сменился глухим внутренним гулом, и можно было встретить только кой-каких редких прохожих, неторопливо прогуливавшихся по городу, как бы для того, чтобы насладиться прелестями сумерек. Даже в самом сердце великого города, казалось, все дышало миром, счастьем и покоем. Эска продолжал медленно двигаться вперед, погруженный в свои размышления.

Внезапно взрыв кимвалов и шум голосов поразил его ухо. Дикая и отрывистая мелодия, странно повышаясь и понижаясь, донеслась до него по ветру. В ту минуту, когда он остановился, чтобы прислушаться, мелодия перешла в стройное хоровое пение, и он узнал хор почитателей Изиды, возвращающийся с нечистого торжества мистерий этой богини. Скоро свет факелов возвестил об их приближении, и беспорядочная процессия завернула за угол улицы, раскрывая перед взорами зрителей странные обряды своего культа. Ударяя в кимвалы, размахивая факелами, сыпавшими целые потоки искр, нестройно подымая голые руки, жрецы с женственными лицами плясали с безумным воодушевлением вокруг изображения богини, подобрав свои полотняные одежды. У одних головы были обнажены, у других увенчаны гирляндами из листьев лотоса, у третьих закрыты масками, изображающими головы собак и других животных. Но, как ни беспорядочна была их пляска, все они шли одинаковым шагом и делали одни и те же таинственные жесты, смысл которых был понятен только посвященным. Изображение богини несли на плечах двое жрецов. Это были высокие, толстые люди, с одутловатыми, обрюзгшими и чувственными лицами, носящими гнусный отпечаток их касты. Их развевающиеся одежды были усеяны золотыми и серебряными блестками и весьма дорогими камнями, которыми некоторые фанатики украшали свою грудь, шею и руки. Позади изображения находились различные символы, олицетворявшие свойства богини. Здесь можно было видеть изображение священной коровы из полированного серебра, с золотыми рогами и копытами, несомое одним из посвященных. Этот последний находился в состоянии полнейшего опьянения, и по мере того, как качался его корпус, колебалось и изображение над головами толпы.

Во главе процессии шли жрецы, тучные евнухи в белых одеждах. Сзади них двигались священные изображения, несомые недавно посвященными, кандидатами на жреческую должность и уже ранее подготовлявшимися к своим обязанностям через постоянное участие в оргиях, какими обычно выражалось богослужение богине. Отуманенные вином, с голыми руками и растрепанными волосами, они неистово плясали, на минуту оставляя свои ряды и принуждая попадающихся прохожих следовать за ними и увеличивать своим числом размеры процессии. Эта последняя состояла из самой пестрой толпы. Богатые и бедные, старые и молодые, гордый патриций и низкий раб – все смешались в этой неописуемой сутолоке, и трудно было отличить тех, кто принимал участие в первоначальном кортеже, от зевак, которые пристали к нему после и, увлеченные заразительной горячкой, издавали восклицания и плясали с таким же неистовством, как и сами посвященные.

Среди этих зевак можно было видеть самых надменных и знатных римских женщин. Богатые и благородные матроны, потомки тех знаменитых предков, которые были советниками царей, защитниками республики и государственными сенаторами, без краски стыда толпились теперь по улицам, без покрывал, опьяненные вином, рука об руку с известнейшими распутницами. Множество факелов бросало свой красный свет на лица этой толпы, освещая одну из матрон с презрительной улыбкой на устах и с надменным лицом, которая, по-видимому, не замечала того, что происходило вокруг. Гордая голова Валерии выделялась над головами ее подруг, среди толпы самых популярных распутниц, с которыми, казалось, она не имела ничего общего, кроме решимости попрать всякую скромность и стыдливость.

Эска увидел ее в ту минуту, когда она проходила мимо. Несмотря на мерцающий свет факелов, он заметил, что она покраснела и, казалось, на мгновение хотела скрыться за спиной высокого и рослого жреца, шедшего сбоку. Но она тотчас же овладела своим хладнокровием. Выступая горделивее, чем когда-либо, она прошла мимо, и ее щеки постепенно приняли свой естественный цвет.

Однако он не имел досуга следить за этой надменной красавицей, прелести которой, говоря правду, произвели немалое впечатление на его воображение. Шум, происшедший в начале процессии, вдруг остановил движение этой толпы и вызвал большое замешательство.

Факельщики устремились на место сумятицы. Серебряная корова падала и не раз была поставлена снова в то положение, какое занимала сначала. Изображение самой богини едва не подверглось той же участи. Священные песни прекратились, и вместо них сто голосов одновременно начали издавать восклицания, то гневные, то просительные, то неприличные и веселые. «Пусти ее», – говорил один. «Держи крепче!» – вопил другой. «Тащи ее с собой! – кричал пьяный обожатель богини. – Если она невинна, она последует культу богини; если она совершила святотатство – ее постигнет божественный гнев Изиды!» – «Не дело вы затеваете!» – промолвил вмешавшийся благоразумный человек. «Это римская девушка!» – слышались голоса. «Нет, это варварка!» – «Мидянка!» – «Испанка!» – «Персиянка!» – «Еврейка!.. Да, да, конечно, еврейка!..»

В это время виновница всей суматохи, девушка, покрытая покрывалом и одетая в черное, билась в руках огромного евнуха, схватившего ее, как сокол схватывает голубку. Безжалостный к мольбам несчастного ребенка, охваченного смертельным ужасом, он держал ее в своих зверских объятиях. Когда она, ничего не подозревая, повернула из-за угла, неистовствующая толпа окружила ее, увидя, как она прижалась к стене, в безумной надежде не быть замеченной и не подвергнуться оскорблениям. И не было ничего удивительного, что она подверглась оскорблению этой бесчинной и разнузданной массы. Несмотря на то что во время возмутительного насилия, жертвой которого она сделалась, ей разорвали платье и оцарапали нежные руки, она, с истинно женственной скромностью, держала свое покрывало плотно опущенным на лицо и сопротивлялась попыткам снять его у нее со всей энергией, к какой только были способны ее тоненькие руки.

В ту минуту, когда евнух схватил ее, нагнувшись своим огромным корпусом и склонив свое одутловатое лицо к дрожащей девушке, она не могла удержаться от резкого крика, хотя в это самое мгновение она уже чувствовала, насколько он бесполезен и насколько ее положение безнадежно. На ее отчаянный крик сто голосов отвечали насмешками.

Но Спадон, так звали евнуха, и не подозревал, как близка была помощь, призываемая его жертвой, и с какой неожиданностью приближался час немедленного и полного отмщения, который должен был напомнить ему то, что он уже забыл с давних времен: тяжесть руки мужчины и силу наносимого ею удара. При первом крике девушки Эска ринулся в толпу. В три прыжка он был подле ее преследователя и, опустив свою тяжелую руку на его плечо, решительным тоном потребовал у него оставить жертву. Евнух нагло рассмеялся и ответил зверской шуткой. Валерия не могла удержаться от того, чтобы не приблизиться посмотреть на происшествие. И долго еще потом она с отрадой вспоминала эту сцену, при которой ей пришлось испытать больше возбуждения, чем страха. На такое воображение, каким обладала она, эта сцена должна была произвести бесспорное впечатление.

Облитый светом факелов, подобный бронзовой статуе какого-то полубога, возвратившегося к жизни, Эска стоял перед евнухом в угрожающей позе, с гневом на лице, с выражением непреодолимой силы во всяком члене. В двух шагах от него виднелся жирный и неуклюжий Спадон, со своим широким лицом, носившим отпечаток обжорства и чувственных удовольствий и теперь принявшим отвратительное выражение злобы и страха. Дальше, почти в объятиях гнусного обидчика, стояла перепуганная девушка в покрывале, отвернув голову от его отвратительного лица. Ее руки уперлись в грудь евнуха, а на лице были написаны ужас, отвращение и омерзение. Всех троих окружила масса кривляющихся и жестикулирующих людей. И вся эта сцена делалась еще более странной и необычной благодаря озарявшему ее фантастически колыхающемуся свету. Пораженная Валерия ожидала, чем это кончится.

– Пусти эту девушку! – повторил Эска тем отчетливым голосом, каким говорит человек, собирающийся нанести удар. С этими словами он сжал обидчика в своих объятиях, и его руки, как железо, врезались в дряблое тело евнуха.

Спадон завопил от ярости и испуга, но отпустил девушку, инстинктивно подбежавшую к своему защитнику.

– На помощь! – вскричал евнух, озираясь вокруг себя, чтобы позвать товарищей – На помощь! Или вы позволите оскорблять жреца и позорить богиню? Хватайте его и не пускайте!

Если бы Эска оказался на земле, несомненно, ему уже не пришлось бы подняться, так как столпившиеся вокруг него жрецы, с дикими криками и пылающими глазами, вслух высказывали свое возмущение. Разгул предыдущих часов быстро сменился жаждой крови. Валерия, хотя и ни на мгновение не опасавшаяся за жизнь бретонца, протолкалась в середину.

А между тем уже становилось опасным оставаться долее среди этой фанатической толпы.

Эска охватил одной рукой талию девушки, готовясь другой защищать ее от обидчиков. Спадон, ободренный своими товарищами, сильно ударил бретонца и сделал безнадежную попытку отнять ускользнувшую от него жертву.

Тогда Эска собрался с силами, как готовая прыгнуть пантера, и вдруг его мощная рука вытянулась с силой и упругостью катапульты. Евнух отскочил на несколько шагов и тяжело упал на землю, со шрамом на щеке, как будто нанесенным ударом меча.

– Euge! – воскликнула Валерия в порыве удивления и восторженности. – Метко!.. Клянусь Геркулесом, эти варвары славно владеют своими руками… Жрец повалился, как бык под ударом жреца. Тяжко ли он ранен? Встанет ли он?..

Эта последняя фраза была обращена к толпе, скучившейся около злополучного Спадона, и исходила из того чувства любви, какое никогда совершенно не исчезнет из сердца женщины. Свалившийся евнух, казалось, не обнаруживал никакого намерения встать. Он растянулся на земле, испуская продолжительные, жалобные стоны.

После такого испытания силы бретонца никто другой из посвященных уже не взял на себя обязанность отомстить за оскорбление величия богини и заниматься дальше девушкой и ее заступником. Поддерживая ее и почти неся, Эска удалился решительным и скорым шагом, останавливаясь минутами, чтоб оглянуться назад, как будто жалея покидать неоконченное дело и ничуть не боясь возобновить бой. В последний момент, когда Валерия видела его, он учтиво и покровительственно наклонил к девушке свое благородное лицо, утешая и ободряя все еще страшно перепуганного ребенка.

Тогда в знатной даме вдруг возникло инстинктивное отвращение к окружавшей ее толпе. В ней проснулась зависть к этой незнатной и неведомой девушке, которая удалялась по стемневшим улицам, опираясь на руку своего сильного защитника. Ей хотелось бы быть крестьянкой или рабыней, лишь бы только у нее был кто-нибудь в мире, кем бы она могла интересоваться, кого бы могла любить. Валерия была балованным ребенком с того самого дня, как она покинула свою колыбель, ту колыбель, около которой римские кормилицы, восторженно повторяя свои благословения, оказавшиеся для нее пророческими, пели: «Дитя, пусть монархи домогаются твоей руки и розы распускаются на твоем пути!»

Казалось, в самом деле метафорические цветы богатства, счастья и уважения рождались под ее ногами и благодаря своей величественной красоте она действительно была достойна сделаться невестой императора. Но, чтобы завоевать сердце Валерии, нужно было нечто другое, чем помпа и роскошь, нечто более благородное, чем порфира и диадема.

Она до такой степени привыкла ко всему красивому, дорогому и утонченному, что уже стала смотреть на эти излишества как на необходимость. Ей казалось совершенно естественным, что дома были великолепны, повозки роскошны, кони быстры и мужчины отважны. «Nil admirari» – «ничему не удивляться» – было девизом людей ее положения, идеал которых не давал достигавшему его лицу патента на превосходство, но зато покрывал насмешкой и презрением того, кто стремился достигнуть его и не достиг. Жизнь Валерии была непрерывной цепью наслаждений и развлечений, и, однако же, она не была ни счастлива, ни довольна. С каждым днем она чувствовала нужду в чем-нибудь новом, в каком-нибудь новом возбудителе, и, бесспорно, эта-то нужда, более чем ее испорченность, заставляла ее, как и многих других женщин ее положения, участвовать в столь скандальных сценах, как торжество культа Юноны, Изиды и других богов и богинь мифологии.

Излишне говорить, что у Валерии была масса поклонников. Но каждое новое лицо для нее представляло только интерес новизны. Минутный фаворит напрасно хвалился бы своим успехом. В продолжение первой недели он затрагивал ее любопытство, во вторую увлекал ее воображение; после этого, если он был благоразумен, он отходил в сторону, прежде чем его к этому пригласили бы с не допускающей колебаний откровенностью. Ее родственник Лициний, быть может, был единственным человеком в мире, которого она уважала, и это происходило потому, что она не имела ни малейшего влияния на его чувства и мнения, потому, что она ясно видела, как часто неодобрительно смотрел он на ее поступки и относился к ее характеру с той любовной жалостью, которая недалека от презрения. Даже Юлий Плацид, наиболее постоянный и искусный из ее поклонников, не производил на ее сердце никакого впечатления. Она ценила его ум, забавлялась его разговором, сочувствовала глубине его замыслов, его княжеской причудливости и беспорядочной жизни, но ни минуты не думала о нем, когда его не было с нею. В холодной жестокости характера этого человека было что-то отталкивавшее от него Валерию помимо ее воли. Пожалуй, она уважала личность Гиппия, своего учителя фехтования, отставного гладиатора, соединявшего красоту черт с выправкой солдата, в которой была своя привлекательность. Пожалуй, этот человек возбуждал ее уважение более, чем всякий виденный дотоле, так как, несмотря на всю свою гордость и холодность, Валерия была женщиной, способной увлечься счастливой наружностью. Но Гиппий, в силу репутации, какой он был обязан своему ремеслу, был баловнем доброй половины римских дам, и, возможно, Валерия в данном случае следовала только примеру своих подруг, среди которых в эту эпоху считалось признаком большого щегольства и самого тонкого вкуса быть влюбленной в гладиатора.

Склонная по своей физической организации к пылким страстям, Валерия сдерживала себя крайней гордостью и более чем мужской силой воли. Под ее атласистой кожей мускулы ее белой руки были тверды и крепки как мрамор, а в спокойной и невозмутимой груди билось сердце, которое и в счастье, и в беде могло быть дерзким, могло выносить страдание и делать вызов кому бы то ни было. Валерия была женщиной, которую и очень смелый, и вовсе неопытный любовник мог бы прижать к своей груди, но только один человек мог приручить ее и сделать кроткой и терпеливой, как голубка.

Теперь, казалось, что-то подсказывало ей, что пустота ее сердца скоро должна быть заполнена. Мужественная красота Эски произвела сильное впечатление на ее чувства. Аномалия его положения пленила ее воображение. Было что-то удивительно увлекательное в тайне, окружавшей его, было какое-то мучительное наслаждение в позоре любить раба. И когда она увидела его, храброго, красивого и торжествующего победу над злополучным противником, она сразу увлеклась им, и ее глаза следили за ним с выражением ласки и влюбленности, еще никогда не воодушевлявшим их прежде.

Бретонец удалился, поддерживая рукой нетвердо ступающую девушку, воздерживаясь несколько минут от произнесения хоть бы одного слова ободрения или утешения. Сначала, под влиянием внутренней реакции, девушка шла шатаясь, затем поток слез облегчил ее. Долгое время она плакала молча, затем, когда к ней, казалось, возвратилось мужество, она достаточно пришла в себя, чтобы заметить своего защитника и поблагодарить его с нежной живостью, доказывавшей, что ее слова шли прямо от сердца.

– Я вижу, что на тебя можно положиться, – сказала она особенно нежным голосом, хотя в ее языке, как и в языке Эски, слышался легкий чужестранный акцент. – Я не могу ошибаться, глядя на лицо храбреца, а ты, конечно, храбрец. Теперь нам недалеко идти. Ты доведешь меня до дому?

– Я доведу тебя до твоего порога, – ответил он глубоко почтительным тоном. – Но бояться тебе нечего. Пьяные жрецы и их таинственная богиня теперь далеко. Вот уж, право, богослужение, вполне достойное владычицы мира!

– Это ложные боги, – пылко ответила молодая девушка. – Как это люди так слепы, так испорчены!

Она вдруг остановилась и прижалась к своему спутнику, надвигая свое покрывало на лицо. Ей послышался шум торопливых шагов, и она испугалась преследования.

– Пустяки! – отвечал Эска, ободряя ее. – Самое худшее, чего можно бояться, – это встреча с каким-нибудь пьяным клиентом, уходящим с обеда своего патрона. Удивительно изнеженный народ эти римские граждане, – прибавил он добродушным тоном. – Я могу обещать тебе, что мы минуем их благополучно, если только их пойдет не более дюжины одновременно.

Эти ободряющие слова успокаивали девушку так же, как и мощная рука, на которую она опиралась. Ей было отрадно чувствовать себя в безопасности после пережитого испуга. Поспешные шаги, в самом деле, принадлежали каким-то разгульным праздношатаям, возвращающимся с оргии домой. Увидев промелькнувший силуэт женщины, они поторопились пойти ей навстречу, но выражение лица ее защитника заставило их переменить намерение, и они предпочли пройти по другой стороне улицы, чем иметь дело с таким сильным бойцом. Молодая девушка в душе гордилась своим провожатым, и с каждой минутой спокойствие ее увеличивалось.

Наконец она ввела его в тесную и мрачную улицу, с конца которой можно было видеть, как при свете звезд блестел Тибр. Она остановилась у маленькой низкой дверцы, пробитой в голой стене, и нажала пальцем на потайную пружину. Дверь бесшумно отворилась. Тогда, повернувшись к своему спутнику, она сказала полным искренности тоном:

– Я не поблагодарила тебя, как ты того стоишь. Не хочешь ли ты зайти в наше скромное жилище и разделить наш обед, прежде чем пойдешь продолжать свой путь?

Эска не чувствовал ни голода, ни жажды, однако наклонил голову и последовал за девушкой в дом.

Глава VII

Истина

Помещение, в котором оказался бретонец, представляло странный контраст простоты и блеска, изобилия и умеренности, совершенной бедности и изысканной роскоши. Голая стена почернела от времени, но на ней была прикреплена серебряная лампада, поддерживаемая грубой подставкой, и в лампаде горело благовонное масло. Сырой и поврежденный пол местами был устлан густым шелковым ковром ярких цветов. Ткани самых дорогих азиатских фабрик покрывали изуродованные скамейки и сломанную кровать, по-видимому единственную мебель квартиры. Те же самые контрасты Эска заметил и во всех других предметах обстановки. Чаша, наполненная ливанским вином, охлаждалась в сосуде из грубой глины, а в золотом кубке была налита вода; связка восточных дротиков прекрасной работы, с инкрустациями из слоновой кости, по-видимому, находилась под защитой обыкновенного обоюдоострого меча, чуждого всяких украшений, и его рукоятка, лоснящаяся и истертая от постоянного употребления, указывала на оружие, служащее не для роскоши, но для ежедневного употребления, словно бы это был верный спутник какого-нибудь грубого солдата. Комната, которую Эска мимоходом окинул быстрым взором, вела во внутренний покой. Этот последний, вероятно, был прежде так же гол и попорчен, но обстановка его казалась еще богаче и необычайнее. Помещение освещалось приятным светом, исходящим от лампады. В ней горело редкое сирийское масло, которое с большим трудом могли доставать только самые богатые лица в Риме. Когда Эска вслед за девушкой вошел в это уединенное место, у него замелькало в глазах, и он несколько мгновений должен был всматриваться, чтобы разглядеть окружавшие его предметы.

Почтенный человек, с лысой головой и длинной с проседью бородой, сидел у стола в ту минуту, когда они вошли. Он читал пергаментный список, весь испещренный сирийскими буквами. Сирийский язык в то время вообще был употребителен во всей Малой Азии и довольно обычен в Риме. Старик, казалось, был так погружен в свое чтение, что и не заметил их прихода до того момента, пока девушка, не снимая покрывала, бросилась к нему с выражением глубокой нежности и радости, вызванной возвращением. Язык, на котором изъяснялась она, был незнаком бретонцу, но по ее жестам и тому волнению, какое минутами охватывало ее, он понял, что она рассказывала о своем ночном похождении и том участии, какое принимал в нем Эска. Вдруг она обернулась и сказала по-латыни:

– Вот мой спаситель! Он, как лев, пришел выхватить меня из рук злых людей. Благодари его от имени моего отца, от твоего собственного, от всего моего рода и всего моего колена. Предложи ему всего, что есть лучшего в доме. Дочь Иуды не каждый день встречает опору в такой руке и сердце, когда попадает в руки язычника и гонителя!

Старик сердечно и благодушно протянул руку Эске, и бретонец заметил добрую улыбку, сопровождавшую этот жест и озарившую его спокойное и кроткое лицо.

– Мой брат вскоре вернется, – сказал он, – и сам поблагодарит тебя за спасение своей дочери от надругательства и, может быть, еще от чего-либо худшего. А пока Калхас высказывает тебе привет в доме Элеазара. Мариамна, – прибавил он, обращаясь к девушке, – приготовь нам чего-нибудь поесть. Не в обычае нашего народа отпускать чужестранца голодным.

Девушка вышла, чтобы исполнить поручение, а Эска, избегая всякой похвальбы и вовсе уже позабыв о той опасности, какой он только что избежал, по-своему передал рассказ о ночных приключениях. Калхас выслушал его с серьезным видом. Когда тот кончил, старик показал на читаемый им свиток, в эту минуту разостланный на столе.

– Придет время, – сказал он, – когда написанные здесь слова будут на устах всех людей, живущих на земле. Тогда не будет ни битв, ни гонений, ни страданий, ни скорбей. Тогда люди будут любить друг друга, как братья, и жить в любви и милости. Этот день может казаться отдаленным и пути, которые ведут к нему, жалкими и недостаточными, однако писано, что это будет так, а что написано – сбудется.

– Ты думаешь, что Рим все выше и выше вознесет свое могущество и подчинит все народы, как подчинил нас, одним словом, сделается тем, чем он гордо называет себя теперь, – владыкой мира? Да, действительно, крылья орла огромны и сильны, его клюв наточен, и когти никогда не выпустят из своих объятий того, во что они вопьются.

Калхас улыбнулся и покачал головой:

– Голубь возобладает над орлом, ибо любовь – сила, более могущественная, чем ненависть. Но я разумею не Рим, говоря о том влиянии, которое водворит истинного Бога на земле. Легионы, действительно, очень хорошо дисциплинированы, солдаты, составляющие их, готовы на смерть, но я знаю воинов, служащих более великому делу, чем служба цезарю, ведущих более тяжкую брань. У них караул дольше, противники многочисленнее, но зато триумф будет надежнее и достославнее.

Эске казалось, что он слышит слова непонятного ему языка. В уме его возникали мысли о столкновение войск и шуме оружия. Он думал о воинах в белых туниках, вооруженных длинными мечами, упорно сопротивляющихся нападающему врагу. И среди них он был одним из самых храбрых и лучших.

– Трудно бороться с Римом, – сказал он с загоревшимися щеками и заблестевшим взором. – Однако я не могу воздержаться от мысли, что, если бы мы не перешли в наступление, а ограничились только защитой, затем сосредоточивали бы силы внутри, по мере приближения врага, пользовались бы случаем изнурять его и наносить ему удары, не позволяя ни на минуту собраться, наконец, если бы мы больше полагались на свои леса и реки, а не на телесную силу – я думаю, что тогда мы не были бы побеждены римскими орлами, сковали бы их когти и отбросили бы их самих за море. Но к чему теперь думать об этом? – прибавил он тоном глубокого смирения. – Я не более как бедный варвар, пленник и раб.

Калхас кинул пристальный взгляд на лицо юноши, затем положил ему руку на плечо и сказал вопросительным тоном:

– В твоих густых кудрях нет ни одного седого волоса, твой лоб не в морщинах и, однако же, ты, должно быть, изведал горя?

– Кто его не изведал! – живо отвечал Эска. – Однако я никогда не думал, что мне придется на опыте изведать его.

– Ты раб и хотел бы быть свободным? – медленно и раздельно спросил Калхас.

– Правда, что я раб, – отвечал бретонец, – но я возвращу себе свою свободу. День смерти, наконец, придет.

– А после смерти? – продолжал старик тем же ласковым и вопросительным тоном.

– После смерти, – отвечал Эска, – я буду свободен, как те стихии, которые я привык почитать и с которыми я сольюсь. Да и зачем мне знать что-либо другое, кроме того, что смерть – конец всех скорбей и всех удовольствий.

– А жизнь, с ее переменами, не слишком ли приятна, чтобы могла погибнуть в подобных условиях? – спросил старик. – Неужели тебя удовлетворит сознание того, что ты исчезнешь так же, как исчезает след твоих шагов на зыбучем песке? Неужели ты можешь вынести мысль, что сегодня прошло навсегда, что от него ничего уже не останется, и завтра наступит ночь бесконечного мрака? Смерть должна быть для тебя весьма ужасна, если таково твое убеждение и вера.

– Смерть никогда не ужасна для храбреца, – отвечал Эска, – нет надобности учить бретонца умирать с оружием в руках.

– Ты считаешь себя храбрецом? – сказал Калхас, внимательно смотря на оживившееся лицо и разгоревшиеся глаза раба. – Ты не видал, как умирают мои сотоварищи, иначе ты знал бы, что нужно еще нечто другое, кроме смелости, чтобы выполнить дело, возложенное на нас. Что бы ты сказал, видя, как слабые женщины и нежные девушки, измученные усталостью, обессиленные голодом, истомленные зноем и жаждой, брошенные в добычу диким зверям, выносят неслыханные пытки и, однако, встречают их с постоянной улыбкой исполненного долга, как будто видят цель, к которой стремятся и от которой их отделяет едва лишь несколько часов? Какого мнения ты будешь о вождях, повелениям которых я служу, о тех людях, которые здесь, в Риме, перед лицом цезаря и его величия исповедали своего Бога и безропотно умерли за свое исповедание? Я видел Петра, того Петра Галилейского, о котором здесь все говорят и о котором не перестанут говорить и в будущие времена. Я видел, как он противопоставил магической силе Симона бесхитростную веру в своего Учителя, Которому он служил, и видел, как маг был низринут на землю, подобно раненому коршуну. Я видел самого надменного и жестокого из цезарей по его возвращении из греческого похода, откуда он вынес презрение этого льстивого народа к своему шутовству, я видел, как он осудил апостола на крестную смерть, так как Петр дерзнул бичевать пороки Нерона и говорить ему истину. Я слышал, как он просил быть распятым головой вниз, так как не считал себя достойным страдать в одном положении с Господом, и еще вижу и сейчас это бледное лицо, эту благородную голову, печальные и проникновенные глаза, слабое и истощенное тело, а над всем этим непобедимую веру и торжествующую отвагу человека, бесстрашно идущего на смерть… Я следовал за Павлом, знатным фарисеем, потомственным римским гражданином, и видел, как он один, среди толпы путников и сотни солдат, бесстрашно выносил бурю, застигшую наш покинутый корабль, и говорил нам слова ободрения, говорил, что как ни много нас, все мы, двести семьдесят пять человек, придем в пристань целыми и невредимыми. Я помню, как верили мы этому человеку невысокого роста, с серьезным и добрым лицом, с блестящим взором, густыми бровями, в окладистой бороде которого там и сям проходили седые пряди. Мы знали, что оскудевшее тело этого человека поддерживал и укреплял его дух. Сами варвары, к которым мы приставали, признавали его влияние и охотно почитали его, как Бога. Нерон был прав, боясь этого спокойного, смиренного, полного веры, но вместе с тем энергичного человека. Царственное животное боялось его и дивилось ему, любило и ненавидело, завидовало ему и презирало его, и, несмотря на эти чувства, оно должно было утопить его в крови.

– И этот человек, – спросил Эска, – подвергся закланию?

Любопытство раба было сильно затронуто рассказом старца, хотя изредка он и бросал взгляды на ту дверь, через которую вышла Мариамна.

– Его не могли распять, – отвечал Калхас, – так как он был благородного происхождения и прирожденный римский гражданин, но они отторгли его от любви нашей и заставили его томиться в темнице до того самого дня, когда его вывели оттуда, чтобы обезглавить. О! Страшно было смотреть на Рим в те дни! Пепел разоренного города разъедал ноги, глаза застилал багровый дым, саваном нависший в удушливом воздухе. Дворцы обратились в руины, и закоптелые останки империи были нагромождены там и сям. Трупы, наполовину разложившиеся, наполовину съеденные, запрудили улицы. Сироты, трепещущие и измученные голодом, бродили с впалыми лицами и горящими глазами, или – о, это было еще ужаснее! – безмятежно играли, не ведая о своей участи. Говорили, будто христиане подожгли город, и эта ужасная, ничем не оправдываемая клевета довела до казни множество неповинных жертв. Христиане! Эти угнетенные, преследуемые, презираемые люди, единственное желание которых – жить в братстве с другими людьми и вера которых – всецело мир и любовь! Среди этих жертв я мог бы насчитать человек двадцать мужчин, женщин и детей из моих соседей, от которых я узнал благие откровения, друзей, с которыми я часто сиживал за одним столом. Окоченевшие и холодные, они лежали на Фламиниевой дороге в то утро, когда Павла вели на смерть. Но на этих неподвижных лицах был написан мир, эти одеревенелые руки были сложены для молитвы, и, хотя тело было истерзано и оболочка повержена в пыли, дух возвратился к создавшему его Богу и отошел в тот иной мир, о котором ты даже и не слышал, но который посетишь и ты, с тем чтобы больше уже не возвращаться назад. Полностью ли ты понимаешь меня? Это уж не только на время, но навсегда!

– Где это место? – спросил Эска, для которого мысль о духовном существовании, врожденная для всякого мыслящего существа, не была новой. – Здесь оно или там? Внизу или наверху? На звездах или под стихиями?.. Я знаю мир, где проходит моя жизнь, я его вижу, слышу и чувствую… Но где же находится иной мир?

– Где он? – повторил Калхас. – А ответь мне, где самые дорогие желания твоего сердца, самые благородные мысли твоего ума?.. Где твоя любовь, твои надежды, увлечения и воспоминания?.. Где лучшая часть твоей природы?.. Где угрызения, вызываемые злом, где твои тяготения к добру, мечты о будущем, убеждение в действительности прошедшего?.. Где все это, там и другой мир. Ты не можешь его ни видеть, ни слышать и, однако, знаешь, что он есть. Разве счастье человека бывает когда-либо полно? Скорбь, наблюдаемая нами в других, одинаково ли тяжела, когда постигает нас? И почему все это так? О, что-то говорит нам, что настоящая жизнь не более как только малая часть того круга, какой душа должна пройти в своем бытии. Ты ведь достаточно пожил в Риме и знаешь, что круг есть символ вечности.

Эска погрузился в размышление и молчал. Это были те думы, которые овладевают человеком помимо его воли и до такой степени непривычны для него, что необходима внешняя причина, наталкивающая его внимание в эту сторону, подобно тому как кожа, покрывающая тело, не обращает на себя внимание человека до той минуты, пока она не будет раздражена ранами или болезнью. Наконец бретонец с возбуждением поднял голову и воскликнул:

– И конечно, в этом мире все люди будут свободны?

– Все люди будут равны, – отвечал Калхас, – но, смертно существо или бессмертно, оно никогда не бывает свободно. Человек создан для того, чтобы нести бремя, но Тот, Кому я служу, изрек мне: «Иго мое благо и бремя мое легко». И каждую минуту моей жизни я вижу, как оно отрадно и легко.

– И однако лишь минуту назад ты говорил мне, что смерть и унижение были уделом тех, кто служил одному делу с тобой! – заметил бретонец, внимательно глядя на своего собеседника.

Лицо старика было окружено ореолом победоносного мужества и воодушевления. На минуту Эске показалось в его лице выражение неукротимой смелости, свойственной отважному и мятежному человеку Но оно так же быстро исчезло, как и появилось, сменившись выражением чистого и непритворного смирения. Наконец старик сказал:

– Смерть для меня – предмет пылкого ожидания, и благословен приход ее! Благословенно унижение, доставляющее величайшие почести в этом и ином мере! Блаженны те, кто претерпевает мученичество! О, если бы я мог быть среди них! Но мое дело начертано, и мне довольно быть смиреннейшим служителем моего Учителя.

– А кто же этот Учитель? Скажи мне о нем! – воскликнул Эска, любопытство которого было затронуто в такой же степени, в какой чувства были возбуждены этой беседой с человеком, по-видимому глубоко проникшим в истину произносимых им слов, святых, отрадных и искренних.

С глубоким уважением старик наклонил голову, и на его лице блеснула безмерная радость, как будто он с любовью и признательностью вспоминал о какой-то торжественной поре своей жизни.

– Я видел Его один раз, – сказал он, – на берегах Галилейского моря. Я, говорящий с тобой в эту минуту, видел Его собственными глазами, когда малые дети были у ног Его. Но мы поговорим об этом после, так как ты устал и тебя ждет отдых. Кто хочет иметь ум победоносным и светлым, тот должен освежать тело. С сегодняшнего вечера ты для нас стал истинным другом. С этого дня благословен твой приход в дом Элеазара!

Когда он говорил эти слова, девушка, на помощь к которой Эска пришел так кстати, вошла в комнату. Она поставила пишу на грубый стол, вылила содержащееся в бурдюке вино в чеканную чашу и предложила ее своему защитнику с выражавшим смущением, но грациозным жестом и робкой улыбкой.

Мариамна сняла свое покрывало, и если воображение Эски во время ночной прогулки было возбуждено грациозностью ее движений и нежной интонацией голоса, то теперь, когда он увидел ее, ему не пришлось разочароваться. Черные глаза, так робко смотревшие на него, были велики и блестящи, как глаза газели. В них было меланхолическое, умоляющее выражение, свойственное этому животному, и, хотя они были полны нежности и ума, в них проглядывало беспокойство, присущее тем, чья жизнь протекает в опасности и всевозможных превратностях. Обыкновенно лицо молодой девушки было бледно, но теперь ее щеки загорелись под тем почтительным взглядом, каким смотрел на нее Эска. Правильные черты ее лица отличались некоторой, не совсем естественной, худобой, являвшейся следствием ее вечно тревожной жизни. В особенности это касалось орлиной тонкости ее носа и едва заметной выпуклости скул. В счастливой обстановке это лицо было бы лучезарно и блестяще, как драгоценный камень, в несчастий оно сохраняло очарование редкой целомудренной красоты, отличавшей ее. В одежде Мариамны заключались те же контрасты, что и в обстановке дома. Платье было черно, как и покрывало, и сшито из простой и грубой ткани. В том месте, где оно распахивалось, складки его были скреплены простым камнем очень высокой цены, и на ее белой, прекрасно выточенной шее можно было видеть два или три звена толстой золотой цепи.

Когда она проходила по комнате, озабоченная приготовлением кушанья, Эска заметил стройность ее рельефно обозначавшейся талии. Во всей ее фигуре было какое-то скромное достоинство, совершенно чуждое той живости и подвижности, какие отличали римских девушек, и в этом заключалась одна из прелестей, особенно увлекавших бретонца.

Казалось, Калхас любил этого ребенка, как свою дочь, и его лицо становилось приветливее и ласковее, когда он следил любовным взором за ее движениями.

Эска заметил, что стол был накрыт на троих и что рядом с одной из деревянных тарелок был поставлен очень красивый и дорогой кубок. Глаза Мариамны уловили минутный взгляд, брошенный рабом на это пустое место.

– Это для моего отца, – тихо сказала она, отвечая на вопрос, прочитанный на его лице. – Сегодня он медлит дольше обыкновенного, и я боюсь… очень боюсь за него, потому что он смел и готов быстро хвататься за меч. Впрочем, нынешний вечер он не взял оружия, и я не знаю, бояться ли мне или успокоиться, что теперь он один и безоружен в этом нечестивом городе.

– Он в руках Господа! – сказал с умилением Калхас. – Но я ничуть не боюсь за Элеазара, – прибавил он с гордым и воинственным видом, – хотя бы он был окружен двадцатью такими бродягами, которые слоняются ночной порой по улицам Рима, и хотя бы они были вооружены с ног до головы, а у Элеазара был только пастуший посох для защиты.

– Значит, он такой грозный боец? – спросил Эска, на которого храбрость редко не производила благоприятного впечатления.

Говоря эти слова, он с возрастающим любопытством скользнул взором по лицам своих собеседников.

– Ты это рассудишь сам, – отвечал Калхас, – потому что теперь он скоро должен прийти. Как бы то ни было, человек, который без лат и оружия решился соскочить со стен осажденного города, как сделал мой брат, без всякой помощи сумел обломать голову римского тарана[9] и сделать орудие бесполезным, снова влез на стену со своим трофеем, пренебрегая ранами, вернулся, отбиваясь от целой римской манипулы, затем, удовлетворившись одной каплей воды, снова оделся в свои вооружения и занял свое место на валу, – такой человек не способен испытать малейшего страха, что бы ни произошло у него при встрече с ночными праздношатаями. Но я уже сказал, что ты сам оценишь его.

– Ах, вот он наконец! – воскликнула Мариамна в ту минуту, когда наружная дверь отворилась и в соседней комнате послышались твердые и размеренные мужские шаги.

Эска внимательно смотрел на девушку. И до сих пор она была очень бледной, но ему показалось, что теперь она побледнела еще больше.

Глава VIII

Иудей

Вошедший мужчина производил впечатление человека, которому близко знаком каждый угол и каждый тайник. Ему было около шестидесяти, но его черные глаза еще блестели огнем молодости, в бороде и густых волосах только показывалась легкая седина, а сильное тело, казалось, приобрело с годами огромную мощь. По наружности это был воин, окрепнувший, или лучше сказать, сделавшийся железным, благодаря годам сражений, страданий и непрестанных трудов.

Хотя в нем и было некоторое сходство с Калхасом, однако невозможно были найти два лица, более различные по характеру и выражению, чем у Элеазара и его брата. Лицо последнего было полным олицетворением милости, доброты и мира; наоборот, пылкие страсти, глубокие замыслы, опасения и постоянные размышления наложили на лицо первого свою неизгладимую печать. Казалось, один был зрителем, в безопасности сидевшим на береговой скале и наблюдавшим бушующие под ногами воды, правда, с любопытством и сочувствием, но без возбуждения и тревоги; другой был сильным пловцом, отважно сражающимся с волнами, грудью сходящимся с ними, осторожно защищающим свою жизнь, с осознанием опасности, с верой в свою силу и без всяких сомнений в победе.

Изредка, впрочем, под влиянием противоположных чувств, смирявших одного и воодушевлявших другого, между ними проявлялось семейное сходство, но в состоянии спокойствия не могло быть двух более несходных лиц, не могло быть двух характеров до такой степени противоположных, как у христианина и иудея.

Когда Эска увидел воинственную наружность Элеазара, он заметил в его глазах оттенок подозрительности при взгляде на чужого человека. От него не ускользнуло и инстинктивное движение старика, когда тот схватил только что поставленную трость, как будто для того, чтобы поднять ее на врага, приготовляясь к защите или нападению. Подобные жесты выразительнее целых книг говорят о характере и обычаях человека.

Между тем Калхас поспешно объяснил своему брату причину присутствия их гостя, а Мариамна, по-видимому очень боявшаяся своего отца, торопливо, еще с большей живостью, чем прислуживая рабу, поставила перед ним вино и пищу.

Еврей поблагодарил своего нового друга за то, что тот сделал для его дочери, в немногих, кратких, но полных сердечности словах, как храбрец, выражающий свою благодарность такому же храбрецу. Затем он начал есть и пить с аппетитом, делавшим честь его физической силе и свидетельствовавшим о его крепком телосложении и долгом воздержании.

Выпив длинными глотками и не предлагая гостю кубок, который он держал в руках, Элеазар предложил ему последовать его примеру. Калхас воспользовался этим моментом, чтобы спросить у своего брата, как он окончил дела, удерживавшие его весь день вне дома.

– Худо, – отвечал тот, метнув из-под своих густых бровей проницательный взгляд на бретонца. – Худо и медленно, впрочем, нельзя сказать, что я ничего не добился и не сделал ни одного шага к той цели, к какой стремлюсь. Во всяком случае, я походил сегодня по высоким местам, повидал тех пьяниц и откормленных обжор, которые являются слугами прихотей цезаря, и говорил с этой гнусной пантерой, поверенным Веспасиана, который обладает хитростью хищного зверя, как, несомненно, обладает и его низостью и блестящей шкурой. Но пусть он побережется: руки, более слабые, чем мои, один раз уже удавили зверя, еще более жестокого, чем он, соблазнившись ценностью шкуры. Пускай он будет настороже! Элеазар-Бен-Манагем может с успехом бороться против трибуна Юлия Плацида!

Эска бросил быстрый взгляд на говорившего, услышав знакомое ему имя. Хозяин заметил этот взгляд.

– Ты его знаешь? – сказал он с гордой усмешкой, показавшей его белые зубы, блеснувшие под окладистой бородой. – Ну, так ты знаешь такого отважного, хладнокровного и опытного воина, как никто другой. Хотелось бы мне иметь несколько человек его закала, чтобы командовать нашими сикариями[10]. Но в то же время это такой человек, который не поколебался бы умертвить своего отца, лишь бы добыть золотую застежку на свою одежду. Я видел его на поле брани, видел его и в совете. Он отважен, хитер и изменчив в обоих случаях. Где ты видел его в последний раз? – прибавил он, бросив проницательный взгляд на Эску и одновременно отдавая Мариамне приказание наполнить чашу чужестранца и свою собственную.

Это занятие всецело овладело вниманием бретонца. С величайшей беззаботностью он отвечал на просьбу хозяина и рассказал о своей утренней встрече с трибуном у дверей Валерии. Он едва обратил внимание на то, с какой заботливостью отец отметил это имя в своей записной книжке, потому что в эту минуту белая рука девушки оперлась на его плечо и почти коснулась щеки.

В самом деле, для Элеазара было в высшей степени важно собрать сведения, откуда бы они ни шли, относительно различных влияний на людей, близко стоящих к власти, с которыми он находился в ежедневных сношениях. Положение, занимаемое им, было из таких, которые требуют много мужества, такта, опытности и даже хитрости. Уполномоченный Верховным Советом Иерусалима, доведенного тогда до крайне печального состояния Веспасианом и его легионами, на тайные сношения с Вителлием, сильно не доверявшим победоносному полководцу, Элеазар был воплощением надежд, опасений, земного и политического благосостояния и даже самого существования народа Божия. И казалось, нельзя было избрать лучшее орудие для этой цели. Хотя Элеазар принадлежал к самым фанатичным и самым приверженным к обрядам своей религии евреям, однако он был человеком сильного и острого ума, непреклонной стойкости и настойчивости, которую не могла сломить никакая препона. Отличный воин, человек неоспоримой храбрости, он обладал верой в воинственный удел своего народа, с ужасом смотревшего на римское главенство и нежно лелеявшего мысль о всемирном владычестве, которое он завоюет от язычников силой меча. Строгость, с какой он соблюдал посты, обязанности и обряды своей веры, снискала ему расположение наиболее видных священников и фанатиков этой религии, где внешние формы были так точно предписаны и так верно соблюдаемы. Сверх этого, его независимое, вызывающее и непреклонное поведение по отношению к кому бы то ни было дало ему репутацию человека безусловно искреннего, оказавшую ему огромные услуги в тех интригах, в каких ему постоянно приходилось быть замешанным.

Но, в сущности, это был честный человек, по крайней мере в его собственном убеждении. В его глазах было законным всякое средство, лишь бы оно могло служить торжеству правого дела. Он был из тех людей, которые считают позорнейшей слабостью колебаться сделать зло, из которого может произойти добро. Как и Иевфай[11], он безжалостно принес бы в жертву свою дочь ради выполнения обета, и, если бы Мариамна оказалась между ним и его честолюбием или хотя бы просто мстительностью, он зверски посягнул бы на тело своего ребенка.

Сведущий в преданиях своей фамилии и в истории своего народа, он был полон той гордости своей генеалогией, какая составляет одну из основных черт еврейского характера. Он был убежден, что его народу предназначено судьбой управлять всей землей. Больше, чем следовало бы, он обладал тем надменным самодовольством, которое заставляло фарисея держаться в стороне от людей с невысокими стремлениями и скромными планами, и одновременно отвагой и энергией льва от Иуды, столь ужасного в своем гневе, столь неукротимого даже после поражения. В глубине души он уже заранее наслаждался тем временем, когда Иерусалим сделается владыкой, римские орлы будут изгнаны из Сирии, а избранный Богом народ снова будет управляться богоучрежденной иерархией. Ему хотелось бы быть вторым Иудой Маккавеем, в качестве вождя руководящим верными войсками в том новом порядке вещей, какой наступал, – и это было честолюбивой мечтой, которую мог естественно лелеять этот опытный и предприимчивый воин. Но, отдавая Элеазару полную справедливость, следует сказать, что желание обогатиться лишь отчасти примешивалось к его планам, и личный интерес никогда не загрязнял его мечтаний о будущем, в которое так часто его увлекал опасный и мрачный энтузиазм.

Интриговать при дворе Вителлия против полководца, пользовавшегося верховной императорской властью, по крайней мере, было весьма нелегким поручением. Элеазар играл в случайной игре, получив полную власть и предписания от Иерусалимского Совета, с правом пользоваться или не пользоваться ими, сообразно со своими политическими видами и будущими планами.

Нелегко было выдерживать свою роль перед такими людьми, как Плацид, привыкший бороться хитростью, лукавством и двойственностью. Но еврей вступил в эту опасную борьбу с той сдержанной энергией и той холодной, рассчитанной отвагой, которая составляла сущность его характера. Новый кубок благородного ливанского вина послужил скреплению знакомства с гостем, и Элеазар с большим тактом сумел вызнать у бретонца все сведения, какие только тот мог дать относительно обыкновений и обхождения его противника – трибуна, делая вид, что просто продолжает любезный разговор хозяина со своим посетителем. Несмотря на то что Эска часто был рассеян благодаря Мариамне, его ответы были чистосердечны и откровенны, как и его характер. Он сам не очень любил Плацида и питал к трибуну ту инстинктивную антипатию, какую чувствует честный человек к пройдохе.

Тем временем Калхас снова взял свой манускрипт, на который его брат изредка кидал презрительные взоры, хотя читающий был для него лицом, больше всех любимым и уважаемым на земле. Мариамна, занятая различными хозяйственными делами, украдкой взглядывала на красивое лицо и изящный стан своего избавителя и казалась очень счастливой вследствие его присутствия. На мгновение их глаза встретились, и еврейка покраснела до ушей. Между тем время быстро шло, наступала ночь, ливанское вино подходило к концу, и Эска поднялся, чтобы проститься со своими хозяевами.

– Ты оказал мне редкую услугу, – сказал Элеазар, опуская в то же время руку за пазуху и вынимая из-под своей грубой одежды весьма дорогой камень, – такую услугу, за которую нельзя воздать ни подарками, ни словами благодарности. Но все-таки я прошу тебя хранить эту драгоценность на память об еврее и еврейской девушке, происходящих от народа, не умеющего ни извинять неправды, ни забывать благодеяния.

Эска покраснел, и печальное, почти гневное выражение появилось на его лице, когда он отвечал:

– Я ничего не делал ради того, чтобы заслужить благодарность или награду Отбросить прочь евнуха или защитить женщину в таком городе, как наш, не заслуживает ни той, ни другой. Пожалуйста, возьми назад свою драгоценность. Всякий другой человек на моем месте сделал бы то же самое.

– Да, но всякий другой не сделал бы этого так успешно, – отвечал Элеазар, окинув одобрительным взором мускулы своего друга. В то же время он спрятал драгоценность за свою одежду, не показывая вида, что отказ ему неприятен.

Без сомнения, старик охотно отдал бы эту безделушку, но, как только оказалось, что Эска в ней не нуждается, он предназначил ее для иного употребления. Драгоценные камни и золото всегда нашли бы себе место в Риме.

– По крайней мере, позволь мне дать тебе охранный лист, чтобы ты мог возвратиться домой, – прибавил он. – Теперь поздняя ночь, и я буду неспокоен, потому что ты можешь пострадать за то, что сделал для нас.

На этот раз Эска засмеялся. Гордый своей силой, он считал невозможным, чтоб ему пришлось нуждаться в чьем-либо покровительстве или помощи. Он распрямил свои широкие плечи и вытянулся во весь рост.

– Я не хотел бы никакого другого развлечения, – сказал он, – как схватиться с дюжиной таких людей! Я сам – воин неизвестной вам страны, расположенной очень далеко от Рима, страны гораздо более прекрасной, чем эта, покрытой зелеными равнинами и лесистыми холмами, где чистые ручейки тихо стремятся в море, где высятся дубы и благоухают цветы, где мужчины сильны и женщины прекрасны. В долгие летние дни я охотился там пеший, от восхода до заката солнца. С мечом в руке я боролся против завоевателя с того самого дня, когда моя рука сделалась достаточно сильной, чтобы извлечь меч из ножен, и вот что привело меня сюда. Ты сам воин… Я вижу это по твоим глазам… Ты можешь понять, что мои руки ослабевают от бездействия, а сила исчезает от недостатка воинских упражнений. Правду сказать, мне кажется, что один шум черни на улице заставляет клокотать кровь в моих жилах!

Мариамна слушала его с полуоткрытыми устами и блестящими глазами. Она близко принимала к сердцу все, что говорил он о своем далеком семейном очаге, лесистом местечке, окружавшем его, о лесах, благоуханных цветах и прекрасных женщинах его родной земли. Она чувствовала в себе необычайно сильное расположение к этому юному и отважному чужестранцу, оторванному от своих родителей и своей земли, приписывала этот интерес, возбуждаемый им, жалости и признательности и несколько удивлялась пылкости своих чувств.

– Ну, будь здоров, – сказал Калхас, подняв голову. – Послушайся совета старика: не бей никого, кроме как защищаясь. А затем, заметь поворот, какой улица делает по направлению к Тибру, чтобы тебе можно было снова отыскать дорогу в наше бедное жилище.

Эска обещал непременно прийти вновь, готовый в душе сдержать свое обещание.

– Еще один кубок вина, – сказал Элеазар, выливая остатки из бурдюка в золотой кубок, – такого вина не может производить солнце Италии.

Но благородное произведение Ливана было слишком приторно для мощной комплекции юноши и не могло утолить его жажды. Эска попросил чистой воды; в ответ на это Мариамна принесла амфору и сама дала ему напиться.

Во второй раз их взоры встретились, и хотя они оба тотчас же отвели их в сторону, однако бретонец почувствовал, что на этот раз он осушил кубок гораздо более охмеляющий, чем все вина Сирии, кубок, заставивший его забыть и прошлое, и будущее и сосредоточить все его чувствования на радости этой минуты. Он забыл о том, что был варваром, забыл, что был рабом, забыл обо всем, кроме Мариамны и ее глубокого, просительного взора.

Глава IX

Римлянин

Пора выяснить ненормальное положение, занимаемое Эской в столице мира, и сказать, каким образом молодой, благородный бретонец (таково, действительно, было его положение в родной стране) оказался рабом на улицах Рима. Для этого нам нужно бросить взор во внутренние помещения дома патриция в час ужина и, быть может, проникнуть в думы господина, который в вечерней прохладе прогуливается под колоннадой, погруженный в свои мысли и воспоминания.

Его дворец величествен и громаден, но все украшения и детали носят отпечаток суровой простоты вкуса. По окружающим человека предметам наблюдатель мог бы угадать его самого. В вестибюле высятся колонны ионического стиля, и их резные капители отделаны настолько, насколько позволяет этот стиль. В вестибюле меньшего размера, ведущем во внутренние покои и порученном охране собаки, изображенной мозаикой на паркете[12], нет ни великолепных скульптурных изделий, ни каких-либо орнаментов и единственное украшение – это удивительная чистота белой стены. Двери сделаны из бронзы, так прекрасно отполированной, что нет никакой нужды в золотых или серебряных инкрустациях для усиления блеска, а в главной зале, где принимают друзей и клиентов и обсуждают дела, вместо фресок или каких бы то ни было блестящих украшений стены просто покрыты плитами белого отполированного мрамора. Свод очень высок и величественно поднимается до круглого отверстия, находящегося наверху, через которое видно небо; около водомета, устроенного непосредственно ниже, стоят четыре колоссальные статуи, олицетворяющие стихи. Эти последние, вместе с длинным рядом бюстов знаменитых предков, являются единственными скульптурными произведениями, находящимися в покоях. Роскошно обставленная обширная столовая открывается по одной стороне центрального зала, и все, что можно здесь видеть, говорит о большой изысканности жизненных удобств и утонченности. Стены украшены фресками, представляющими сцены из военной жизни, и на одном краю видна арматура, составленная из смертоносных орудий и доспехов, образующих в общей сложности блестящий трофей. Фиалы и чаши из полированного золота, из которых некоторые украшены и осыпаны драгоценными камнями, расставлены на полках. Но видно, что сегодня вечером не ждут никакого гостя, потому что около небольшого дивана, стоящего у стены, поставлен только маленький столик, покрытый белой скатертью, и на нем стоят только одна тарелка и серебряный массивный кубок. Этот стол ждет самого господина дома. Последний прогуливается взад и вперед под колоннадой, видя мысленным взором лесистую, зеленеющую долину, орошаемую светлым источником и дышащую свежей прохладой, благовонными испарениями и дикой, сладострастной красотой далекой Бретани.

Двадцать пять лет! И однако ему кажется, что это было только вчера. Его лоб покрыт морщинами, в волосах показалась проседь, силы уходят, энергия ослабевает, мозг теряет свою бодрость, чувства притупляются, но сердце не стареет. Дела, честолюбие, наслаждения, опасности, обязанности, препятствия, успехи наполняли эту четверть века и прошли как сон, но воспоминание о пожатии руки и выражении лица пережили все это. Кай Люций Лициний, римский патриций, полководец, претор, консул, прокуратор империи, на минуту становится молодым вождем легиона, перед которым лежит целый мир и подле которого любимая женщина. Вот что часто видит он во сне и в своих ежедневных мечтаниях.

Далеко в небо уходит старый дуб; около него стелется нежный и ровный, как бархат, дерн; тонкий папоротник гнется и лепечет под дыханием летнего ветерка; по поверхности синего неба бегут облака, и грациозная красавица, в белой тунике, нерешительным шагом, внимательно всматриваясь вперед, с боязливыми жестами, робко идет через лужайку на свидание с любимым ею римлянином. Наконец она в его объятиях. Ее длинные темные кудри рассыплются по его доспехам, и в его глаза она устремляет свои большие голубые очи, сверкающие любовным светом, который только раз в жизни заставляет трепетать сердце мужчины.

Конечно, эта победа не из тех, какими можно пренебрегать. Эта женщина находится в полном расцвете красоты. Ее формы достигли округленности, и благородное лицо отличается прелестным цветом, свойственным ее нации. Она мужественна и постоянна и обладает той обольстительностью, которая делает ее и властной и жизнерадостной. Бывают женщины, умеющие вкрадываться в сердце мужчины, завладевать им и, так сказать, насыщать его своим влиянием.

Testa semel imbuta diu servabit odorem.

Сосуд, содержащий какую-нибудь редкую и драгоценную жидкость, навсегда сохраняет ее запах, и даже после того, как из него вытекла последняя капля и он наполнен другой влагой, прежнее благовоние странным образом сообщается новой. Она из таких женщин, и он знает это слишком хорошо.

Казалось, у дочери бретонского вождя и у римского завоевателя не должно было бы быть ничего общего, но вот заключается перемирие между двумя народами, перемирие, под которым таится раздор, готовый резко проявиться при первом случае. Благодаря этому обстоятельству молодым людям суждено было случайно видеться до той поры, пока их любопытство не перешло в чувство заинтересованности, интерес в дружбу, а эта последняя не превратилась в любовь. Не скоро сдалась бретонская девушка: много слез тайно пролила она и мужественно боролась со своим сердцем, но, почувствовав себя побежденной, отдалась так, как отдаются женщины ее натуры, – всецело и безвозвратно. Она жила для него, для него пошла бы на смерть, за ним последовала бы на край света.

Лициний обожал ее, как мужчина обожает женщину, предназначенную сделаться его жизненным уделом. Большинство людей испытывало это безумство, это умопомешательство или сумасбродство, каким бы именем его ни называли. И они никогда не позабудут этого времени! Увы, быть может, тот бутон, расцвета которого они ожидали, никогда и не распустился, по крайней мере для них. Его подточил червяк, сорвал на землю холодный ветер или торжествующая рука унесла, чтобы обрадовать сердце другого. Но когда снова наступает майское утро, они опять мечтают о прекрасном цветке, печально посещают прекраснейшие земные сады, томясь неизгладимым воспоминанием и отлично чувствуя, что их цветка там нет.

Держа в своих объятиях бретонскую девушку, Лициний говорит с ней об их общем счастье, наслаждаясь блеском дня, мечтая о будущем, когда им можно будет всецело отдаться друг другу, не думая о том, что этот день уже не повторится завтра. Однако минутами вздох поднимает грудь молодой девушки, как будто в эти счастливые минуты ее томит какое-то предчувствие надвигающейся бури. А он полон надежды, радости и юношеского пыла, радуется ее нежности и счастлив своей победоносной любовью.

В этот вечер они разошлись с большим, чем обыкновенно, сожалением. Они прогуливались вокруг дуба, всякий раз отыскивая новый предлог для каких-нибудь любовных речей, для какой-нибудь новой ласки. Когда наконец они отделились друг от друга, Лициний еще много раз оборачивался назад, чтобы снова увидеть силуэт той, которая уносила с собой все его надежды, все его счастье! Ему не приходило и в голову, где и как ему придется свидеться с Генеброй.

Медленно протекли десять лет. Предводитель легиона сделался полководцем. Лициний отличался в Галлии, Испании, Сирии. Все говорили, что жизнь его была прекрасна, но – странная вещь! – в то время как в совете он выказывал рассудительный ум и отличался осторожностью и терпеливостью опытного полководца, его личное поведение казалось замечательным вследствие полного пренебрежения опасностью, какое в простом воине назвали бы безрассудством. Замечали также, что глубокая и удручающая меланхолия овладела жизнерадостным патрицием. Его прежний характер проявлялся не иначе как только в минуту неизбежной опасности, в сумятице обороны или в пылу атаки. В иное время он был молчалив, уныл, сосредоточен, хотя сердце его всегда оставалось чутким к чужой печали и воины легиона знали, что их полководец был другом всякого страдающего. Часто был он предметом их вечерних бесед около лагерных костров. Честные ветераны дивились тому, что этот так славно сражавшийся человек был так печален за столом, что этот солдат, под градом стрел останавливавшийся зачерпнуть своей каской воды из ручья и, с усмешкой на губах, медленно выпивавший ее, отказывался от удовольствий и выказывал столько отвращения к материальным наслаждениям, составлявшим для них величайшие радости жизни.

Старый центурион, сопровождавший его от Темзы до Евфрата и от пределов Паннонии до Геркулесовых столбов, утверждал, что он никогда не видел своего вождя смущенным, кроме одного раза, когда в награду за его подвиги ему были оказаны триумфальные почести на улицах Рима. Ветеран говорил, что ему никогда не забыть ни выражения лица, увенчанного лаврами, ни уныния этого человека, на которого были устремлены все очи. В своей золотой колеснице он являлся предметом уважения целого города и в этот день не имел выше себя никого, кроме… Цезаря. О, бесспорно, это был прекрасный триумф! Добыча была богата, колесница великолепна, народ испускал крики радости, и жертвы падали около алтарей. Но что значила эта слава без Генебры? Глаза героя не могли мирно остановиться ни на одном устремленном на него лице, потому что среди них он не видел прелестной головки, обрамленной прекрасными темными волосами.

В ту самую ночь, когда Лициний и Генебра разошлись, долго подготовлявшееся восстание наконец разразилось среди побежденных, но еще не сдавшихся островитян. Только хладнокровие и отвага молодого предводителя да удивительная дисциплина воинов легиона могли спасти римский лагерь. Задолго до наступления дня Генебра была увезена своими далеко от битвы, и бретонцы скрылись в своих лесах, природных убежищах, недоступных для правильно организованных войск. Снова вся страна оказалась на военном положении. В скором времени последовали решительные меры. Римский полководец Публий Острый, следуя плану, удерживавшему его армию от военных действий, послал Лициния с его легионом на другую сторону острова, и, несмотря на все свои усилия и влияние, молодой офицер не в состоянии был получить никакой вести о Генебре. С этого времени та перемена характера, которая так сильно удивляла его солдат, ясно обозначилась в Лицинии.

Протекло десять лет блистательных и счастливых походов, прежде чем он снова вернулся в Бретань. Нерон только что облекся в порфиру и еще не успел сделаться тем чудовищем бесстыдства, каким стал позднее.

Способности императора до того дня, когда их изгладили его страсти, не были заурядными. Он избрал Лициния как образцового солдата и доверил ему важный пост в той стране, которая уже была тому знакома. С радостью принял Лициний это управление: несмотря на превратности времени и судьбы, он не забыл своей любви. Под палящим небом Сирии, на окованных льдом берегах Дуная, и в родной, и в чуждой стране, и в мирное, и в военное время – воспоминание о Генебре всюду сопровождало его, и он все так же любил ее, все так же был ей верен, как в тот день, когда они говорили слова прощанья под старым дубом. Пылким желанием его было увидеть ее снова, хотя бы один раз. Его мольба была услышана: они увиделись.

Только что было подавлено восстание за Триентом. Римский авангард внезапно застиг бретонцев и вынудил их бежать в беспорядке, бросив свои пожитки, богатства и даже оружие, когда Лициний пришел со своей главной армией, он не нашел пленников, но только значительную добычу, которую караулили несколько солдат. Один из трибунов приблизился к нему со списком захваченных предметов, и, когда полководец пробежал его, офицер выказал колебание, как будто желая еще что-нибудь прибавить.

– Больше не остается ничего, – сказал он наконец, – кроме одного шалаша, стоящего за вражеской границей. Я не хотел отдавать приказания разрушить его, прежде чем похоронят находящийся там труп.

В эту минуту Лициний был занят исчислением взятого в плен оружия.

– Труп? – беззаботно спросил он. – Чей же? Их главного вождя?

– Нет, это тело женщины, – отвечал трибун, – женщины благородной и прекрасной, несомненно жены какого-нибудь князя или вождя.

Благодаря Генебре все женщины, и в особенности женщины Бретани, были для Лициния предметом уважения и интереса.

– Иди, – сказал он, – я дам мои приказания, когда увижу ее.

И полководец последовал за своим офицером в указанное место.

Это был грубый шалаш, сделанный из нескольких наскоро сложенных балок и веток. По-видимому, его строили торопливо, и, по всей вероятности, для того, чтобы дать укромное местечко очень тяжело больной. Через широкое отверстие в крыше летнее солнце бросало внутрь свои лучи и озаряло труп.

Тело было покрыто белым платьем, брачной одеждой, которую этой женщине дал тот, кто опустошил страну. Повязка из белой материи обрамляла ее лицо, и черные волосы были скромно разделены на две волны на спокойном, гладком и полном женственной нежности челе. Это было лицо Генебры в своей вечной неподвижности, лицо Генебры, столь похожее на нее и, однако, так резко изменившееся. Склонившись над умершей и всматриваясь в ее закрытые глаза, благородные и прекрасные черты, скованные рукой смерти, в ее уста, еще и теперь озаренные улыбкой любви, Лициний замечал, что на ее челе уже показывались морщины, в волосах проглядывало серебро, и думал о том, что, быть может, сожаления, воспоминания и грусть, вызванные его отсутствием, были причиной этих печальных следов.

Тогда горячие слезы брызнули из глаз солдата, и бремя, лежавшее на его сердце и душе, словно свалилось. Когда оружие вырвано из раны и кровь льется свободно, мучительная агония сменяется полной надежды покорностью, почти похожей на успокоение.

Он поцеловал этот похолодевший лоб и отвернулся. Больше ему не оставалось ничего желать, ничего опасаться.

Так еще раз Лицинию пришлось на земле подумать о своей любви.

Новые победы прославили его в Бретани. По возвращении в Рим он был героем нового триумфа, но, как и прежде, триумфатор казался нечувствительным к славе и, по-видимому, находил уже свою награду в той службе, какую нес. Только беспокойное, пламенное выражение его глаз исчезло. Он всегда был спокоен и бесстрастен, даже в момент битвы, даже во время триумфа. Всегда обладавший большой добротой, с виду он был суров и холоден. Он не вмешивался в интриги, не принимал участия в придворных забавах, но его меч по-прежнему служил Риму, и во многих случаях его хладнокровие и благоразумие поправляли ошибки и неспособность его коллег или предшественников. Судьба расточала свои дары на человека, не боявшегося ее превратностей, почести сыпались на воина, по-видимому, не придававшего им никакой цены. Кай Люций Лициний был человеком, которого больше всех уважали и кому менее всего завидовали.

Однажды, за несколько времени до смерти Нерона, переезжая через рынок рабов, чтобы выйти на форум, полководец случайно встретился со знаменитым торговцем невольниками по имени Гаргилиан, который неотступно просил его зайти посмотреть новый подвоз пленных, только что прибывший из Бретани. При имени этой страны в Лицинии немедленно пробудился интерес. Он склонился на просьбу купца и на родном языке рабов сказал несколько слов сострадания несчастным варварам, ряды которых он обходил. Вдруг его внимание было привлечено одним из побежденных – юношей высокого роста и сильного телосложения, который, казалось, страдал более других от своего унижения, будучи вынужден сидеть на возвышенном помосте и благодаря своему высокому росту сосредоточивать на себе взоры всех. Он получил тяжкие раны, и рубцы от них еще не совсем зажили. Видно было, что если он попал в пленники, то только потому, что смерть не брала его.

Лицо его и выражение больших голубых глаз вызвали острую боль в сердце римского полководца. Странное влечение почувствовал он к этому юноше. И, остановившись подле него, он стал расспрашивать его со вниманием, не ускользнувшим от торговца.

– Мне следовало бы показывать его особняком, – сказал Гаргилиан тихим голосом, с важным и таинственным видом. – Один из моих покупателей прямо-таки хотел увести его, когда, достолюбезнейший и достопочтеннейший патрон, я увидел тебя и попросил остановиться. Рассмотри его хорошенько. Он высок, молод и силен, тело у него здорово и сильнее, чем у гладиатора. Эти варвары – надо им отдать справедливость – железные люди и притом только что с корабля. Вглядись-ка, благородный полководец, и ты увидишь, что на их ногах еще следы мела.

– Но он изранен, – заметил Лициний, начиная смотреть на раба взглядом покупателя, что хорошо почувствовал торговец.

– Это пустяки! – воскликнул Гаргилиан. – Кой-какие ссадины, только коснувшиеся кожи и уже затянувшиеся. Еще неделя, и его уж здесь не увидишь. Сегодня дела идут плохо, иначе я спросил бы с тебя по крайней мере две тысячи сестерциев[13] за него. Какую цену ни дай за этих островитян, все одно будет дешево.

– Я даю тебе тысячу, – спокойно сказал Лициний.

– Невозможно! – воскликнул купец, жестикулируя пальцами, чтобы придать большую силу своему отказу. – Благородный мой патрон, я на нем потерплю убыток. Ей-ей, мне хочется оставить его в живых, а то цезарь дал бы мне больше, кабы я отдал ему умереть в цирке. Взгляни на эти мускулы. Это такой человек, который сможет по крайней мере пять минут сопротивляться тигру.

Это последнее соображение произвело свое влияние. После недолгого спора раб-бретонец стал собственностью Лициния за полторы тысячи сестерциев, и Эска перешел к господину, который был лучшим и снисходительнейшим человеком в Риме.

Возвратимся теперь к этому последнему, задумчиво прогуливающемуся под колоннадой, на свежем и приятном вечернем воздухе.

Может быть, самым утешительным и милостивым даром Провидения является такое устройство ума человеческого, что он может по своему желанию вызывать прошедшие удовольствия легче, чем скорби. Пережитое горе, правда, дает чувствовать себя снова, иногда с жестокой силой и горечью, но с каждым разом воспоминание о нем становится менее ужасно, и мы, наконец, приходим к тому, что думаем о прошлых страданиях с тем святым и искренним смирением, какое является первым шагом к безропотности и миру. Наоборот, воспоминание о большом счастье, по-видимому, столь близко слито с нашим бессмертием, что ни время не уничтожает его силы, ни отдаленность не ослабляет его сияния. Гнев, скорбь, ненависть, борьба проходят, как сновидения, но улыбка, обрадовавшая нас, подобна лучам полуденного солнца. Нежные слова, сказанные нам и успокоившие наш ум, всегда возвращаются в наше сердце с веянием вечернего ветерка; эти слова кажутся нам столь же очаровательными и нежными, как и прежде, и мы чувствуем, что в то время как преступление, слабость и угрызения совести являются случайными огорчениями человечества – прощение, надежда и любовь составляют его вечное наследие.

Прохаживаясь по длинной колоннаде, Лициний не думает о своей тоске, разлуке и былых печалях, не думает о том, что его драгоценнейшее сокровище было потеряно им и, может быть, стало предметом обладания другого; не вспоминает виденного им покойного и холодного лица, окруженного льняной повязкой. Нет, он все еще в Бретани, с той, кого он любит, под зеленеющим навесом, где наклоняющиеся к земле папоротники лепечут подле старого дуба…

Шум шагов, послышавшихся из внутренних покоев, нарушает его размышления, и на устах полководца появляется серьезная и добрая улыбка при виде подходящего к нему его любимого раба.

Патриция можно угадать по наружности. Это бывалый воин, загоревший и закаленный в многочисленных походах, под небом разных стран. Он еще не пережил время расцвета телесных сил, и черты его лица запечатлены суровой красотой, его борода и волосы, уже посеребренные проседью, еще сохраняют необычную привлекательность. Валерия, понимающая в этом толк, утверждает, что он есть и всегда будет красавцем. Она его весьма уважает, даже любит, и он – единственный человек, суждением которого она дорожит. Словом, хотя она не хотела бы признаться в этом даже себе самой, она несколько боится своего храброго и благородного родственника.

Мужчина, достигший зрелых лет, не будучи связан семейными узами, всегда оказывается в некоторой степени в ложном положении. Нет такого общественного интереса, который бы мог заполнить изгибы и тайники сердца, предназначенные природой для забот, удовольствий и неприятностей домашней жизни. Далекий от постоянного общества, от ежедневных сношений с женой и детьми, – холодный характер делается эгоистичным и мрачным, а мягкий – меланхолическим и угрюмым.

Чего-то недоставало в существовании Лициния, и он еще не нашел ничего, что могло бы заполнить эту пустоту. И часто он спрашивал самого себя, как случилось, что варвар-раб оказался единственным существом в Риме, к которому он испытывал чувство хоть какого-нибудь интереса.

Когда перед ужином он уселся на своем диване, Эска начал разливать. Патриций не мог воздержаться от мысли, что он счел бы за счастье иметь такого сына, высокого и красивого, с таким воинственным видом – сына, которому бы он мог дать наставления о тайнах своей профессии, развивать его ум, направлять склонности и с радостью и любовью заботиться о нем.

Непринужденный разговор начинается между ними, пока полководец занят своим умеренным ужином, состоящим из яиц, куска козленка, винограда и бутылки обыкновенного сабинского вина. Эска рассказывает своему господину о своей схватке в прошлую ночь и о своем новом знакомстве, завязавшемся вследствие этого происшествия. Рассказ об этой стычке заставляет хохотать Лициния, которого очень веселит полнейшее поражение евнуха.

– Ну, мне хотелось бы верить, – говорит он, – что он тебя не признает. Ты так легкомысленно поступил не с кем иным, как со Спадоном, а в настоящее время Спадон – один из самых больших любимцев цезаря. Мне было бы трудно защитить тебя, если бы он открыл твое местопребывание, потому что в его руках наговоры и снадобья – более страшное оружие, чем меч и копье в твоих. Как ты думаешь, Эска: заметил он тебя, прежде чем ты его повалил на землю, или нет?

– Я думаю, что нет, – отвечал Эска. – Ночь была темная, а суматоха страшная… Притом я тотчас же убежал с несчастной девушкой, схваченной ими, как только вырвал ее у толпы.

– И ты говоришь, что видел этих евреев в их доме? – серьезно продолжал Лициний. – Я слыхал много разговоров об этом народе и даже сам выступал против него в Сирии. Не правда ли, что это жестокие, жаждущие крови люди? Говорят, что они убийцы и едят детей. Правда ли, что они предаются гнусным оргиям, где употребляют человеческое мясо, посвящают один день недели уединению, молчанию и обдумыванию человеконенавистных планов против рода человеческого? Уверен ли ты, что твои знакомцы принадлежат к этому народу?

– Они христиане и иудеи, – ответил Эска, слышавший первое из этих слов в своей беседе с Калхасом.

– Что же, это одно и то же? – спросил Лициний.

Но на этот вопрос раб ответил молчанием.

Глава X

Трибун

Под портиком одного из роскошнейших городских зданий, при слабом свете утра столкнулись двое мужчин. После обмена резкими словами они признали друг друга, и звонкий хохот раздался в ту минуту, когда Дамазипп и Оарзес, вольноотпущенники и верные клиенты Юлия Плацида, явившиеся сюда с целью предложить свои пылкие услуги их общему патрону, рассмотрели один другого. Они покинули свое ложе еще до рассвета и торопились прийти первыми, чтобы приветствовать трибуна по его пробуждении. Однако они нашли большую залу уже переполненной многочисленной толпой друзей, спутников, клиентов и слуг. Дамазипп был маленький, низкорослый, но дюжий человек, с густыми бровями и угрюмым взглядом; бледный и молчаливый Оарзес казался несколько педантичной личностью; но, несмотря на это различие во внешности, на них обоих лежала печать наглой беззастенчивости и пошлости. Пожав плечами, с видом напыщенного отвращения Дамазипп сказал Оарзесу:

– Ну, теперь нам придется ожидать целые часы, прежде чем можно будет подойти! Взгляни на эту презренную толпу паразитов и льстецов. Они не постеснялись бы идти за патроном в баню и осаждать его до самой постели. Эх, друг мой! В Риме становится невозможно жить порядочным людям!

На это Оарзес отвечал кротким и смиренным тоном:

– Мухи кружатся около меда, привлекаемые только приманкой добычи. Но нас с тобой влекут к славному трибуну только признательность и расположение.

– Это верно, – согласился Дамазипп. – Печально видеть, что так мало клиентов, не руководимых каким-нибудь грязным и низким побуждением. Честный человек становится в Риме такой же редкостью, как и в Афинах. Ах, не то было во времена республики, в золотой век, в доброе старое время.

– О, да! В доброе старое время! – воскликнул Оарзес все тем же тихим и монотонным голосом.

– Да, да! В доброе старое время! – как эхо отозвался Дамазипп.

И оба плута, положив руки на плечи друг другу, начали ходить вдоль залы, обмениваясь презрительными замечаниями о собравшихся в ней людях.

Помещение трибуна было совершеннейшим в своем роде. Стоявшее особняком и окруженное стеной и частным садом, оно соединяло пышность дворца с удобствами и изолированностью частной резиденции. Все, что искусство могло найти драгоценнейшего и великолепного, было совмещено в доме Плацида. Замечательнейшие предметы украшали стены его комнат, образуя на них живописные группы, или были рассеяны по полу. Спальня его была обита ярко-красным вышитым шелком, вывезенным из недр Азии и, без сомнения, представлявшим добычу, захваченную этим счастливым солдатом. Залы были удивительно изящно устланы мозаикой, изображающей фантастические рисунки и инкрустированной золотом.

С наступлением дня масса народа толпилась в его прихожей. Ни к одному лицу, равному по положению с Юлием Плацидом, не стекалось в утренние часы так много народа. В теснившейся у него толпе можно было видеть людей всевозможных стран, классов, характеров и профессий, столь же различных, как и их наименования. Не представляя в этом отношении сходства с Лицинием, который был обязан своим влиянием единственно прямоте своего характера, трибун не упускал никакого случая привлечь к себе нового сторонника узами корысти или надежды. Эти последние теснились у широко раскрытых дверей, и, в то время как обширная зала уже была переполнена, подъезды и даже улица еще были загромождены льстецами, явившимися к нему со своими просьбами и ходатайствами и возлагающими на него свои надежды. Там художник принес патрону свою картину. Хотя она и была тщательно завернута в старое платье, однако один лакированный угол ее был не вполне закрыт, и живописец, очень счастливый этим обстоятельством, решался в конце концов, после горячих просьб, показать постепенно все красоты своего произведения. Дальше скульптор бережно охранял от толчков соседей свою модель, завернутую в мокрые тряпки, что придавало какую-то таинственную красоту его произведению, которое, однако же, жестоко обмануло бы глаза тех, кто с таким любопытством рассматривал его, если бы оно было совершенно открыто. В углу стоял ювелир, держа в руке богатое ожерелье из жемчуга и рубинов, приготовленное по приказанию патриция и одновременно говорящее и об искусстве мастера, и о великолепии его патрона. В другом углу раб с подслеповатыми глазами и болезненным лицом напускал на себя важность и, казалось, вслух говорил о своей уверенности добиться аудиенции раньше всех, что было и в самом деле правдоподобно ввиду тех новостей, какие он принес от продажной красавицы ее поклоннику, платившему ей золотом свою, всегда желанную дань. В центре комнаты нахально толкались паразиты и льстецы, как будто они имели право быть здесь, тогда как честные люди, загрязненные от работы и дышащие воздухом Тибура и Пренесты, стыдливо и робко держались в стороне несмотря на то, что они пришли сюда не за чем иным, как за получением своей заслуженной платы. Вблизи обшивки, замыкавшей спальню, дожидался грязный раб, весь покрытый отбросами рыбного рынка и издающий такой сильный запах чеснока, что даже в римской толпе он мог бы благодаря этому занять почетное место. Но пройдоха сознавал силу своего ума и знал, как приобрести благоволение трибуна. Он принес немаловажную новость о поимке в прошлую ночь мула, весящего около шести ливров. Столь благородный патрон, как Плацид, должен сделать первое предложение купить его по тысяче сестерциев за ливр. Устремив глаза на портьеры, раб поджидал патрона, не обращая внимания на шумный разговор и на беспорядок, царивший в прихожей.

Вдруг толпа расступилась и дала дорогу трем мужчинам, провожая их боязливыми и почтительными взглядами. Взглянув раз на широкую грудь и мощные плечи одного из них, нельзя было не узнать их владельца, но если бы и возникло сомнение, то громкий голос, каким гладиатор Гирпин привык высказывать свои замечания, без уважения к кому бы то ни было, устранил бы всякие сомнения. Его сопровождали два лица, принадлежащие к той же профессии: учитель фехтования Гиппий и кулачный боец Евхенор. Все трое шумно говорили и смеялись. Видно было, что даже в этот утренний час они нарушили пост не без кой-каких возлияний благородного вина.

– Не говори мне про это! – говорил Гирпин, распрямляя свои мощные плечи и довольный тем вниманием, какое он вызывал. – Не говори мне про это! Видал я их всех: и дакийцев, и галлов, и кимвров, и эфиопов, одним словом, всех варваров, которые когда-либо надевали латы. Клянусь Геркулесом, перед этим молодцом они совершенные ребята. Огромный германец, которого прошлым летом цезарь приказал бросить львам, не устоял бы перед ним на ногах и четверти часа. Он был больше, это, пожалуй, так, но форма… понимаешь ты, форма!.. Нет, у него не было такой формы! Ты меня, я думаю, не сочтешь за козленка, у которого только прорезаются рога, а меж тем в борьбе перчаткой он наделал мне таких хлопот, что я охотно бы отрекся от поставленной об заклад бутылки дрянного вина. Что ты думаешь об этом, любезный грек? Я думаю, что по-твоему это недурно для начинающего?

Сказав эти слова, он оглянулся на Евхенора, молодого, удивительно стройного человека, с необычайно здоровым телосложением, тонкими чертами лица, свойственными его соотечественникам, и неестественно злым выражением во взгляде.

Грек на минуту задумался, прежде чем отвечать, и затем сказал:

– Спокоен ли был ты, Гирпин, когда боролся с ним, или ты уже осушил бутыль вина, прежде чем вы начали испытывать ваши силы?

Собеседник разразился громким хохотом.

– Ну, братец, – сказал он, – все одно: пьян я или не пьян, ты так же хорошо, как и я сам, знаешь, из какого материала я сколочен, все равно, как и я отлично знаю твои кулаки и свойственную тебе ловкость. Я знаю то, чем ты обладаешь, хотя не понадобится очень большая мера, чтобы вместить все это. Слушай же, что я тебе скажу: мой бретонец проглотил бы такого, как ты, с мясом и с костями. Это так же верно, как то, что я буду пьян, как стелька. И он будет в состоянии повторить то же самое, даже не пополоскавши рта.

Зловещее выражение скользнуло по лицу Евхенора, которому не очень-то польстила невысокая оценка его силы и в особенности храбрости. Но он был по ремеслу кулачным бойцом и, в силу этого, обладал полнейшей властью над собой. Поэтому он только презрительно взглянул на начинавшую толстеть шею гладиатора.

– Я думаю, – сказал он, – что если этот человек таков, как ты говоришь, то на нем можно было бы заколотить много денег в амфитеатре, в особенности если бы он попал в хорошие руки да был по-настоящему обучен.

До этой минуты учитель бойцов почти не вмешивался в разговор и, казалось, даже едва улавливал его смысл, но последняя фраза привлекла его внимание, и он, с некоторой досадой обратившись к Гирпину, сказал ему тоном человека, привыкшего приказывать:

– Зачем же ты не привел его ко мне? Если ты упустил его меж своих толстых пальцев, то ты можешь похвастаться таким скверным делом, какое тебе уж давно не случалось делать. Смотри, Гирпин, берегись. Я видал, как люди и посильнее тебя запутывались в сеть, а ведь время великих игр не за горами. Довольно одного моего слова, чтоб завтра же тебе пришлось идти на арену и сделаться жертвой удара трезубца да нескольких саженей веревки. Ты это знаешь так же отлично, как и я.

Гиппий говорил правду. Отставной гладиатор, прославившийся своей ловкостью и числом побед, задолго ранее получил от Нерона деревянный меч, что было равносильно освобождению и льготе от всяких будущих выходов в амфитеатре. Но, привыкнув к горячке этой ужасной игры и находя удовлетворение своему самолюбию в той сомнительной славе, которая является отличительной чертой людей его звания, он открыл школу для образования борцов и пользовался таким благоволением при двух сменивших один другого императорах благодаря умению воспитывать своих учеников и таланту обставлять те ужасные церемонии, где выступали эти последние, что незаметно сделался непререкаемым авторитетом в своей сфере и получил имя главного распорядителя игр. Мы уже говорили о его славных любовных связях и о том странном обаянии, какое вообще эти люди производили на римских матрон. Но если его улыбки искали прекрасные зрительницы этих игр, то его слово было законом, которому повиновались гладиаторы. Он-то подбирал пары борцов, снабжал их оружием, произносил решающее суждение в их спорах – одним словом, играл огромную роль в их жизни. Угроза Гиппия была страшнее для этих жалких людей, чем удар копья или меча.

Что касается Гирпина, то, будучи искусным и отважным бойцом, он имел и свою слабую сторону. Однажды он выступил в цирке в качестве секутора, то есть борца, вооруженного мечом и шлемом, против рециария, единственными оружиями которого были трезубец и сетка. Он имел несчастье запутаться в складках этой последней и оказался во власти своего противника. Хотя римская публика была непостоянна в своих предпочтениях и неверна в своих антипатиях, но ввиду храбрости побежденного ему была оказана пощада. Однако Гирпин никогда не забыл чувств, пережитых им в эту минуту. Как он ни был смел и предприимчив, это воспоминание делало его боязливым, и этот блистательный и хвастливый боец бледнел при мысли о трезубце и сетке. Было что-то забавное в той покорности, с какой он встретил угрозу Гиппия. Он бросил на него умоляющий взгляд, каким смотрит собака на своего хозяина, и ждал скорого выполнения его угрозы.

– Потерпи, патрон! – проворчал он в свое извинение. – Я знаю, где найти этого молодца, и могу привести его, когда захочу. Я беру на себя привести его в школу. Скажу тебе и побольше: я охрип от усталости и осушил две бутылки сабинского вина, уговаривая его полюбить наше ремесло и вступить в члены «семьи». Неужели ты, патрон, думаешь теперь, что я отпустил его, не осведомившись, где он живет. Это один из отпущенников или рабов, принадлежащих…

– Замолчи ты, бездельник, – гневно прервал Гиппий, заметив, что Дамазипп и Оарзес похаживают около них, подслушивая эту новость, которую он решил сам сообщить прямо и непосредственно в уши трибуна. – Нет нужды кричать об этом по улицам. Если бы у тебя было столько же ума, сколько силы, я бы мог объяснить тебе, почему это так, с некоторой надеждой на то, что ты меня поймешь. Но полно! Не теряй этого молодца из виду, а главное – держи язык за зубами.

Дородный гладиатор наклонил голову в знак повиновения, хотя и с некоторым неудовольствием, а двое отпущенников, сильно жестикулируя, с вежливыми приветствиями подошли к гладиатору с полным смирением и почтением, какого заслуживали эти сильные люди.

– Говорят, будто одновременно будет выставлено двести пар борцов, – заметил Дамазипп, разумея приближающиеся игры, – и прибавляют, что допущено будет только одно оружие – меч да шлем. Но, конечно, любезнейший Гиппий, ты знаешь это лучше нас.

– Говорят еще, что в то же время будут спущены три новых ливийских льва, – прибавил Оарзес, – и что сцена будет представлять пастухов, захваченных врасплох около своих огней. Толкуют даже, что там будут настоящие утесы, ручей, который потечет в амфитеатр, и роща из кустов, откуда выскочат звери. Говорят, славный Гиппий, что твой вкус – верх совершенства, и, ясное дело, что тут не обошлись без твоего совета.

Гиппий засмеялся таинственно и с некоторым оттенком презрения.

– Будет ливийский лев, – сказал он, – вот все, что я могу вам сказать: я видел, как еще вчера, после заката солнца, ему давали корм.

– Что же? Велик он?.. Силен?.. Свиреп? – в один голос спросили оба отпущенника. – Откуда он привезен и вполне ли взрослый? Морят ли его голодом?.. Будут ли вооружены пастухи? Без сомнения, их наберут из приговоренных преступников или из гладиаторов. Немаловажный вопрос: больших ли он размеров? В последний год, помнится, был тигр, растерзавший пятерых рабов-эфиопов, несмотря на то, что они набросились на него все сразу.

– Но они были безоружны, – прервал Евхенор, слегка побледнев. – Пускай-ка мне дадут оружие, я и один выйду на зверя.

– Ну, конечно, без оружия! – повторил Дамазипп. – Ведь и тигр тоже был без оружия. Это было красивейшее животное из всех, каких только я видел. Помнишь ты, Оарзес, как он вилял своим длинным хвостом и утирал морду своими лапами, словно собирающаяся играть кошка? Когда он бросился, первый эфиоп покатился, как мячик от удара. Я, братцы, был в пятом ряду и оттуда отчетливо слышал скрип его костей.

– Этот тигр – великая потеря, – заметил Оарзес более печальным, чем обыкновенно, тоном. – Его бы никогда не следовало выпускать на борьбу со слоном. Видя, как слон был вооружен, я сразу понял, что битва кончится не в пользу меньшего животного, и охотно дал бы что угодно, чтоб только он оказался победителем. Что поделаешь? Не везет этим красивым зверям!

– Он был побежден, господа, благодаря тяжести, – заметил Гирпин, – да, именно благодаря тяжести. Я вам сейчас покажу, что все дело тут в тяжести, кого ни взять – человека или зверя…

Но в эту минуту рассуждение гладиатора было прервано движением багряной завесы и появлением Плацида, который предстал своим посетителям во всем своем блеске и красоте, уже вполне одетый.

Трибун обладал по крайней мере одним неоспоримым достоинством, оказывающим огромные услуги человеку, выступающему на том поприще, где необходимы энергия и постоянная бдительность: у него был превосходный желудок – по пословице, удел людей с изворотливой совестью и черствым сердцем. Хотя ужин предшествующей ночи был великолепен и очень продолжителен, застольный кубок беспрерывно переходил из рук в руки и гости, отуманив мозг вакхическими парами, успели открыть свой настоящий характер дальновидному и сохранившему трезвость хозяину – этот последний, освежив себя ночным отдыхом, казался полным здоровья, и глаза его блестели. В ту минуту, когда он, облаченный в белую тунику, стянутую золотой застежкой и усыпанную блестками, в плаще, украшенном широкой фиолетовой каймой, со старательно расчесанными и надушенными волосами и бородой окинул взором толпу своих клиентов и слуг, шепот удивления пробежал по собранию, искренний, по крайней мере в первые мгновения, и даже сами гладиаторы не могли удержаться от рукоплесканий этому человеку, одновременно и столь богато одетому, и столь сильному и изящному.

– Привет, друзья мои, – сказал трибун, останавливаясь на пороге и благосклонно оглядывая толпу.

– Привет тебе, господин! – отвечала толпа в один голос.

Плацид переходил от одного человека к другому, хотя и не без достоинства, но с той искренней сердечностью, какую он так хорошо умел напускать на себя, желая польстить низшим по сравнению с ним людям. Благодаря острому и проницательному уму он в невероятно короткий срок рассмотрел все накопившиеся дела: выразил изумление перед статуей, отказался от картины, купил драгоценную вещицу, дал ответ посыльному прекрасной просительницы и приобрел мула, послав слугу немедленно отыскать его на рынке. Только честным труженикам не пришлось уйти хотя бы наполовину удовлетворенными – вместо платы на их долю выпало только несколько улыбок. Затем он обратился к Гиппию, как будто для него не было в жизни ничего более интересного, как развлечения, вызнал у него сведения относительно обучения гладиаторов и сообщил планы касательно амфитеатра.

Гиппий знал себе цену и относился к патрицию, как равный к равному, но Гирпин и Евхенор, высоко ценившие влияние могущественного патрона, смотрели на Плацида с уважением и глубоким почтением.

– Но ведь все бойцы слишком хорошо известны, – говорил патриций учителю бойцов. – Вот, например, старый Гирпин, который двухфутовым булатом прикрывается так же хорошо, как будто у него полное вооружение, и ни на минуту не теряет из виду биений сердца своего противника. Другие почти так же сильны. В состязаниях с обыкновенными фехтовальщиками они неизбежно берут верх, и если мы выставим их друг против друга, то для удовлетворения народа, который хочет видеть льющуюся кровь, им надо завязать глаза, чтобы смерть их была делом случая. Нет, если кто нужен теперь, так это новый человек, которого мы обучим потихоньку, и пускай он выступит в качестве неизвестного соискателя императорского приза. Что ты скажешь на это, Гиппий? Теперь это единственное средство сделать игры интересными.

– По-моему, это дело решенное, – отвечал Гиппий. – У меня есть под рукой неизвестный смельчак, который в несколько недель упражнения сделается таким бойцом, каких и не видано, по крайней мере если верить Гирпину. Ну, рассказывай, старый троянец. Говори патрону, как ты наконец нашел того, кто тебя сильней.

Вызванный на рассказ, старый гладиатор пространно, не обращая внимания на многочисленные восклицания удивления Дамазиппа и Оарзеса, передал о своей случайной встрече с Эской и о своем испытании его силы и ловкости. Довольно болтливый всегда, когда ему удавалось найти слушателя, Гирпин сделался красноречив, говоря на такую благодарную тему, как красота и телосложение его нового приятеля.

– Господин, – начал гладиатор, – он силен, как бык, и изворотлив, как пантера. В то же время ноги, руки и глаза – все у него ходит, как у танцовщицы. Он разбегается, как дикая кошка, и падает легко, как олень. Много бы выиграл он на арене благодаря своему молодому, красивому лицу и мраморной шее, которая делает его похожим на сына Пелея[14]. Если бы ему случилось быть побежденным, женщины всегда спасли бы его. Одна из самых прекрасных и благородных римских матрон уже велела остановить свою лектику посреди полной народа улицы и позвала его к себе не для чего иного, как для простой беседы. И при этом он казался таким же высоким, как либурийцы, несшие на своих плечах ее носилки, и еще вдвое красивее.

Красноречие атлета заставило трибуна расхохотаться, но Дамазипп, ни на минуту не сводивший глаз с лица своего патрона, заметил, что этот злой смех сделался злобнее, чем обыкновенно, когда речь зашла о либурийцах. От его внимания не ускользнуло и то, что в веселом тоне его прозвучали фальшивые нотки, когда он расспрашивал подробности о молодом Аполлоне и даме, на которую наружность последнего произвела такое сильное впечатление.

– Я знаю в лицо почти всех знатных матрон, – отвечал храбрый атлет. – Человек не может забыть лиц и взглядов, устремленных на него, когда на арене он занес острие своего меча над горлом противника, и приказывающих ему безжалостно идти своей дорогой. Но из всех лиц, виденных мной под веларием, нет ни одного, которое бы так бесстрастно следило за смертным боем, как невозмутимое и прекрасное лицо благородной Валерии.

– Она подобна луне, сверкающей в струях Анионского[15] потока, – вставил Дамазипп.

– И напоминает звезды, отражающиеся в бурном Эгейском море, – издали подтвердил Оарзес.

– Она похожа только на самое себя, – сказал Гирпин, считавший свое суждение решительным там, где заходила речь о физической красоте, мужской или женской. – Это прекраснейшее лицо и красивейшая особа в Риме. Кто другой, но уж не я, мог бы обознаться, хотя я и видал только ее шею да руку в ту минуту, когда она приоткрыла занавеску своей лектики и была похожа…

Здесь Гирпин остановился, чтобы подыскать сравнение, и затем с торжествующим видом сказал:

– Была похожа на лезвие наполовину вынутого меча, который с шумом опускается в ножны.

Дамазиппу снова показалось, что дрожь пробежала по лицу его патрона, и было что-то крикливое в голосе трибуна, когда он сказал Гиппию:

– Не следует упускать этого нового Ахиллеса. Последи за ним, Гиппий. Кто знает, может быть, он будет достойным преемником тебе, знатоку по части убийства, ушедшему в этом деле так далеко, как только возможно!

Гиппий захохотал и в то же время повернул кверху большой палец правой руки, указывая на свод. Это был жест, которым римский народ отказывал в пощаде побежденному бойцу

Глава XI

За водою

Заходящее солнце заливало багровым светом сломанную и еще не восстановленную колонну одного из зданий, разрушенных во время великого пожара Рима. У ее подножия тихо катился в море Тибр. Улицы царственного города были полны глухим шумом, показателем того, что пора зноя и деловых занятий прошла, и нега климата охватила даже тех, кто вынужден был продолжать борьбу за кусок насущного хлеба и мог отдохнуть только в воображении. Сидя посреди этих развалин, Эска мечтательно и задумчиво смотрел, как катятся волны. Казалось, он не видел окружающих его предметов и, однако, сидел в позе человека, приготовившегося действовать. Руки его были скрещены и голова наклонена, но ухо внимательно сторожило малейший шум.

По временам Эска нетерпеливо поднимался, делал несколько шагов взад и вперед, снова садился и бросал в воду камешки.

Вдруг на стороне реки, где сидел бретонец, показалась женщина, одетая в черное, с совершенно закрытым лицом, и начала наполнять кувшин. Почти невозможно было пройти мимо колонны, не заметив его, но она, казалось, не подозревала его присутствия. Кто бы мог сказать, как билось сердце в ее груди и как покраснели щеки под покрывалом?

Однако она открыла покрывало с восклицанием удивления, когда Эска наклонился к ней и взял кувшин из ее рук. Щеки Мариамны сделались бледнее, чем в ту памятную ночь, когда он спас ее от нападения Спадона и его товарищей по разврату.

В свою очередь и он пробормотал какие-то слова, выражавшие его удивление по поводу встречи в этом месте. Если он говорил правду, то чего же он ждал с таким нетерпением? С другой стороны, возможно, что и Мариамна чувствовала бы себя разочарованной, если бы ей пришлось одиноко наполнить кувшин тибрской водой.

Еврейка думала о нем за последние два дня гораздо больше, чем хотелось ей самой, гораздо больше, чем ей казалось. Странно видеть, как незаметно усиливаются и возрастают подобные чувства, между тем как для этого никто не употребляет никаких забот и стараний. Есть растения, за которыми мы ухаживаем и которые ежедневно поливаем, а между тем они выходят худосочными и малорослыми, и, наоборот, другие, которые мы топчем под ногами, роем и вытаскиваем с корнями, достигают такой жизненности и разрастаются так сильно, что их ветки покрывают наши стены, а наши дома наполняются их запахом.

Мариамна не была фанатичной дочерью Иудеи, для которой чужестранец был отверженным подобно язычнику. Ее постоянные сношения с Калхасом научили ее более возвышенным истинам, чем те, какие она почерпнула в преданиях отцов, и, несмотря на гордость своей расы и национальные предпочтения, она была проникнута принципами любви и терпения – основаниями новой религии, которой суждено было распространить свой свет на все народы Земли.

Однако Мариамна еще не способна была смотреть на красивого раба-бретонца, как на брата.

Скоро они углубились в разговор. Замешательство, происшедшее при их встрече, рассеялось с первым восклицанием изумления. Он не преминул сказать ей, как долго тянулось для него время ожидания около колонны, на берегу реки.

– Как ты мог узнать, что я приду сюда? – спросила девушка совершенно просто и искренне, хотя она должна была бы припомнить, что сама указала ему на свое обыкновение каждый день делать это дело во время его беседы с Калхасом, в тот вечер, когда он возвратил ее домой.

– Я на это рассчитывал, – с улыбкой отвечал он. – Я охотник, это тебе небезызвестно, и я знаю, что и самые дикие, и самые робкие животные на закате приходят к реке. Вчера я был здесь и попусту прождал два долгих часа.

Она устремила на него живой взор, но тотчас же, сильно покраснев, отвела глаза в сторону.

– Ты меня ждал, а я даже на минуту не вышла из дому во весь день, – сказала она дрогнувшим голосом. – О, если бы я знала!

Она остановилась в смущении, боясь, не слишком ли уже много сказала.

Собеседник, казалось, не заметил ее смущения. По-видимому, ему самому хотелось сделать ей какое-то признание, хотелось сказать что-то такое, чего он почти не смел высказать, а между тем его честная натура отказывалась дольше скрывать это. Наконец он с усилием сказал ей:

– Ты ведь знаешь, кто я такой? Я не располагаю своим временем, даже тело мое принадлежит другому Немного значит, что мой господин мягок, добр и благороден. Мариамна, я – раб.

– Я это знаю, – совсем тихо ответила она, с нежным состраданием во взгляде. – Мой родственник, Калхас, сказал мне это после твоего ухода.

Он глубоко вздохнул с облегчением.

– И, несмотря на это, ты хотела меня снова увидеть? – спросил он с выражением счастья.

– Почему же нет? – отвечала она с доброй улыбкой. – Хотя бы эта рука и принадлежала рабу, но она оттолкнула моего врага с силой сотни солдат и оказала мне защиту до самого моего дома с заботливостью и нежностью женщины. Ах, не говори мне о рабстве, когда твои члены сильны, а сердце отважно и чисто. Какое дело до того, что на теле цепи, если дух свободен? Эска, неужели ты думаешь, что я о тебе более дурного мнения, потому что ты язычник и раб?

Ее голос был очень мягок и нежен, когда она произносила его имя. Ухо Эски никогда не слыхало слов, которые бы более чаровали его. Новое, странное чувство счастья овладело им, и, однако же, никогда его положение не доставляло ему таких страданий, как в эту минуту.

– Я не хочу ни под каким предлогом, чтобы ты дурно думала обо мне, – горячо отвечал он. – Выслушай меня, Мариамна: я сделался военным пленником и вместе с сотней моих соплеменников приведен сюда. Мы были выставлены на рынке, как животные, и, как зверей, нас раскупили поодиночке знатоки человеческого скота. Кай Люций Лициний купил меня ценой пары быков или упряжных лошадей. Я был куплен и продан, как животное, и приведен в дом своего нового господина!

Огорчение его было тем тяжелее, что он долгое время таил его в себе, однако он сдержал и подавил негодование, поднимавшееся в его сердце. Это было первое ухо, охотно склонявшееся к тому, чтобы выслушать рассказ о его несчастиях, и сильно было искушение излить свою душу перед таким внимательным и сочувствующим слушателем. Но нужно отдать ему справедливость: он не удовлетворил своего желания. С детства он знал, что жаловаться свойственно людям слабым и детям, и, будучи мужчиной, не забыл уроков детства.

А нежный голос снова говорил ему слова утешения.

– Ведь он добр, – говорила она, – добр и очень снисходителен, ты сам сказал мне это. Мне было бы тяжело думать, что дело обстоит иначе. Уверяю тебя, Эска, что я была бы очень несчастна, зная, что ты…

Она вдруг остановилась и подняла кувшин, который Эска наполнил с такой поспешностью, что вылил половину содержимого на свою одежду и на платье девушки.

– Кто-то нас подкарауливает! Прощай! – прошептала она прерывающимся и испуганным голосом.

Она торопливо ушла, оглянувшись, однако же, назад, чтобы бросить последний взгляд, и затем еще более ускорила свой бег.

Эска смотрел на нее до тех пор, пока только мог ее видеть, не подозревая или, по крайней мере, не обращая внимания на два смелых черных глаза, рассматривавших его с выражением комического и шутливого удивления. Наконец он оглянулся на постороннее лицо, которое теперь перестало его рассматривать и разразилось громким, веселым и насмешливым хохотом.

Глава XII

Миррина

Голос Миррины всегда отличался большой резкостью. Она говорила раздельно и быстро и удивительно хорошо умела высказать насмешку или саркастическое замечание.

– Наконец-то я загнала тебя в уголок! – сказала она. – Ну, ты можешь похвастать, что заставил меня побегать! Это ты, должно быть, за водой ходишь на берег Тибра после солнечного заката и наверняка случайно встретился с этой девочкой, одетой в черное платье, которая исчезла, как тень, возвращающаяся к Прозерпине. Ах! У тебя такой удивленный вид, как будто у теленка, которого облекают жертвенными гирляндами и который жует цветы, украшающие его в последние минуты. Впрочем, ты будешь приведен к более благородному жертвеннику и тебе предстоит более достойный жребий, чем испустить последний вздох под рукой пригородного чародея. Клянусь Юпитером! Как ты озадачен и как ты красив, мой варвар, в эти минуты изумления!

Она приблизила свое лицо к его лицу и засмеялась, но ее движение было почти лаской. Миррина чувствовала сильную склонность к бретонцу, хотя на ней и лежало поручение привести его для известного дела, которое доверяла ему ее госпожа. Это дело было результатом разговора, происходившего утром, когда служанка, по обыкновению, расчесывала длинные и великолепные волосы своей госпожи.

Сон Валерии был тревожен и беспокоен. Напрасно ворочалась она с боку на бок на своей постели, отстраняя волосы от разгоряченных щек и пылающих висков. Безуспешно лежала она с открытыми глазами, смотря на тени, бросаемые ночной лампадой на противоположной стене. Сон больше не приходил, чтобы плотно сомкнуть ее глаза, и она отдавалась тому постоянно представляющемуся ей видению, которое вставало перед ней в ярких красках и не хотело рассеяться. Что ни делала она, стараясь забыть его и думать о чем-либо другом – она все видела молодого варвара, подобно полубогу царящего над трусливой толпой. Ей все еще представлялись льняные, развевающиеся по ветру одежды, колеблющиеся символы, столпившиеся в кучу головы и кривляющиеся лица жрецов Изиды. Она видела девушку, одетую в черное, ее стройный стан и всегда рядом с ней это благородное, полное чарующей красоты лицо человека, готового нанести удар. Для нее было невозможно анализировать эти чувства, и она считала себя очарованной. Валерия достигла своего полного развития, испытав, как ей казалось, всевозможные чувства, вкусив из каждого кубка, предлагавшего ей наслаждение или душевное волнение. Отважные люди льстили ее самолюбию, обольстительные мужчины ухаживали за ней, знатные лица уважали ее. Одни нравились ей, других она любила, над теми смеялась, об этих думала, что любит их. Но то, что она испытывала теперь, было ново. Это чувство, напряженное и страстное, было ей совершенно незнакомо. Не будь оно новым, мучительно было бы переносить его. Оно испугало бы молодую, робкую девушку, но Валерия не была таковой. Напротив, она была женщиной, которая наряду с пылкостью и стремительностью своего пола обладала упорством и решимостью мужчины.

И когда ей стало ясно, что она не в силах победить свое чувство, она решила удовлетворить его.

– Я хочу передать Лицинию одно поручение, – сказала она, отворачиваясь от зеркала и позволяя своим длинным темным кудрям упасть на лицо, – поручение, которое я не хочу передавать письменно, боясь, как бы оно не попало на чужие глаза. Скажи мне, Миррина, какое средство избрать мне, чтобы наверное передать его моему родственнику?

Служанка была слишком проницательна, чтобы посоветовать ей устроить свидание, хотя не могло быть ничего проще, или предложить свои собственные услуги в качестве посредницы, уже доказавшей свою способность умелым выполнением многочисленных интриг. Миррина слишком хорошо знала свое дело, чтобы могла решиться шутить над своей госпожой. Поэтому она приняла нерешительный и задумчивый вид и, положив палец на лоб, как будто придумывая что-то очень глубокомысленное, дала следующий ответ:

– Мне кажется, госпожа, что лучше всего было бы доверить дело какому-нибудь поверенному рабу.

Сердце Валерии тревожно билось, и ее прекрасные щеки приняли их естественный цвет, когда она с деланым равнодушием проговорила:

– Может быть, это средство было бы хорошо, если бы я знала такого раба. Ты, Миррина, знаешь этих людей. Могу ли я довериться кому-либо из них?

– Эти варвары вообще верные люди, – с невинным видом заметила служанка. – Я знаю, что у Лициния есть раб-бретонец, к которому он питает полное доверие. Но ты, госпожа, сама видела его.

– Ты думаешь? – спросила Валерия, принимая более удобную позу. – Узнаю ли я его?.. Каков он из себя?

Ее лоб снова покраснел под длинными волосами. Стоя позади нее, Миррина заметила, как краска залила ее шею. Не более как рабыня и служанка по своему положению, она в то же время была женщиной и, не в силах противиться искушению, насмешливо ответила:

– Это грубый и огромный парень, довольно неуклюжий, с белокурыми волосами. Он, по-видимому, глуповат, и я думаю, без сомнения, столь же верен, сколь груб.

Опасно раздражать тигрицу, не будучи отделенным от нее прутьями ее клетки. Валерия сделала нетерпеливое движение, которое сказало служанке, что она зашла слишком далеко, но эта последняя тотчас же сумела извернуться.

– Я могу привести его к тебе сюда, – серьезно прибавила она, – прежде чем пройдет шесть часов.

Госпожа довольно усмехнулась.

– Не приводи его ранее вечера, Миррина, – сказала она, – раньше я не буду готова, и, кстати, эти толстые золотые браслеты мне надоели. Унеси их, и пусть они больше не попадаются мне на глаза… Так ты говоришь: нынче вечером?.. Ну, делай, как знаешь.

Служанка и госпожа совершенно поняли смысл этих слов. С одной стороны, это означало полную доверенность и щедрую награду, с другой – требовало искусных действий и намеренного закрывания глаз. Весь долгий день Валерия решила мечтать, лежа на диване, но ее ум был встревожен томительными альтернативами желания, надежды, сомнения и боязни, к которым присоединялось страшное оскорбление тщеславия и некоторая примесь стыда. В это время Миррина энергично взялась за предпринятое дело, которое, строго говоря, не чуждо было затруднений, в особенности после того, как она узнала в том месте, где сначала искала раба, то есть у Лициния, что Эска ушел и никто не знает, где можно было бы искать его.

Но ум женщины весьма часто черпает новые силы в препятствиях. Миррина, конечно, имела очень много знакомств, и между ними – с гладиатором Гирпином, который был ее преданным другом и поклонником. Этот почтенный человек в достаточной мере интересовался могучим бретонцем, чтобы наблюдать за его поведением, и ему было известно, что Эска вчера провел два или три часа на берегах Тибра. Он охотно открыл это обстоятельство расспрашивавшей его Миррине, тем более что признавал себя неспособным увидеть здесь смысл, так как в этом квартале не было ни харчевен, ни такого места, где можно было бы играть в диск. Но для его собеседницы в этом не представлялось затруднения.

«Мужчина, – размышляла Миррина, – может поджидать в отдаленном месте в течение двух или трех часов только женщину, а женщина, раз она приходит, никогда не медлит так долго. Поэтому правдоподобно, что она заставила его ждать понапрасну; ясно, что он возвратится туда же на другой день, по заходу солнца».

Рассудив таким образом, она решила сама идти поджидать на место свидания и присутствовать при нем в качестве третьего лица, хотя бы это было и не совсем по душе влюбленным. Так как время, отделявшее ее от этого момента, могло утомить ее, она посвятила его испытанию терпения Гирпина целым рядом опытов. Это было приятное препровождение времени, но оно было слишком невинно и ему недоставало живости, так как гладиатор достиг уже того периода жизни, когда внешние чары ценятся по их действительной стоимости и когда от женщины требуется нечто большее, чем живой взгляд или бойкая речь, чтобы с успехом удержать его от бутылки старого вина или ложа покоя. Как бы то ни было, Миррина смеялась, шутила, перемигивалась, не дозволяя себе ничего большего до самой минуты расставания.

Проводив ее взглядом, Гирпин засмеялся, мотнул головой и тяжелым шагом направился в харчевню с насмешливым выражением на своем простодушном, круглом и немного простоватом лице.

Миррина, накинув покрывало на лицо, без колебаний вошла в лабиринт убогих улиц, ведущих к Тибру, как будто ей были хорошо известны все их закоулки. Когда она пришла к цели своего путешествия, ей удалось легко найти удобное убежище, откуда она и решила не выходить до тех пор, пока не узнала все, что ей хотелось узнать относительно Эски и его подруги.

– Чего тебе от меня нужно? – спросил бретонец, несколько удивленный ее нескромным появлением. Фамильярное и насмешливое обращение служанки не очень ему нравилось.

– Я тебе, без сомнения, мешаю, – отвечала девушка, снова расхохотавшись, – тем не менее ты обязательно должен последовать за мной, хочешь ты того или нет. Мы, римлянки, не привыкли получать отказы: мы не то, что женщины севера – длинные, бледные и замороженные.

Хотя Эска вполне разделял это мнение, однако ему стало досадно на то, что им так распоряжаются.

– У меня нет свободного времени, – сказал он, – чтобы выполнять твои прихоти. Мне надо возвращаться домой, потому что приближается час ужина.

– И я знаю, что ты раб, – подтвердила Миррина вызывающим тоном и с крайне презрительным жестом. – Ты не более как раб, и, несмотря на твою силу, твое сложение и смелость даже этот час не принадлежит тебе.

– Я это знаю, – сказал он, опуская голову, чтобы скрыть краску негодования, покрывшую его лицо. – Я это знаю. Раб должен подавать блюда своему господину и услуживать ему.

Миррина увидела, что ее удар попал в цель, но, как ни велико было ее восхищение его красотой, ее ничуть не обеспокоило сознание того, что она ранила сердце этого человека.

– И так как ты не более как раб, – продолжала она, – то тебя можно навьючивать и погонять, как мула! Тебя можно бить, как собаку! Ты лишен даже прав мула, потому что он лягается и упрямствует, если с ним слишком дурно обращаются, а ты ведь все-таки человек, хоть и варвар, и должен раболепствовать, трепетать, кусать губы и терпеливо страдать!

Каждый звук, произносимый этим крикливым голосом, терзал его сердце подобно кинжалу; все тело его трепетало от ярости при этих оскорблениях, но он считал позором обнаружить свое волнение и, преодолев себя, спокойно спросил:

– Чего ты от меня хочешь? Ведь не для того же ты следила за мной и разыскивала меня, чтобы сказать только это?

Миррина подумала, что металл достиг надлежащей степени плавления. Теперь она приготовилась влить его в форму.

– Я разыскивала тебя, – сказала она, – потому что у меня есть до тебя дело… Мне хочется оказать тебе большую услугу. Слушай, Эска! Тебе необходимо идти за мной. Какое счастье, что всех мужчин в Риме не надо так долго уговаривать, чтобы они пошли за красивой девушкой.

Говоря эти слова, она была, в самом деле, очень красива, но для озабоченного бретонца это не имело значения, и если Миррина рассчитывала вызвать у него какие-нибудь похвалы или одобрение, то ей пришлось жестоко разочароваться.

– Я не могу идти за тобой, – сказал он, – мои обязанности зовут меня в другое место. Ты сама напомнила мне, что я себе не хозяин.

– Для того я и говорила! – живо воскликнула она. – Я укажу тебе средство достигнуть свободы. Только одна я могу тебе помочь, и если ты последуешь моим советам, то скоро сделаешься свободным.

– За что это ты хочешь оказать мне такую услугу? – спросил с недоверием Эска. Редко рождаются на севере Альп порывистые натуры, мгновенно решающиеся на что-либо и с открытыми глазами попадающие в западню. – Я варвар, чужестранец, почти враг. Что у нас с тобой общего?

– А может быть, я в тебя влюбилась, – смеясь сказала Миррина, – может быть, ты, в свою очередь, сослужишь мне службу! Но ты так же холоден, как ледяной климат, в котором ты родился. Ну, выбирай любую из этих двух причин, но не мешкай долее. Подпоясывайся и иди за мной.

Хотя желание свободы никогда не было заглушено в сердце Эски, но в эти последние два дня оно достигло крайне мучительного напряжения. Он еще не признался самому себе, что страстно любит Мариамну, но ясно чувствовал, что в ее присутствии была для него невыразимая прелесть, а без нее все теряло свою цену. Это новое чувство сделало его положение еще более мучительным. Он хорошо сознавал, что нелепо посвящать свою жизнь другой, когда эта жизнь не принадлежит ему, и униженное состояние раба, которое, насколько возможно, смягчала для него доброта его господина, показалось ему теперь возмутительной аномалией. Он чувствовал, что ни самые отчаянные усилия, ни самая дорогая жертва не удержали бы его, что он рискнул бы жизнью и охотно лишился ее, лишь бы только достигнуть свободы, хоть на одну неделю.

– Ты знаешь мою госпожу, – говорила Миррина, когда они оба торопливо шли по потемневшим улицам, – ты знаешь, что она самая могущественная и самая прекрасная патрицианка в Риме и, мало того, близкая родственница твоего господина. Одного ее слова достаточно будет для того, чтобы сделать из тебя что ей угодно. Но запомни, что она самовластна, любит повелевать и не терпит, когда ей прекословят. Впрочем, немногие женщины умеют переносить это.

Эске еще неизвестна была эта особенность женского характера, но не без какого-то смутного страха и не без предчувствия беды слушал он речи Миррины о ее госпоже, вовсе уже не с тем интересом, какое возбудило в нем общение с таким лицом несколько раньше.

– Меня ли именно она ждет?.. И как ты могла найти меня в таком городе, как наш?

– Я знаю многое, – отвечала веселая служанка, – но не хочу кричать на весь мир о том, что знаю сама. Впрочем, я отвечу на оба твои вопроса, если, в свою очередь, ты пожелаешь ответить на один мой. Валерия не произносила твоего имени, но все же я уверена, что только ты один во всем Риме можешь удовлетворить ее желания. Я знала, что найду тебя на берегу реки, потому что нельзя помешать гусю идти к воде, а сумасшедшему – к своей участи. Теперь ответишь ли ты на мой вопрос с таким же чистосердечием? Любишь ты эту бледную, неопытную девушку, которая так быстро убежала, когда я застала вас вместе?

Это был именно тот вопрос, который в течение всего вечера задавал себе Эска, и, надо сознаться, без особенного успеха. Поэтому и Миррине не пришлось получить вполне категорического ответа. Бретонец немного покраснел, подумал и уклончиво ответил:

– Сходятся люди одинаковые. А что общего между двумя чужестранцами, рожденными на двух самых противоположных концах империи?

Миррина с торжествующим видом захлопала в ладоши.

– Сходятся люди одинаковые, говоришь ты, – весело воскликнула она. – Не пройдет и часа, ты будешь говорить иначе. Но тише!.. Теперь молчи и иди тихонько за мной. Под этими деревьями становится очень темно.

Сказав эти слова, Миррина провела Эску в узкую дверь, выводящую в окольную улицу, куда они оба вышли, и пошла со скоростью и уверенностью, говорившими об ее отличном знании местности, так что Эска с трудом поспевал за нею. Теперь они очутились в очень густой роще, пересекаемой полосами света поднимавшейся луны, и Эска с трудом мог различать белое платье Миррины. Затем они вышли на нежную и ровную лужайку, окаймленную группой черных кедров, сквозь ветви которых виднелась луна. Наконец, завернув за угол колоннады, где высилась фантастическая статуя, они достигли другой двери. Она тихо отворилась под рукой Миррины, и они оба вступили в длинный узкий проход, устланный ковром и слабо освещаемый лампадой.

– Подожди здесь, пока я раздобуду огня.

На минуту исчезнув, она тотчас же вернулась, чтобы провести Эску через большую темную комнату, затем через другой ход и, наконец, вдруг остановившись, подняла шелковую портьеру и просто прибавила: «Ты найдешь здесь вино и пишу» – и втолкнула его внутрь.

Потоки нежного света ослепили его взоры, но ему удалось тотчас же рассмотреть пышную красоту того уединенного покоя, в который он вошел. Видно было, что женский вкус и ум распределял огромные богатства, служившие для украшения комнаты. Стены были покрыты фресками разнообразнейших цветов, представляющими самые увлекательные сцены. Там – три богини-соперницы, во всем блеске своих бессмертных чар, не сводили глаз с сильно смущенного пастуха Париса. Зависть была написана на лице Юноны, презрение – на прекрасном и надменном челе Минервы, и улыбка, заслужившая блестящее яблоко, светилась в прелестных глазах Афродиты. Дальше – Цирцея[16], в своем магическом величии, и ее жертвы, со сверкающими глазами и пересохшими губами, по-видимому, все еще просящие испить из соблазнительного и сладостного, но пагубного кубка. Очаровательный Эндимион[17] дремал в грезах любви. Леда старалась освободиться от ласк своего бессмертного любовника. Здесь – текла кровь красавца Адониса[18], сраженного лесным чудовищем; там, где широколистые кувшинки дремали на водной поверхности, над водой наклонился Нарцисс, и его жизнь исчезала в созерцании собственного образа Молодой Бахус из бронзы лежал среди виноградных плодов. Мраморный Купидон плакал над своим сломанным луком. Около карнизов хоровод нимф и сатиров танцевал, держась за руки. Это были сильные властители лесов, пышущие изобилием своей красоты и силы. Наконец, вдалеке, освещенный прямо падающими на него лучами лампады, висел портрет самой Валерии. Искусный художник изобразил ее в развевающемся платье, которое давало полную возможность оценить пропорциональность ее роста и совершенно своеобразную позу. В этой позе сдерживаемой страсти видна была и заносчивость могущественной женщины, и надменное кокетство, являвшееся не последней из ее прелестей.

Довольно опасно было оставаться в этой дышащей сладострастием комнате, под этим мягким светом, пить лучшие произведения фалернских холмов и рассматривать образ Валерии, который, затмевая всех женщин, мог сделать безумным уже разгоряченный мозг, пленить своей красотой чувство и неизбежно овладеть сердцем. Очень опасно было прилечь на ложе, подушки которого еще хранили отпечаток ее форм, или касаться открытого браслета, поспешно сброшенного и еще теплого от недавнего прикосновения к ее руке. Опасно было все это, но гораздо опаснее было то, что предстояло далее.

Эска поставил на стол только что выпитый им бокал, и его глаза остановились на висевшем прямо перед ним портрете, с выражением несомненного удивления, как вдруг шуршание шелковой портьеры заставило его повернуть голову назад. С этой минуты и танцующие нимфы, и очаровательная волшебница потеряли свою прелесть. Надменная Юнона, мудрая Миневра и улыбающаяся Венера, со своим блестящим поясом, исчезли с его глаз. Даже портрет Валерии перестал быть центром комнаты, потому что на пороге появилась сама Валерия. Эска с живостью поднялся, и два прекрасных создания, залитые светом, предстали друг другу. Они стояли лицом к лицу – хозяйка и гость, патрицианка и раб, осаждающая и обороняющийся.

Глава XIII

Волей-неволей

По всему телу Валерии пробежала дрожь, но сравнительно с Эской она сохраняла наибольшее спокойствие, тем более что ее волнение, к чести ее, не могло быть результатом внезапной решимости. Она решилась действовать таким образом не без колебаний и не без большого смущения.

Первой мыслью Валерии было только повидать снова милое ей лицо, затем она сказала себе, что если она послала за рабом своего родственника, то ей можно было бы без всякого вреда поговорить с ним; ей казалось даже странным поступить иначе, и, каков бы ни был этот разговор, его не должен был слушать никто, даже Миррина, при своей верности обладавшая, однако же, длинным языком и любовью к сплетне, которые нечего было и надеяться обуздать.

Она сама сознавала, что ей неизвестен тот необычайный повод, по которому бретонца можно было бы позвать в ее собственные покои, окружить всем тем, что могло увлечь его взоры и возбудить чувственность, и предстать перед ним во всем блеске своей красоты, еще более усиленной убранством, драгоценностями, освещением, цветами и благовониями. Если она призывала его к себе, то, конечно, было довольно естественно предстать перед его глазами окруженной всеми преимуществами своего положения. Она не виновна была, что эти преимущества были так пышны, изысканны и увлекательны. В таком случае пришлось бы упрекать старое фалернское за то, что оно так обольстительно и так сильно влияет на мозг.

«Нужно только быть настороже, – решила она. – Я посмотрю на него, поговорю с ним, посмеюсь и буду действовать сообразно с обстоятельствами».

Это было довольно благоразумное решение и весьма не трудно поддающееся выполнению в тех случаях, когда можно по своему желанию управлять обстоятельствами.

Как настоящая женщина, Валерия первая нарушила молчание, хотя она почти не сознавала, что говорит. В смущении, которое очень шло ей, она занялась расстегиванием и застегиванием браслета, представлявшего пару с брошенным на диване. Вероятно, для нее не было тайной, что ее круглая и белая рука казалась при этом еще круглее и белее.

– Я велела позвать тебя, – начала она, – потому что мне сказали, будто я могу положиться на твою верность и скромность. Мне сказали, что ты неспособен выдать тайну. Правда ли это?

Излишне говорить, что Эска, уже пораженный событиями этого вечера, находился в состоянии человека, неспособного чему-либо удивляться. Он мог только слегка наклонить голову в благодарность за эту дань его честности и пробормотать несколько неясных слов. Валерия, по-видимому, убедилась теперь, что лед сломлен, и продолжала с большей живостью:

– Я хочу поверить тебе тайну которую, кроме тебя, никто другой не должен знать. Честь, достоинство и слава фамилии опираются на эту тайну, и, однако, я собираюсь доверить ее тебе. Не сумасшествие ли, не безумие ли ставить себя в зависимость от того, кого я так мало знаю? За кого ты меня принимаешь? Что ты обо мне думаешь?

Ответ на этот вопрос, сопровождавшийся краской на лице и весьма красноречивым взором, был довольно труден. Раб мог бы ответить:

– Что я о тебе думаю?.. Я думаю, что ты самая очаровательная сирена, какая когда-либо проверяла свои чары на злополучном матросе!

Но он отвечал:

– До сегодня я не трепетал перед мужчиной, не обманул женщины и теперь не переменюсь.

Этот холодный ответ слегка разочаровал ее, но ее опытный глаз не мог не подивиться гордой позе и строгому взгляду, сопровождавшим его слова. Она слегка наклонилась к нему и продолжала нежным голосом:

– Женщина всегда как-то одинока, каково бы ни было ее положение. Ах, как нас легко обмануть и как бесплодно мы плачем и ломаем руки, когда нам случается быть обманутыми! Но тебя я угадала с первого взгляда. Для меня достаточно беглого взора, чтобы понять характер. Ты помнишь, как я велела подозвать тебя к своей лектике, когда ты был с гладиатором Гирпином?

Она снова покраснела, ее опасный взор еще раз заблестел. Голова Эски начала склоняться, и его сердце забилось от нового чувства, от волнения и неожиданности.

– Как я могу позабыть это? – сказал он глубоко смиренным тоном. – Это такая честь, которая не выпадает на долю людей моего положения.

Она улыбнулась ему нежнее, чем прежде.

– Я искала тебя снова, – прошептала она, – но не нашла. Мне нужен был человек, которому бы можно было довериться. У меня нет ни советника, ни защитника, ни друга. Я сказала себе: «Что с ним стало? Кто, кроме него, сумел бы сделать то, что я у него попрошу, и сохранить мою тайну?» Потом Миррина сказала мне, что я нынче вечером увижу тебя здесь.

Казалось, она сдержала себя, чтобы не сказать еще что-то, и бросила на бретонца почти умоляющий взгляд надежды. Но Эска был молод, чистосердечен и прост; он ждал, что она будет продолжать, и Валерия, впервые оробевшая и упавшая духом, продолжала более холодным и подходящим к делу тоном:

– То, что я хочу доверить тебе, должно быть передано тобой в собственные руки Лициния. Никому другому это не должно попадаться на глаза. Никто не должен знать, что ты послан мной и даже что ты приходил сюда сегодняшним вечером. В случае надобности ты должен подвергнуть опасности даже свою жизнь. Могу я положиться на тебя?

Эске начинало казаться, что он уже не может сам полагаться на себя. Освещение, благоухания, самое место и эта обольстительная красавица, сидящая подле него, производили страшную бурю в его сердце и рассудке. Все, что он видел и слышал, казалось ему столь странным, столь невозможным, что он мог усомниться в своем бодрствовании. В его характере было очень много гордости, но не было ни малейших задатков тщеславия, и, подобно многим мягким и неопытным натурам, он боялся оскорбить нежную женщину и чувствовал ту сдержанность, которая в известных случаях крайне затруднительна для мужчины и, наоборот, делает женщину более вызывающей. Поэтому он с усилием овладел собою и с невероятным спокойствием и простотой принял доверяемое ему поручение. Статуя Гермеса, украшавшая подъезд, не казалась бы более холодной и непроницаемой. Валерия смутилась. Между тем необходимо было найти повод удержать его, потому что она чувствовала, что если он уйдет теперь, то уйдет навсегда. Она решила вызвать его на разговор, но ее женская ревность заставила ее избрать самый неблагоприятный для успеха дела предмет разговора.

– Я тебя видела и другой раз, – сказала она, – среди беспорядка и замешательства уличной драки, когда жрецы совершенно против моей воли оскорбляли бедную девушку, которой ты пришел на помощь. Я сама бы пошла на выручку ей, если бы это оказалось нужным, но ты ринулся, как орел, схватывающий козленка. Что сталось с этой девушкой?

Этот вопрос сопровождался вопросительным взглядом, и улыбка досады искривила ее губы, когда она увидела, что Эска покраснел и смутился. Помимо своей воли, она назвала имя доброго гения бретонца, и этот последний в одно мгновение сделался для всех женщин мира, за исключением одной, как бы мраморным человеком.

– Я возвратил ее в руки ее отца, – отвечал он и затем с чувством покорности прибавил: – Благоволи дать твои приказания и позволь мне уйти.

Валерия так мало привыкла встречать препятствия в выполнении своих фантазий и прихотей, что ей не верилось в истинность его равнодушия. Она была убеждена, что бретонец испытывал робость вследствие ее снисходительности и боялся перешагнуть границы перед такой добротой. Поэтому она решила не останавливаться ни перед чем, лишь бы вывести его из ошибочного мнения. Поместившись на диване в самой очаровательной позе и с нежностью глядя на него, она велела ему принести ее дощечки для письма.

– Я ведь, – сказала она, – еще не приготовила поручения, которое должна послать Лицинию. Не слишком ли ты соскучишься со мной, если я тебя подольше задержу у себя пленником?

Случайно или намеренно ее розовые пальцы задели пальцы Эски, когда она брала из его рук дощечки? Случайно или намеренно ее роскошные волосы упали на ее шею и грудь? Но странная вещь! Когда она наклонилась над дощечками, она побледнела, и рука ее дрожала так сильно, что ей невозможно было начертить ни одной буквы на мягком воске. Она велела ему подойти поближе, наклонилась к нему головой, и ее волосы обвили руку раба.

– Я не могу писать, – сказала она в волнении. – Меня что-то давит… Я ослабела… Я едва могу дышать… Миррина отдаст тебе поручение завтра… Но, Эска… Мы одни… Могу ли я на тебя положиться?.. Ты не изменишь мне?.. Ведь ты мой раб, не правда ли? Пусть же это будет залогом твоего рабства!

Сказав эти слова, она сняла браслет со своей руки и попыталась надеть его на руку бретонца, но сверкающее кольцо было слишком узко, и она не могла закрыть его. Сжав эту руку своими обеими руками, она посмотрела ему в лицо и засмеялась.

Если бы хоть один взгляд ответил ее взгляду, хоть одна из этих бесстрастных черт дрогнула бы на минуту, – она сделала бы ему последнее признание. Но ничего подобного не было. Тогда она сняла браслет с его руки, и в эту минуту к ней мгновенно вернулось то самообладание, которое женщины, по-видимому, черпают в необходимости.

– Я хотела испытать твою честность, – высокомерно сказала она, вставая. – Можно доверить даже такое дело, как мое, человеку, которого не соблазняет и само золото. Ты можешь уходить, – прибавила она с легким движением головы. – Завтра, если ты будешь мне нужен, я извещу тебя через Миррину.

Она проводила его глазами, пока он не скрылся за шелковой обшивкой. По лицу ее пробегала дрожь, грудь колыхалась, и она так сильно сжала кулаки, что ее белые руки сделались крепкими, как мрамор. Затем она больно закусила губу, и это, по-видимому, возвратило ей обычное спокойствие и постоянное достоинство осанки.

Но вдруг отвергнутый браслет привлек ее внимание. Она с яростью бросила его на землю, растоптала ногами и сорвала месть на неповинной драгоценности.

Глава XIV

Цезарь

Когда женщина чувствует себя отвергнутой, первым движением ее является месть, какой бы ценой она ни была достигнута. Болезненное чувство, которое мужчина с трудом может осмыслить, заставляет ее в подобных случаях избирать орудием своих целей такого человека, которым она в глубине души гнушается и презирает, общение с которым является оскорблением и услуги бесчестьем. Падая таким образом в своем собственном мнении, она знает зато, что рана, которую она нанесет оскорбителю, будет отравлена ядом.

Несмотря на самообладание, каким отличалась Валерия, она погрузилась в эти чувства раньше, чем Эска покинул ее дом. Она никогда не простила бы себе, если бы ее слабость продолжилась далее. Но она сумела преодолеть себя и сохраняла величайшее спокойствие даже тогда, когда Миррина услуживала ей перед сном. Девушка была весьма удивлена полной безуспешностью ее стараний. Благодаря ей одной известному средству, к которому она прибегала уже очень давно, она слышала все, что было сказано между ее госпожой и красавцем-рабом. Она не могла понять, почему их свидание не привело к более решительному результату. Миррина недалека была от мысли, что ее собственные прелести до такой степени пленили раба, что он сделался нечувствительным к чарам Валерии. Это лестное предположение породило в ней соблазнительную перспективу случайностей, интриг и запутанных планов, суливших немало удовольствий. Служанка ушла повеселевшей, а госпожа терзалась в агонии позора и оскорбленной гордости.

Однако с наступлением дня в ее уме явились более трезвые мысли и более осуществимые решения.

Валерия была женщиной, неспособной забыть то равнодушие, с каким отнеслись к ней. Большинство женщин охотнее извинят оскорбление, чем пренебрежение.

Еще задолго до того времени, когда она встала, у нее уже было решено, где, когда и как она нанесет удар. Оставалось только избрать оружие и наточить острие.

С давнего времени Валерия заметила, что Юлий Плацид был ей всецело предан, насколько это позволял его характер. Часто, любезничая с ней, он говорил ей, что ценит ее бесспорно выше ее стоимости, и по крайней мере комплименты трибуна были всегда так искусно придуманы, как только этого можно ожидать от человека, обладающего изящными и утонченными манерами и такой же дурной славой. Женское ухо могло почувствовать правдивые нотки в его льстивых похвалах, и Валерия чувствовала, что трибун любил ее так сильно, как только мог любить кого-либо, кроме себя. И несмотря на это, она ненавидела этого человека во всех обстоятельствах, хотя ненависть отчасти смягчалась благодаря его хорошему тону. В нем-то она и видела могущественное, сильное и гибкое оружие, которое, ко всему этому, было, можно сказать, у нее под рукой. Она встала и оделась со своим обычным ленивым, надменным и холодным видом, но Миррина, хорошо знавшая ее, заметила красные пятна на ее щеках. От нее не ускользнуло и то, как на мгновение ледяная дрожь пробежала по телу госпожи, хотя в это время была самая жаркая пора года.

Перед полуднем Юлий Плацид получил письмо, по-видимому доставившее ему величайшее удовольствие. Снова позолоченная повозка заблестела на солнце, и белые лошади как молния помчались по улицам. Кудри Автомедона развевались по ветру, и на этот раз юноша мог безнаказанно быть еще более наглым, чем обыкновенно. Трибун сидел, облокотясь на подушки, и его усмешка, казалось, утратила долю своей злобности, хотя лицо по-прежнему хранило выражение жестокости. Это был удовлетворенный тигр, чувствующий себя сытым. Такое выражение не покидало его ни тогда, когда он был на форуме, ни тогда, когда выказывал свою грацию и ловкость, играя в мяч с целью разогнать банную истому. Но в особенности резко было это выражение в часы ужина, когда он сидел в пиршественном зале цезаря, в обществе храбрейших солдат, благороднейших сенаторов, опытнейших государственных людей, остряков, обжор и развратников.

Для Вителлия пир не был простым и легким обедом. Были заложены целые провинции, опустошено море, чтобы достать главные элементы торжества[19]. Смелые рыболовы провели ночи на бурных волнах для того, чтобы гигантский палтус мог сверкать своей серебряной чешуей на императорском столе в широком золотом блюде. Не один лесистый холм, покрытый дубами, оглашался завываниями своры и криками охотников, старавшихся убить вепря около болота и сделать его огромное тело центральным блюдом, хотя и предназначенным только для того, чтобы придать полноту картине. Даже фазан, зажаренный со всеми своими перьями, был слишком грубым мясом для эпикурейцев, изучавших искусство гастрономии под управлением цезаря. Тот, кто мог наслаждаться не одним только запахом этого кушанья, считался человеком с крайне грубым вкусом. Тысяча соловьев была приготовлена для ужина, но и от них брали только мозг и язычки. Зажаренное заячье бедро считалось уже слишком обыкновенным кушаньем для императорского стола.

За столом из слоновой кости расположились двенадцать гостей, таким образом, что каждому из них можно было видеть амфитриона со своего места. Цезарь был во всей своей славе. Гирлянда из белых роз окаймляла его бледное и опухшее лицо, придавая ему болезненный отпечаток. Черты его лица некогда были красивы и изящны, и в них можно было прочитать ум, энергию и живость. Теперь глаза его казались потухшими, и под ними из выцветшей кожи образовались мешки; челюсти сделались огромными и неуклюжими и придавали выражение идиотской чувственности всему его лицу, прояснявшемуся только при появлении любимого блюда или при запахе редкого вина. В этот момент с грубой и прожорливой жадностью свиньи он был углублен в свое занятие и, опираясь на дряблую руку всем своим огромным туловищем, облеченным в очень широкую белую одежду, другой рукой пожирал горький салат, соленые селедки и анчоусы. Эти и другие возбудительные средства всегда подавались в Риме при первой смене блюд, с целью возбудить аппетит, который должна была удовлетворить остальная часть обеда. От времени до времени он окидывал взглядом всю свою обширную залу и всматривался в мраморные столбы, багряные обои, переполненные плодами и цветами вазы, сверкающие кубки, бокалы и блюда из полированного золота, как будто ожидая и боясь, чтобы кто-нибудь его не ударил. Но этот беспокойный взгляд немедленно падал на стол, и властелин снова погружался в наслаждение своим любимым занятием.

Расположившись сбоку от императора, грациозный мимик Парис, детское лицо которого уже горело от вина, останавливал свои черные смеющиеся глаза поочередно на каждом из гостей, с нахальством начинающегося опьянения. Одежда молодого актера была изысканна до крайности, а на шее висело жемчужное ожерелье – подарок императрицы, за который было заплачено ценой целой провинции. Он бегло говорил со своим соседом, толстым человеком с грубыми чертами лица, который время от времени отвечал ему одобрительным ворчанием, но в блестящем взоре которого видна была бездна ума и сарказма, а с толстых чувственных губ – когда они не были заняты, как в настоящую минуту, – срывались пикантные насмешки, непременно повторявшиеся на другой день на всех ужинах Рима. Это был Монтан, опытный государственный человек и выдающийся дипломат, общества которого искали при дворе и суждение которого имело вес в сенате. Но с давних пор старый эпикуреец познал, что не могут похвалиться безопасностью те, кто управляет советом, тогда как героев пиршеств ожидало верное отличие, и вот свой сильный ум он посвятил изучению гастрономии и производству острот, и только изредка на его лице можно было прочесть удовольствие, получаемое им от того, что входило в его уста или выходило из них.

Рядом с ним возлежал Лициний. Его энергичное лицо и благородная осанка представляли резкий контраст со всеми окружающими, которые, не исключая и цезаря, относились к нему с заметным уважением и почтением. Но старый солдат казался несколько усталым и не в своей сфере. Он презирал эти длинные пиршества, столь несогласные с его простыми обычаями, и с полным пренебрежением, хотя и благодушно, смотрел на окружающих, храня про себя свое суждение. Он сидел на пиру, как будто стоя на аванпосте. Это было продолжительное и неприятное занятие, которое ни к чему не вело, но таков был его долг, и он считал необходимым выполнить его.

Далеко не таково было откровенное и веселое выражение, какое так искусно умел принимать Юлий Плацид. В этот момент он отвечал остротой на короткий и неясный вопрос императора, который с полным ртом говорил с ним. Его острота заставила расхохотаться соседей и даже вызвала улыбку на бледном лице самого Вителлия. Трибун обладал талантом приобретать популярность, приспособляться ко всякому и в особенности снискивать доверие своего царственного владыки.

Юлий Плацид был большим мастером давать светские ответы, умея высказывать их без малейшего промедления, ни на минуту не меняя выражения лица, и прозвище или шутка, брошенные остроумным трибуном, навеки прилипали к тому, на кого они направлялись. Кроме того, он обладал выдающимся талантом: он был превосходным знатоком приправ. Этим он был обязан своему здоровому, тонкому, но не извращенному в постоянных пиршествах вкусу. За исключением Монтана, он мог уложить под стол всех гостей, тогда как его желудок и голова нимало не страдали от подобного разгула.

Наш знакомец Спадон также присутствовал на празднике. Вообще говоря, это был несомненный шут, вульгарные и площадные выходки которого занимали Вителлия, когда его отяжелевший ум неспособен был уже чувствовать тонкостей остроумия. В этот вечер евнух был молчалив и печален. Он возлежал, опершись головой на руку и стараясь, насколько возможно, спрятать лицо, обезображенное и распухшее, как будто от раны. Его толстая, безобразная фигура казалась еще отвратительнее в пышном одеянии, каждая складка которого была закреплена застежкой из изумрудов или жемчуга, и, хотя он ел медленно и с трудом, казалось, что он решил не пропустить ни одного из застольных наслаждений.

Остальные гости состояли из двух-трех сенаторов, которые, обладая благоразумием Монтана, но не его гениальностью, обращали на себя внимание исключительно благодаря своей лести. Предводитель преторианской гвардии, высокий человек, с угрюмым выражением лица, никогда не покидавший своего золоченого панциря, в который он был облачен и теперь, казалось, нетерпеливо ожидал конца пира. Далее сидели два или три неизвестных и незнатных человека, которых римское общество выразительно отметило названием теней, и положение, равно как и самая жизнь, которых прямо зависело от их патрона. Среди этих последних было два императорских отпущенника, несчастных человека с беспокойными, тоскливыми взорами и испуганными, озабоченными лицами. Они[20] присутствовали здесь в целях предупреждения отравы и отведывали каждое блюдо, приготовленное для их владыки. В предшествовавшие царствования достаточно было одного такого лица, но огромное количество всякого рода блюд, поглощаемых Вителлием, сделало невозможным для одного обыкновенного желудка состязаться с ним за все время обеда, и два труженика сменяли друг друга поочередно, спасая жизнь своего господина. От людей, несущих такую обязанность, нельзя ожидать очень живого аппетита и веселых взглядов.

Долго длившаяся первая смена яств наконец окончилась. Главное лакомство ее, состоявшее в кушанье, осыпанном маковыми семенами, пропитанными медом, совершенно исчезло. Стол был убран толпой молодых азиатов, явившихся при звуке странной восточной музыки и унесших остатки блюд. Когда они вошли в одну из дверей, в другой показалась группа белокурых красивых девушек, набранных из среды пленных варваров. Они были просто одеты в белую кисею и украшены гирляндами цветов; в руках их находились золотые блюда и сосуды, составлявшие вторую смену. В ту же минуту на середине залы медленно расступилась портьера, позволяя видеть трех сирийских танцовщиц, расположившихся в различных позах, полных грации и страсти. Скрытые лампады отбрасывали на их лица и тела розовый свет, а кадильницы, курившие фимиам у их ног, окутывали их легкой дымкой. Вдруг они ударили в свои кимвалы и, сделав прыжок на землю, начали танец, поочередно сменяя томность быстротой и прерывая его то неистовыми жестами вакханок, то томной нежностью или грациозным спокойствием. Горячая кровь приливала к черным лицам этих дочерей солнца, черные глаза блестели под длинными ресницами, и белые зубы как жемчужины сверкали в ярко-красных устах. Затем их удивительно стройные члены, округлые и гибкие формы как бы застыли в позах, выражавших пылкую страсть, деланое упрямство или покорную любовь.

Танец в скором времени кончился. Мелькающие ноги кружились все с большей силой и быстротой, прекрасные руки, украшенные браслетами и маленькими серебряными колокольчиками, мерно отбивали такт. В момент, когда музыка достигла самой большей быстроты, три танцовщицы внезапно остановились, как будто превратясь в камень, и образовали редкую по красоте фантастическую группу у самых ног гостей цезаря. Между последними пробежал шепот удивления. Когда они удалялись, приложив руки к устам и лбу, делая восточное приветствие, Плацид бросил им жемчужное ожерелье, которое должна была поднять танцовщица, по-видимому управлявшая другими. Один из отпущенников императора, казалось, готов был последовать этому примеру Он также опустил руку за пазуху, но потому ли, что переменил свое решение, или потому, что там, где он искал, ничего не нашлось, – он вынул назад свою руку пустой. Вителлий, сняв один из своих браслетов, бросил его танцовщицам, в то же время давая знак, что им пора уходить, так как они отвлекали внимание от того, что было гораздо важнее: наступала вторая смена. На это Монтан захлопал в ладоши, устремив в то же время глаза на фламинго, которого искусный слуга готовился нарезать на куски своим длинным ножом.

Мы никогда не кончили бы, если бы хотели рассказать со всеми подробностями о пиршестве, предложенном цезарем своим гостям. Вепрь, паштеты, козлята, всех сортов раковины, дрозды, перепелки, всевозможные овощи и пулярки сменялись фазанами, гвинейскими курицами, индейскими петухами, каплунами, дичью, лисицами, тетеревами и голубями. Все, что только ползало, летало, бегало или плавало, все, что обладало тонким запахом, было принесено на службу императору. Когда аппетит был удовлетворен и становился бессильным, прибегали к самым сильным приправам и другим возбуждающим средствам, чтобы снова возбудить голод и дать возможность поглотить новые кушанья. Но главное дело вечера еще не было окончено. Крайнее обжорство, действительно, составляло большую часть празднества, но обжоры той эпохи теснились на пирах в особенности с целью безмерно пить, рассчитывая, без сомнения, на то, что и после пресыщения изобильное пьянство позволит им снова есть. Римлянин и в пьянстве не был похож на варвара, он искал не того возбуждения мозга, какое вызывается опьянением, нет – он много ел для того, чтобы чудовищно пить, и до излишества пил, чтобы снова есть.

Наконец новая группа рабов очистила стол. Это были нубийцы-евнухи, в белых чалмах и ярко-красных туниках, осыпанных жемчужными и золотыми блестками. Они принесли десерт: отборные фрукты, уложенные в вазы из самой редкой глины, пирожные в серебряных резных корзинах, ветки сирских фиников, положенные на миниатюрных верблюдов, сделанных из золота и отличавшихся изысканностью работы. Посредине стола были поставлены кусты цветов, а по углам возжены благовония. Сзади каждого дивана, на которых покоилось по трое гостей, стояло по одному глухонемому чернокожему виночерпию. Этих служителей приобретали на вес золота и изыскивали во всех четырех углах империи, но цезарь в особенности гордился их сходством по росту и лицу. Сегодня ему служили германцы, завтра галлы, на следующий день эфиопы и т. д. И хотя эти служители Бахуса были лишены слова и слуха, однако они не упускали случая наблюдать за всем тем, что происходило на собраниях, за которыми они присутствовали, и молва говорила, будто эти придворные глухонемые слышали больше тайн и раскрывали больше секретов, чем все старухи Рима, взятые вместе.

Тогда, подражая императору, каждый гость развязал пояс своей туники, бросил далеко от себя свой венец из цветов, устроился в удобнейшей позе на ложе покоя и протянул свой кубок виночерпию. Великое дело еды было окончено, наступало время пить. Если нам кажется удивительным огромное количество вина, истребляемого римлянами во время их праздников, то нужно помнить, что это вино было чистым и не перебродившим произведением виноградного плода, что в большинстве случаев его смешивали с водой и что, таким образом, оно заключало в себе очень немного алкоголя, самого разрушительного из всех возбуждающих средств для желудка и мозга.

Глава XV

За кубком фалернского

Отяжелевшие и заплывшие глаза цезаря на мгновение вспыхнули огоньком возбуждения.

– Перепелки, – сказал он, – может быть, были чуть-чуть передержаны, но печень каплуна, варенная в молоке, была божественна. Ты позаботишься, Вар, чтобы на этой неделе она снова появилась за царским столом.

Отпущенник вынул свои дощечки и записал приказание господина немного дрожащей рукой, между тем как Вителлий, опорожнив свой кубок до последней капли, чмокнул губами и опустил широкий подбородок на грудь.

Гости свободно разговаривали. Лициний и один из сенаторов занялись спором относительно военных дел, в которых мирный человек казался столь же хорошо осведомленным, как и воин, и о которых он говорил еще с большим апломбом, чем последний. Плацид рассказывал некоторые случаи из иудейского похода со скромностью и тем уважением к суждению другого, благодаря которому он нравился всем сидевшим около него. В свой рассказ он вставлял анекдоты и острые слова, или оттеняя воинскую опытность Веспасиана, или восхваляя Вителлия, вследствие чего они приходились очень по вкусу тому, за чьим столом он сидел. Монтан, кубок которого наполнялся и пустел с удивительной быстротой, искал вокруг себя человека, который бы мог служить мишенью для его накопившихся сарказмов, и нашел искомое в сокрушенной фигуре Спадона, казавшегося более печальным и недовольным, чем всегда, несмотря на влияние кушаний и вин. Обыкновенно евнух был весельчаком, отлично понимающим толк в тонкостях гастрономии, опытным в искусстве пить, забавником и сумасбродом, хитрым льстецом, а при удобном случае и веселым шутом, одинаково способным и на нападение, и на отпор. В этот вечер он чувствовал меньшую жажду, чем обыкновенно, и пир, по-видимому, не в силах был развеселить его. Он был молчалив, сосредоточен и, по всей видимости, старался только об одном – скрыть свою ушибленную щеку от взоров окружающих. Ему никогда не случалось быть битым или враждебно сталкиваться с кем-либо лицом к лицу, и потому он потерпел поражение. Чувственный эгоист не имел сил ни забыть, ни преодолеть своих чувств злобы, безнадежности и позора. Монтан повернулся к нему и опорожнил кубок за его здоровье.

– Ты что-то сегодня печален, мой друг, – сказал сенатор. – Ты уж больше не пьешь и не разговариваешь. Фалернское ли вино потеряло свой аромат или какая-нибудь Канидия заколдовала тебя своим взглядом? Ты, Спадон, всегда был царем веселых собутыльников, жадным, как верблюд в Ливийской пустыне, и ненасытным, как песок, по которому он ступает, а теперь у тебя глаза тусклы, лицо уныло и девственный кубок забыт, хотя он полон доверху. Клянусь Бахусом, вино тут ни при чем!

И Монтан опорожнил кубок с видом человека, вполне способного оценить восхваляемое им вино.

Вителлий на минуту поднял голову, разбуженный той единственной увлекающей темой, какая ему была известна.

– Вино нельзя ни в чем упрекнуть, – сказал цезарь, – наполните кубки!

Все повиновались царскому мановению. Спадон, с искусственной улыбкой, поднес свой кубок к губам и выпил его до дна. После этого бледность его лица сделалась очень заметной, и сотрапезники, достигшие уже той степени оживления, когда вежливость сменяется откровенностью, бесцеремонно начали делать свои замечания.

– Ты нынче слишком переложил белил, – сказал один из отпущенников, делая намек на недостойный обычай того времени, которому не стыдились следовать и мужчины.

– Либо заодно с притираниями соскоблил себе и кожу, – продолжал другой, у которого любовница имела обыкновение ежедневно с ног до головы умащать себя притираниями и который вследствие этого мог быть компетентным судьей по этой части.

– Уж не с войны ли ты? – саркастически спросил один из гостей.

– А то, может быть, из амфитеатра? – предположил другой.

– Это залог любви от Хлои или подарочек на память от Лидии? – прибавил третий.

– Нет, нет, не то, – сказал Монтан, вмешиваясь в разговор. – Наш друг слишком догадлив, чтобы сталкиваться с подобными врагами. Чтобы заполучить такие следы, ему надо было иметь какую-нибудь горячую схватку. Это, должно быть, какая-нибудь надменная амазонка так огорошила тебя, Спадон.

Евнух поочередно оглядел всех своих преследователей со злобной усмешкой. Однако он отлично знал, что малейшее обнаружение нетерпения сделает его вдвое смешнее и что самое лучшее средство для прекращения насмешек – самому засмеяться раньше других, хотя бы и к своему собственному неудовольствию. Взглянув на императора, он осушил свой кубок, и лицо его приняло жалобное и добродушное выражение.

– Ох, не говорите мне об амазонках, – сказал он.

Общий смех прервал его слова.

– Не говорите мне о Хлоях, Лидиях, Лалагиях и так далее. Что такое Елена троянская в сравнении с бутылкой красного фалернского? Хорошее вино с годами становится лучше, а женщина наоборот. И если вы дадите ей достаточно состариться, так она в конце концов обратится в уксус. Даже тогда, когда она находится в полном расцвете своей красоты, я не думаю, что вы считаете ее достойной того труда, который нужен для ее обольщения. Но все-таки вы сами знаете, что приятно бывает взглянуть на красивое лицо, притом же мое в ту пору еще не было так обезображено. Вот из-за этого-то со мной и произошло одно приключение, ночи две назад. Угодно ли цезарю выслушать рассказ?

Цезарь сделал жест и что-то проворчал, изъявляя свое согласие. Поощренный Спадон продолжал:

– Дело было в праздник Изиды. Я возвращался назад после исполнения церемоний культа богини и совершения священных обрядов, которые неуместно открывать черни и невеждам. Эти таинства слишком священны, чтобы их можно было поверять кому-либо иному, кроме людей девственных и чистых.

При этих словах лицо Монтана приняло такое выражение, что сам цезарь засмеялся, а все остальные гости расхохотались во все горло.

– Процессия возвращалась назад, исполненная божественного вдохновения. Посвященные скакали и плясали. Во главе величественно выступали жрецы под символами, несколько благородных римских матрон заключали шествие. Я говорю: самые благородные и прекрасные матроны, – повторил Спадон, бросая вокруг себя угодливый взгляд. – Я не называю по имени ни одной, но вам всем известно, что это не площадной культ и что вера, какую он внушает, создана не для ограниченных умов.

Здесь Плацид с каким-то беспокойством задвигался на своем ложе и наклонился к кубку, стараясь скрыть свое лицо.

– Римский народ всегда воздавал величайшие почести египетской богине, – продолжал евнух. – Этот культ одинаково встречал и опору в плебее, и симпатию в патриции. Благодаря этому мы процветаем, и серебряное вымя нашей священной коровы истощает изобилие. Народ на улицах расступался перед нами, чтобы дать дорогу. Все, кто ни встречался, и мужчины и женщины, все, кроме одной жиденькой девушки, одетой в черное. Она торопливо вышла из-за угла и попала как раз в середину толпы. Со страху у нее отнялись руки и ноги. Еще минута, и ее бы растоптали под ногами. Я обхватил ее, чтобы оказать ей покровительство, пока пройдет процессия…

– Скажи-ка лучше: для того, чтобы посмотреть, какое личико скрывалось под черным покрывалом, – прервал Монтан.

– Ну вот! – отвечал рассказчик, видимо польщенный этим замечанием. – Я предоставляю эти сумасбродства сенаторам, государственным людям да воинам. А моим единственным желанием было защитить ее. Только вышло все равно, как если бы я схватил крапиву голой рукой. Девчонка подняла такой крик, как будто она никогда не видала человеческого лица.

– Это она испугалась твоей бороды, – сказал один из отпущенников, посмотрев на безбородое лицо Спадона.

Евнух задвигался на месте, но сделал вид, будто не расслышал.

– Попробуйте-ка вы успокоить перепуганную женщину, – сказал он, – или запугать ее, когда она рассержена. А я могу похвастать, что знаю, как к ним подступиться. Девушка успокоилась бы, если бы была одна. Она уже начинала нежно посматривать на меня, когда вдруг подошел огромный варвар, отвратительный верзила, с белокурыми растрепанными волосами, и попытался вырвать из моих рук эту самую девушку. Я человек здоровый – как вы, полагаю, заметили, друзья мои – и беда иметь со мной дело, когда я сердит. Я его вызвал на бой и повалил к своим ногам, но он еще с большей яростью вскочил и, воспользовавшись моментом, когда я был занят девушкой, нанес мне вот этот самый изъян, который вы видите. Удар на минуту оглушил меня, а он воспользовался этим обстоятельством и, к счастью своему, удрал. Коли он благоразумен, он удалится с моего пути, и я полагаю, что для него лучше было бы попасть в руки Евхенора, чем в мои, потому что я буду беспощаден.

Спадон осушил свой кубок и расправил по-гладиаторски свои толстые плечи.

– Ну а что же сталось с этой девушкой? – спросил Парис, до сих пор слушавший рассказ с полнейшим безучастием.

– Ее уволок варвар, – отвечал Спадон. – Бедняжка! Я боюсь, что это произошло против ее желания. Но как бы то ни было, а все-таки бретонец уволок ее с собой.

– Бретонец! – воскликнул Лициний, до сих пор, вследствие глубокого презрения к Спадону, хранивший молчание и уже знавший эту историю в настоящем виде от своего раба.

– Да, бретонец, – отвечал евнух. – Это не мог быть не кто иной, как человек этого племени, коли судить по его росту и зверскому виду. Баллы, видите ли, более рослы, чем римляне, германцы крупнее галлов, а бретонцы еще плотнее; вот почему я и думаю, что этот гнусный верзила должен принадлежать к этим диким островитянам. Ведь я, господа, изучал логику в греческой школе.

– Но мне кажется, что ты не изучал искусства биться на кулачки, – сказал Монтан. – Тебе бы следовало взять уроки у Евхенора, если ты собираешься теперь пускаться в площадные свалки всякий раз, как увидишь девушку, накрытую покрывалом.

– Да, – промолвил евнух, – но ты забываешь, что он застал меня врасплох. Впрочем, я должен сознаться, что это был огромный и сильный атлет.

– Это самые красивые люди во всей империи, – сказал Лициний, думавший в это время о том, что женщины этой страны были всех прекраснее.

– У них устрицы лучше наших, – заметил цезарь с видом глубокого беспристрастия.

– Относительно устриц я согласен, но не относительно мужчин, – сказал Плацид, рассудив, что выказать немного патриотизма не покажется неуместным в его аудитории. – Римлянин – естественный завоеватель мира. Эти люди не могут устоять на арене против наших соотечественников.

Все гости зааплодировали. Не случись этого обстоятельства, может быть, Лициний считал бы излишним опровергать его, но теперь, хотя немного и стыдясь за свою горячность, он поднял перчатку.

– У меня есть, – сказал он, – бретонец, которого можно назвать самым красивым и сильным мужчиной во всем Риме.

– Ты хочешь сказать о том длинноногом, беловолосом молодце, – пренебрежительно сказал Плацид, – видал я его. Это не мужчина, а мальчишка.

Лициний чувствовал себя возбужденным. Он не очень-то любил своего собеседника: между двумя столь противоположными натурами, как он и трибун, не могло не быть некоторого скрытого отвращения, которое рано или поздно должно было обнаружиться. Он с живостью отвечал:

– Я ставлю об заклад что угодно, что он выйдет победителем в беге, скакании, борьбе, метании диска и плавании.

– Это все мальчишеские таланты, – холодно возразил Плацид. – Я утверждаю вот что: по отсутствию ли храбрости или по недостатку ловкости, а может быть, вследствие того и другого эти островитяне ничего не стоят с мечом в руке, и, чтобы всего лучше доказать это, я хотел бы, с позволения цезаря, сам сразиться с твоим рабом на арене.

Трибун грациозно поклонился своему хозяину, который окинул взором каждого из собеседников, не обнаруживая ни малейшего интереса к тому, о чем они говорили.

В ту эпоху, при всей разнузданности нравов, еще оставалось кое-что от той старинной доблести, которая делала римлянина завоевателем всюду, где только ступала его нога, и тогда не считалось редкостью видеть, как патриции предлагали черни зрелище в амфитеатре. Быть может, это было следствием довольно естественного стремления к подражанию, усиленного еще чрезмерной любовью к этим кровавым играм, любовью, свойственной всем классам общества. В наше время ничто не может дать нам ясного представления о страсти римских граждан к цирковым увеселениям. Эти последние были для них так же необходимы, как и насущный хлеб. Выражение panem et circenses – хлеба и зрелищ – сделалось всем известной поговоркой. Римлянин покидал свое жилище, пренебрегал занятиями, отказывался от бани для того, чтобы целые часы просидеть среди толпы, на скамейках амфитеатра, подвергаясь зною, вынося всевозможные неудобства, и приносил свою пищу с собой, лишь бы только не подвергнуться риску потерять свое место. И все это делалось для того, чтобы посмотреть на искусных гладиаторов, проливающих кровь друг друга, на диких животных, растерзывающих один за другим пленных, и на маленькие сражения, ничем не отличавшиеся от действительных, кроме разве того, что раненым здесь не давалось пощады и что, вследствие этого, кровопролитие здесь было ужаснее, если иметь в виду число участвующих борцов. Если какой-нибудь государственный человек хотел снискать популярность, если император хотел изгладить целые страницы своих гнусностей и преступлений, – нужно было только предложить народу один из таких кровавых праздников. Чем больше было жертв, тем выше ценилось зрелище, и после этого все их мероприятия могли рассчитывать на верный успех и все жестокости – на прощение.

Мало-помалу смелые люди начали принимать участие в тех упражнениях, какие им приходилось видеть, и эти чудовищные кровопролития перестали быть делом исключительно гладиаторов и осужденных рабов. Всадники и патриции выступали на арене, чтобы заслужить рукоплескания черни, и благороднейшая римская кровь текла по ней, к величайшей радости плебея, который, удобно усевшись и закусывая пирогами и сосисками, мог созерцать с благодушием и интересом агонию Корнелиев и Гракхов.

Подобно многим другим молодым людям, увлекшимся веяниями эпохи, Юлий Плацид гордился своим искусством в ужасных упражнениях цирка. Много раз выступал он перед римской публикой, вооруженный различными орудиями гладиатора. Но орудиями, которыми он владел особенно искусно, были трезубец и сеть. Борьба между рециарием и секутором всегда являлась излюбленным зрелищем народа. Рециарий выходил с широкой сетью на плече и трезубцем в руке; кроме этого, у него не было никакого другого оружия, ни наступательного, ни оборонительного. Секутор, вооруженный коротким мечом, в каске, оканчивающейся крылатой рыбой, с продолговатым щитом, с первого взгляда, казалось, имел перевес над своим противником. Тем не менее искусство рециария запутывать своего врага в складках сети было доведено до такого совершенства, что он всегда выходил победителем. Опрокинутый на землю и захваченный роковой сетью, секутор мог считать себя погибшим, и жадная до крови толпа редко оказывала ему пощаду. Рециарий должен был обладать невероятным проворством и отличаться огромной легкостью в беге, так как в случае промаха он должен был убегать от своего противника, чтобы развернуть свою сеть для нового нападения, и если он позволял себя настигнуть – в его участи не могло быть сомнений.

Плацид обладал необычайной быстротой; взгляд его был меток, и ему редко случалось делать промах. Быть может, было что-то нравившееся его природной жестокости в созерцании противника, бесполезно бьющегося на арене. Он был счастлив, выступая с смертельной сетью, тщательно растянутой на плече, и со своим длинным трезубцем, зажатым в руке. Лициний попал в западню, не заставляя себя долго упрашивать.

– Я поставлю об заклад целую провинцию за Эску, – сказал он, – против какого угодно гладиатора, и уверен, что по крайней мере через месяц упражнений он победит самого ловкого борца среди них.

– Так ты принимаешь мой вызов? – спросил Плацид, скрывая свое пылкое желание.

– Выработаем условия за новым бокалом фалернского, – сказал император, обрадовавшись предлогу снова выпить.

– Мне не надо никакого другого оружия, кроме трезубца и сети, – сказал Плацид, пристально смотря на Лициния. – Эска, как ты его называешь, будет вооружен по обычаю – мечом и шлемом.

– И щитом, – вставил Лициний, который был слишком старым солдатом, чтобы упустить какой-нибудь шанс на успех, хотя бы даже ум его и был возбужден выпитым вином.

Плацид, казалось, задумался.

– Пусть так, – сказал он после нескольких минут колебания. – Правда, это ведь борец не очень искусный и притом варвар, я согласен и на щит.

Мимолетное видение мелькнуло перед мысленным взором Лициния, заставив его раскаяться в своей запальчивости. Ему представилось, как красавец-раб бьется в ужасной сети, подобно попавшему в западню животному Он видел его голубые, полные искренности глаза, со смелым и кротким выражением даже в момент безнадежности. Он увидел руку, безжалостно занесенную над ним и готовую поразить его, и длинные белокурые волосы, пропитанные кровью. Но в то же время он вспомнил о силе бретонца, о его сверхъестественной мощи, природной смелости и военной подготовке и, раздосадованный наглым и злобным взглядом, какой бросил на него трибун, поспешил убедить себя, что его любимец выйдет торжествующим и прославленным из этой борьбы.

– Пусть, – сказал он, – борьба будет между рециарием и секутором. Я предупреждаю тебя, что это будет не ребячья забава. А теперь установим условия нашего спора. Прежде всего я скажу тебе, что не стану подвергать риску человеческую жизнь ради каких-нибудь крупиц блестящего металла или какого-нибудь отполированного камня.

Говоря эти слова, он довольно презрительно взглянул на дорогие безделушки, украшавшие одежды трибуна.

Этот последний тихо засмеялся.

– На застежки моей туники, – сказал он, – можно купить двенадцать рабов и по крайней мере двенадцать тех островитян, которых можно брать в плен массой всякий раз, когда легион снимается с лагеря. Слушай, я ставлю пару моих белых коней, а с твоей стороны пусть идет картина Дафниса или бюст Ефросина, стоящий в твоей банной комнате. Или лучше, я ставлю всю четверку, вместе с повозкой, против самого бретонца-раба.

Если бы Лициний внимательно всмотрелся в лицо трибуна, он мог бы заметить на нем скрытое волнение, но он был озабочен и печален. Он зашел уже слишком далеко, чтобы можно было воротиться назад. Шепот между гостями сказал ему, что великодушие Плацида вызвало их одобрение. Когда человек сам поставил себя в фальшивое положение, его усилия выйти из этого положения только больше запутывают дело. С быстротой молнии Лициний сообразил, что эта торговая сделка, может быть, в состоянии спасти жизнь Эски, если ему случится быть побежденным. И он, не задумываясь, согласился на это условие, хотя минуту спустя пожалел, что поступил так, а не иначе.

Итак, спор был заключен на следующих условиях: Эска должен был выступить в амфитеатре во время игр на приближающемся празднике Цереры, вооруженный мечом, щитом и шлемом, чтобы бороться с Плацидом, у которого не должно быть никакого иного оружия, кроме трезубца и сетки. Если победа будет не на стороне последнего, то золоченая повозка и белая четверка перейдут в собственность Лициния, если, наоборот, трибун выйдет победителем и народ окажет пощаду побежденному, то его противник сделается его рабом. Каково было бы это рабское положение, знал только один трибун да еще одна особа, от которой в этот самый день он получил улыбки и благосклонные взоры, никогда еще не выпадавшие на долю не нравившегося ей обожателя.

Великое дело бражничества, несколько замедлившееся вследствие этого долгого спора, возобновилось с еще большей энергией. Плацид осушал свой кубок с торжествующим видом человека, исполнившего какое-то трудное дело; Лициний как будто старался утопить в вине свою тоску и сердечные угрызения. Император пил со своим обычным оживлением, а остальные гости точно следовали примеру императора.

Глава XVI

В оружейной зале

Наутро Лицинию пришлось пережить чувства, весьма мучительные для прекрасного сердца римского полководца. Когда условия борьбы были переданы тому, кто всего более был в них заинтересован, юный воин принял вызов очень горячо, как случай выказать таланты, казавшиеся столь лестными для его воинского характера вследствие первоначального воспитания. Он думал, что в состоянии будет одержать победу над двумя такими людьми, как трибун, в каком угодно упражнении, с каким бы то ни было оружием. Но по его лицу пробежали тени, когда он узнал, чем сопровождалось бы его поражение, и он задрожал всем телом при мысли сделаться рабом кого-либо иного, кроме своего теперешнего господина. Тем не менее это только утвердило его решение победить, и, когда Лициний, терзаемый упреками совести, обещал ему свободу в награду за победу, сердце Эски радостно забилось надеждой и он сделался весел, как всегда.

Тысячи неопределенных планов теснились в его уме, и во всех этих планах Мариамна играла главную роль. Жизнь, несколько дней назад казавшаяся ему столь печальной, теперь была озарена тем розовым светом, какой юность, и только юность, способна разливать на далекую будущность. Что касается Лициния, то он с тоской замечал блестящий взор и загоравшиеся щеки своего раба. Тем не менее жребий был брошен, предложение принято, и было уже слишком поздно идти назад. Оставалось только развить каждый мускул борца, чтобы достигнуть победы.

Последуем теперь за Эской в оружейную залу, где будут закаляться его мускулы и развиваться ловкость для смертного боя на арене.

Помещение, где находится школа, представляет четырехугольное здание, несколько похожее на наши современные манежи. Оно освещается и проветривается сверху, а пол его покрыт слоем песка толщиной в три пальца, что еще более увеличивает усталость ног при всяком упражнении, но зато делает падение сравнительно безвредным и вместе с тем приучает ученика к мягкому полу на котором позднее ему придется отстаивать свою жизнь. Диски, гимнастические принадлежности, огромные гири и неуклюжие дубины разбросаны по углам и развешаны по стенам здания, деревянная перегородка вышиной по грудь человека показывает, что здесь при развитии силы не пренебрегают и развитием ловкости. Кроме этих орудий мирной гимнастики здесь можно видеть, между прочим, цест и подмостки с развешанным на них ужасным оружием и оборонительными доспехами, являющимися орудиями ужасного гладиаторского ремесла. Тут есть и дротики без наконечников, и затупленные сабли, употребляемые во время учения, и деревянный манекен, предназначенный изображать врага, весь покрытый зазубринами и исколотый ударами острого оружия, наносимыми ему с силой и ловкостью, возрастающими с каждым разом.

На одном конце здания взад и вперед прогуливается учитель, рассеянным взором наблюдая за движениями учеников. Он то останавливается, чтобы вручить бойцам какое-нибудь орудие своего ремесла, одного поощряя при этом жестом, другому делая выговор; то, машинально взяв какое-либо незанятое оружие, чертит им вокруг головы круги, свидетельствующие о ловкости искусного преподавателя.

Отставной гладиатор Гиппий – человек зрелых лет, довольно высокого роста, очень величественный благодаря своей удивительной стройности и горделивой осанке. Постоянные упражнения, доводящие до утомления и продолжавшиеся в течение многих лет, сообщили каждому из его образцово сложенных членов металлическую твердость и придали его сильному телу сухость и мускулистость гончей собаки. Все его движения полны той грациозной гибкости, какая является результатом мускульной силы, и своей твердой, но легкой походкой он напоминает пантеру, прогуливающуюся в своей клетке. Его тело, само по себе смуглое, сделалось черным от постоянного пребывания на солнце и упражнений под открытым небом, но в его жилах течет здоровая кровь, придавая его коже свежий и приятный цвет. Худощавое лицо, несмотря на суровый взгляд и легкую проседь в волосах и бороде, не лишено своеобразной красоты, и, хотя его выражение говорит о распутстве и жестокости, в его глазах блестит огонек отваги, обнаруживающий предприимчивую смелость и воинственный закал этого человека.

В эту эпоху римские матроны, повинуясь тем извращенным вкусам, которые вообще являются показателями упадка нравов, любили избирать своих любовников из среды героев амфитеатра. Тогда были в моде воинственные упражнения, одежды амазонок, подражания опасным играм, которые исполнялись с крайнею ловкостью и жестокостью и предлогом для которых часто являлись сами же гладиаторы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что красивый учитель бойцов благодаря своей силе и храбрости был одним из фаворитов гордых патрицианок царственного города. Благоволение, каким он пользовался у каждой из них, было, конечно, лучшей рекомендацией для приобретения благосклонности и других, и на долю Гиппия выпадали улыбки самых знатных матрон Рима.

Впрочем, он невысоко ценил эти удачи: персики, падающие на землю, бесспорно самые зрелые, однако они, по-видимому, не так соблазнительны, как те, что созревают за забором и до которых не достать рукой. Гиппий не был ни оглушен, ни ослеплен теми пламенными взорами, какие выпадали на его долю. Он любил бутылку вина почти так же, как женскую красоту, а любовь к хорошему стальному мечу и кожаному щиту пересиливала и то и другое. Тем не менее из всех знатных знакомых ему матрон он ценил взгляды Валерии, тем более что она не весьма щедро расточала их. И он с особенной заботой давал ей свои уроки и оставался у нее дольше, чем у всех других римских женщин.

Сила, решимость, живость и над всем этим внешняя холодность и надменность Валерии очень нравились ему. Даже более, он был большим поклонником ее красоты. В глазах его светится интерес, почти нежность, когда он останавливается и смотрит на находящийся в руке свиток папируса, который только час назад ему принесла Миррина.

Это послание от Валерии. Она слышала, как говорили об опасности, грозящей Эске. Она сама вызвала эту опасность, и чего это стоило для ее надменного и властолюбивого сердца, знала только она одна. Однако при всем своем гневе, при всей досаде и позоре она не могла выносить мысли о благородном бретонце, упавшем на песок и бьющемся в сети своего врага. Теперь она ненавидела орудие, а не жертву. Она чувствовала, что была бы безгранично счастлива, если бы увидела Плацида униженным, побежденным и зарезанным.

Вследствие этого Валерия присела к столу и написала несколько дружественных строк начальнику бойцов, которого она всегда высоко ценила, чувствуя, что можно довериться этой прямой натуре. Но, верная своему полу, она сочла долгом измыслить какое-нибудь оправдание своей заинтересованности бретонцем и сообщила ему будто она побилась об заклад за его победу и поставила значительные суммы. Она упрашивала Гиппия не щадить ни советов, ни наставлений и немедленно прийти к ней повидаться и сообщить об успехах, оказанных его учеником. Гиппий поднял глаза и стал смотреть на лицо, заслужившее ее внимание, в эту минуту мужественно сражавшееся с Люторием с мечом и щитом в руках.

– Раз, два!.. Вольней!.. Целься в голову!.. В ноги!.. Закройся щитом!.. Недурно, но нужно быстрее… Начинайте снова… Так, плечо вперед, руку выше. Хорошо! Еще раз… Теперь глядите на меня.

Борцы остановились, чтобы перевести дух. Гиппий взял деревянное оружие и, подозвав Гирпина, специально для обучения Эски велел ему встать в позицию и защищаться. Издавна привыкший к этому упражнению, старый гладиатор знал все наступательные удары и все отражения. Однако если бы это оружие было из стали, то Гирпин испустил бы последний вздох у ног своего учителя. Гиппий, по-видимому, двигался немного, а между тем самый быстрый взгляд с трудом мог бы уследить за движениями его меча и самые искусные бойцы едва сумели бы отразить наносимые им удары. Он снова предложил сойтись Эске и Люторию и смотрел на них с довольным видом.

Не теряя времени, бретонец приступил к обучению, которое должно было дать ему победу и награду, следующую за ней, – столь желанную свободу.

Утром сам Гирпин привел его в школу. Старый ветеран с каким-то почти трогательным вниманием следил за подготовкой своего молодого друга к той карьере, которая рано или поздно должна была привести его к насильственной смерти. Гиппий приходил в восторг, видя телосложение и силу своего нового ученика. Он сразу же выставил его против Лютория, здорового галла, считавшегося самым искусным в «семье» борцом, и с улыбкой смотрел на то, как бретонец с помощью кое-каких советов уничтожил своего противника, рассчитывавшего на легкую победу и сильно раздосадованного совершенно непредвиденным результатом. Схватка продолжалась, и разгоряченные борцы сходились, расходились, наносили удары, нападали и оборонялись, то отскакивая друг от друга, как только возможно далеко, то схватываясь грудь с грудью. Остальные гладиаторы, образовав около них круг, с любопытством наблюдали эту замечательную борьбу, удивляясь проворству варвара.

– Это один из лучших бойцов, каких нам случалось видеть, по крайней мере в течение люстра! – воскликнул Руф, огромного роста боец из Северной Италии, гордившийся своим телосложением, ловкостью и, всего более, римским гражданством, несмотря на свое гладиаторское ремесло – Его лезвие сверкает, как молния, и когда ему нападение не совсем-то удается, он прядает назад, как настоящая рысь. Я уверен, Манлий, что если бы он был твоим противником на ближайших играх, так твоя песенка была бы спета. Я бы поставил на него и свои права римского гражданства, и свою тогу, и вообще все несмотря на то, что он варвар. Ей-ей, он тебя опрокинет и обезоружит по крайней мере с двух натисков!

Манлий в душе был совершенно того же мнения, хотя ему и неприятно было в этом признаться. И он перевел разговор на другую тему, сказав, что Люторий скрывает свое умение и не старается изо всех сил, потому что в противном случае новичок не привел бы его в такое замешательство.

– Он скрывает свое уменье! – с негодованием воскликнул Гирпин. – Тогда пусть же он скорее выкажет его! А я тебе скажу, что подобного этому молодцу не сыскать и во всей империи. Я увижу его любимцем амфитеатра и первым бойцом в Риме, прежде чем мне дадут деревянный меч с серебряной чашкой, который позволит мне выйти в отставку[21]. Тогда я уйду без сожалений, так как буду уверен, что будет кому заменить меня.

– Славно сказано! – ответил Манлий, который остался не очень-то доволен оценкой своей ловкости. – Послушать тебя, так выйдет, что до сих пор только и был один гладиатор в Риме и что эта молодая дворняжка перекусит горло всем нам по очереди потому, что она борется на твой манер, так же дико и грубо.

– Хороший боец не бросается, как бык, пользуясь своей тяжестью, – заметил Евхенор, слушавший их скрестив руки и с выражением глубокого презрения на своем красивом лице.

– Возможно, но его удары сыплются часто и резко, как град, да притом же и Люторий отвечает ударом всякий раз, как нападает этот молодец, – сказал честный Руф, в котором не было ни капли страха или зависти. Этот человек смотрел на свое ремесло просто как на промысел, который обеспечивал существование его жены и детей, а позднее, в случае успеха, доставил бы ему честную независимость в своем винограднике по ту сторону Апеннин, где он наконец не подвергался бы риску умереть жестокой смертью в амфитеатре.

– Уж очень он открывается, – заметил Манлий, – и защищается далеко не умело.

– Он бьет-то хорошо, но у него не выработана манера, – прибавил Евхенор.

И кулачный боец поглядел вокруг себя с видом человека, положившего конец спору неопровержимым аргументом.

В Гирпине кипело негодование, но, к несчастью, его красноречие стояло не на одинаковой высоте с физическими достоинствами: он нелегко находил слова, которые могли бы выразить его недовольство и негодование. Различные мнения в школе гладиаторов выражались или в форме насмешки, или на грубом своеобразном жаргоне. Вступать в спор считалось совершенным абсурдом среди этих людей, заслуга которых состояла в смертном бое, а драться иначе как в общественном месте и за деньги – ребяческой тратой времени. Строго говоря, при всем своем презрении к смерти и необычайном мужестве во время выхода на арену для народного развлечения, гладиаторы, может быть в силу характера самой профессии, были неспособны на какой-либо подъем энергии и терпения. Когда они проходили под орлами, они были до такой степени недисциплинированны, что на них никак нельзя было бы положиться перед лицом врага. Быть может, было что-то хвастливое в том, как они вступали в цирк и приветствовали цезаря своим morituri te salutant, к тому же они вынуждены были бороться, не имея надежды на бегство, будучи как бы загнаны в угол. Одни люди храбры по честолюбию, по соревнованию, по привычке встречаться лицом к лицу с опасностью; иные имеют природные геройские наклонности, усиленные очень большой физической силой. Только на этих последних людей можно положиться в минуту опасности. Истинно храбрый человек встречает неожиданную и непривычную опасность если не с уверенностью, то по крайней мере с непреклонной решимостью постоять за себя изо всех сил.

Гирпин обратился к Евхенору, которого он всегда недолюбливал, и сказал:

– Ты толкуешь о своем знании и о своей греческой ловкости, с которой не в силах тягаться наши римские мускулы, но решился бы ты помериться с этим варваром, вооруженным цестом, только для того, чтобы обменяться полудюжиной дружеских пинков и доставить нам зрелище?

Евхенор с большим презрением отклонил это предложение. Подобно очень многим бойцам-удачникам, он был обязан большей частью своего успеха только своему чувству превосходства и той ловкости, с какой он, при удобном случае, вступал в состязание с бойцами, менее искусными, чем сам. Герои, как он, живущие своей репутацией, не легко рискуют соперничать с первым встречным, который ничего не теряет, а, наоборот, приобретает все, сталкиваясь со знаменитостью, тогда как эта знаменитость не может получить никаких новых лавров благодаря победе, а, напротив, в случае поражения теряет решительно все. Эти соображения мелькнули в голове Евхенора, но Гирпин не оставлял его в покое до тех пор, пока хитрый грек, знавший об условиях спора, имевшего отношение к Эске, не указал ему на то, что все время бретонца должно быть занято упражнениями, которые сделают его способным играть свою роль перед лицом императора.

Эти слова произвели моментальное действие на Гирпина. Он побежал через школу к тому месту, где прогуливался начальник. Старый гладиатор побледнел от волнения, упрашивая Гиппия дать его ученику все научные средства, какие только могли бы избавить его от ужасной сетки.

– Только одно искусство могло бы его спасти, – говорил он умоляющим голосом, который был почти смешон в устах человека с таким геркулесовым сложением. – Храбрость, сила и даже гибкость рыси совершенно бессильны, раз ты попал в эти проклятые складки сети. О, я это знаю, я это испытал, я сам попадал под эту сетку! Если человек должен помереть, так пусть он умирает по-человечески, а не как дрозд, захлопнутый в западню. Гиппий! Его необходимо обучить; нужно, чтобы он не потерял ни одного дня, ни одного часа для упражнения. Ему надо изучить каждое движение рециария, какое только возможно. Страви его с Манлием – это лучший ловец в «семье». Если новый ученик повалит его, то в столкновении с Плацидом победа будет на его стороне. Ей-ей, говорю тебе: я не буду спокоен до тех пор, пока не увижу его ногу на горле трибуна.

– Ну, ну, приятель, – отвечал Гиппий. – Для тебя на всем свете только одно пугало – затяжная петля. Тебе кажется, что все такие, как ты, и все попадут в ту же ловушку. Займись лучше собой; ты сделался по крайней мере наполовину толще, чем следует выходить на арену цирка, и предоставь мне заботу об обучении молодого варвара.

Учитель сохранял свое влияние на не привыкших к повиновению учеников благодаря большой осторожности, намеренному молчанию и тому обстоятельству, что не позволял ни на одну минуту оспаривать свой авторитет. Уже одно то, что он говорил так долго, равносильно было признанию в заинтересованности бретонцем, и Гирпин возвратился к своим собственным занятиям с облегченным сердцем, тогда как Эска, в приятном возбуждении молодости, здоровья и мускульной силы, развитой упражнением, с новой энергией стал отталкивать своего противника, вполне счастливый своим новым делом.

Он снова пожал руку старого друга и опять стиснул рукоятку меча.

Глава XVII

Скрытное сердце

В продолжение трех долгих дней Мариамна не видела бретонца. Она беспокоилась и упала духом, хотя и не сознавая, что присутствие Эски для нее необходимо, и еще не отдавая себе ясного отчета в том влиянии, какое он имел на ее мысли и действия, с тех пор как она его узнала. И ей казалось, что с этого дня протекло уже бесконечно долгое время. Она постоянно думала об обстоятельствах, предшествовавших их сближению; со странным удовольствием вспоминала об оскорблении, нанесенном ей Спадоном, которое, казалось бы, не должно было служить предметом для отрадных размышлений, но это постоянно напоминало ей о том быстром мщении, какое совершил ее защитник. В ее памяти вставали все подробности прогулки с Эской, каждое слово их разговора в течение этого бурного часа, каждый взгляд и жест ее спутника. Она была счастлива тем, что юноша произвел благоприятное впечатление на ее отца и дядю, и даже тот кувшин из грубой глины, из которого она давала ему пить, получил в ее глазах какое-то особенное значение. Она бродила по берегам реки, как только улучала свободную минуту, и садилась в тени разбитой колонны с непонятной настойчивостью и с неопределенной надеждой на какое-то событие.

В первый день это мечтательное и чисто фантастическое настроение было очаровательно, но затем оно сменилось ощущением какой-то пустоты, какую могло заполнить только огромное счастье. Это чувство перешло в жажду, в пламенное желание того, чтобы эти минуты, так приятно и быстро промелькнувшие, повторились снова. По временам грозная мысль: «Может быть, мне никогда не придется увидеть его!» – останавливала биение ее сердца и заставляла ее бледнеть. Мучительное ощущение овладевало ею при мысли о тяжести этой потери.

Несмотря на свою молодость, Мариамна не была ветреной, неопытной девушкой. Она получила воспитание, направленное на усовершенствование и развитие в ней прекраснейших качеств женщины. Очень рано осознала она благородство самопожертвования, необходимость мужества и самоотречения. Подобно большинству людей своего народа, она отличалась национальной гордостью, несколько смягченной теми неблагоприятными обстоятельствами, в каких так часто находились иудеи, но гордость не ослабела в силу этого, несмотря на все превратности и многочисленные кары. Со времени своего путешествия по пустыне, различных пленений у восточных народов и до решительного подчинения Риму еврей никогда не забывал, что он произошел от ветви, насажденной собственной десницей Всемогущего, что он мог возвести свою чистую и бесспорную генеалогию до спутников Моисея на горе Синайской, до самого патриарха, получившего свой авторитет прямо с небес и удостоенного чести беседовать с ангелами у порога своей палатки, на равнинах Мамврэ. Подобное сознание придавало скрытую гордость всем потомкам этого народа. Мужчины, женщины и дети были убеждены, что обладание землею по праву принадлежало их племени.

Можно думать, что человек с характером Элеазара не способен был дать своему семейству преуменьшенное понятие о его преимуществах и значении. Мариамна с ранних лет научилась смотреть на свою национальность, как на первое и драгоценнейшее из своих преимуществ и, чисто по-женски, тем более лелеяла эту мысль, что ее народ вынужден был подчиниться римскому игу. Терпеливость, рассудительность и постоянство развились в юной еврейке благодаря ее образу жизни, при виде нетерпения ее отца, все более возрастающего вследствие хода дел, и тех энергичных, хотя и тайных усилий, какие он делал, стремясь изменить судьбы своих соотечественников. Но все жестокое, хитрое и мало свойственное женщине, что могло бы породить в уме Мариамны подобное воспитание, счастливо сглаживалось влиянием и советами Калхаса. Этот последний никогда не упускал случая бросать доброе зерно и научать наставлением и примером тем урокам, какие он получил от людей, черпавших из самого источника, и трудно было остаться нечувствительным к совершенной доброте и всегда удивительно ровному характеру этого человека, понимавшего под христианством не только веру, целомудрие и самоотверженность до готовности идти на смерть, но и мир и любовь среди людей – те качества, которые были даны первыми апостолами как основные и существенные элементы новой религии. Калхас далеко не лишен был энергии и необузданных порывов своего народа. Быть может, прежде его характер был столь же гордым и воинственным, как характер его брата, но вера сгладила его и сделала мягким. Сердце его исполнилось сострадания и доброты, и от прежнего воинственного настроения остались только честность, мужество и преданность.

Калхас был искренне привязан к своему брату, и для него было источником постоянной скорби видеть, до какой степени принципы и поведение Элеазара были противоположны кротким и священным заветам христианства. По-видимому, выше сил человеческих было заставить иудея отречься от его великой и простой веры, изменить или перетолковать ее, отнять от нее или прибавить к ней какие-либо предписания или ослабить его привязанность к той теократии, с которой его связывала признательность, традиция, национальная обособленность и племенная гордость. Религия, усвоившая великие основы истины, всемогущество и вечность Бога, бессмертие души, награду и возмездие в будущей жизни, уже покоится на прочном основании, от которого нелегко отказаться, и вот почему иудеи во все времена, точно так же как и магометане, хотя и в меньшей степени, чувствовали непобедимое отвращение к тому, чтобы присоединить к своим суровым законам заветы кротости и любви, свойственные нашей религии. Внешние и видимые обряды культа вполне соответствовали характеру Элеазара. Закон, понятый в самом строгом и буквальном смысле, был для него единственным политическим и частным вождем, какого только он признавал, и, когда предание осложняло его тяготы и умножало трудности, он радостно и непоколебимо повиновался ему. Выполнять жертвоприношения, предписанные божественным повелением, соблюдать и побуждать других к соблюдению малейших пунктов предлагаемого священниками учения, чтить день субботний с величайшей строгостью и, в случае надобности, безжалостно поражать язычника мечом – таковы были заветы, свято соблюдаемые Элеазаром, и никакие соображения дружбы, никакие побуждения тщеславия, никакие требования времени не могли склонить его отступить от них хотя бы на йоту. Легче было обратить самого надменного солдата, самого грубого варвара, самого легкомысленного и распутного патриция, чем его. И однако Калхас не терял надежды: он слишком хорошо знал, что одно время предназначено для сеяния, другое для жатвы, что почва, сначала покрытая сорными травами, может тем не менее со временем произрастить доброе зерно, что некогда из голой скалы ключом потекла вода, что нет ничего невозможного под солнцем. И он любил своего брата и молился за него, а к племяннице относился с такой же любовью, с какой относился бы к своему собственному ребенку.

Нужно было немало терпения, постоянства и смирения, чтобы приблизить Мариамну к тому святому учению, к которому ее отец относился с таким презрением и ненавистью. В этом-то именно заключались препятствия, какие нужно было преодолеть первым христианам, огромного значения которых мы теперь почти и не подозреваем. Мы читаем повествования об их лишениях, гонениях, пленениях и мученичестве с чувством, смешанным с ужасом и негодованием, мы жалеем о них и изумляемся им, даже прославляем их, как вождей-героев той веры, которой предназначено было послужить знаменем единого истинного завоевателя, но мы всегда забываем о той томительной и ежедневной борьбе, которую им приходилось вести, о их домашних распрях, оскорблениях от равных и друзей, отталкивавших их, о холодных и безучастных взглядах тех, кого они больше всего любили на земле и кого должны были отвергнуть почти без надежды увидеть их снова. Многие люди способны на великий подъем духа, готовы на натиск и гибель на эшафоте, но для того, чтобы день за днем и год за годом вести непрестанную войну с самыми дорогими и близкими им людьми, с их жизненными удобствами, благосостоянием, мелочами и желаниями – для этого требуется ободряющая помощь, не находящаяся ни внутри их, ни вне, не живущая даже на этой земле, но сходящая непрестанно и непосредственно свыше на тех, кто ее достоин.

Тем не менее пример истинного христианина, в настоящем смысле этого слова, неизбежно оказывает свое воздействие на тех, кто находится постоянно под его влиянием. Сам Элеазар любил и уважал своего брата более всего в мире, после своей веры и честолюбия, и Мариамна, кроткая и доверчивая настроенность которой представляла вполне благодарную почву для восприятия тех истин, какие Калхас не терял случая открывать ей, постепенно и почти нечувствительно прониклась мнениями и верой человека, поведение которого было столь чисто, возвышенно и исполнено доброты, к которому, кроме того, она привыкла обращаться за советом всякий раз, как встречалось затруднение, и на груди которого она находила утешения в своей скорби.

Мариамна прервала занятия Калхаса, сидевшего за пергаментом, который он редко выпускал из рук и в сирийские буквы которого он постоянно всматривался, как моряк, изучающий свою карту, отыскивая новое руководство для своего поведения в будущем и определяя уже достигнутый прогресс. Мариамна собиралась найти у Калхаса утешение в отсутствие Эски и помощь в отыскании его, хотя сама не отдавала себе отчета в своем намерении и желании. Она приблизилась к старику ласковее, чем всегда, и, видя, что он погружен в свое занятие, слегка положила свою руку на его плечо, а другой отодвинула его седые редкие волосы, нависшие на лоб.

Он поднял голову и кротко улыбнулся.

– Чего тебе нужно, малютка? – спросил он, называя ее тем именем, каким привык звать ее в детстве. – Сегодня ты, кажется, больше озабочена, чем обыкновенно. Должно быть, ты ждешь кого-нибудь? У моего брата здесь нет никаких знакомств, и кроме того отважного варвара, которого ты привела к нам два дня назад, никакой чужой человек не вкушал нашего хлеба. Ты, верно, надеешься снова увидать его сегодня вечером?

Она сильно покраснела, но, когда ее смущение прошло, Калхас не мог не заметить, что его племянница стала бледнее обыкновенного, что ее движения, всегда столь спокойные и мягкие, сделались беспокойными, тревожными и принужденными.

– Как это ты хочешь, чтобы я знала, что с ним сталось? – отвечала она. – Случай привел его сюда, и только случай мог бы снова возвратить его.

Сказав эти слова, она отвернулась, стараясь придать твердость своему голосу и взять холодный и равнодушный тон, но ее старания оказались безуспешными.

– Случая нет, – сказал Калхас, устремив на нее проницательный взгляд.

– Я это знаю, – отвечала, печально улыбнувшись, Мариамна, – знаю и то, что мы должны быть довольны, что бы ни случилось. Но бывают вещи, с которыми очень трудно примириться. Это не значит, что я хочу на что бы то ни было жаловаться, – прибавила она, инстинктивно избегая того предмета разговора, к которому ей страстно хотелось бы вернуться. – Я не боюсь решительно ничего, кроме как за жизнь моего отца, потому что мы переживаем опасные дни.

– Он в руках Господних, – сказал Калхас, – и Господь проведет его целым и невредимым через опасности, хотя бы они окружали его, как буруны окружают севшую на мель лодку, когда Адриатическое море устремляется схватить свою жертву. Успокойся, малютка. Мне тяжело видеть тебя такой беспокойной и бледной.

– Как же может быть иначе? – спросила девушка с некоторым притворством. – Как грустно быть дочерью солдата. Хотелось бы мне никогда не покидать Иудеи и никогда не приходить в Рим.

Калхас приложил все старания, чтобы утешить свою племянницу. Он пустил в ход свои бесконечные надежды, нежные чувства и покорность. В своей простоте он думал, что страх, в котором она призналась, был действительной причиной ее смущения, и постарался рассеять его.

– Дитя мое, – сказал он, – несчастия терзают Италию. Ужасы, о которых нам каждый день приходится слышать, приведут только к тому, что положение Элеазара станет более важным и менее рискованным, так как они осложняют государственное управление. О, это не малое дело держать в руке такой народ, как наш, и сохранять диадему другого. Нужно отважное сердце, чтобы извлечь меч против Иуды, нужны длинные руки, чтобы бороться с цезарем по ту сторону морей. Веспасиан недолго будет преследовать наш народ, и император, кто бы ни окружал его, я уверен, благосклонно склонит ухо к мирным предложениям, приносимым моим братом. Во всех местах легионы бунтуют против Вителлия, и гражданская война, самая ужасная из язв, разоряет провинции империи и проникает даже в Италию. Не дальше как вчера в Рим пришло известие о возмущении флота, находящегося в Равенне, и вот уже немало времени, как Кремона перешла во власть Антония, солдата-оратора, с железной рукой и золотым языком. Мы знаем – ибо таковы слова Того, Кто никогда не будет забыт, – что дом, где царит разделение, немедленно падет, и не кажется ли тебе, что теперь время благоприятно для того, чтобы износившийся эпикуреец, носящий порфиру, принял предложение, принесенное твоим отцом? События находятся в руках Божиих, я не перестану этого повторять. Но я не могу отрешиться от надежды на то, что лучшие дни скоро воссияют для Иудеи, что ее враги будут разбиты, ее войска победоносны, ее вожди… Но зачем говорить о мечте? – сказал он, неожиданно прерывая себя, между тем как его блестящие глаза и воодушевленные жесты выдавали проявлявшуюся время от времени пылкость его ума. – Наше оружие – крест, наше царство не от мира сего; наш триумф – наше смирение, и чем мы угнетеннее, тем более на самом деле возвышаемся. О, когда же придет время, когда цезарь будет принимать только принадлежащее цезарю, и все люди соединятся под одним знаменем, объединившись в одно общество, которое покроет всю землю!

Сведения, сообщенные Калхасом, о той дилемме, перед которой стояло тогда государство, не были преувеличенными. Веспасиан, богато одаренный крупными политическими талантами, хладнокровием, терпеливостью и отвагой, предпринял игру, в которой усыпленный ум Вителлия был неспособен бороться с ним. Этот человек, обожаемый армией, видевшей в нем превосходного полководца, бесстрашного солдата и человека простого и доблестного, представлял счастливый контраст изысканному обжорству и чувственности своего соперника и не терял ни малейшей доли своего влияния вследствие той умеренности, какую обнаруживал, и той действительной или напускной скромности, с какой он отказался от порфиры. Довольно терпеливый в выжидании случая, он хватался за него твердой и цепкой рукой, умел направить его к своей выгоде и руководить обстоятельствами, показывая вид, что он не более как только орудие их. Находясь далеко от театра войны и, по всей видимости, оставаясь лишь простым и даже несочувствующим зрителем тех смут, какие производились во имя его, он в то же время, как бы из-за кулис, управлял действиями своих полководцев и с большим тактом приводил в движение нити, определявшие движения его многочисленных сторонников. Он выполнял свое намерение с тем постоянством, которое является верным залогом успеха. С другой стороны, Вителлий, природные способности которого были ослаблены, если не вовсе разрушены чувственностью, обнаруживал в совете нерешительность и не умел предпринять что-либо определенное, решаясь то отречься и скрыться в неизвестности, то бороться насмерть. Он постоянно парализовал усилия пылких своих сторонников тем недоверием, какое выказывал по отношению к честным советникам, и той верой, с какой относился к окружавшим его изменникам.

В эту эпоху империя, быть может, находилась в еще более безнадежном состоянии, чем в эпоху беспощадного владычества Нерона. Каким чудовищем ни являлся этот последний, все-таки он держал твердой рукой бразды государства, а тирания, как бы тяжела они ни была, всегда предпочтительнее анархии и смуты. Но великолепное здание, первый камень которого был положен Ромулом, а венец возведен Августом, это создание семи веков, в которое каждое поколение вносило свой труд и свои приобретения до тех пор, пока оно не покрыло целый мир, теперь начинало видимо оседать и распадаться под давлением своих размеров и непомерной тяжести. Не следует забывать, что римское владычество было прежде всего владычеством меча, а между тем легионы набирались теперь из уроженцев различных провинций империи. Сирийцы и эфиопы сражались под римским орлом точно так же, как и буйные сыны Германии, и вечно изменчивые и неверные галлы. Войска, состоявшие из столь различных народностей и соединенные под одним знаменем, не могли иметь почти ничего общего, кроме некоторой профессиональной жестокости и пылкой любви к грабежу и выслужной плате. Во всякое время наемников можно было легко подкупить и увлечь на свою сторону. Каждый легион незаметно пришел к тому, что начал смотреть на себя, как на самостоятельную и независимую власть, становящуюся на сторону того, кто больше платил. Все лелеяли мечту пройти сквозь Рим и за десяток часов разгромить тот город, который они клялись защищать. Никто иной, кроме человека знаменитого и доблестного, выдающегося по своему имени, происхождению и подвигам, не мог управлять столь несродными элементами и соединить для общей цели людей с такими противоположными интересами. Но судьба решила, чтобы слабодушный, изношенный и озверевший Вителлий воссел на трон цезарей, а хладнокровный, непреклонный и глубокомысленный Веспасиан внимательным взором следил за ошибками своего тупого предшественника, вполне готовый схватить диадему, чтобы возложить ее на свою собственную голову.

Теперь, когда судьбы вселенной колебались на чашах весов, когда тот народ, которому принадлежал мир, сражался за свое собственное существование, когда приближалась гроза, готовая разразиться над царственным городом – забота, всего тяжелее давившая сердце Мариамны, была вызвана тем, что она однажды видела, как храбрый бретонец входил в школу гладиаторов.

– Так это правда, – спросила девушка, – что гражданская война разоряет эту страну, как разорила нашу? И в недалеком будущем мы увидим врага у ворот нашего города?

– Это глубокая правда, дитя мое, – отвечал Калхас, – а меж тем римский народ, как и всегда, по-видимому, ничуть не озабочен. Он пьет и ест, продает и покупает да тешит свои взоры кровопролитиями в цирке, как будто храм, в котором Янус[22] следит за лихоимцами и менялами города, еще раз закрылся, для того чтобы больше никогда не отворять своих дверей.

Слово «цирк» заставило девушку побледнеть и задрожать.

– Так разве приготовляются игры? – робко спросила она. – Я слышала, как ты говорил отцу, что гладиаторы подготовляются к бою и… что знатные люди отобрали своих рабов германцев или бретонцев и учат их сражаться на арене?

– Это возможно, – отвечал Калхас, – но нельзя ожидать от раба, чтобы он отважно сражался за такое дело, которое только крепче закует его цепи. Что касается гладиаторов, этих тигров с человеческим лицом, то, конечно, для них было бы лучше погибнуть на войне, чем быть растерзанными на арене подобно диким зверям, с которыми их иногда стравливают. И однако ведь это также люди, и им надо спасать свою душу.

– Да! – воскликнула Мариамна, и глаза ее заблестели. – А меж тем некому им помочь, некому открыть им хоть малейший луч истинного света. Эти люди идут на смерть так же, как другие граждане идут на свои занятия или в баню. Кто же отвечает за их кровь?.. Кто даст ответ перед Богом за их души?

Взор Калхаса заблестел, когда она говорила эти слова. Он поднял голову, как воин, заслышавший звук трубы, призывающей его на свой пост.

– Если во дворе моего дома находится колодезь, а человек упадет у моего порога и умрет от жажды, – кто будет в ответе? Конечно, я виновен в смерти моего брата, ибо я не принес ему кувшина и не напоил его. Эти люди ежедневно будут ходить на свою погибель, и неужели я ничего не сделаю, чтобы не воспрепятствовать им погибнуть навеки? Мариамна, это мой долг, и я его выполню.

Мариамна далеко не расположена была препятствовать выполнению его намерения. Вопреки эгоизму, коренящемуся в глубине всех действий человеческих, обладая благородным, чисто женским сердцем, она с полнейшим сочувствием относилась к тому самопожертвованию, которое являлось выдающимся требованием новой религии, и умела оценить порыв Калхаса в его действительном значении, в то же время надеясь в этом найти успокоение от тех опасений, какие ей внушала участь Эски. В этот именно день она видела, как последний входил в фехтовальную залу, и такое обстоятельство могло только усилить ее беспокойство.

Так как Калхас считал нужным обратить свое внимание на самый буйный и отчаянный класс римского общества, то можно было надеяться, что он вместе с тем соберет сведения и относительно Эски и сумеет разубедить его вступать в бесчеловечную шайку, в которую, как опасалась она, он входил.

«Может быть, он рассчитывает посредством этого достигнуть своей свободы, – думала девушка, и ее сердце трепетало при мысли, что из-за нее свобода сделалась так мила варвару. – Возможно также, что он добился от своего господина какого-нибудь неясного обещания и, в расчете на свою силу и отвагу, ни на минуту не задумывается над тем, что его могут победить. Ах, если с ним случится несчастье и я буду его виновницей, – что будет со мной? Я предпочла бы тысячу раз умереть, чем подумать о том, что он может быть ранен!»

– Зала, где они упражняются для этих ужасных игр, находится на соседней улице, – сказала она. – Я слышу удары, наносимые им друг другу, когда хожу за водой. Эти удары не настоящие, но что будет, когда они станут наносить их в амфитеатре?

– Нечего терять времени, – сказал Калхас, – игры праздника Цереры недалеко, толпа не будет довольна, если по крайней мере сотня гладиаторов не останется на земле. Завтра, дитя, я пойду повидать этих людей. Сначала они меня прогонят, но в конце концов выслушают. Если мне удастся убедить одного из них, хотя бы это был самый презренный из всей шайки, то это будет триумф, стоящий тысячи побед, приобретение, гораздо более ценное, чем все сокровища Рима.

– Завтра, может быть, будет слишком поздно, – отвечала она, прохаживаясь в то же время по комнате, чтобы скрыть свое волнение. – Сегодня школа полна. Мне… мне кажется, что я видела, как туда вошел варвар, приходивший позавчера к нам.

– Бретонец! – воскликнул Калхас, живо поднимаясь. – Что же ты не сказала этого раньше? Скорей, дитя, мой плащ и сандалии! Я иду немедля.

Она торопливо принесла ему то, что он просил, и через несколько минут Калхас был готов идти. Мариамна следила за ним глазами с порога дома и, когда увидела, что он повернул за угол улицы, стиснула руки и начала молиться об успехе своей хитрости. Тем временем старик смело шел к своей цели, уверенный в благородстве своего намерения и исполненный радости, являющейся в сердце человека, готовящегося к совершению благочестивой миссии.

Слова «это меня не касается» были неведомы первым христианам. Калхас твердо помнил притчу о добром самаритянине и никогда не думал, подобно фарисею, «переходить на другую сторону дороги».

Глава XVIII

Благая весть

Гладиаторы отдыхали после своей борьбы. Прерывисто дышали их смуглые груди, слышался хохот и перебранки, мощные руки, опершиеся на бедра, казались еще тяжелее, и в этой позе на них еще резче выделялись мускулы. Эска и его противник отирали пот, катившийся по их лицам, и, внимательно меряя друг друга взглядом, казалось, вполне готовы были снова начать борьбу, до такой степени они оба сохранили одинаковую силу после первой, только что оконченной попытки.

Гирпин бросил на землю неуклюжие дубины, которые он держал в руках, и вздохнул с облегчением. Рука новичка не могла поднять эти огромные тяжести, казавшиеся камышовками в руке гладиатора. Впрочем, этот последний горько жаловался на то, что его мощное тело явно начинало жиреть, и это обстоятельство заставляло его браться за такой неприятный труд, чтобы быть достойным выйти на арену.

– Клянусь Геркулесом, – говорил гигант, – хотелось бы мне иметь вид голодной обезьяны, как у тебя, друг мой Люторий! Посмотри-ка, каких упражнений требует от меня начальник, и благодари богов за то, что одного часа ребячьей игры с мечом и щитом достаточно для человека, талия которого не толще звена всаднической цепи.

– Ребячьей игры, ты говоришь! – отвечал Люторий. – Коли такой толстяк, как ты, поиграл бы в такую игру, так по меньшей мере через четверть часа он задохся бы на песке от одышки. Не придется нам думать о ребячьих играх, пока не пройдет праздник Цереры. Поредеют наши ряды в это время, или я останусь в больших дураках. А сколько пар обещал консул выставить в эту церемонию? Я слыхал, как это объявлял общественный глашатай, да позабыл.

– По крайней мере, будет сто вооруженных мечом и щитом, да еще «семья» от себя выставит двадцать, – отвечал Евхенор с недоброй усмешкой.

Ремесло кулачного бойца спасало его от всякой опасности, но, несмотря на это, он не упускал случая напоминать товарищам об опасности, на какую они шли. Только один Руф казался серьезным. Может быть, он думал о своей жене и детях, и мечта о маленьком доме за Апеннинами казалась ему более далекой, а в силу этого еще более очаровательной, чем всегда.

Все остальные глупо смеялись, и их глаза по временам загорались злобным огоньком. Лишь на лице Эски были написаны отвага, энергия и надежда.

– Зловещая птица! – сурово сказал Гиппий. – Зачем ты суешься в разговор о скрещиванье мечей? Знай свои мальчишеские упражнения и не суй своего рыла туда, где с каждым ударом брызжет кровь. Или ты забыл, что я здесь старший?

Евхенор с нахальным видом собирался возразить ему, как вдруг стук в дверь привлек его внимание. Дверь отворилась, и, к удивлению всех, а в особенности Эски, вошел Калхас.

– Привет вам! – кротко сказал старик, осматриваясь вокруг себя. Его почтенная голова и спокойствие, исполненное достоинства, представляли благородный контраст с животной силой и грубыми лицами гладиаторов. – Привет вам, – повторил он с улыбкой, видя удивление, какое, по-видимому, вызвало его появление.

Гиппий не чужд был некоторой солдатской вежливости. Он приблизился к новоприбывшему, пожелал ему благополучия, как чужестранцу, и осведомился о причине его прихода.

– Потому что, – пояснил он, – если судить по твоей наружности, то мне не верится, чтобы у тебя могло быть какое-нибудь дело до меня или моих учеников, ремесло которых – война, как ты можешь заметить.

– Я сам воин, – спокойно отвечал Калхас, смотря прямо в лицо удивленного начальника бойцов.

Тем временем гладиаторы обступили их. Как школьники в свободное время, все они были настроены очень игриво. И, точно так же как и для детей, для них нужно было очень немногое, чтобы удариться в крайность, хорошую или дурную.

– Ты солдат! – воскликнул Евхенор. – Так значит, ты не боишься меча?

С этими словами он схватил короткий обоюдоострый меч и нанес удар прямо в грудь старика. Ни один мускул Калхаса не задрожал, он не побледнел и не покраснел, веки его не дрогнули, когда он пристально смотрел на грека, без сомнения хотевшего только проделать зверскую шутку, не думая об опасности, к какой она могла привести. Острие оружия уже зацепило за платье посетителя, когда Руф отстранил удар, а Гиппий наотмашь ударил наглеца, так что тот отскочил к противоположной стене.

– Это что такое?! – воскликнул учитель тоном человека, наказывающего непослушную собаку. – Это что такое? Или я уже больше здесь не начальник?

Все другие одобрили его взглядами. Они привыкли к насмешке и рады были неудаче грека, хотя вместе с тем спокойствие, обнаруженное этим миролюбивым стариком, очаровало их. Эска стал подле своего друга и окинул всех взором, не обещавшим ничего хорошего тому, кто вздумал бы повторить подобного рода нападение, серьезно или шутя.

– Ты ушиб этого молодца, – заметил Калхас таким холодным тоном, какой сделал бы честь самому жестокому гладиатору в школе. – Ты ушиб его, а между тем он хотел только пошутить. Поверь моему слову, Гиппий: с тех пор, как я в Риме, мне еще ни разу не приходилось видать такой удачной пощечины. Рука твоя не зря наносит удары, и твои ученики, как и их начальник, отважны, сильны и искусны. Я слыхал про «легион непобедимых»; уж не здесь ли он находится? Не вы ли, братцы, непобедимые?

Он говорил с таким спокойствием, что могло казаться, будто он над ними смеется, но этот лестный титул приятно отозвался в их ушах, и гладиаторы окружили его с веселыми криками одобрения.

– Непобедимые! – смеясь, говорили они. – Непобедимые! Славно сказал ты, старик. Да, твоя правда, мы непобедимые. Кто мог бы устоять против «семьи»? Ты пришел для того, чтобы поступить к нам? Не пройдет месяца, в наших рядах окажется немало пустых мест.

– Пусть-ка ему дадут саблю, – воскликнул Руф, – и посмотрим, что-то он поделает с Люторием. Галл уж измучился; пошевеливайся, старина, и твоя победа обеспечена!

– Нет, дайте ему деревянное оружие, – смеясь, вставил Гирпин, – он молод и способен конфузиться. При виде крови ему сделается дурно.

– Мы бы с ним попытали свои силы с сеткой и трезубцем, – продолжал Манлий.

– А не то обменяемся ударами цеста, – сказал Евхенор, прибавив с насмешливым видом: – Я бы сам не прочь посчитаться с ним на кулачках, чтобы выказать ему свое доброе расположение.

– Слушайте, товарищи! – сказал Эска, становясь между ними и сильно краснея. – В моей стране есть обычай уважать седые волосы. Коли кому-нибудь охота бороться цестом, дротиком или мечом, так пусть он поборется со мной. У меня нет ни умения, ни опытности, но я готов померяться с самым сильным из вас, до самого захода солнца.

Гладиаторы обступили Эску, говорившего с некоторым гневом: в подобной компании вызов не усмирял смельчака, и шутя начинавшаяся среди этих буйных людей ссора, вероятно, дурно окончилась бы, если б Гиппий не положил ей конец, воскликнув повелительным тоном: «Смирно!» Затем, повернувшись к новоприбывшему, он попросил его прямо сказать, какое дело привело его сюда.

– Я пришел сюда, – сказал старик, смотря на слушателей с выражением жалости и изумления, – я пришел посмотреть собственными своими глазами на толпу непобедимых. Я уже сказал тебе, что я солдат, обязанность которого идти, когда нужно, на смерть.

В осанке этого человека написано было такое глубокое спокойствие и серьезность, такое полное отсутствие гордости или страха, такая смелая искренность и явное доброжелательство, что даже те грубые люди, к которым он обращался, не могли отказать ему во внимании. Для них было совершенно ново видеть человека, и по внешности и по обычаям столь непохожего на них, который так бесстрашно вверялся их благородству и, так сказать, полагался на возвышенные чувства, всегда присущие сердцу всякого человека, как бы они ни были подавлены.

Сам Гиппий подчинился тому влиянию, какое производило на него доверие гостя, и отвечал ему довольно ласково:

– Если ты солдат, то мне нет надобности говорить тебе, что ты находишься в месте, предназначенном для упражнений. Ты увидишь мою ватагу в полной красе, когда она будет проходить перед цезарем во время игр в честь Цереры.

Калхас вопросительно посмотрел на него и сказал:

– И вы всегда так же хорошо поете свой припев воинственным голосом, как и проходя перед императорским троном? Вы, значит, упражняетесь в этом здесь так же, как в умении владеть мечом?

Ему удалось овладеть вниманием гладиаторов. Их отчасти интересовало, отчасти забавляло его странное упорство. Усмехнувшись, они посмотрели друг на друга и своими грубыми и резкими голосами мерно запели свой мрачный, зловещий припев:

– Ave, Caesar! Morituri te salutant!

Когда последние звуки замолкли, в школе воцарилась тишина: было что-то в этих словах заставлявшее задуматься над ними даже самых грубых и буйных людей, так как эти слова должны были быть для них последними на земле.

Калхас вдруг обратился к Гиппию.

– И какую же плату цезарь дает твоим людям? – спросил он. – Несомненно, она очень высока, потому что он их покупает и их жизнь принадлежит ему? По сколько тысяч сестерциев дает он каждому из них?

Грубый смех был ответом на этот вопрос.

– Сестерциев! – отвечал Гиппий. – Благородный цезарь заботится о воспитании и прокормлении этих гладиаторов.

– Это верно, – прибавил Руф, слова которого вызвали новый смех. – Он печется о нашей пище, питье и погребении!

– Только и всего? – спросил Калхас. – А меж тем мне говорили, что в Риме все имеет свою цену, и я не думал, что таких людей, как вы, можно купить дешевле, чем сирийскую танцовщицу или белых сенаторских коней. Так, значит, вы по доброй воле постоянно работаете упорнее, чем поденщик или раб на галере, живете умеренно и даже доблестно в течение нескольких месяцев, чтобы потом лицом к лицу встретиться с самой гнусной смертью, и все это за ту плату, какую римский гражданин дает последнему из своих рабов… за кусок хлеба и каплю вина? Если победа ваша, вам, может быть, прибавят горсть мелкой монеты и пальмовую ветвь, и для вас эта награда кажется вполне достаточной. Ну, нет! Я стар и слаб, мои руки почти не способны уже наносить или отражать удары, однако я не продал бы свое старое тело так дешево.

– Да ведь ты же говорил, что был солдатом, – заметил Руф, на которого аргумент силы, казалось, произвел немалое впечатление.

– Да, я это говорил, – ответил Калхас, – но не за такую низкую плату, как ваша. Мой труд менее тяжел. Мне не приходится работать весь день и бодрствовать ночью. Моя голова не гнется под тяжелым нашлемником; латы и одеяния из чешуйчатой стали не давят моего тела и не искажают членов. Мне не приходится ни копать рвов, ни возвышать укреплений, ни защищать орлов. Меня никто не принуждает, как вас, биться против моего товарища и друга, приставлять острие моего меча к его горлу и убивать человека, который почти был моим братом, из боязни, как бы он сам не убил меня. Но, хотя мой труд легковыполним, а моя служба невелика и малоценна, однако все золото и все драгоценные камни, какие вам случалось видать во время триумфа, все сокровища цезаря и Рима не сравняются с той наградой, на которую я надеюсь.

Гладиаторы переглянулись с удивлением и любопытством. Речь шла о таком предмете, который затрагивал их любопытство и возбуждал воображение.

– Нет ли свободного местечка в ваших рядах, приятель? – спросил Гирпин, пользуясь военной формулой, употребительной среди людей его ремесла. – Не хочешь ли ты завербовать человека с моей силой, всю жизнь искавшего такую должность, где бы можно было мало делать и много зарабатывать? Ты можешь верить мне на слово, что в новобранцах не будет недостатка.

– Там есть место для всех и еще останется, – отвечал Калхас, возвышая голос, так что эхо его отозвалось по всему зданию. – Мой вождь примет свободно всех вас, без всяких исключений. Иди к нему и становись под его знаменем. Будь ему верен в продолжение нескольких часов, в течение недели, месяца, десяти или двадцати лет или больше, и он защитит тебя даже тогда, когда цезарь и его легионы будут рассеяны всеми ветрами небесными. Даже еще дольше, до самого конца мира! Хотите ли вы последовать за мной, храбрые люди? Я могу завербовать всех вас, сколько вас тут есть.

– Где же твой вождь? – спросил Гирпин. – Он должен нуждаться в людях. Здесь он, в Риме? Можно ли нам его повидать, прежде чем мы примем присягу и поднимем знамя? Товарищи! – прибавил он, оглядываясь кругом. – Этот старик как будто говорит серьезно. Я уверен, что он не осмелился бы прямо в лицо смеяться над нами!

– Ты мог бы его видеть, – отвечал Калхас. – Еще нет сорока лет, как я сам видел его в знойных равнинах Сирии. А теперь ты увидишь его не прежде, как на твое лицо бросят горсть праху и во рту у тебя будет вложен динарий покойника. Но когда ты переправишься через мрачный поток, он будет ждать тебя на другом берегу.

Гладиаторы переглянулись.

– Что он хочет сказать? – спрашивали они друг у друга. – Сумасшедший он, что ли?.. Авгур или маг?..

Руф, который был головой выше всех, спросил у него:

– Не хочешь ли ты уверить нас в том, чего мы не можем видеть?

Старик закинул свой плащ на плечи с видом человека, подготовляющегося к доказательству. Он хотел только одного – внимательной аудитории.

– Какой дар благороднее, – спросил он, – здоровое тело или мужественное сердце? Все вы, сколько вас здесь ни есть, сражались на арене. Ответьте чистосердечно: что важнее – отвага или сила?

– Отвага! – сказали все в один голос.

Только один Евхенор пробормотал, что ловкость и удача нужнее того и другого.

– И однако вы ее не видите, – продолжал Калхас. – Неужели в силу этого вы скажете, что отваги и вовсе нет? Есть ли между вами хоть один человек, который бы не чувствовал, что ему чего-то недостает в здешней жизни? Почему вы не можете быть покойны, когда ваше обыденное дело исполнено, и думаете о завтрашних трудах? Почему вы всегда беспокоитесь, всегда чего-нибудь желаете, чем-нибудь всегда недовольны? Потому что человек состоит из двух частей: тела и души; потому что жизнь его слагается из двух областей: настоящего и будущего. Ваши тела – собственность цазаря: пусть он делает с ними что ему угодно, сегодня, завтра, во время игр Цереры, в праздник Нептуна, – какое вам до этого дело? Но дух, другое ваше начало, принадлежит вам самим. Он может не дрогнуть, когда дротик пронзит ваше тело или растерзает дикий зверь. Дух – это лучшая часть человека, которая никогда не умрет. Не случалось ли вам думать о том что сделается с ним? Что такое настоящее? Много скорби, много труда. Сверкнуло в руке острие булата, нанесен удар в горло товарища, ты упал подле мест всадников – и начинается будущее. Неужели же вы думаете, что там нет ничего, кроме старого челна Харона и туманных берегов неведомой реки? А я знаю путь, ведущий в очаровательную страну, более великолепную и прекрасную, чем баснословные острова запада. Эта страна окружена очень высокой круглой стеной, в которую ведет низкая и тесная дверь. Но ключ находится в замке, и не нужно никаких динариев для того, чтобы самый бедный из вас мог войти туда. Подходите к этой двери, покрытые лохмотьями, надейтесь и верьте в то, что вы можете туда вползти на коленях, и дверь отворится, хотя бы вы даже не стучались.

Когда гладиаторы выслушали его слова, что-то подсказало этим людям, что если бы они могли уверовать в это, то такое убеждение стоило бы всех богатств империи, соединенных вместе. Несмотря на свою готовность умереть не сегодня-завтра, они чувствовали что-то грандиозное в мысли, что тот последний момент, над которым не мог не задуматься самый беззаботный из них, был не более как переходной ступенью к более высокому существованию. В словах человека, говорящего о том, что сам он искренне считает истиной, заключается великая сила убедительности, и, когда Калхас остановился, его слушатели смотрели на него глазами, полными недоверия и удивления, в которых в то же время показался как бы проблеск надежды. Гиппий, более всего склонный к материализму и не веровавший ни во что, кроме своего меча, думал было положить конец словам старика, по-видимому только губившего драгоценное время. Но желание его учеников, и в особенности Эски, выслушать продолжение увлекательных обещаний заставило его скрестить руки и слушать его далее с улыбкой превосходства, не чуждой презрительности.

– Кто же этот вождь, который поведет нас? – спросил галл, перемолвившись с Гирпином, сделавшим ему знак— Скажи нам об нем! Твои обещания прекрасны, я согласен, но мне охота знать того, чьим повелением я служу.

Все заметили, как озарилось лицо старика, когда он отвечал:

– Этот воин шел на смерть терпеливо и спокойно, с лицом, исполненным кротости. Он умер, чтобы спасти тебя, вас и меня… Он умер за меня, за всех, кто Его никогда не видал, за тех, кто Его презирал, кто Ему изменил и отрекся от Него в опасности, за тех, кто заставлял Его страдать и предал на смерть. И всем им Он простил с милосердием Бога… да, истинного Бога. Какой из ваших богов поступал подобным образом? Случалось ли им когда-либо покидать свой Олимп, кроме тех случаев, когда их побуждали к этому какие-нибудь человеческие страсти или когда им предстояло совершить какое-нибудь человеческое преступление или гнусность? Еде найдется такой царь, который отречется от своего трона и пойдет на позорную смерть из любви к своему народу? Друзья мои, вы люди храбрые, решительные, полные отваги; что всего более любите вы в том, кому служите? Не правда ли, что это отвага, терпение, милосердие и благородство в отношении ко всем? Что скажете вы о том, кто отречется от управления целой вселенной для того, чтоб спокойно обречь себя на смерть ради искупления вас в этом и в ином мире? Спешите все стать под Его знаменем, я научу вас познать Его! Нет зависти в рядах Его воинов. Служение Ему легко, как сказал Он сам, и ни я, ни какое-либо иное существо не может оценить значения награды.

– Будет! – прервал Гиппий, заметивший возбужденные взоры и жесты гладиаторов. Буквально изъясняя слова Калхаса, он боялся, как бы тот не лишил его этой отважной шайки, кровью которой он жил. – Будет, старик! Мы слушали тебя терпеливо, теперь уходи! Мои гладиаторы собрались под знаменем цезаря, и, как бы ты их ни сманивал, они его не бросят. Я не знаю, зачем я так долго слушал тебя, но не злоупотребляй больше моим терпением. Тут не риторская афинская школа, и единственные доказательства, какие признает Гиппий, это те, которые может дать меч в руке. Ну, уходи, старик, подобру-поздорову!

Так покинул Калхас этих буйных и жестоких людей, не получив от них никакого вреда, но, напротив, счастливый своим успехом. Он бросил горсть доброго зерна и говорил себе, что рано или поздно, так или иначе ему придется пожинать. Не один гладиатор уже размышлял над его словами, и молодой бретонец, повинуясь своей пылкой натуре, восторженному сердцу и предрасположенности к родственнику Мариамны, решил подчиниться тому новому учению, которое, казалось, озаряло старца каким-то неземным сиянием.

Глава XIX

На арене

Сто тысяч голосов, шушукающихся и болтающих с итальянской живостью, производили шум, похожий на жужжание огромного, залитого солнцем улья. Флавиев Амфитеатр, уступка Веспасиана вкусу своего народа, еще не был сооружен, и Рим вынужден был толпиться в большом цирке, когда ему хотелось присутствовать при травле диких зверей или при тех смертельных боях, в каких он находил теперь гораздо больше наслаждения, чем в невинных состязаниях в ловкости и изворотливости, для которых сначала и была выстроена эта ограда. Судя по давке и толкотне, сопровождаемым жалобами тех, кто хотел занять лучшее место, можно было видеть, что богатые граждане далеко не были довольны этим обширным сооружением. Программа предстоящего празднества возбудила величайшее желание присутствовать на нем как в незначительных людях, так и в вельможах. На сцене должны были выступить друг против друга тигр и носорог, и несмотря на то, что недавно производившиеся различные опыты подобного рода имели мало успеха, теперь все надеялись, что два зверя достаточно дики и сильны, чтобы доставить желанное зрелище. Во всяком случае, там будут биться насмерть несколько пар гладиаторов, не считая тех жертв, которым народ окажет пощаду, и тех, которых он осудит на погибель по своему произволу. Мало того, шепотом говорят, будто один хорошо известный патриций выкажет свою ловкость на этой смертельной арене. Любопытство возбуждено до последней степени, и его имя, характер борьбы, его сила и шансы на успех вызвали многочисленные пари. Хотя цирк достаточно велик для того, чтобы вместить в себе население великого города, однако неудивительно, что он переполнен доверху. Как всегда бывает в подобных собраниях, в эти часы ожидания зрители едят и пьют, отпускают шутки и делают похвальные, саркастические или шутливые замечания по поводу различных знаменитостей, появляющихся после незначительных промежутков и усаживающихся на своих местах с торжественным шумом. Знать и выдающиеся лица этого разнузданного века пользовались больше известностью, чем уважением, у своих соотечественников-плебеев.

Есть, однако, и здесь одно исключение. Либурийцы Валерии обнаруживают достаточную наглость, пробивая дорогу своей госпоже, с обычным надменным видом направляющейся к своему месту, вблизи от скамеек патрициев. Толпа уже готова отомстить за это нахальство градом насмешек, которые не пощадили бы и самой надменной красавицы, но как только народные массы видят, что ее сопровождает ее родственник Лициний, в толпе происходит перемена. Даже те, кто наиболее обижен, будучи вытолкнут со своего места, с уважением смотрят на него, в почтительном молчании, свидетельствующем о том высоком почете, каким пользуется римский полководец во всех слоях общества.

Через несколько минут наступит полдень. Южное солнце, влияние которого отчасти ослаблено покрывалами, защищающими зрителей всюду, где только возможно дать им тень, наполняет зноем даже уголки и закоулки амфитеатра, отливает на черных, как вороново крыло, волосах благородной уроженки Кампании и в черных удивленных глазах ребенка, которого она держит на своих руках. Оно золотит блестки, которыми усеяны белые одежды всадников, белеет на гладкой поверхности, на которой скоро отпечатаются следы смертного боя, и заливает трон с сидящим на нем цезарем. Еще ярче кажется красная кайма императорского одеяния и еще бледнее безжизненное и опухшее лицо его, на котором минутами появляется выражение любопытства, воодушевления и восхищения.

Вителлий присутствует при этих зверских представлениях с той неподвижностью, какая отличает его почти во всех действиях жизни. Та же беззаботность и та же рассеянность видны в его осанке и в этом месте точно так же, как в сенате или совете. Его взор вспыхивает только при появлении любимого кушанья, и можно сказать, что властелин мира живет только в один час из двадцати четырех, в тот час, когда он садится за обед.

Впрочем, хладнокровие в древности высоко ценилось высшими классами, и тогда как плебеи горячатся, смеются, разговаривают и жестикулируют, патриции, по-видимому, задались целью доказать, что их невозможно развеселить и что картины страдания и кровопролития для них совершенно безразличны.

Но кто в подобных случаях кажется более холодным и нечувствительным ко всему происходящему вокруг, чем надменная Валерия? Однако сегодня в ее серых глазах какое-то необыкновенное выражение, губы ее дрожат и щеки пылают. Это волнение еще более усиливает ее красоту, и для ее поклонников это не проходит незамеченным.

Оба плута, Дамазипп и Оарзес, по обыкновению, сидят, упираясь плечом о плечо, и первый говорит:

– Не хотел бы я, чтобы патрон видел ее сегодня. Она никогда не была так прекрасна. Локусте следовало бы позавидовать ей в умении угадывать тайну любовных напитков.

– Невинность! – отвечает другой. – Неужто ты не знаешь, что патрон сегодня выступает на борьбу? Разве ты не замечаешь беспокойных рук Валерии и ее улыбки, неподвижной, как на маске греческого актера? Я тебе говорю, что она его любит, потому-то она и потеряла самообладание, хоть она и хитроумна, как Арахнея. А разве ты не знаешь патрона? Надо отдать ему справедливость: когда он бьется об заклад, ему никогда не случается поставить.

Потом они начали рассуждать об обеде, принесенном ими с собой, убежденные в том, что оба они могут в совершенстве постигнуть изгибы женского характера. Что касается Валерии, то казалось, она всецело занялась Лицинием, как будто его присутствие обладало силой успокоить ее взволнованное сердце, пылкость и неукротимость которого она теперь только начинала сознавать.

Уже в двадцатый раз она задает ему один и тот же вопрос:

– Достаточно ли он подготовлен?.. Хорошо ли он освоился со всеми ударами этой ужасной игры?.. Вполне ли развились его здоровье и сила благодаря упражнениям?.. И наконец, любезный мой родственник, вполне ли он полагается на себя и уверен ли в успехе?

На эти вопросы Лициний, несколько удивленный ее заинтересованностью, отвечает:

– Все, что могли сделать искусство, знание и Гиппий, сделано. У него замечательная сила, быстрота и рост; сверх всего этого, он обладает храбростью своего народа. Чем опаснее положение этих людей, тем они, по-видимому, хладнокровнее. Никогда они не кажутся более ужасными, как в минуту поражения. Я не оставался бы здесь ни минуты более, если бы хоть на минуту подумал, что он может потерпеть поражение.

Валерия на минуту успокаивалась, но тотчас же начинала снова беспокойно двигаться на своих подушках.

– Как я хотела бы, чтобы поскорей начиналось! – говорила она.

И однако же каждая минута замедления казалась ей в то же время отсрочкой громадного значения, хотя от этого только увеличивалась пытка ожидания. Любовь и надежда, опасения и тоска заставляли сильнее биться не одно сердце в толпе, но никто, может быть, не волновался так сильно, как эти две женщины, отделенные одна от другой только несколькими шагами и смотревшие одна на другую по какому-то неопределенному влечению.

Подобно всем знатным женщинам, Валерия нечувствительно как бы откупила для себя занимаемое ею место, сначала предназначавшееся для весталок, и в конце концов, благодаря тому постоянству, с каким она следила за играми, как бы приобрела некоторое право сидеть на том набитом шерстью седалище, где она была теперь. Женщины низшего класса принуждены были сидеть в предназначенной для них верхней галерее, на верху амфитеатра, или смешиваться с толпой, наводнявшей нижние ступени. Появление здесь мужчины неизбежно вызывало среди них неудовольствие и даже оскорбления. Тем не менее Мариамна вместе с Калхасом сидела очень близко к надменной римлянке. Она была охвачена лихорадочным страхом, и большие черные глаза ее были устремлены на Валерию с выражением любопытства и интереса, которое могло возникнуть не иначе, как вследствие сознания общих для них чувств. Взгляд еврейки, казалось, околдовывал Валерию, и она то окидывала ее своим гордым, испытующим взором, то отворачивалась от нее с жестом деланого отвращения, впрочем ни на минуту не теряя из виду бледной красавицы и ее почтенного спутника.

Очутившись наконец среди толпы, Мариамна с трудом могла отдать себе отчет в том, каким образом это случилось. Немалых усилий стоило ей убедить Калхаса сопровождать ее, и, если бы не заинтересованность этого последнего Эской и не надежда сделать что-либо хорошее даже в этом месте, старик никогда не пошел бы сюда. С сильной краской стыда и с мучительно бьющимся сердцем Мариамна призналась себе, что она обезумела бы, если бы ей не пришлось присутствовать при смертном бое того человека, которого она любила так беззаветно, и в лихорадочном возбуждении решила предаться отчаянию, если с ним произойдет какое-либо несчастие. Ей казалось, что она видит сон; океан лиц, говор голосов и странная новизна зрелища оглушали и удручали ее, а над всем этим взгляд Валерии тяготил ее, как предвестие несчастия. Когда затем она с усилием овладела собою, она почувствовала себя такой отверженной, такой забитой и несчастной, что ей захотелось вовсе не приходить бы сюда.

Внезапно раздается взрыв труб и звон кимвалов, и воинственная, резкая музыка покрывает шум сплоченной толпы. Двустворчатые двери с великолепной аркой, поддерживаемой мраморными колоннами, открываются во всю ширину, и оттуда медленным и торжественным шагом попарно выходят гладиаторы, облаченные различными оружиями своего ремесла. Все эти четыреста человек отличаются замечательной силой, превосходным воспитанием и испытанной ловкостью. Держа голову вверх, с гордой осанкой они сначала проходят по арене как бы для того, чтобы дать возможность зрителям оглядеть их, затем с солдатской выправкой останавливаются, разместившись в одну линию перед троном цезаря. На одну минуту сдержанное молчание воцаряется во всей этой массе, и герои стоят неподвижно, как статуи. Затем они внезапно взмахивают своими сверкающими мечами, и ужасное пение, в котором, по-видимому, смешиваются крик триумфа и вопли страдания, несется все выше и выше, – пение резкое и грубое, как будто эти люди хотят сказать земле долгое и последнее прости, прежде чем всецело предаться своему вызывающему и мучительному отчаянию.

– Ave, caesar! Morituri te salutant!

Потом они снова возвращаются и становятся по обеим сторонам арены, кроме отборной толпы, которая занимает почетное место в середине и по крайней мере половина которой осуждена на смерть.

Это избранные ученики Гиппия, самые меткие глаза и самые искусные руки во всей «семье». Вот почему они выбраны для того, чтобы попарно бороться насмерть, и, конечно, им уже не придется рассчитывать на пощаду народа.

С прерывающимся дыханием, жадным взором всматриваются Валерия и Мариамна в гладиаторов, стараясь отыскать в их рядах хорошо знакомое лицо. Обе они чувствуют, что только наполовину утешительно его отсутствие здесь, и римская матрона судорожным движением обрывает кайму своего плаща, тогда как еврейка полусознательно шепчет от всей души пламенную молитву.

Момент появления Эски еще не наступил, и бретонец находится за кулисами, тщательно готовясь к бою.

В это время «семья» размещается по своим местам. Гигант Руф направляется к назначенному для него месту с холодным и решительным видом, не обещающим ничего хорошего его противнику, каков бы он ни был. Он слишком часто бился, для того чтобы не иметь веры в свое превосходство, и, если бы ему пришлось прикончить упавшего врага, он сделал бы это с искренним сожалением, но тем не менее с ловкостью и без колебания. Гирпин также сохранил свой веселый вид. На его широком лице усмешка, и, хотя при всех тяжелых опытах, какие он проделывал, его толстота не уменьшилась, все же он будет не менее страшным противником для всякого бойца, не обладающего геркулесовским сложением. Толпа обозревает гладиаторов, и, если не считать Руфа, ни у кого не оказывается так много сторонников, как у Лютория, давнишнего любимца народа, несмотря на его галльское происхождение, которое в глазах людей, могущих похвастать опытностью в этом деле, не составляет большого преимущества. Необычайная подвижность и терпеливость Лютория вместе с глубоким знанием военного дела дали ему возможность выйти победителем из многих общественных боев, как замечает Дамазипп своему другу.

– Люторий, – говорит он, – всегда в состоянии измучить своего противника и в конце концов заставить его просить пощады.

На это Оарзес отвечает, что если Люторий бьется с Манлием, то он, Оарзес, готов держать тысячу сестерциев против Дамазиппа, что первые три натиска не приведут к кровопролитию.

Жребий уже решил, кто с кем должен бороться из двадцати борцов, обреченных на смерть. Эти страшные герои были наиболее знамениты и, в силу этого, всего более любимы народом. Лица из толпы, достаточно хорошо знавшие гладиаторов, чтобы обменяться с ними парой слов или окликнуть их по имени, приобретали особенное значение в глазах окружающих.

Остальные гладиаторы, хотя уже и расположившиеся в порядке на арене, должны, однако, оставаться известное время в бездействии. Игры начнутся боем между недавно привезенным носорогом и ливийским тигром, уже известным народу тем, что он растерзал двух или трех христиан и одного негра. Только в том случае, если эти звери не захотят вступать в борьбу или если они сделаются опасными для зрителей, Гиппий должен прибегнуть к своим людям и умертвить беспокойных животных. В ожидании этого бойцы стройно расставлены по арене, чтобы присутствовать при борьбе, хотя можно видеть, что для них было бы приятнее находиться за барьером.

Легким кивком головы Вителлий дает знак, и несколько ударов топора взламывают грубую клетку, поставленную в ограде и возбуждающую любопытство. В тот момент, когда уносящие обломки рабы убегают, испытывая ужас человека, опасающегося за свою жизнь, появляется огромное безобразное животное: это носорог, о котором так много говорили в только что прошедшую неделю, предстает восхищенным взорам римской публики. Сначала, впрочем, все испытывают некоторое разочарование, потому что животное кажется мирным, если не сказать ленивым, и, не обращая внимания на крики, встречающие его появление, роет песок своей мордой, вооруженной рогом, как будто отыскивая себе пишу, с совершенно спокойным видом, защищенное своей броней, покрывающей все его огромное тело. Зрители с таким напряженным вниманием смотрят на это редкое чудовище, что только беспокойство, обнаруживаемое носорогом, заставляет их обратить наконец взоры на противоположный край арены. Зверь гневно бьет по земле своей широкой, плоской ногой, его короткий и тонкий хвост яростно шевелится, и гладиаторы, ближе всех находящиеся к нему, замечают, что его маленький глаз загорается, как уголь. Что-то длинное и черное, словно пресмыкающееся, притаилось у барьера, как бы ища там убежища, и только снова вглядевшись, Валерия, испытывающая те же чувства, что и толпа, различает сплющенный, беспощадный лоб, горящие глаза и лучистую, колыхающуюся шкуру ливийского тигра.

Но напрасно надеется народ, что нападение начнется со стороны тигра. Несмотря на то что он достаточно изморен голодом, так как его в течение многих дней держали без корму, не в его природе нападать на врага лицом к лицу. Дамазипп и Оарзес преследуют его своими криками, видя, что он прячется за барьер, а Калхас не может удержаться, чтобы не сказать шепотом Мариамне, что как будто какое-то проклятие преследует чудовище с той поры, как оно на этом самом месте растерзало на куски его братьев, к величайшей славе веры.

Меж тем носорог, по-видимому, готов начать первый. Неровной рысцой он пробегает по арене, оставляя позади себя следы, достаточно ясно говорящие о его силе и тяжести. Глаза тигра, до сих пор прищуренные и недоверчивые, мечут настоящее пламя, хвост описывает полукруг на песке, и зверь еще более уходит в себя с глухим ворчанием. На самом деле он только выжидает подходящий момент для битвы.

Двести тысяч взглядов, пламенно устремленных на сражающихся, с трудом могли уловить момент, когда тигр сделал прыжок. Через мгновение можно было видеть только огромную, покрытую броней спину носорога, упавшего на колени и склонившегося над своим врагом, и в самом отдаленном углу последней галереи амфитеатра можно было слышать скрежет челюстей тигра, скользивших по непроницаемой броне чудовища.

Тигр прыгнул в ту минуту, когда носорог на мгновение отвернулся от своего противника, но с быстротой, необъяснимой в столь огромном животном, это последнее повернуло голову, чтобы принять тигра на острый рог, каким был вооружен его нос. Ужасное оружие ударило с такой мускульной силой, что прямо врезалось в тело тигра. Доканчивая свое разрушительное дело, носорог бросился на свою жертву, смял ее под своим туловищем, и под его страшной тяжестью тигр испустил последний вздох.

Затем, нимало не пораненный, носорог поднялся, отряхнул песок со своих ноздрей и, как бы с сожалением, оставил измятый, раздавленный и обезображенный труп своего врага. Время от времени он снова возвращался к нему с ужасающим и диким упорством, пока его не увели ходившие за ним эфиопы, сманившие его из амфитеатра, показав ему пучки овощей, составляющих его обыкновенный корм.

Народ испускал веселые крики и рукоплескал. Кровь уже текла, а Рим любил кровопролитие. И с нескрываемым чувством удовлетворения толпа начала считать пары гладиаторов, ожидая второй части праздника.

Снова слышится взрыв труб. Гладиаторы становятся лицом к лицу, все одинаково вооруженные широким выпуклым щитом и коротким обоюдоострым мечом. Цвет их поясов дает возможность отличить их. Быстро заключаются пари. Гиппий избрал и сгруппировал борцов с таким искусством, что даже самые опытные в этих делах люди признаются себе, что не очень-то легко решить, чью сторону им следует держать.

Два отряда, подобно настоящим солдатам империи, расположенные в три ряда, выступают вперед. В первый момент схватки, лишь только начинается скрещивание оружия и искусные бойцы начинают наносить и отражать удары, радость зрителей доходит до энтузиазма. Но немедленно восстанавливается молчание, и зрители с прерывающимся дыханием следят за начинающейся битвой, наблюдают, как ряды расступаются и редеют, как кровь течет по атлетическим телам, из которых иные уже неподвижно лежат на песке, там, где им пришлось упасть.

Зеленые пояса начинают ослабевать, но их третий ряд еще остается неприкосновенным, и бойцы, составляющие его, еще не были в деле. Теперь они выступают вперед с целью заполнить пробелы в своих рядах, и, по-видимому, снова судьба поддерживает между ними равновесие.

Теперь арена становится ужасным и чудовищным зрелищем. Эти люди, для которых убийство является ремеслом, умирают не без муки, их агония стоит страданий, и ужасно видеть какого-нибудь упавшего гиганта, в муках опершегося на руки, со склонившейся головой и потухающим взором, устремленным на землю, в тот момент, когда из него через рану в груди улетает жизнь вместе с кровью, потоки которой впитывает в себя жадный песок.

Грустное зрелище представляет это подобие войны; арена становится похожей на поле брани, с тем исключением, что здесь не берут в плен и редко оказывают пощаду. Иногда, впрочем, сраженный герой, отличающийся редкой красотой или обнаруживший не совсем обычные ловкость и храбрость, заслуживает благоволение присутствующих и получает пощаду. Тогда за барьер протягиваются руки, с опущенным вниз большим пальцем, и победитель влагает свой меч в ножны, прекращая бой со своим злополучным противником. Но гораздо чаще сраженный не дожидался знака помилования, и, прежде чем восторженные крики замолкали в его ушах, взором, полным отчаяния, он видел пальцы своих судей, показывающие кверху. Тогда ему оставалось приготовиться к принятию рокового удара со спокойной отвагой, достойной лучшего дела.

Запасной отряд, состоящий из десяти пар избранных гладиаторов, еще не выступал в дело. Зеленые и красные сражались почти с равным успехом, но, когда труба дала сигнал перемирия и посредством крюков с арены были удалены умершие, оставившие сзади себя длинные кровавые следы, тщательно произведенный счет вышедших из боя определяет, что победа осталась на стороне зеленых. В блестящих доспехах, Гиппий выступает вперед и объявляет результат боя. Его слова встречены громом рукоплесканий. Несмотря на свою сосредоточенность, Валерия не в силах удержаться от того, чтобы не бросить одобрительный взгляд на красавца-начальника, а Мариамна, знающая, что жизнь Эски в некоторой степени зависит от чистосердечия и искусства этого человека, смотрит на него с опасением, смешанным с ужасом, как на какого-то обитателя иного мира.

Но толпа не расположена терять драгоценное время на рукоплескания Гиппию или на соображения о поражениях и удачах. Делаются новые ставки относительно следующих сражений. Однако преобладающим чувством является нетерпеливое и лихорадочное волнение. Десять пар людей, которые теперь так гордо приближаются к середине арены, должны биться насмерть.

Ужасно было бы подробно рассказывать об этой сцене резни, вдаваться в описание обнаруженной здесь дикой отваги и тех бесполезных убийств, какие происходили в этих римских бойнях. Но, как ни ужасно было это зрелище, народ до такой степени привык к подобным представлениям, испытывал такую сильную любовь к ужасному и так мало ценил человеческую жизнь, что в высшей степени редко чей-либо взгляд отворачивался и чьи-либо щеки бледнели при виде какой-нибудь ужасной раны или смертельного удара, и матери, держа на руках своих детей, предлагали этим последним следить взглядом за агонией сраженного гладиатора.

Лицинию приходилось присутствовать при многих кровопролитных сценах, и, однако, теперь благородные черты полководца хранили грустное и серьезное выражение несочувствия. Была минута, когда он с гневом и недовольством отвернулся от расстроенного лица своей родственницы, но Валерия была слишком погружена в проходящую перед ее глазами сцену, чтобы ей можно было испытывать что-либо иное, кроме того смутного предчувствия беды, которое терзало ее сердце и получало минутное облегчение только в такие, как сейчас, моменты антракта.

По жребию Руф и Манлий оказались противниками. Огромный рост и замечательная сила одного из них уравновешивались выдающейся ловкостью другого. Сенаторы и всадники уже ставили об заклад ожерелья и браслеты и за того и за другого. Тогда как прочие борцы сражались с различным успехом в разных частях амфитеатра, эти последние вступили в смертный бой у барьера, подле самых ног Валерии. Со своего места она могла ясно слышать их прерывающееся дыхание и читать на лицах холодное и решительное выражение людей, для которых единственная надежда заключается в победе, а слово «поражение» означает неизбежную и мгновенную смерть. Неудивительно поэтому, что она была всецело заинтересована и погружена в это зрелище, наблюдая его с побледневшими, полуоткрытыми губами, скрестив руки.

Кровь текла не из одной раны на обнаженном теле гиганта, но, казалось, ни хладнокровие, ни сила его не уменьшились. Он неутомимо продолжал осыпать своего противника градом ударов, наступая на него и преследуя до той поры, пока он не оказался притиснутым к барьеру. Очевидно было, что Манлий, хотя еще и не раненный, уже чувствовал себе измученным и растерянным. Вдруг дыхание Валерии пресеклось, как будто удар был нанесен ей самой. Ей показалось, что она спряталась от того рокового удара, который так спокойно принял гладиатор. Руфу почти не верилось, что ему удалось утомить своего противника и тяжко ранить его, до такой степени хорошо знакомое ему лицо спокойно смотрело на него из-за щита, до такой степени отпор был искусен и быстро следовал за нападением. Но лицо Манлия бледнело все больше и больше. Валерия, следившая за ним глазами, скованными ужасом, заметила, как оно исказилось странной, печальной улыбкой, и Манлий, пошатнувшись, упал на песок, ломая свой меч во время падения и вонзая его в песок тяжестью собственного тела.

Противник приблизился к нему, чтобы нанести удар. По естественной привычке или по инстинкту самосохранения упавший сделал жест, каким гладиаторы испрашивали пощаду толпы. Но он тотчас же овладел собой и, гордо упав на бок, без горечи взглянул на своего победителя и спокойно сказал ему:

– Товарищ! В память нашей старой дружбы, ударь в сердце!

И он не отвернулся в ту минуту, когда гигант изо всей силы, какую только мог найти в себе, ударил его. Они сидели за одним столом, пили из одной чаши долгие годы, и это было все, что в силах был сделать Руф для своего друга.

Народ шумно аплодировал, но Валерия, слышавшая последние слова умершего, почувствовала, что ее глаза наполняются слезами, а Мариамна, выглянувшая в эту роковую минуту, снова спрятала свою голову под плащом своего дяди, расстроенная и дрожащая, до последней степени измученная чувствами жалости, ужаса и страха.

Глава XX

С трезубцем и сеткой

Крик, огласивший амфитеатр, снова заставил еврейку вернуться к злобе дня. Этот крик, начавшийся в каком-то отдаленном уголке с простого шепота, захватывал зрителей все больше и больше, и скоро вся толпа восклицала: «Патриций!.. патриций!» Алчный до новых впечатлений и уже насыщенный грубой резней, народ жаждал теперь видеть, как потечет кровь отпрыска знатной фамилии. Беспорядок сделался до такой степени сильным, что на него обратил внимание Вителлий. Он подозвал к себе Гиппия и отдал ему какие-то приказания. Это обстоятельство несколько успокоило возбуждение, и в то время как арена, благодаря заботам начальника бойцов, очищалась от загромоздивших ее убитых и раненых, можно было заметить общее передвижение в собрании. Каждый изменял свою позу и старался усесться так, чтобы было виднее – что обыкновенно делает толпа перед всяким интересным зрелищем. Дамазипп и Оарзес уже давно неистово аплодировали. Их пример вызвал тысячи подражателей, и хлопанье руками и ногами, крики и всевозможные восклицания раздавались с удвоенной силой в ту минуту, когда Юлий Плацид грациозно приблизился к центру арены, приветствуя толпу с тем непринужденным и вызывающим видом, какой у него был обыкновенно.

Наружность трибуна имела полное право возбудить уважение зрителей, превосходных ценителей физической красоты, столь привычных созерцать и критиковать даже самые высокие образцы ее. Стройное тело его было обнажено и ничем не защищено, за исключением белой полотняной туники, ниспадавшей до колен, и, хотя на его лодыжки были надеты золотые цепочки, ноги были босы с целью придать им быстроту и подвижность, необходимые в этом роде борьбы. Длинные черные волосы, заботливо причесанные и надушенные для такого случая, были стянуты простой золотой тесьмой и небрежно разбросаны на шее. На левом плече была изящно накинута сетка, усеянная маленькими металлическими шариками, придававшими ей тяжесть, и расположенная таким образом, что ее можно было удобно и немедленно сбросить. В правой руке он держал трезубец, длиной почти в семь футов, рана от которого была бы ужасна. Искусство, с каким он вращал его вокруг над головой, обнаруживало опытную руку и глубокое знакомство с этим наступательным оружием.

На приветствовавшие его крики: «Плацид!.. Плацид!.. Слава трибуну!.. Да здравствует патриций!..» и другие подобные выражения приязни он отвечал неоднократным приветствием, направляя свои жесты в ту сторону амфитеатра, где находилась Валерия. Несмотря на всю свою хитрость, трибун не подозревал, до какой степени он был ненавистен в этот момент женщине, ради любви к которой он решился пойти в этот смертный бой. Он не мог и вообразить, какие искренние мольбы возносила она об его унижении и поражении. С пылающим взором, с благородными чертами лица, словно бы прикрытыми мраморной маской, сидела Валерия, горя желанием ринуться со своего места, поднять меч и щит, с которыми она сумела бы совладать, и вступить с ним тотчас же в смертельную битву.

Затем трибун с гордым видом прошел по арене, приветствуя своих друзей фамильярным кивком головы, каковое обстоятельство вызвало восторженные рукоплескания Дамазиппа, Оарзеса и его прочих клиентов или отпущенников. Он остановился перед троном цезаря и с глубоким почтением приветствовал императора. После всего этого он стал в позицию посреди арены, и, опершись на свой трезубец, казалось, ожидал приближения противника.

Ему пришлось дожидаться недолго. Глаза его, устремленные на Валерию, заметили как краска постепенно залила ее лицо, шею и грудь и как затем она сделалась бледна, подобно мрамору. Обернувшись назад, он увидел своего врага, входящего на арену, в сопровождении Гиппия и Гирпина. Этот последний, убив своего противника, был теперь свободен и мог содействовать своему юному другу советами и присутствием. Восклицания, встретившие новопришедшего, далеко не были столь продолжительны, как при появлении трибуна. Однако если измерять интерес, возбужденный каждым из них, не продолжительностью одобрений, а их напряженностью, то похвалы, выпавшие на долю раба, много превосходили похвалы его противнику.

Вся душа Мариамны отразилась в ее взоре, которым она отвечала на взгляд Эски, приветствовавший ее, и Валерия, следившая за этой пантомимой, испытала острую боль, инстинктивно чувствуя присутствие соперницы.

Даже в этот момент ужасного антракта тысячи бурных чувств волновали душу патрицианки. Не одна крестьянка, загоревшая на солнце, окруженная и теснимая толпой, завидовала величественной женщине, сидящей на почетном месте, ее образцовой красоте, богатству и блестящим драгоценностям. Но крестьянка пожалела бы о своем превращении, если бы вместе с этими преимуществами ей необходимо было взять на себя и те страсти, которые терзали сердце Валерии. Оскорбленное самолюбие, отвергнутую любовь, сомнение, страх, неуверенность и упреки совести ничуть не легче выносить тогда, когда они прикрыты великолепными одеждами, золотом и драгоценными каменьями.

В то время как Мариамна в простоте своего сердца переживала только великий и смертельный страх, как бы Эска не потерпел поражения, Валерия испытывала тысячу душевных беспокойств и предчувствий, являвшихся результатом противоположных страстей. Она чувствовала себя измученной безнадежным сознанием того, что ей самой неизвестно было, чего она больше всего боялась и желала.

Беспристрастные и бескорыстные зрители все единогласно решили, что победа будет на стороне бретонца. Если какое-либо обстоятельство могло увеличить восторг, вызванный появлением Плацида, то это выбор патрицием такого страшного противника. Склонившийся перед цезарем в блеске своей силы, в полном расцвете юности и красоты, сверх того еще вооруженный шлемом, щитом и мечом, который он нес с непринужденностью давно привыкшего к нему человека, Эска казался совершенно непобедимым героем, какого только можно было найти во всей империи.

Даже сам Гирпин, хотя и знавший по опыту, как трудно угадать результат подобной борьбы и являвшийся человеком осторожным, и тот шепнул на ухо Гиппию, что в сравнении с их учеником патриций выглядит ребенком. И он предложил поспорить на бутылку лучшего фалернского вина, что патриция потащат за ноги с арены спустя пять минут после его первого нападения, если только он сделает промах. Но, верный своей теории молчания и напускной важности, начальник бойцов ответил на это замечание только пренебрежительной усмешкой.

С бесконечными предосторожностями противники стали на места. Воздействия солнца или ветра были одинаковы для того и другого, и, когда Гиппий поставил их на середине арены, в десяти метрах друг от друга, они в продолжение нескольких секунд оставались совершенно неподвижными, меряя взглядом один другого, тогда как глаза всех зрителей жадно рассматривали их обоих. Все заметили, что в то время как прекрасное лицо Эски выражало холодное и сосредоточенное внимание, лицо трибуна хранило злобное выражение: один был олицетворением отваги и силы, другой – ненависти и ловкости.

– Он смотрит завоевателем, – тихо сказал Лициний своей родственнице, в то же время глядя на своего раба взглядом одобрения и жалости. – Верь мне, Валерия, победа сегодня будет наша. Эска сделается отпущенником, а золоченая повозка в четверку белых коней привезет завтра утром нас обоих к твоей двери. Что же касается этого блестящего трибуна, то он получит урок, и я не жалею о том, что мне пришлось доставить средства для этого.

Улыбка озарила лицо Валерии, но, когда ее взор отвернулся от говорившего и снова уставился на молодую, одетую в черное девушку, находившуюся ниже ее, в толпе, выражение этого лица тотчас же изменилось и сделалось таким же отталкивающим, как лицо трибуна. Тем не менее она ответила с равнодушной усмешкой:

– Теперь, когда они готовы к схватке, меня мало беспокоит, кто возьмет верх. Правду сказать, я больше всего боялась, как бы у твоего титана не оказалось недостатка в мужестве в последний момент и как бы, вследствие этого, бой не расстроился. Гиппий говорил мне, что трибун самый искусный рециарий, какой только выходил когда-либо из его рук.

Лициний удивленно поглядел на нее, но, проследив, куда она смотрела, заметил страдание и волнение девушки, на которую был обращен взгляд патрицианки.

Когда Мариамна увидела бретонца лицом к лицу с противником, у нее не стало более ни силы, ни мужества выносить дольше это зрелище. Опершись на Калхаса, несчастная девушка закрыла лицо руками и заплакала, как будто ее сердце разбилось. Миррина, подобно своей госпоже, не имевшая сил отказаться от присутствия при этих зрелищах, находилась среди толпы в сопровождении нескольких любимых рабынь Валерии.

Стоя в трех шагах от еврейки, эта болтливая девушка громким голосом делала свои замечания о бойцах, и ее грубые насмешки и сарказмы ранили Мариамну прямо в сердце. Ей мучительно было выслушивать мнения о физических качествах ее возлюбленного, о которых говорилось, как о свойствах какого-нибудь красивого дикого животного, и она страдала, когда неутомимая на язык служанка с жестокой расчетливостью взвешивала его шансы на жизнь или смерть. Но ей суждено было испытать еще более глубокую рану. Всякий раз, когда у Миррины были слушатели, она не теряла случая этим воспользоваться.

– Если что вне всякого сомнения, – говорила она, – так это то, что при каком угодно исходе боя неизвестно, что будет делать моя госпожа. Что касается трибуна, то он соскочит со своей повозки, когда только ей вздумается, для того чтобы целовать след ее ног. Но если, к несчастию, он нанесет хотя малейшую царапину этому юноше-красавцу, так уж придется ему бросить всякую надежду когда-нибудь ступить на порог нашей двери. Много раз бегала я по всему городу за этим молодцом, чтобы привести его к нам. А это много значит для раба и варвара, если ему оказывает благоволение самая гордая патрицианка Рима. Глядите, как она теперь смотрит на него перед началом боя.

Каждое из этих слов глубоко ранило сердце Мариамны, и она подняла голову с целью бросить на бретонца страстный взор, протестовавший против только что услышанной ею клеветы.

То, что она теперь увидела, изгнало из ее сердца все иные чувства, кроме напряженных чувств ужаса и неизвестности.

Зорко глядя на своего противника, Эска шаг за шагом выступал вперед, как готовый ринуться тигр. Закрывая низ своего лица и большую часть тела щитом и держа в вытянутой руке короткий меч с грозным лезвием, он сделался как будто меньше ростом, и его мускулы, казалось, готовы были вытянуться с быстротой молнии, как только представится случай. Он ясно сознавал, что одно ложное движение могло быть для него роковым, и вся трудность для него состояла в том, чтобы приблизиться к своему противнику, который не преминул бы бросить ужасную сетку, как только ему позволило бы расстояние. Что касается Плацида, то он был совершенно неподвижен. Его взгляд был проницательнее, чем обыкновенно, а искусная рука сумела бы развернуть сетку в нужный момент, когда ее действие было бы неотразимым. Он стоял все в той же наклонной позе, выставив правую ногу вперед, с трезубцем в левой руке; правая рука его была обернута собранными складками сетки, свешивавшейся на его туловище и покрывавшей весь левый бок и плечо. Сначала он попытался было расстроить благоразумную позицию своего врага посредством шутки и презрительной усмешки, но напрасно. С другой стороны, хотя Эска и сделал один маневр с тем же намерением, однако поза Плацида оставалась неподвижной. И бретонец продолжал приближаться, как змея, с возрастающей осторожностью.

На волосок от роковой дистанции Эска снова остановился. В продолжение нескольких секунд бойцы оставались в этом положении, и сто тысяч зрителей, столпившихся в обширном амфитеатре, удерживая дыхание, следили за ними взглядом, как один человек.

Наконец бретонец начал фальшивую атаку, готовый каждую минуту отскочить назад, заставив врага бесполезно развернуть сетку. Но трибун не был из тех людей, каких легко провести, и единственным результатом вылазки было то, что, не показывая вида, он приблизился к своему противнику на расстояние руки. На этот раз бретонец ринулся, но без всякой хитрости. Все в нем вдруг пришло в движение – ноги, руки, глаза, – и это произошло так быстро, что сетка трибуна пролетела над головой нападающего, а Плацид избежал смертельного удара только благодаря тому, что с быстротой кошки отскочил в сторону Затем, обернувшись назад, он бросился бежать через арену, поднимая свою сеть и расправляя для нового боя.

– Трус! – стиснув зубы, прошептала Валерия.

Мариамна снова ожила. Грудь ее заволновалась, и взор заблестел, как будто Эска уже был победителем.

Однако и ее радость была слишком поспешна, и презрение Валерии незаслуженно. Хотя Плацид и бежал от своего противника, однако он был столь же спокоен и отважен в эту минуту, как и тогда, когда входил на арену. Его ухо и глаз подстерегали малейшее ложное движение врага, и, не добежав еще до половины ристалища, он расправил и сложил свою сеть еще раз для смертельного удара.

Помимо всего, трибун славился своей быстротой в беге. На это-то качество он и полагался всего более, вступая в битву, казавшуюся сначала столь неравной. По огромной силе своего противника он заключил, что тот должен обладать меньшей подвижностью, упуская из внимания, что юность Эски была посвящена ежедневной охоте среди гор и лесов Бретани. Ноги, преследовавшие его, много раз загоняли дикую козу среди утесов.

Борцы быстро бегут все дальше и дальше, к великой радости массы, до безумия любившей этот вид борьбы ввиду его интереса. Несмотря на быстроту бега трибуна, его противник берет перевес, и, когда рециарий достигает того места, где находится Мариамна, Эску отделяет от врага только несколько шагов. Он поднимает руку для удара, когда вдруг раздирающий душу крик оглашает амфитеатр, заставив затрепетать Вителлия на его троне. Бесполезное оружие скользит из рук бретонца, падающего лицом на песок и несколько раз подвинувшегося вперед от быстроты разбега.

Теперь раб погиб. Как только он упал, сетка распростерлась над ним, безнадежно запутывая его в своих складках. С бледным как мрамор лицом Мариамна смотрит на жертву обезумевшим взглядом. Валерия вдруг поднимается, на мгновение позабыв, где она находится.

Плацид подбегает к сраженному врагу с поднятым трезубцем и более презрительной, чем всегда, улыбкой, застывшей на лице. Подойдя, он видит причину падения раба и мысленно благодарит счастливую случайность, изменившую роли. Кровь течет из раны на ноге Эски. Теперь все вспоминают, что, когда Манлий упал, острие от меча вонзилось под его тяжестью в песок. Когда уносили труп, не заметили оружие, и бретонец, пробегая из всей силы по тому месту, где оно таилось, не только оказался тяжело раненным, но был остановлен и опрокинут на землю этой непредвиденной западней.

Все эти соображения с быстротой молнии пробежали в уме победителя в ту минуту, когда он, стоя над трупом и готовясь нанести удар, который покончил бы все расчеты, поднял глаза на Валерию, ожидая от нее рокового знака.

Обезумевшая от ярости и ревности, потерявшаяся и расстроенная, не сознавая, что она делает, патрицианка готова была дать этот знак, когда Лициний схватил ее руку и опустил ее вниз. Затем, поддерживаемый своими друзьями и клиентами, он настойчиво потребовал пощады. Быстрота и отвага побежденного, вместе с видимой причиной его поражения, тронули огромное большинство зрителей. Такое множество рук с опущенным пальцем указывало на землю, что трибуну не оставалось ничего более, как отказаться от своего жестокого намерения. Тогда он протянул свое оружие появившемуся на арене рабу и, взяв свой плащ из рук другого, грациозно приветствовал толпу и презрительно удалился от своего поверженного врага.

В ожидании немедленной смерти Эска поднял глаза на Мариамну, но несчастная девушка уже ничего не видела с момента падения своего возлюбленного. Что в последний раз поразило ее взоры, это облако пыли, спутанная масса складок сети и ужасный вид руки, поднятой для удара. Затем барьеры и арена, возбужденные лица и белые туники, амфитеатр, колонны, песок и небо – все это начало кружиться до той поры, пока не покрылось мраком. В эту же минуту она в глубоком обмороке упала на руки своего дяди.

Часть вторая

Глава I

Подслушивающий раб

Эска был ранен, побежден, отнят от своего доброго господина, более чем когда-либо далек от свободы, и теперь судьба его была поистине достойна жалости. Трибун, согласно условиям спора, имевший право на жизнь и личность своего противника, не был человеком, способным упустить случай выказать свое великодушие. Обладая бретонцем, он надеялся теперь найти в нем орудие, полезное для выполнения того дела, которое очаровательный образ Валерии делал с каждый днем увлекательнее. Он видел в нем помощника, благодаря которому ему можно было бы при случае заслужить благоволение той единственной женщины, какая когда-либо овладевала этим человеком с несговорчивым характером и эгоистическим сердцем. Но, в силу этого, он вовсе не чувствовал большого расположения к своему пленнику и ничего не сделал для улучшения его рабского положения. Хотя вследствие своей раны Эска не мог вести тяжелых работ, он все же должен был принимать участие в домашней службе, как бы унизительна она ни была. Настоящее его положение действительно было далеко не то, какое он занимал, радостно и чистосердечно служа Лицинию, и эта горестная перемена была для него слишком чувствительна.

Подвергаясь сарказмам и оскорблениям, вынося дурное обращение и постоянные неприятности, благородный варвар не перенес бы испытания, если бы ему не вспоминались некоторые речи об истине, на которые так часто напирал Калхас и которые благодаря Мариамне, казалось, получили полную достоверность. Эти речи вселяли надежду и утешение в самых жестоких бедствиях, какие только могли бы встретиться в жизни, и Эска продолжал страдать безмолвно и довольно терпеливо, хотя, быть может, чувствуя, что в нем пылает огонь, более сильный, чем хотелось бы его почтенному ментору, – огонь, искавший только случая, чтобы извергнуть пламя, тем более опасное, чем оно дольше сдерживалось.

Со злым удовольствием, присущим его характеру, Плацид возложил на бретонца много домашних обязанностей, приближавших раба к его личности. Тщеславие трибуна находило удовлетворение в том, чтобы постоянно видеть перед глазами атлетические формы, победой над которыми он так гордился, и Плацид был в восторге от того, что его друзья, сотрапезники и клиенты вынуждены были, таким образом, говорить о его последнем бое, вызвавшем немало сплетен в высшем римском обществе. Благодаря этой близости случилось, что однажды Эска, приготовлявший ванну своему господину, с трепетом услышал имя, все еще близкое его сердцу, осторожно и таинственно произнесенное самим трибуном, который в боковом помещении имел важное совещание с учителем бойцов Гиппием и двумя отпущенниками – Дамазиппом и Оарзесом. Все четверо, видимо, были заинтересованы предметом спора и, считая себя сокрытыми от нескромных ушей, оживленно разговаривали между собой, хотя и более тихим голосом, чем обыкновенно.

Эска задрожал, и кровь мучительно закипела в нем, отхлынув от сердца. Мариамна! Да, это слово было произнесено снова, и, пока Оарзес шепотом говорил что-то, можно было легко различить подавленный смех трибуна.

Очевидно было, что они не знали о его присутствии, и в самом деле, на этот раз бретонец скорее, чем всегда, приготовил мази, благовония, банные скребницы и другие предметы, необходимые для изысканных омовений римского патриция. Умывальная комната вдавалась в любимое помещение Плацида, где теперь состоялось совещание, и в нее можно было пройти не иначе как через это помещение, от которого она была отделена массивной бархатной портьерой. Окруженный всеми принадлежностями туалета, Эска погрузился в свои мысли, засиделся здесь дольше, чем ему казалось, до той минуты, пока имя Мариамны не нарушило его мечтаний. А между тем четверо собеседников были уверены в том, что ванная комната пуста и их разговор никем не будет услышан.

Встревоженный и взволнованный, бретонец затаил дыхание, бесшумно проскользнул за складку бархатной портьеры и стал внимательно прислушиваться.

Трибун ходил взад и вперед с тем нервным нетерпением и той гибкостью походки, какие свойственны посаженному в клетку тигру Гиппий, удобно сидя на ложе, рассматривал рисунок на панцирном нагруднике с обычной напускной важностью, а Дамазипп, переглядываясь с Оарзесом, с лакейским видом, казалось, одобрял каждое мнение и замечание своего патрона.

– Две трети легионов уже перешли к врагу, – говорил Плацид, быстро перечисляя силы, на которые могла полагаться партия Веспасиана. – В Испании, Галлии и Бретани солдаты открыто высказались против Вителлия. Сдачу Кремоны нельзя будет дольше скрывать от презренной черни. Александрия, житница империи, в руках Веспасиана. Твои соотечественники, Оарзес, эти чернокожие бездельники, скорее увидят, как мы умираем с голоду, чем пришлют нам припасов, покуда царит нынешняя династия, и неужели вы думаете, что наши отъевшиеся плебеи позволят, чтобы голод заключил их в свой пояс и стягивал его с каждым днем туже на их прихотливом брюхе? Флот в Мизене укреплен уже давно, но известие, что цезарю нельзя положиться ни на одну галеру, до сего дня еще не пришло в столицу. Затем, старые преторианцы готовы на мятеж, и вы можете быть уверены, что они вовеки не простят и не забудут прошлогодней несправедливости, когда избранная стража была распущена, отослана и, что всего хуже, лишена рациона и платы. Я говорю тебе, Гиппий, что эти неистовые ветераны готовы овладеть городом без чужой помощи и перерезать и юношей и старцев. Неудача! Невозможно нам потерпеть неудачу: новая партия в десять раз многочисленнее старой!

– Ты сделал ужасный перечень, – спокойно сказал Гиппий, – и я не понимаю, зачем еще тебе понадоблюсь я и мои люди.

Плацид устремил на учителя бойцов испытующий и насмешливый взгляд и затем продолжал:

– Силы, на которые я указал, как на стоящие на стороне Веспасиана, достаточно многочисленны, чтобы возвести на трон даже моего возницу. Коли иметь в виду Рим, так длинные кудри Автомедона могли бы быть увенчаны диадемой на другой же день после того, как ему удалось бы сделаться фаворитом минуты. Ты, Гиппий, знаешь, что значат массы, потому что это твое ремесло – угождать их прихотям и возбуждать их восторг. Правда, что великий полководец в настоящий момент является доблестным правителем империи, но малейшего пустяка достаточно было для того, чтобы изменить положение вещей в столице. Я не имел бы никакого доверия к молодому и разгульному сыну Веспасиана, если бы даже он и был способен завладеть кормилом правления с намерением прочно держать его с той минуты, как оно попадет в его руки. Тит Флавий Домициан мог бы завтра же сделаться императором, если бы только ему захотелось облечься в порфиру на одну неделю и затем уступить место другому. Да, народ достаточно непостоянен, чтобы в какой угодно момент и сменить нашего удивительного нынешнего правителя, и сохранить его на троне. Рим надо подтянуть, любезный мой Гиппий. Брадобреев, плохих сапожников и носильщиков воды нужно привести в страх и согнуть под ярмом; в случае нужды следует даже перерезать горло кой-каким людишкам, питающимся чесноком. Может быть, необходимо устранить и самого цезаря, чтобы вновь не произошло реакционного движения, и нам, в награду за все наши труды, не пришлось бы выбирать между кубком яду и виселицей или острием булата. На этот раз нам необходимо добиться успеха, потому что никто не может рассчитывать на пощаду, если цезарь в самом деле напуган. Теперь, Гиппий, не время для полумер.

– Славно сказано! – одновременно воскликнули отпущенники, однако с побледневшими лицами и с несколько деланым энтузиазмом.

Гиппий спокойно перевел глаза с панцирного нагрудника, лежавшего на его коленях.

– Все равно, – сказал он, – будут игры, и кровь будет течь в цирке, как вода, кто бы ни носил порфиру. Покуда существует Рим, гладиатор никогда не почувствует недостатка в хлебе.

– Вот это умные речи, – тем же тоном продолжал трибун, – потому что, в сущности, всякое дело сводится к деньгам. Правда, игры довольно доходная вещь, по крайней мере для того, кто ими заведует, но нужно много праздников, чтобы считать сестерции десятками тысяч, а ведь Гиппий любит роскошь, вино и женщин. Ну, не отказывайся, милейший герой, и если «семья» вместе со своим главой могут получить славную плату за часть работы, а не то и того меньше, зачем бы им снова появляться на арене, иначе как в качестве зрителей? Вчера можно было видеть людей менее бедных, чем начальник «семьи», сидящими на всаднических ступенях.

– Так ты хочешь взять у меня напрокат и моих цыплят, и меня самого для отчаянного дела? – нетерпеливо перебил Гиппий. – Говори же все немедленно и будь со мной откровеннее.

– Это и мое собственное желание, – подхватил Плацид, напуская на себя вид крайнего чистосердечия. – Для одного серьезного дела у меня есть только немного преданных людей, не считая старых преторианцев, и, хотя они не остановятся ни перед чем, однако их, пожалуй, маловато для моего плана. С двумя сотнями избранных у тебя людей я буду повелевать Римом через двадцать четыре часа, почтенный торговец героями. А когда Плацид воспарит в небеса, он возьмет на своих крыльях и Гиппия. Говори же! Твоя цена высока, но такая затея, как наша, не оплачивается горстью медяков или несколькими монетами низкопробного серебра. Во что ты ценишь человеческую голову?

– Тебе нужно две сотни людей, – раздумывая, промолвил собеседник. – Пять тысяч сестерциев за человека и, сверх того, его выкуп на свободу, то есть почти столько же.

– Конечно, убитые не войдут в счет? – торговался трибун.

– Очевидно, нет, – отвечал Гиппий. – Слушай, illustrissime! Я пущу в ход все и дам тебе лучших своих людей по восемь тысяч сестерциев за каждого. Эти двести гладиаторов не моргнув глазом вырвали бы бороду у Плутона по одному моему знаку. Мои молодцы устояли бы против втрое большего количества людей, набранных из какого угодно благоустроенного легиона. Они будут готовы в два часа.

Гиппий говорил правду, так как, вообще говоря, он был довольно честным человеком в своей специальности. Из тысячи людей, обязанных своим ремеслом и даже насущным хлебом знаменитому учителю бойцов, не трудно было набрать отряд демонов, какими он их описывал, и они не хотели бы ничего большего, как видеть свой родной город объятый пламенем и пройти по колено в крови и вине, заливающих улицы в то время, когда они производили бы сплошную резню мужчин, женщин и детей. Глаза трибуна засверкали при мысли о том ужасном деле, какое он мог бы, если бы захотел, выполнить, имея подобное оружие под рукой.

– Прибереги же их с сегодняшнего дня для меня, – сказал он, бросив беглый взор на комнату, как бы для удостоверения в том, что его не слышит никто, кроме доверенных людей. – Мой план может осуществиться только в том случае, если мы будем благоразумны и скрытны. Я приглашаю ужинать со мной десять выбранных тобой человек и тебя самого, Гиппий; остальная шайка будет размещена по двадцать человек в разных улицах, прилегающих к дворцу. Для того чтобы сообщение между ними не было пресечено, нужно будет прибегнуть к такому средству: каждый поодиночке будет постоянно переходить от одного поста к другому до тех пор, пока не сменятся все двадцать человек в каждом отряде. Это и предохранит нас от измены, и заставит наших головорезов быть настороже. По сигналу все они соберутся в середину сада к воротам, которые будут открыты. Затем им предстоит напасть на старых преторианцев и взять приступом самый дворец, несмотря ни на какое сопротивление, как бы отчаянно оно ни было. Германская стража состоит из упрямых собак, которых надо перерезать, как только внешняя ограда будет устранена. Мне не хотелось бы, чтобы поджигали дворец, если только этого можно избежать, но, когда они окончат мое дело, они могут уносить на своей спине все, что им угодно. Прибавь им это от меня.

Гиппий отметил в уме это новое побуждение с полным удовольствием. После минутного молчания он посмотрел прямо в лицо трибуну и спросил его:

– Как же, по-твоему, нужно вооружить твоих гостей на ужин? Надо ли нам, любезный амфитрион, приносить с собой свои ножи?

Плацид сначала сделался багровым, затем побледнел. Он отвернулся от Гиппия и отвечал ему:

– Мало какое оружие так удобно, как короткий обоюдоострый меч. Внутри дворца для нашей храброй шайки будет дело, и надо его выполнить как следует. Да разве уж так трудно, Гиппий, перерезать горло зажиревшему старику? – прибавил он вопросительно.

На лице Гиппия отразилось глубокое презрение.

– Нет, – сказал он, – я не хочу принимать участия в убийстве, совершаемом хладнокровно. Мы будем биться, сколько тебе угодно, это наше дело, но ни я, ни мои люди – не наемные убийцы. Свергнуть цезаря с трона и посадить на его место другого – это для нас великолепное развлечение, и я не вижу тут никакой помехи; но сбросить старика с его постели, притом еще императора, и зарезать его, как жирного барана, это мне не по душе. Прикажи, трибун, сыскать мясника, это его ремесло, а не наше.

Плацид закусил губу и, казалось, на минуту погрузился в глубокие размышления. Затем его лицо прояснилось, и он, слегка захохотав, сказал:

– Я далек от мысли задеть самолюбие гладиатора!.. Мне известны нравы «семьи», и я уважаю ее предрассудки. Половина денег будет отсыпана сейчас в твои руки; остальное тебе заплатят после того, как комедия будет сыграна. Я думаю, что мы чудесно понимаем друг друга. Торг окончен, Гиппий?.. Могу ли я положиться на тебя?

Учитель бойцов все еще казался неудовлетворенным.

– А сотрапезники? – сухо спросил он – Как мы оплатим свои издержки?

Плацид хлопнул его по плечу с веселым смехом.

– Я буду с тобой откровенен, старый товарищ, – проговорил он. – К чему тайны между тобой и мной? Мы покинем столовую, с тем чтобы идти ко дворцу. Мы войдем вместе с осаждающими. Мне известны тайные покои императора; я могу стать во главе небольшого отряда и привести его прямехонько к царской особе. Там мы соберемся вокруг Вителлия и возьмем его священную личность под свою охрану. Гиппий, я заплачу по десять тысяч сестерциев за каждого из этих десяти, а ты сам назначишь плату за свои услуги. Но император не должен ускользнуть. Теперь ты понимаешь меня?

– Это не по моему вкусу, – отвечал тот, – но плата довольно хороша, а моим людям чем-нибудь надо жить. Мне хотелось бы только, чтобы дело было обставлено так, что во дворце мы встретили бы хоть какое-нибудь сопротивление, потому что гораздо легче убивать человека, когда у него шлем на голове и меч в руке!

– Ну!.. Это предрассудок! – смеясь, сказал трибун. – Эти мысли внушило тебе твое грубое ремесло. Кровь грязнит не больше, чем вино. И ты и я довольно-таки пролили ее на своем веку. Что за важность – перерезанное горло или бутылка пролитого фалернского вина? Плесни струей воды на эти мраморные плиты, и ты смоешь следы и крови и вина. Правду ли я сказал, Дамазипп? Но что с тобой? Твое лицо сделалось таким же белым, как твоя тога!

В самом деле, Дамазипп, пристально смотревший на те плиты, о которых только что упомянул его патрон, в эту минуту имел вид человека, пораженного ужасом. Рот отпущенника был открыт, щеки покрылись смертельной бледностью, и даже волосы его, казалось, поднялись от ужаса дыбом. Показав дрожащим пальцем на мраморные плиты, он мог только несколько раз пробормотать прерывающимся голосом:

– Пусть боги отвратят это предзнаменование!

Все остальные, взглянув по направлению его взгляда, были не менее его удивлены, видя, как узкая багровая струйка змеилась по гладкому белому мрамору, как будто самый камень протестовал против неестественных и бесчеловечных чувств трибуна. На мгновение все четверо оставались неподвижными. Наконец, Плацид бросился к бархатной портьере и, быстро отодвинув ее, открыл причину странного явления.

Внимательно прислушиваясь, не повторится ли снова имя, выведшее его из размышлений, Эска не проронил ни одного звука из этой мудрой беседы. Стоя одним коленом на земле и поджав под себя раненую ногу, он приложил ухо к складкам тяжелой портьеры и не переменил ни на йоту свою позу, до такой степени его внимание было живо и напряженно.

Вследствие такого неловкого положения еще не зажившая рана на его ноге раскрылась, и в то время как он не думал ни о чем ином, кроме жестокого заговора, который ему пришлось подслушать, она настолько расширилась, что струйка черной крови медленно потекла под портьеру и полилась по гладкому мрамору к самым ногам испуганного Дамазиппа.

Эска одним скачком перебежал на другое место. В эту минуту кровь полилась точно так же, как и тогда, когда он повалился на песок под жестокими взорами своего врага, устремленными на него через складки ужасной сети. Он знал трибуна и чувствовал, что теперь для него не оставалось уже никакой надежды.

Этот последний расхохотался, и долго слышался его смех. К этому средству часто прибегал он, стараясь скрыть неприятные душевные движения, но это веселье не сулило ничего хорошего для того, кто был его виновником.

Услышав этот хохот, Эска бросил вокруг себя беспокойный взор, как будто ища оружие. Но ему не удалось найти его. И теперь, раненый и беззащитный, он находился во власти этих четырех отъявленных злодеев, из которых двое были вооружены.

– Схватить его! – крикнул Плацид своим отпущенникам, вытаскивая в то же время короткий обоюдоострый меч из ножен. – К своей беде, варвар научился нашему языку. Печальна необходимость, но нет иного средства обеспечить его молчание. К тому же моя ванна уже приготовлена, и я могу сегодня обойтись без него. Мои отпущенники позаботятся, чтобы его заменили завтра же. Хватайте же его, трусы! Или вы боитесь, что он вас укусит?

Однако ни Дамазипп, ни Оарзес, казалось, не решались побороться с мощным бретонцем. Раненный, один против четырех, без всякой надежды на спасение, он тем не менее стоял с гордо поднятой головой, и вызов, выражавшийся в его сверкающем взгляде, заставлял обоих отпущенников держаться насколько возможно дальше от него. Они смотрели на него с нерешительностью, опустив голову под взглядом патрона.

Этот момент колебания спас раба. Гиппий, смотревший на всякого человека в шесть футов вышиной и с мужественным сердцем, как на свою личную собственность, помимо этого почувствовал расположение к своему старому ученику Он встал своим плотным телом между господином и рабом и равнодушно сказал:

– Уступи ему денек или два, трибун, и я найду для него нечто лучшее, чем удар саблей по горлу, который зальет эти белоснежные плиты. А между тем это вполне обеспечит нам его молчание, ты можешь быть в этом уверен.

– Простофиля! Это невозможно! – гневно отвечал Плацид. – Он услышал такие речи, за которые все наши четыре головы будут отрублены. Он не должен выйти отсюда живым.

– Я прошу для него только двадцать четыре часа, – просительно сказал начальник бойцов, знавший, какие перемены могли совершиться в ту эпоху в Риме в продолжение одного дня. – Сторожи его так усиленно, как только тебе угодно, но дай ему жить до завтра. Гиппий умоляет об этой отсрочке, как о милости для себя, и тебе, быть может, будет не по сердцу, если тебе откажут в твоей просьбе, когда придет твоя очередь просить. Что, если я скажу тебе «нет»… в тайных покоях дворца? Ну, соглашайся на уступку.

Трибун с минуту размышлял. Затем, положив свою правую руку на руку Гиппия, он сказал:

– Ладно! Двадцать четыре часа помилования с одной стороны, а с другой – лучший меч Рима в моем распоряжении. Ну, Дамазипп, зови каких-нибудь рабов. Вели им надеть на раба новые колодки и приковать его на цепь к столбу посреди внутреннего двора.

Это приказание было с точностью выполнено, и Эска оказался безнадежным пленником, томящимся под бременем тайны, которая могла спасти империю, и полным безумными опасениями за Мариамну, терзавшими его сердце.

Глава II

Нападение и отпор

Несмотря на то что еврейка редко выходила из дому и проводила жизнь настолько уединенную, насколько это позволяло ей выполнение домашних обязанностей, красота ее не могла пройти незамеченной в таком городе, как Рим.

Вопреки глубокому презрению, с каким гордые завоеватели относились к ее народу, она была замечена, когда не раз ходила по рынку за покупкой необходимых в хозяйстве предметов или, по заходе солнца, отправлялась к Тибру наполнить водой свой кувшин. И среди этих дьявольских взглядов, устремленных на ее прекрасное и юное лицо, были взгляды Дамазиппа, отпущенника трибуна Юлия Плацида. Не теряя времени, он похвастал патрону, что ему удалось, так сказать, найти драгоценность, потому что, подобно шакалу, Дамазипп никогда не решался охотиться ради самого себя и если подвергался опасности, то не ради ее самой, но из-за золота, какое она сулила.

Хотя его патрон видел молодую девушку всего только один раз и притом старательно покрытую покрывалом, однако он до такой степени воспламенился благодаря описанию ее прелестей, о которых клиент распространялся очень долго, что решил обладать ею единственно по наглой прихоти вельможи и обещал своему отпущеннику, что шакал получит награду, если льву будет оказана услуга. Этот-то именно уговор и послужил поводом для того заговора, из которого Эска услышал только несколько звуков, но которых, однако, было достаточно для того, чтобы вызвать в нем сильное беспокойство, когда он принял в соображение распущенность и жестокость лица, произнесшего эти звуки, и рабское повиновение, с каким были выполняемы его приказания. Голодный и раненный, с перспективой существования только в течение 24 часов, Эска был прикован к столбу, и уже этого было достаточно для того, чтобы разбить сердце отважного человека. Сверх этого, подозрение, что любимая женщина в эту минуту, сама того не подозревая, опутывается растянутой перед ней паутиной, прибавляло нравственную пытку к физическому страданию, способному сделать слабым самое мужественное сердце. Но Эска никогда не терял надежды. Что-то, не поддающееся анализу, казалось, утешало и поддерживало его. Он не сознавал того, что неясное и слепое доверие, зарождавшееся в нем к какой-то свыше идущей силе, на которую можно было всецело положиться, являлось первым лучом истинной веры, загоравшейся в его душе.

И может быть, у этого прикованного к цепи и приговоренного к смерти раба на сердце было покойнее, чем у его пышного властелина, омытого и надушенного, который, во всем блеске своего наряда и своих украшений, мчался на золоченой повозке с целью засвидетельствовать почтение женщине, серьезно завоевавшей его эгоистическое сердце.

Автомедон, отличавшийся очень зорким глазом, заметил, что его господин был нервен и беспокоен, что его щеки были бледны, а губы дрожали все сильнее и сильнее, по мере того как он приближался к хорошо знакомой улице. От его внимания не ускользнуло и то, что, когда они подъехали к подъезду дома Валерии, рука трибуна дрожала до такой степени, что он с трудом мог застегнуть застежку на своем плече. И как резко этот ярко-красный плащ, так густо окрашенный, что он почти походил на порфиру, оттенял белизну его неверных пальцев, дрожавших на золотой застежке!

Трибун в совершенстве знал женщин. Он не мог в свое извинение ссылаться на неопытность или на незнание пути в этом непроходимом лабиринте – сердце женщины. Он разбил не одно женское сердце, и, однако, Автомедон, который сидел рядом с ним в повозке и золотистые волосы которого развевались по ветру, был свидетелем многочисленных ложных маневров и ошибок в тактике и стратегии, не делавших чести его господину в его неравной борьбе с Валерией. Но тем не менее это увлекающее чувство любви, как оно ни было нечисто и эгоистично, быть может, являлось единственным достоинством, искупавшим недостатки трибуна и пробуждавшим в нем благородные и достойные мужчины чувства.

Вероятно, Валерия поджидала его. В подобных вещах у женщин есть странный инстинкт, редко обманывающий их. Она была одета с величайшей пышностью, как будто уверенная в том, что простота не очарует Плацида, и сидела у себя, окруженная почти царственным величием. Подле нее находилась Миррина и остальные приближенные к ее особе служанки. Любовники всегда очень наблюдательны, и, проходя к ней по обширному прохладному двору, трибун заметил, что она выглядит более нежной и томной, чем обыкновенно. Она казалась скучающей и несчастной, как будто и ей суждено было испытывать горести и слабости своего пола. Как истинный любовник, он решил, что эта нежная и необычная для нее печаль была ей удивительно к лицу.

В продолжение многих дней она боролась со своим сердцем и страдала, как страдают все неуравновешенные натуры. Борьба оставила свой след на ее бледном и гордом лице, и теперь она испытывала неопределенное и неведомое ей желание отдохнуть. Дикая птица изо всех сил била своими крыльями и топорщила перья, и опытному птицелову оставалось обратить эту перемену в свою пользу, чтобы завлечь ее в свои тенета.

Быть может, она думала о том, как велико было бы ее счастье, если б ей удалось иметь кого-нибудь на земле, кому бы она могла довериться, на кого бы могла положиться. Ей нужна была честная натура мужчины, которому бы можно было отдаться своим женским сердцем, со всеми его капризами, слабостями и могущественной способностью любить. Может быть, ее могла растрогать непреклонная преданность ей трибуна, то постоянство, с которым он противился влечениям порока и даже развлечению политическими интригами. Может быть, сегодня она презирала его меньше, чем в последний раз, хотя, без сомнения, не он был причиной того, что ее глаза были томны и грудь взволнованно вздымалась. Если бы он был виновником этого, то он немедленно и по собственной вине потерял бы все благоволение, какое помимо своего желания ему удалось приобрести у нее.

Он приблизился к ней с напускной веселостью, слишком ясно выдававшей его внутреннее волнение.

– Прекрасная Валерия, – сказал он, – я повиновался твоему приказанию и прихожу теперь как верный раб требовать моей награды.

Женщина никогда не имеет намерения видеть буквальное исполнение своих приказаний. При каких бы то ни было обстоятельствах она не любит, чтобы ей о них напоминали, что же касается смелого требования награды от Валерии, то уже одного слова достаточно было для того, чтобы вызвать улегшийся в ней дух возмущения. В эту минуту перед ее глазами мелькнула сцена амфитеатра, ровный песок, это движущееся море голов, хриплые крики толпы, мощные белые члены и белокурые кудри, неподвижно застывшие под мстительным взором и блеснувшим в воздух острием булата. Как сильно в эту минуту она ненавидела победителя! Как она еще и теперь ненавидела его!

Она небрежно застегнула браслет на своей руке, той прекрасной, круглой руке, которая вызывала в нем такой восторг и никогда не казалась столь прекрасной и округлой, как в этом положении. В ее роль терзаемой жертвы входило также и желание быть насколько возможно более привлекательной.

Ее холодный взор вдруг сковал его.

– Я совсем забыла об этом, – сказала она. – Я попрошу тебя напомнить мне, за что я у тебя в долгу.

Хотя и несколько обиженный, он, однако, любезно ответил:

– Госпожа не может быть в долгу у раба. Ты знаешь, Валерия, что все принадлежащее мне, даже моя жизнь, в твоем распоряжении.

– Ах, в самом деле? – воскликнула она с кокетливым недоверием.

Он начинал терять голову, он – обыкновенно такой спокойный, изворотливый и привыкший владеть собой человек.

– Ты приказала мне выполнить трудное и опасное предприятие. Быть может, это был женский каприз, и самый ничтожный. Но ты высказала желание, и я не имел бы покоя до тех пор, пока не выполнил бы его.

– А! Ты хочешь сказать о том несчастном рабе, – сказала она, и легкая краска показалась на ее щеках. – Но ведь, в конце концов, ты его не убил.

Как мало он знал ее! Так вот где, подумал он, причина ее холодности, ее недовольства! Эска какими-то судьбами заслужил ее немилость, и она гневается на победителя за то, что тот так наивно пощадил его, тогда как имел его в своей власти. Каково же, однако, ее сердце, если только одна кровь может успокоить ее недовольство? И тем не менее он любил ее за это ничуть не меньше. Ее прекрасная рука, гордая голова, так изящно выточенные белые плечи – все это делало его безумным от страсти, почти граничившей с бешенством. Он взял ее руку и неистово впился в нее губами.

– Чем я могу тебе угодить? – вскричал он, и его голос дрогнул от волнения, может быть единственного, какое только ему пришлось испытать когда-либо. – О, Валерия, ты знаешь, что я люблю даже землю, которой касается твоя нога!

Она приказала Миррине принести ей вышиванье, над которым работала девушка, и, таким образом, положила конец излиянию чувств, какие нельзя было выражать в присутствии третьего лица. Служанка поместилась рядом со своей госпожой, и ее черные глаза лукаво заблестели.

– Это все, что ты хотел мне сказать? – спросила Валерия с улыбкой, выражавшей и кокетство, и равнодушие, и уверенность в своем могуществе. – Слова только рассекают воздух, а мое благоволение я берегу для тех, кто умеет приобрести его делами.

– Он умрет! Даю тебе слово, что он умрет! – воскликнул трибун, все еще не постигая этой прекрасной загадки, приводившей его в восхищение. – Я пощадил его только для твоего удовольствия, теперь же его участь решена. Завтра об эту пору он будет переплывать Стикс, и Валерия поблагодарит меня своей очаровательной улыбкой.

Дрожь, которой Валерия не могла сдержать, пробежала по ее нежной и белой коже, но ее лицо не обнаружило ни малейшего следа волнения. Теперь ей предстояло играть игру и нужно было быть твердой и изворотливой, чтобы обеспечить себе успех. Она приказала Миррине принести вина и фруктов для своего поклонника, и в то время как служанка переходила вестибюль с целью выполнить поручение, она позволила трибуну еще раз взять ее руку. Она допустила даже большее и на его ласкающее пожатие ответила легким и почти не ощутимым пожатием. Он был опьянен своим успехом, он чувствовал, что наконец от него недалека победа, и резной кубок, слишком поспешно, как ему показалось, принесенный Мирриной, на минуту остался в его руке, пока он высказывал свои пылкие уверения в любви. Но эти уверения была приняты с таким спокойствием, что с одного взгляда было видно, что он проповедовал в пустыне.

– Ты многое сулишь, – сказала она, – но ведь человеку ничего не стоит давать обещания.

– Попробуй испытать это, – отвечал он, и на одну минуту характер этого человека совершенно изменился: теперь он чувствовал себя способным на преданность, самопожертвование, верность, на все, в чем выражается героизм любви. Но минута прошла, его природа снова вступила в свои права, и он уже рассчитывал, во что это ему обойдется.

– Я завидую твоему варвару, – равнодушно сказала Валерия после недолгого молчания. – Миррина его любит, и… и, если тебе угодно подарить его мне, я сохранила бы его в своем доме.

Плацид пристально взглянул на служанку. Сметливая девушка опустила глаза и попыталась покраснеть. В манерах Валерии было что-то не нравившееся ему, и, однако, он все еще готов был верить в близкое достижение всего того, чего он желал.

– Мне редко случается просить о чем-либо, – проговорила Валерия, подняв голову, с горделивым и вызывающим видом, действие которого она знала. – Мне гораздо легче соглашаться на милость, чем выпрашивать ее. И тем не менее сегодня, не знаю почему, мне не кажется тяжелым просить тебя кое о чем.

Кроткая улыбка озарила ее надменное лицо при этих словах. Она подняла глаза, и ее взор на мгновение потонул в его взоре, прежде чем она опустила голову и начала играть своим браслетом. Это был самый страшный маневр ее хитроумной тактики; противнику редко удавалось отразить его или устоять перед ним. Но достиг ли он своего обычного результата в данном случае? Плацид любил ее настолько, насколько только могла любить подобная натура, но теперь дело шло о жизни и смерти, и нельзя было шутить, когда Эска обладал тайной, открытие которой могло погубить его господина в продолжение одного часа. Трибун не был человеком, способным пожертвовать своей жизнью ради женщины, хотя бы этой женщиной и была Валерия. Он колебался, и она, заметив это колебание, побледнела и задрожала от ярости.

– Ты мне отказываешь! – сказала она голосом, дрогнувшим или от подавленной ярости, или от оскорбленного чувства. – Ты отказываешь мне, ты – единственный в свете человек, ради которого я унизилась, единственный человек, которого я когда-либо умоляла. О, это слишком жестоко… слишком жестоко!..

– О, если бы он знал!.. Если бы он только знал!..

В своих отношениях с женщинами Плацид всегда руководствовался тем убеждением, что лучше развязывать узел, чем разрубать его.

– Прекрасная Валерия, – сказал он, – требуй от меня всего, кроме этого. Я дал свое слово, что этот человек будет убит в течение двадцати четырех часов. Неужели для тебя этого мало?

Затруднительность положения и опасения за того, к кому она чувствовала столь безумную, безрассудную страсть, удваивали ее искусство обманывать и заставляли ее забыть и о собственных своих чувствах, и о своем унижении. Отбросив за виски волосы, прекрасная в своем расстройстве и слезах, она устремила влажные глаза на трибуна и отвечала ему:

– Ты думаешь, что я забочусь о варваре? Что могут значить для Валерии какие-то люди, подобные бретонцу, хотя бы их заклали целыми гекатомбами? Я печалюсь за Миррину, но еще больше меня огорчает мысль, что ты можешь отказать мне в чем-либо даже во имя…

Двуличность не была чем-либо новым для трибуна. До этого дня в очень затруднительных случаях он часто прибегал к этому виду обороны. Он почтительно поднес к своим губам руки Валерии и сказал:

– Пусть будет так, как ты хочешь. Я отдаю его тебе, с тем чтобы ты делала с ним что угодно. Отныне Эска принадлежит тебе, прелестная Валерия.

В уме трибуна пронеслась мрачная мысль о том, что вовсе не так трудно устранить беспокойного человека и в то же время сохранить расположение требовательной любовницы. Для этого нужна была только одна или две щепотки яда в последнем кушанье раба, и он мог мирно отправиться к Валерии, нося смерть в себе самом. Трибун рассчитывал на его молчание в течение нескольких часов, остающихся в его жизни; ко всему этому, бессвязные слова какого-то человека, на которого смерть уже наложила свою печать, не возбудили бы больших подозрений. Позднее легко было бы успокоить Валерию, свалив всю вину на какого-нибудь чересчур ревностного отпущенника или услужливого клиента. Плацид не рассчитал только одного – той быстроты, с какой женщины идут к своей цели. Валерия захлопала в ладоши с непривычной радостью.

– Скорее, Миррина, – сказала она, – дай мои записные дощечки трибуну. Он запишет там свое приказание, а мои слуги отыщут и приведут раба до ухода Плацида.

– Нет, – с некоторым замешательством возразил этот последний. – Мне необходимо тотчас же возвратиться домой. Прощай, Валерия. До захода солнца ты увидишь, что Плацид гордится и считает себя счастливым выполнять твои малейшие прихоти.

С этими словами он почтительно попрощался с ней и прежде, чем хозяйка могла бы остановить его, перешел наружный вестибюль и уселся в своей повозке. Валерия, казалось, была поражена этим быстрым уходом, но еще не замолк шум колес, как ее глаза уже пылали оживлением и, позвав маленького негра, неподвижно стоявшего в своем углу и невидного во все время беседы, она приказала ему тотчас же пойти узнать, в каком направлении поехала повозка трибуна. Затем она блуждающим взором посмотрела на лицо Миррины и засмеялась странным, наполовину подавленным смехом.

Глава III

Furens quid femina

– Повозка выехала на Фламиниеву дорогу, – доложил ребенок, поспешно возвратившись к своей госпоже. – О! Она помчалась быстро-быстро!..

И он хлопнул своими черными ручонками с невыразимым довольством, какое быстрая езда вызывает во всех детях.

– На Фламиниеву дорогу! – повторила Валерия. – Значит, ему необходимо проехать через большие ворота и триумфальную арку, прежде чем вернуться домой. Миррина, если мы поторопимся, мы можем прийти вовремя.

Менее чем в десять минут обе женщины пробежали обширные цветники, окружавшие дом Валерии, и с помощью отмычки прошли на улицу. Они переоделись так искусно, что самый близкий друг не узнал бы в этих закутанных и торопливо идущих женщинах изящной римской матроны и ее служанки. Белокурые накладные кудри покрывали черные волосы Валерии, и низ ее лица был спрятан под маской. Миррина, старательно закутанная и обмотанная темного цвета плащом, покрытым пятнами и изношенным в зимнюю непогоду, была похожа на какую-нибудь честную девушку, озабоченную каким-либо маленьким плебейским делом.

Торопливо идя по тесной и малолюдной улице одного из многочисленных неопрятных кварталов, которые пощадил великий пожар при Нероне и которые всегда являлись пятном на пышной царственности города, Валерия и Миррина должны были проходить мимо одного жалкого домика, входная дверь которого, низенькая и худо прикрепленная, была, однако же, заперта крепким замком и железными болтами, как будто обитатели дома имели достаточно оснований для того, чтобы любить уединенную жизнь. Обе женщины выразительно переглянулись, приблизившись к этому дому, так как жилище египтянина Петозириса было слишком хорошо известно всем людям Рима, предававшимся удовольствиям или занятым интригой. Он снабжал всех любовными напитками и всякого рода снадобьями, и с ним-то советовались суеверные люди всех классов общества (а таких было значительное большинство) – молодые и старые, богатые и бедные, мужчины и женщины – когда дело шло о корысти или любви. Он давал советы, как становиться на место соперника, завоевывать сердца и устранять тех, кто заграждал путь или к богатству, или к победе.

Излишне говорить о том, что богатство египтянина увеличивалось очень быстро и что беднейшие из его посетителей должны были с разочарованием в сердце отходить от его двери и ожидать со дня на день, когда знаменитому магику угодно будет принять их.

Но если Валерия, едва переводя дух, бежала по грязной и дурно вымощенной улице, то она остановилась неподвижно, достигнув конца ее и увидев пустую повозку трибуна, остановившуюся в тени, как бы в ожидании своего господина. Белые кони, утомленные зноем, били копытами о землю, ржали и махали головами. Автомедон то дремал, то, ничего не видя, смотрел вперед и едва заметил двух искусно переодетых женщин.

– Что он может здесь делать? – с беспокойством прошептала Валерия.

Миррина отвечала ей тем же осторожным тоном:

– Если Плацид покупает у египтянина снадобья, то ты можешь поверить мне, госпожа, что скорее смерть, чем любовь находится в его напитке.

Они продолжали свой бег с еще большей поспешностью, чем прежде, как будто чья-то жизнь или смерть зависела от быстроты их ходьбы.

А позади их, на верху узкой лестницы, в мрачной и уединенной комнате, среди всевозможных принадлежностей своего искусства, сидел Петозирис. Как ни огромно было богатство, каким наделяла его молва, однако ни в его жилище, ни в его одежде не было никаких указаний на это. Голые стены комнаты были повреждены временем и совершенно лишены украшений, кроме одной мистической фигуры, нарисованной там и сям. Пол был загрязнен, а потолок казался черным, так как едкие жидкости проливались на землю, а густые ароматические пары поднимались к потолку. Самое одеяние магика, хотя и сделанное некогда из ценной материи и обрамленное широкой каймой, с вышитыми на ней золотом каббалистическими значками и числами, было теперь ужасно засалено и протерто до нитей. На пожелтевшей от употребления и неопрятности чалме была такая масса складок, что острие ее возвышалось на два фута над головой. Из-под этого странного головного убора глядели хитрые черные глаза, глубоко впавшие в его серьезное, истощенное до худобы лицо. В этих глазах светилось коварство, смелость и та беспокойная бдительность, которая выдает некоторую слабость или болезнь духа, несомненную, хотя и отдаленную расположенность к безумию, от которой редко свободны обманщики, при всем своем уме. Больше не было ничего замечательного в этом человеке. Темно-желтый цвет лица, гибкое тело и ноздри говорили о его египетском происхождении, и, когда он поднялся, чтобы встретить своего посетителя, его небольшой рост представил странный контраст с его влекущейся по земле одеждой и неподдельным достоинством осанки.

Трибун, приход которого нарушил вычисления, поглощавшие внимание магика, встретился с египтянином с грубой и почти презрительной фамильярностью. Ясно было, что Плацид считался хорошим клиентом, покупавшим много и платившим щедро, и Петозирис, сбросив маску таинственности и озабоченности, добродушно засмеялся, отвечая на его приветствие. Однако было что-то несоответственное в его смехе, что-то неприятно поражающее резким переходом от глубочайшей серьезности к веселости, и, хотя его маленькие сверкающие глаза были охвачены школьнической любовью к шалости, в них по временам блестела дьявольская злоба, выдававшая любовь ко злу ради самого зла.

– Поторопись, мудрец! – сказал трибун, почти не обращая внимания на приветствие и выражения почтения, так щедро расточаемые хозяином. – У меня, как и всегда, немного времени в распоряжении и еще меньше желания вдаваться в подробности. У тебя достаточно и того и другого: дай же мне то, что нужно, и позволь поскорее убежать из этой атмосферы, которая сама по себе уже способна остановить дыхание порядочного человека.

– Господин мой! Славный мой патрон! Достойнейший друг мой! – заговорил маг, которому нетерпение клиента, видимо, доставляло удовольствие. – Тебе нужно только приказать и будет по-твоему, ты это отлично знаешь. Разве не всегда я верно служил тебе? Разве гороскоп не всегда оказывался верным йота в йоту? Мои чары не всегда ли охраняли тебя от беды и любовное снадобье не всегда ли обеспечивало успех? Разве когда-нибудь я ошибся, благородный мой патрон? Говори, могущественный трибун: твой раб слушает тебя, готовый повиноваться.

– Слова! Слова! – нетерпеливо перебил трибун. – Ты знаешь, чего я хочу, давай же! Вот тебе плата.

В эту минуту он бросил на пол мешочек золота, тяжесть которого показывала, что в заключаемом условии содержалась немалая тайна.

Хотя египтянин и показал вид, что не обращает никакого внимания на этот стук, однако глаза его засверкали при приятном звуке падающего на пол металла. Впрочем, это не препятствовало ему продолжать мучить гостя и прикидываться не понимающим, чего ему нужно.

– Час неблагоприятен для того, чтобы составлять гороскоп, – сказал он. – Преобладают враждебные созвездия, и влияние доброго гения стеснено противными чарами. Все, что я могу тебе сказать, благородный трибун, это то, что они варварского происхождения. Приди завтра часом позже, чем сегодня, и я все сделаю по твоему желанию.

– Бездельник! – воскликнул Плацид с нетерпением, в то же время поднимая ногу как бы для того, чтобы толкнуть мага. – Разве кто-нибудь дает чуть не полшлема золота за несколько нелепых слов, написанных каракулями на куске сморщенного пергамента? Такой ценой оплачивается товар, которым ты торгуешь. Давай же мне самое сильное средство, какое только есть у тебя.

Ни жест трибуна, ни насмешка, какую он дозволил себе, не прошли незамеченными для египтянина, но тем не менее он сохранил спокойную и невозмутимую осанку и продолжал свои раздражающие гостя вопросы:

– Любовное снадобье, благородный трибун, любовное снадобье! Вот оно что! Да, это стоит какой угодно кучи золота. Кто бы она ни была: молодая девушка или матрона, девственница-весталка или афинянка-куртизанка – три капли этой светлой и безвкусной жидкости, – и она твоя.

Злобная усмешка, больше и больше морщившая губы трибуна, обещала мало хорошего тому, кто задумал бы еще дольше подшучивать над ним. Он наклонился к магу и прошептал ему на ухо два слова. Последний поднял голову, и на его лице появилось странное выражение любопытства, смешанного с ужасом и каким-то удивлением.

Затем его глаза снова, подобно глазам школьника, загорелись злобно и радостно, когда он стал рыться в шкатулке из массивной слоновой кости и доставать из секретного выдвижного ящичка маленький пузырек. Он обернул этот пузырек тонким пергаментом, на котором было написано слово «cave»[23], обозначавшее роковое свойство жидкости, торопливо сунул его в руки трибуна, спрятал мешочек с золотом и дрожащим от волнения голосом сказал своему посетителю, что ему пора уходить. Плацид повиновался этому приказанию со своим обычном ленивым видом и легко вскочил в свою повозку, как будто только что происшедшее свидание принадлежало к числу самых благожелательных и безобидных.

Тем временем Валерия в сопровождении своей служанки достигла дома трибуна и вошла в него, хотя и с твердым духом, но дрожа всеми членами. Несмотря на неукротимость натуры, все опасения и слабости, свойственные ее полу, пробудились в ней при мысли о взятом на себя деле, и ее женский инстинкт подсказывал ей, что, каковы бы ни были ее побуждения, переход за хорошо знакомый порог этого дома заставит ее жестоко раскаяться в своем поступке в будущем. Миррина не испытывала подобных опасений: в этом приходе она видела подходящий случай выказать свое искусство в области интриги и сделаться, если только это было возможно, еще более необходимой для своей госпожи благодаря тем опасным тайнам, в какие она была полностью посвящена.

В наружных сенях прогуливалось несколько рабов и отпущенников, которые встретили двух женщин с гораздо меньшим уважением, чем какое по праву заслуживала одна из них. Дамазипп отпустил было грубую шутку и попытался сорвать маску, закрывавшую низ лица Валерии, но она с такой силой высвободилась из его объятий, что смельчак отскочил на несколько шагов и немало удивился неожиданной силе этой белой, словно выточенной руки. Выпрямившись затем во весь свой рост и сбросив свой наряд на землю, она смело посмотрела в лицо изумленного отпущенника и приказала ему удалиться прочь с дороги.

– Я Валерия, – сказала она, – и являюсь сюда по приглашению твоего господина, ничтожный раб! Ведь ты на самом деле не больше как раб. Если я скажу одно слово о твоей наглости, он прикажет привязать тебя к этому дверному косяку несмотря на то, что ты гражданин, и повелит бить тебя, пока ты не издохнешь, как непокорный пес. Подними эти одежды, – повелительно прибавила она, – и пусть кто-нибудь из вас проводит меня в тайный покой вашего господина. Миррина, ты можешь оставаться здесь, но так, чтобы могла услышать мой зов.

Совершенно перепуганный смелым видом Валерии и не видя ничего хорошего в ее угрожающем тоне, Дамазипп выполнил приказанное, а толпа рабов, спокойно остававшаяся на заднем плане, провела посетительницу в другое помещение, где и оставила ее, еще раз весьма почтительно сообщив ей, что их господин прибудет с минуту на минуту.

С минуты на минуту! Значит, нельзя терять ни мгновенья! Как сильно билось ее сердце и с каким странным чувством она сознавала свою близость к любимому человеку! До сих пор у нее еще не было никакого плана, никакого решения. Она знала только то, что он был в опасности, должен был умереть и что во что бы то ни было, ценой какой угодно жертвы она должна была оказаться подле него. Как ни неумолима была опасность, каким критическим ни казался данный момент, тем не менее в этом вихре всевозможных чувств она испытывала смутное и неопределенное наслаждение, находясь возле него, прогуливаясь взад и вперед по гладкому мрамору и машинально считая плиты. В этом крайнем возбуждении духа она схватилась обеими руками за сердце, как бы для того, чтобы воспрепятствовать ему биться с такой силой и придать ему всю энергию, на какую она была способна.

Когда она прогуливалась взад и вперед и перебирала в своем уме все возможные и невозможные средства найти и освободить раба, темница которого еще была ей неизвестна, ее ухо вдруг поразил глухой и отдаленный звон цепи. Он шел со стороны, противоположной главному входу, и так как все римские здания строились почти по одному и тому же плану, то Валерия не боялась заблудиться в больших прихожих и длинных коридорах дома своего поклонника. Удерживая дыхание, она быстро шла вперед, к счастью не встречая ни одного живого существа, так как домашние рабы обоего пола удалились в тенистые уголки и спали в эти самые знойные часы дня. Она остановилась только тогда, когда приблизилась к толстой ярко-красной портьере, скрывавшей внутренний двор, пол и стены которого были покрыты плитами белого камня, озаренными лучами солнца, так что на них неприятно было смотреть. Здесь с побледневшими от волнения губами она остановилась и прислушалась, затем отдернула портьеру и посмотрела во двор.

Эска отошел так далеко от столба, как только позволяла его цепь, чтобы воспользоваться двумя или тремя футами тени, падавшей от раскаленной стены. Уже давно опустевший кувшин воды валялся около него на плитах вместе с коркой черного заплесневелого хлеба. Грубая железная колодка, парализовавшая и силу и ловкость, окружала его шею, а массивные звенья цепи, прикрепленной к столбу посредине двора, в состоянии были бы удержать слона. Легко было видеть, что узник не мог ни стоять, ни даже сидеть без боли, и белая кожа на его шее и плечах была уже исцарапана и ободрана вследствие его усилий переменить свою позу. Не имея ключа к грубому висячему замку, державшему цепь и шейную колодку, сам Вулкан едва ли мог бы освободить бретонца, и сердце Валерии упало, когда она с безнадежностью посмотрела вокруг себя и подумала о том, как мало полезны ее нежные пальцы для подобного дела. Казалось, что теперь, находясь уже подле него, она не в силах была оказать ему действительную помощь, и она гневно сжала кулаки при мысли о той физической боли, какую должны были причинять ему зной и жажда, не говоря уже о чувстве унижения и уверенности в смерти.

А между тем, расположившись на грубых и раскаленных плитах, Эска спал глубоким и спокойным сном ребенка. Вместо подушки он подложил под голову одну из своих мускулистых рук, наполовину закрытую беспорядочно рассыпавшимися белокурыми кудрями, и его широкие плечи подымались и опускались вместе с мерным дыханием, отличающим глубокий сон, без видений. Совершенно тихо, как будто боясь разбудить его, она склонилась к нему, и в продолжение минуты лицо ее дышало глубокой и святой нежностью, с какой мать смотрит на своего ребенка. Но как ни легок был ее мягкий шаг, она все же смутила спящего, привыкшего бодрствовать даже во сне, хотя и не разбудила его совершенно. Он пошевелился и поднял свое лицо кверху с нетерпеливым движением, а Валерия, склонясь над ним и упиваясь созерцанием красоты, произведшей такую бурю в ее покойной жизни, дивилась прекрасным чертам его лица и закрытым глазам, позабыв о времени, месте, обстоятельствах, удобном случае для его спасения и о своем намеченном плане, как будто в эту минуту восторга в жизни для нее не оставалось ни надежд, ни опасений. С каждой минутой она более и более подчинялась опасному влиянию часа и положения. Над ней виднелось небо, кругом царило очаровательное, волшебное уединение, а здесь, лежа у ее ног, так близко, что, когда она наклонялась к нему, горячее дыхание спящего шевелило волосы на ее лбу, рядом с ней спокойно спал тот единственный человек, который в первый раз в жизни привел в трепет ее сердце и теперь был вдвое милее для нее из-за перенесенных и предстоящих страданий. Прелестное лицо Валерии склонялось все более и более к лицу раба, и, когда он пошевелился во второй раз и тихая улыбка заиграла на его губах, она приблизила свои уста к его устам и запечатлела на них долгий и страстный поцелуй любви.

Глава IV

Кубок любви

Когда он открыл глаза, она вскочила на ноги, так как теперь голоса нарушали царившее до сих пор молчание, и шаги рабов, бегавших туда-сюда, возвестили о возвращении господина, не терпевшего, как им хорошо было известно, никакой небрежности со стороны своих слуг. Она едва успела оставить свою позу любящей и преданной женщины, едва улучила минуту откинуть назад свои длинные волосы, как Юлий Плацид вошел во двор и остановился перед ней с тем испытующим видом, который она всего более презирала в нем и по которому вовсе нельзя было догадаться, был ли он свидетелем тех ласк, какие она расточала его узнику. Теперь в Валерии сказалась ее женская натура, которая всегда, несмотря на все ее недостатки, была ей присуща в сильной степени. В этот критический момент отвага и присутствие духа были сильно возбуждены в ней, и, хотя, как настоящая женщина, она прибегла к притворству, обычному прибежищу слабых людей, тем не менее ее лицо ясно говорило, что в случае нужды она не остановилась бы перед самыми последними, отчаянными средствами насилия.

Повернувшись лицом к трибуну со спокойным достоинством и прелестной улыбкой, которая, она знала, так шла ей, она показала пальцем на бретонца и с нежностью сказала:

– Ты мне подарил его, и я пришла за ним. Как это произошло, что с некоторого времени я так высоко ценю даже самые ничтожные твои подарки? Что ты, Плацид, подумаешь теперь обо мне, видя, что я пришла без зова в твой дом?

Затем она опустила глаза и склонила свою величественную голову, как будто готовая умереть от любви и позора.

Каким обманщиком и интриганом ни был Плацид с той поры, как появилась борода на его подбородке, однако ему не по плечу было бороться с Валерией. Он бросил проницательный и испытующий взор на Эску, но удивленно смотревшие глаза раба успокоили его подозрение. Истомленный усталостью и лишениями, Эска проснулся только наполовину и все еще считал себя игрушкой сновидения. Вслед за этим во взгляде трибуна засветилась нежность, когда он посмотрел на свою повелительницу, и хотя на лице его мелькнуло злобное торжество, однако это жестокое и суровое выражение тотчас же исчезло, и лицо его сделалось более нежным и сердечным, чем обыкновенно.

– Этот дом больше не принадлежит мне, – сказал он, – он твой, прекрасная Валерия. Ты здесь всегда желанный гость, и не правда ли, что ты останешься здесь с тем, кто любит тебя больше всего в мире?

Пока он говорил, она мысленно взвешивала требования и трудности своего положения. В эту минуту она могла думать об ужасном положении Эски и о необходимости ее присутствия для спасения его от опасности, очевидно висящей над его головой, опасности, которую она во что бы то ни стало решила открыть. Она могла, далее, думать о позорной репутации трибуна и о своем собственном добром имени, так как сама Корнелия не смогла бы выйти незапятнанной из подобного дома, а Валерия могла гораздо скорее потерять это столь хрупкое достояние, чем суровая мать Гракхов. Но ее лицо не носило следов заботы и в ее тоне не слышалось ничего, кроме искреннего благодушия, когда она отвечала:

– Да, Плацид! Ты знаешь, что даже мы, патриции по происхождению, не можем всегда делать то, что хотим. Конечно, я уже достаточно рисковала, потому что… потому что мне вообразилось, будто ты покинул меня в гневе, и эта мысль была для меня невыносимой даже на один час. Я попрошу у тебя только предложить мне кубок вина, и затем я отправлюсь. Миррина провожала меня сюда, и мы возвратимся домой точно так же, как и пришли, не будучи узнаны и не вызывая подозрений.

Ему не нужно было ничего больше. Кубок вина, великолепный пир, устроенный в мгновение ока, гирлянды цветов, тяжелый запах благовоний, наполняющих душный воздух, тихая музыка, нежащая чувства подобно теплому ветерку, веющему в усыпляющей тени, – все эти сладострастные подробности, столь опасные для охотно поддающегося им человека, были в его распоряжении. Ему никогда не случалось видеть неуспех этих средств, и ни господин, ни его рабы не виновны были бы, если бы в данном случае они остались без результата.

Он почтительно взял Валерию за руку и ввел ее в большую залу пиршества почти с таким же уважением, с каким он отнесся бы к жене цезаря. Никто не знал лучше трибуна, как заботливо нужно оказывать военные почести крепости, готовой сдаться на капитуляцию. Когда он наклонился перед ней, купленный у Петозириса пузырек показался внутри его туники, и она увидела его. Во мгновение ока она оглянулась назад, как будто он нечаянно наступил на шлейф ее платья, и быстро сделала знак Эске, поднеся руку к губам и сопровождая этот жест движением головы и красноречивым взглядом, который, она надеялась, дал бы ему возможность понять, что ему не следовало ни пить, ни есть до ее возвращения. Когда она делала эти немые знаки, лицо трибуна еще раз сделалось напряженным и холодным. Как она ни была хитра и осторожна, его змеиный взор достаточно ясно видел все это. И в эту минуту Плацид решил, что Эска умрет в течение часа.

Хозяин и гостья грациозно прошли в соседнюю залу и уселись за пир с сохранением мельчайших требований вежливости и строгим соблюдением всех правил этикета. Поджидавшие их рабы думали, что это просто обычное для их господина ухаживание и что находившаяся перед ними благородная чета страстно любит друг друга.

Подобно большинству, трибун не мог есть много, когда ум его был занят любовью, и его аппетит, который мог бы поспорить с аппетитом Вителлия во время самого утонченного пиршества у обжоры-цезаря, теперь, в присутствии Валерии, удовлетворился горстью фиников и одной или двумя ветками винограда. В свою очередь и она, томимая тоской и взволнованная, по-видимому, боялась, что каждый кусок задушит ее, но все же выпила за здоровье своего хозяина кубок красного фалернского со смутной мыслью о том, что каждая минута, во время которой она отвлекала внимание трибуна, представлялась неоценимо важной. И почти с отчаянием ее неотступно преследовала мысль о том, как бы изобрести какое-нибудь средство сделать пустым роковой пузырек, пока еще не поздно.

Он был очень веселым, остроумным, красноречивым и ядовитым собеседником, всецело преданным Валерии. В момент своего триумфа он мог, как ему казалось, выказать, действительно или притворно, гораздо больше деликатности и благородства, чем она ожидала, и вследствие этого он был для нее еще ненавистнее. Один раз, когда он только что высказал ей самые пламенные чувства уважения и привязанности, ей удалось поймать устремленный на нее взгляд, и, испуганно оглядевшись кругом, она неистово стиснула свои руки, видя, что со стены было снято оружие. Этот ловкий интриган не был величественным и великодушным Агамемноном, но, если бы в ее белой руке оказался меч, топор или кинжал, она не хотела бы ничего более, как сыграть роль Клитемнестры[24]. О, как хотела бы она в эту минуту быть мужчиной, и мужчиной сильным! Ей казалось, что она задушила бы его, там, на его ложе, с ненавистью в сердце и усмешкой на устах. О, зачем она не обладала жилами и мускулами Эски, этого прекрасного, отважного, честного Эски! Ею овладевало безумие, когда она думала о том, что он привязан в десяти шагах от нее, как дикое животное. Нужно было собрать все усилия, чтобы спасти его, с какой угодно опасностью, ценой какой угодно жертвы.

Плацид весело болтал, затрагивая поочередно разнообразные темы: роскошь, мотовство и даже порок, то есть именно все то, к чему сводилась обыденная жизнь людей патрицианского круга в Риме, а она употребляла все усилия, чтобы отвечать ему с деланой легкостью и хладнокровием, приводившими ее в безумие. Пиры цезаря, головной убор Галерии[25], дурной вкус, с каким были выставлены напоказ ее драгоценности и который был так непростителен в супруге императора, иудейская война, последняя скачка на колесницах, удачи и неудачи двух состязающихся партий – красных и зеленых – все это послужило предметом веселого и шутливого обсуждения, а затем было оставлено в стороне. Эти темы неизбежно привели к рассуждению об арене и борцах, о великолепии последних игр и удали самого трибуна в ужасной битве. Вдруг Плацид оглянулся назад, как будто вспомнив о чем-то забытом, подозвал раба, дал ему на ухо приказание и велел уйти. Слуга поспешно вышел, снова оставив наедине любовника и его повелительницу.

Самообладание, которым так гордилась Валерия, теперь совершенно покинуло ее. В томительной тревоге за Эску она тотчас же пришла к тому заключению, что приказание о его казни дано. Трибун, обратившийся к ней с изысканной, полушутливой-полульстивой фразой, был поражен, видя, как побледнели щеки и губы его возлюбленной, а большие глаза заблестели сверхъестественным блеском. Испустив долгий, подавленный крик, как дикое животное, находящееся в агонии, она упала к ногам трибуна, обняла руками его колени и воскликнула:

– Пощади его!.. Пощади его, Плацид!.. Милый Плацид, пощади его… ради меня!

Хозяин дома, ум которого в эту минуту был занят совсем не кровожадными мыслями и приказание которого, данное шепотом рабу, не представляло ничего более ужасного, как приказ дать знак для неожиданной музыки, удивленно посмотрел на эту надменную женщину, так униженно склонившуюся перед ним. Действительно, он имел намерение погубить Эску посредством яда до наступления ночи и, таким образом, заодно отделаться и от опасного свидетеля, и, может быть, от соперника, но в продолжение этой четверти часа раб был далек от его мыслей. Если час назад он забылся до той странной мысли, будто простой варвар мог пленить женщину, которой он, сам он, подарил свое сердце, то Валерия, добровольно согласившись быть его гостьей и вступив в такой сердечный разговор с ним, окончательно изгнала столь наивное и несправедливое подозрение, и он уже удивлялся, как оно могло прийти ему в голову хотя бы на одну минуту.

Но теперь он почувствовал как бы озноб, вдруг сковавший кровь в его сердце. Он очень спокойно помог ей подняться, но, сам того не подозревая, так крепко сжал ее руку, что на ней остался след его пожатия. Тон его речи был ясен и тверд, когда он, успокаивая ее, любезно спросил:

– Скажи мне, Валерия, кого я должен пощадить? Ты, конечно, уже не думаешь больше об этом варваре-рабе? Кто такой этот раб, чтобы становиться между тобой и мной? Теперь уже слишком поздно!.. Слишком поздно!..

– О, никогда!.. Никогда!.. – воскликнула она, схватив его руку своими обеими руками и опираясь на нее грудью. – Теперь не время что-нибудь скрывать от тебя, теперь не место для изысканных фраз, фальшивых отговорок и ложного стыда! Я люблю его, Плацид, я люблю его, слышишь! Дай мне только его жизнь и проси от меня взамен этого чего угодно!

Она была прекрасна, снова стоя на коленях перед ним, с беспорядочно разлетевшимися волосами и распахнувшимися одеждами, с поднятым кверху лицом. Трибуну казалось, что удар кинжала поразил его в сердце, но он собрал всю свою энергию, чтобы найти соответствующее ране мщение. И он лениво откинулся на свой диван, в сто раз злее, чем был несколько секунд назад.

– Почему ты не сказала мне этого раньше, прекрасная Валерия? – спросил он самым вежливым и спокойным тоном. – Ты делаешь мне щедрое предложение, и я думаю, что нам остается только выработать последние подробности торга.

Какой ценой она могла бы окупить свое вмешательство! Никакая женщина в Риме не чувствовала живее ее все переживаемое унижение, весь перенесенный позор, и над всем этим преобладало ужасное убеждение в том, что она сделала ложный ход в игре со своим ужасным противником. Она решила не отступать ни перед каким унижением ради спасения Эски, и кровь залила ее лицо от негодования и позора, когда она поднялась и закрыла лицо руками, призывая на помощь в этих роковых обстоятельствах весь свой женский ум и способность выносить пытку.

Со своей стороны, Плацид думал о соответствующем мщении. Трибун никогда не прощал, а за оскорбление, подобное тому, какое было нанесено ему, его природа требовала такого возмездия, которое своей утонченной жестокостью превзошло бы саму обиду. Нет более смертельного яда, как раздраженная любовь злого человека. Славным развлечением было бы собственной рукой перерезать горло этому светловолосому избраннику ее сердца, мысленно говорил себе Плацид. Его триумф был бы полным, если бы он мог тонко насмеяться над покойником и над страстными упреками женщины. Первым шагом к этой необычайно соблазнительной мести, конечно, должны были являться меры, усыпляющие ее подозрения, а для этого необходимо было показать вид, что он, естественно, недоволен. Слишком веселое лицо, несомненно, возбудило бы опасения, и он гневно заговорил резким и раздраженным тоном благородного человека, которому нанесли оскорбление.

– Я обманут, – сказал он, ударив кулаком по столу, – я обманут, одурачен, покрыт презрением, и кем же? Тобой, Валерия! О, я этого не заслужил! Позор женщине, которая могла так терзать благородное сердце из-за одного пустого тщеславия. И однако, – прибавил он тихим, упавшим голосом, с удивительно правдоподобным видом обиженного человека, – я могу это простить, потому что я не пожелал бы никому страдать так, как я сам страдаю. Да, Валерия, твои желания всегда будут для меня законом: я пощажу его для тебя, и ты сама передашь ему эту весть. Но он, должно быть, еле жив теперь от жажды и истощения. Снеси ему своими прелестными руками кубок вина и скажи, что он будет свободен прежде, чем сядет солнце.

Говоря это, он направился к шкафу, где стояла большая амфора фалернского вина и рядом с ней два серебряных кубка. Она сошла с ложа, находившегося подле него, и оперлась на стол, но, быстро подняв на минуту голову, увидела спину трибуна, отразившуюся на блестящей поверхности золотой вазы, стоявшей перед ней. По движению его плеч она догадалась, что, наливая вино, он вынул что-то из-под своей туники. Вся опасность положения тотчас предстала ее уму. Она инстинктивно решила, что один из кубков отравлен, и, чтобы узнать, какой, она рискнула бы своей жизнью. Ее слезы высохли, нервы окрепли, точно благодаря каким-то чарам, и она поднялась уже совершенно иной женщиной, чем была за минуту до этого. Теперь она была бледна и прекрасна, но совершенно спокойна и хладнокровна.

– Ты любишь меня, Плацид, – сказала она, взяв один из кубков с подноса, на котором они стояли. – Такая любовь, как твоя, способна победить всякую женщину. Я пью за твое здоровье, чтобы показать тебе, что мы все же остаемся друзьями, если не больше.

Она готова была поднести кубок к устам, как вдруг он как-то торопливо и менее твердым, чем обыкновенно, голосом воскликнул: «Постой!» – и, взяв кубок из ее рук, опять поставил его на прежнее место.

– Мы еще не покончили с условиями. Уговор должен быть запечатан и утвержден, а богам должно быть совершено возлияние. Фалернское вино сильно и грубо, у меня здесь есть коанское, какое ты предпочитаешь. Ты видишь: я не забыл твоих вкусов.

Он нервно захохотал, и его губы задрожали. Теперь она знала, что яд заключался в правом кубке. Оба они были одинаково полны и бок о бок стояли на подносе.

«Однако, – подумала она, – этот человек не хотел моей смерти!»

Эта мысль на мгновение растрогала ее сердце, вдохнув в него тень сострадания к своему обожателю. Каким бы дурным он ни был, однако она не могла отрешиться от мысли, что только к ней одной он чувствовал единственную в жизни, настоящую страсть, и это размышление заставило ее поколебаться, хотя и не надолго. Тотчас же ей представился образ прикованного цепью и лежащего на плитах Эски, и при воспоминании о недавнем позорном торге неодержимая ненависть снова закипела в ее сердце.

Она вложила свою руку в руку трибуна с преданностью истинно любящей женщины и взглянула на него тем нежным взглядом, значение которого она не преувеличивала.

– Прости меня, – сказала она, – я никогда, никогда не ценила тебя так высоко, как сегодня. Я была бессердечной, бесчувственной, сумасбродной, но сегодня я получила урок, о котором мы оба никогда не забудем, ни ты, ни я. Нет, больше мы никогда не будем ссориться.

Он схватил ее за руки и прижал к своему сердцу. Ум его помутился, чувства отказывались служить ему. Эта очаровательная красавица, казалось, заполняла все его существование, окружала его благоуханием, словно какими-то опьяняющими парами. А тем временем она, дрожа всем телом и прерывающимся шепотом говоря нежные слова, своей белой рукой, с таким доверием закинутой за его плечо, переставила с места на место кубки. Сердце, бившееся так горячо против его сердца, осуждало его на беспощадную смерть.

Она освободилась от его объятий и откинула волосы со своего лба. В самом деле, любовь слепа, так как в противном случае он заметил бы, что вместо того чтобы покраснеть от действительной нежности, ее щеки были белы и холодны как мрамор, а глаза опущены, как будто она боялась встретить его взгляд.

– Выпей за мое здоровье, – сказала она с величайшей нежностью, насильно вызывая на свои губы прелестную улыбку, которая осталась как бы вырезанной неподвижными линиями на ее устах. – Выпей за мое здоровье в знак того, что ты прощаешь меня. Для меня будет приятнейшим напитком тот, который ты дашь мне, коснувшись его своими устами.

Он радостно протянул руку к подносу. Сердце Валерии замерло от ожидания и страха, как бы он не заметил столь искусно сделанной перестановки, но кубки были совершенно одинаковы. Он, не колеблясь, взял ближайший из них, осушил наполовину, прежде чем отнял от уст, и затем, смеясь, протянул к ней то, что еще оставалось в кубке. Вдруг глаза его помутились, нижняя губа опустилась, и он упал без сознания на диван, пробормотав какие-то недоконченные слова.

Теперь она почти готова была бы отдать жизнь Эски, лишь бы не происходило того, что она сделала. Но не время было для раскаяния или нерешительности. Отвратив свои глаза от бледного и неподвижного лица трибуна, которое, казалось ей, отныне вечно будет перед ней, она смело начала рыться в тунике трибуна, чтобы достать драгоценный ключ и, отыскав его, приблизилась к двери и стала прислушиваться. Это была счастливая мысль, так как она услышала быстро приближающиеся шаги раба и едва лишь успела до прихода служителя занять снова свое место на диване и положить себе на колени беспомощно опустившуюся голову трибуна, как будто он заснул под ее ласками. Раб скромно удалился; но, несмотря на непродолжительность его появления, пытка, вынесенная ею в эти немногие секунды, почти стоила того преступления, какое ей предшествовало. Затем она пустилась по хорошо известным ей коридорам и достигла двора, где был заключен Эска. Ни одно слово пояснения, ни одно нежное имя не сорвалось с ее уст, пока она спокойно освобождала человека, ради которого претерпела столько опасностей.

Машинально, как сомнамбула, она открыла колодку, повешенную ему на шею, и сделала ему знак (она, по-видимому, неспособна была говорить) подняться и следовать за ней. Он повиновался, едва сознавая сам, что делает, удивленный появлением своей освободительницы и почти испуганный ее взорами и странными, повелительными жестами. Они прошли по коридорам дома, никого не встречая, и через тайный вход вышли на улицу, пустынную и погруженную в молчание. Тогда в Валерии наступила реакция: она не могла дольше крепиться. Дрожа, она оперлась на руку Эски, без поддержки которого упала бы, и горько зарыдала на его груди.

Глава V

Surgit amari

Мало счастливых минут изведала в своей шумной жизни эта гордая и неукротимая женщина. И теперь, хотя угрызения совести терзали ее сердце, присутствие бретонца вызывало в ней такую безумную радость, мысль, что она спасла его, хотя бы ценой ужасного преступления, повергала ее в такой восторг, что удовольствие брало верх над страданием и подавляло его. Для нее было совершенно новым ощущением опираться на его сильные руки и видеть своим господином того, в ком другие видели не более как варвара и раба. Она находила тайную радость в той мысли, что она угадала его благородный характер, отдала ему свою любовь, хотя он не просил ее, что только подобный дар мог спасти его от смерти и что она не отступила ни перед чем, чтобы искупить его. Теперь, первый раз в жизни, Валерия воспользовалась своим женским правом слиться своим существом с существом другого, и на мгновение эта упоительная уверенность совершенно изменила характер и привычки молодой патрицианки. Миррине, скромно идущей в нескольких шагах позади, с трудом верилось, что эта согнувшаяся фигура, двигающаяся неуверенным шагом и делающая робкие жесты, принадлежала ее властной и своевольной госпоже.

Расторопная служанка, которой никогда не случалось быть растроганной или удивленной, выскочила из дома трибуна, как только ее привычное ухо услышало легкие шаги Валерии, направляющейся к двери, и, хотя она не ожидала, что ее госпожа возвратится к ней рядом с пленником, совершенно позабыв и о существовании своей доверенной служанки, и о всем остальном в мире, однако она с огромным удовольствием заметила, что эта сосредоточенность была результатом ее внимания к своему спутнику. С той минуты, как интрига приходила к концу, Миррина слишком мало беспокоилась и о тех, кто замышлял ее, и о тех, кто был ее жертвой.

Они не отошли еще далеко, как Эска остановился и наклонил голову, как человек, оторванный от сновидения.

– Я обязан тебе жизнью, – сказал он тем тихим голосом с иностранным акцентом, который казался для нее такой сладкой музыкой. – Чем я могу когда-либо воздать тебе за это, благородная матрона? Я не могу дать ничего, кроме силы моей руки, и какую услугу может оказать подобный мне человек такой женщине, как ты?

Она густо покраснела и опустила глаза.

– Мы пока еще не в безопасности, – отвечала она, – поговорим обо всем этом, как придем в мой дом.

Он смотрел перед собой на величественную улицу, с ее великолепными портиками, высокими чертогами, рядами стройных колонн, терявшихся вдали, в очаровательной перспективе, и сливавшихся с багряным заревом заката, и, быть может, думал о стране свободы, о голубых холмах, о лучах весело сияющего солнца, отражающихся на водной поверхности и трепещущих в рощах его далекой родины. По крайней мере, он удовольствовался только тем, что повторил со вздохом последние слова Валерии и прибавил:

– А для меня нет дома: я пришелец, пария, презренное существо.

Казалось, Валерия сдержала крик, просившийся у нее с уст, и отвела свои глаза от лица Эски, прошептав:

– Я решила спасти тебя. Разве ты не знаешь, что я не откажу тебе ни в чем, чего бы ты ни попросил у меня.

Он поднес руку Валерии к своим губам, но это был скорее жест уважения низшего к высшей, чем порыв любовника. Она инстинктивно почувствовала, что это была дань признательности и преданности, а не страстная ласка, и во второй раз смутно подумала, что лучше было бы ей не выполнить дела этого дня. Затем она начала быстро говорить о тех опасностях, к каким привело бы преследование, и о необходимости для него немедленно скрыться у нее и таиться там. Она порывисто переходила с одной темы на другую и, казалось, сама только наполовину понимала, что говорила.

Вдруг он беспокойно и почти сухо спросил у нее:

– А трибун?.. Что с ним сталось?.. Как он мог согласиться отпустить меня? Я говорю тебе, что я держал жизнь Плацида в своих руках так же крепко, как если бы мы были в амфитеатре и моя нога стояла на его шее. Неужели какою-нибудь ценой его можно было склонить к тому, чтобы он продал меня, несмотря на все, что я узнал?

Ее лицо покрылось густой краской, когда она торопливо отвечала ему:

– Никакой цены, верь мне, никакой цены не было, какую мог бы дать мужчина или женщина. Эска, не будь обо мне более дурного мнения, чем я стою.

– Тогда как же я здесь? – продолжал он, кротко посмотрев на нее. – Мне бы очень хотелось узнать тайну, посредством которой Валерия сумела склонить такого человека, как Плацид, сделать то, чего ей хотелось?

Она страшно побледнела.

– Трибун больше никогда не потребует тебя к себе, – сказала она, – я покончила с этим делом навсегда.

Он ее не понял, однако отпустил ее руку, лежавшую в его руке, и несколько отстранился от нее. Она чувствовала, что ее кара уже началась, и, когда заговорила снова, голос ее был резок, холоден и не похож на прежний:

– Он стоял на моей дороге, Эска, и ему выпала судьба всех тех, кто безрассудно противоречит Валерии. Разве, имея дело с Плацидом, можно делать призыв к состраданию, любви или чести? Разве когда-нибудь случалось ему отступать от намеченной цели ради какого-либо чуждого ему соображения? Увы, я узнала его слишком хорошо! Можно было привести трибуну только один неопровержимый довод, и я прибегла к нему. Я убила его, убила на его ложе, но это для твоего спасения.

Может быть, он понял, что был неблагодарным. Может быть, он сказал себе по крайней мере, что не ему строго судить ее, что такое самоотвержение ради него заставляло его смотреть снисходительным оком на столь ужасное преступление, как убийство, но он не мог отрешиться от чувств отвращения и страха, какие теперь внушала ему эта прекрасная, смелая, ни перед чем не останавливающаяся женщина, и как ни старался он скрыть и замаскировать эти чувства под покровом уважения и благодарности, инстинктом любви она угадала все, что происходило в нем, и страдала, как только могут страдать те, кто попрал ногами честь, добродетель, совесть, словом – все, для того чтобы в конце концов вынести только убеждение в бесполезности своих позорных жертв.

Она решила положить конец терзавшим ее пыткам. Они только что вошли в улицу, в которую выдавался один из частных подъездов ее дома. Миррина, хотя и видимая глазом, все еще скромно держалась позади. Теперь-то наступило то положение, тот момент, который так часто представлялся Валерии в упоительных грезах, который казался слишком блаженным для того, чтоб когда-либо осуществиться. Спасти его от какой-то огромной опасности столь же великой ценой, торжественно привести его с собой, пройти вместе пустынные улицы в этот очаровательный час солнечного заката, довести его, свое счастье, сокровище, до самой двери дома и притом так, чтоб подле них не было никого, кроме верной Миррины, и видеть, наконец, перед собой в будущем долгий ряд безоблачных дней, – все это было восторженной мечтой, какую она лелеяла. Но теперь, когда эта надежда перешла в действительность, она принесла с собой только чувство печали, терзавшей ее сердце и превосходившей своею мучительностью всякую боль.

Вместе с надменной головой и величественными формами тела, наследственными в ее семье, Валерия унаследовала и мужественный, бурный характер. Никакой отпрыск этого благородного и древнего дома не трепетал и не бежал ни от моральной пытки, ни от физического страдания. Среди бюстов предков, украшавших ее карнизы, находился один, изображавший человека, со спокойным видом смотревшего, как горела и трескалась его рука в пламени костра. Его потомки, и по мужской и по женской линии, унаследовали этот непреклонный характер, и сам Муций Сцевола, прямой и стойкий перед лицом тосканского царя, не обладал более отважным упрямством, вызывающим судьбу на бой, чем какое скрывалось под нежной и белой кожей, под повелительной улыбкой и в сладострастной красоте гордой Валерии.

В эту минуту остановившись у своей двери и прямо смотря в лицо бретонца, она казалась даже более величественной и прекрасной, чем когда-либо.

– Ты спасен! – сказала она, и чего стоило ей сказать это, знала только одна она. – Теперь ты свободен и имеешь право идти, куда тебе угодно.

Пылкость, с какой он поцеловал ее руку, когда она говорила эти слова, сияние радости, озарившее его лицо, живая признательность, с какой он склонился перед ней, – все это, как удары кинжала, поразило ее сердце.

Она продолжала тоном хорошо подделанного равнодушия, хотя менее сосредоточенный наблюдатель и мог бы заметить ее дрожащие ресницы и расширяющиеся ноздри:

– Может быть, у тебя есть друзья, которых ты ждешь не дождешься увидать… друзья, которые очень беспокоились о твоей участи. Хотя мне кажется, – иронически прибавила она, – что они не очень-то заботились о том, чтоб спасти тебя от опасности.

Эска всегда был чистосердечен и честен; может быть, эти достоинства, в соединении с его белокурыми кудрями и широкими плечами, и делали его столь милым для римлянки! Она не привыкла видеть эти качества среди встречаемых ею обыкновенно мужчин.

– У меня нет друзей, – отвечал он с оттенком печали. – У меня не было никого во всем этом огромном городе, может быть, кроме тебя, благородная матрона, кто бы побеспокоился о том, жив я или умер. Но у меня есть одно дело, которое надо исполнить, и я больше благодарен тебе за то, что ты дала мне эту возможность, чем за спасение моей жизни. Завтра было бы уже слишком поздно.

Скорее утвердительным, чем вопросительным тоном Валерия проговорила:

– Твое дело касается молодой девушки с черными глазами!.. Эска, не бойся сказать мне правду.

Слабая краска выступила на лице юноши. Они стояли бок о бок, внутри сада, на ровной лужайке, доходившей до самого дома. Черные кедры ясно и отчетливо рисовались на чистом и светлом фоне вечернего неба. Одна или две звезды слабо блестели, и малейшее дыхание ветерка не шевелило ни молчаливой листвы зеленых, словно погруженных в дремоту дубов, ни цветов, склонивших свои головки, как будто усыпленные под тяжестью собственного благоухания. И время и место, казалось, были созданы для любовных речей. Но какой насмешкой было для Валерии стоять здесь, видеть румянец Эски и слушать трепетные слова, выдававшие его тайну!

– Я должен спасти ее, благородная матрона, – говорил он, – я должен спасти ее сегодня же вечером, чем бы мне ни пришлось ради этого пренебречь. Жив ли трибун или мертв, все равно она не должна войти в его дом до тех пор, пока я могу наносить удары и хватать врага за горло. Благородная женщина, ты приобрела мою вечную благодарность, мою вечную преданность. Уступи мне только сегодняшний вечер, и завтра же я вернусь к тебе, чтобы быть навсегда самым смиренным и усердным твоим рабом.

– И с тем, чтобы больше не видеть ее? – спросила Валерия. Что-то теснило ее горло, и она была готова разразиться слезами.

– Да, с тем, чтобы больше ее не видеть! – печально и безропотно повторил Эска.

Нельзя было ошибочно понять тон этих слов: они выражали мужественную, чуждую эгоизма, но совершенно безнадежную любовь.

Валерия провела рукой по лбу и несколько раз пыталась заговорить. Наконец, подавленным и суровым голосом она прошептала:

– Так ты ее очень сильно любишь?

Он гордо поднял голову. Улыбка показалась на его устах, молния блеснула в голубых глазах. Она вспомнила, что именно таким она видела его на арене, в тот момент, когда он проходил с приветом перед императорским местом. Ей вспомнилась вместе с этим пара черных глаз и бледное лицо, следившее за каждым его движением.

– Так сильно, – отвечал он, – что ради ее спасения я охотно бы согласился отказаться от нее и больше ее не видеть. Как могу я думать о себе, когда дело идет о ее счастье и ее спасении?

При всех своих недостатках Валерия все же была женщиной. Она действительно мечтала о подобной любви – любви, отрешенной от всякой дурной примеси, являющейся столь часто в том чувстве, которое люди называют любовью. Могло быть, что она сама не была способна испытать такое чувство, но зато как женщина могла глубоко уважать и ценить благородство этих стремлений и возвышенный идеал, к которому она тяготела. Как женщина она не хотела также, чтобы ее превзошли великодушием, и согласие Эски снова вернуться к ней и подчиниться ее желаниям после того, как он выполнит свою миссию, совершенно обезоружило ее. Она не привыкла анализировать своих чувств или обуздывать те смелые порывы, какие заставляли ее всегда действовать по минутному впечатлению. Она не думала о завтрашнем раскаянии и о тех сожалениях, какие придется ей испытать после того, как пройдет пыл ее самоотверженности, и когда пустота, делавшая ее жизнь до сих пор столь печальной, будет еще менее выносимой, чем прежде. Если смутное предчувствие того, что ей рано или поздно придется раскаяться в своей уступке, на минуту и явилось в душе, то она поспешила изгнать его, прежде чем последнее изменило ее добрые намерения. И она побудила Эску теперь же покинуть ее, с тем большею настойчивостью, что в ней являлось опасение, как бы ее сердце не поколебалось принести жертву.

– Ты один, – сказала она, с большими усилиями обретя спокойствие и очень поспешно произнося слова, – один в этом огромном городе, но ты честен и храбр. Такие люди, как ты, редки и стоят целого легиона. Однако тебе необходимо иметь золото в своем кошельке и меч на перевязи, если ты хочешь иметь успех. Ты получишь то и другое от меня и скажешь черноглазой девушке, что это Валерия спасла ее и тебя.

Его голубые глаза взглянули на нее с глубочайшей благодарностью, и в сердце патрицианки снова вспыхнула безумная любовь, готовая усыпить все иные соображения, кроме страсти. Но ответ Эски не замедлил тотчас же расхолодить ее.

– Мы будем навеки благодарны тебе!.. О, если кому-нибудь из нас удалось бы доказать это на деле! Мы никогда не забудем Валерии.

Миррина подумала, что ее госпожа никогда не казалась столь величественной, как в этот момент, когда она подозвала ее к себе и послала в свою комнату принести кошелек с золотом и один из мечей, висящих в прихожей, с тем чтобы передать все это Эске. Затем, бледная и выпрямившаяся во весь рост, Валерия направилась в дом, по-видимому, нечувствительная к благодарности и уверениям варвара, но прежде чем дойти до порога, она оглянулась и дала поцеловать ему свою руку. Исполнив поручение, Миррина увидела лицо Валерии, склонившееся над головой раба, наклоненной в знак почтения, и даже эту бессердечную девушку растрогало безумное, нежное и безнадежное выражение ее лица. Но прежде чем Эска поднял голову, Валерия сделалась холодна и бесстрастна, как мрамор. Она тихо скрылась под портиком, и у Миррины, несмотря на всю ее смелость, не хватило духу последовать за ней в ее собственный покой.

Глава VI

Увядшие листья

Звезды ярко горели над крышами домов великого города, под которыми таилось неописуемое множество надежд, опасений, желаний, преступлений, радостей, трудов, забот, бесчинств, козней и сновидений. Сколько гнусностей прикрывали эти черепицы толщиной в полдюйма! Какие контрасты разделены были еловыми перегородками, с замазанными известкой трещинами! Здесь несчастный труженик, истощенный усталостью, со впалыми глазами и ввалившимися щеками, силится заработать пропитание, для которого мало труда целого дня; там храпит огромный и жирный раб, похожий на сплошную кучу сала, по горло пресыщенный украденным вином и обильными остатками со стола господина. На одной стороне улицы целая семья скучена в душном чердаке, на другой – обширный дворец, устланный мраморными плитами, с хорошо освежаемыми прихожими и коридорами и с высокими потолками, предназначен для прихотей и позорных наслаждений одного господина, патриция по происхождению, сенатора по положению, но, несмотря на это, человека беспутного, подлого, вероломного и развратного. Если бы можно было снять эти кровли и показать все эти комнаты миллионам ночных очей, по-видимому, так внимательно всматривающихся в город – в каком бы ярком свете предстало развращение царственного Рима! Язвы проказы зияли на его порфире; они окружали владычицу мира, наполняли ее и терзали до мозга. В эти минуты под одной угловой кровлей, в жалком чердаке происходила сцена, которая, несмотря на всю свою отвратительность, не могла, однако же, служить показателем порока и вероломства, замышляемых ночью в Риме.

Отпущенные из дома своего патрона, когда больше уже не было нужды в их услугах, и, так сказать, отрешившиеся от всех дневных занятий, Дамазипп и Оарзес возвратились домой с целью подготовиться к ночным подвигам. Их дом принадлежал к числу самых недорогих и бедных среди многочисленных жалких помещений, сдававшихся за дешевую плату и находившихся в огромном городе, но был страшно переполнен квартирантами. Четыре голые, полуразвалившиеся, перетрескавшиеся от жары стены поддерживали гладкие стропила, на которые опирались черепицы, еще горячие от лучей послеполуденного солнца. Скрипучая кровать из изъеденного червяками дерева, с неуклюжим тюфяком, сквозь дыры которого торчала солома, занимала один угол; в другом стоял до половины наполненный теплой водой кувшин из простой жженой глины, но с красивым рисунком, исполненным в греческом стиле. Эти два предмета составляли всю обстановку чердака вместе с несколькими неровными полками, заставленными разными мазями, притираньями и неизбежным куском пемзы, посредством которого изящный римлянин выщипывал все лишние волоски со своих щек и изнеженных рук. Разбитый Хирон[26], из простого гипса, хотя и сохранивший несомненные следы талантливой работы в тех местах, где плечи и копыта центавра не были обезображены, сторожил эти сокровища, занимая то место, которое в благочестивые дни старинной республики отводилось для ларов и пенатов, как бы бедно ни было жилище. Корка заплесневелого хлеба, упавшая с крышки открытого сундука, переполненного одеждой, валялась на полу, и рядом с ней стоял кувшин из-под вина, опорожненный до самого дна.

А между тем оба обитателя этого грязного чердака не носили на своей внешности никаких следов бедности, сравнительно с их жилищем. Оба они выглядели довольно откормленными, так как их обед обыкновенно совершался за счет их патрона. Одеты они были также очень хорошо, так как их приличная и даже богатая одежда делала честь великодушию того же самого патрона и была необходима в большинстве случаев для выполнения возложенных на них обязанностей – обязанностей, говоря по правде, грязных, но которые, однако же, можно было совершить не иначе как в соответственной одежде и с самоуверенным видом. Можно было даже сказать, что по внешности ни Дамазиппа, ни Оарзеса не стыдно было бы принять в прихожей самого цезаря. Но они были людьми наслаждений в том смысле, какой придается этому слову в больших городах – людьми, живущими только для удовлетворения чувственных потребностей тела, и готовы были расходовать все свои доходы, в большинстве случаев добытые нечистыми путями, на разнузданные сластолюбивые удовольствия, какие Рим, благодаря постоянному спросу, мог предлагать своему народу по самой дешевой цене, чтобы он, так сказать, грелся под лучами одетого блестками порока, проходящего средь белого дня по улицам и затем вползающего в свое гнусное логовище подобно настоящему гаду.

Дамазипп, полные и очень округленные формы которого вместе с белым цветом его лица представляли резкий контраст с гибким телом и темно-бурым лицом Оарзеса, первый начал разговор. Он очень внимательно следил за египтянином, покуда тот заботливо продолжал проделывать все неприятные операции туалета: делал посредством пемзы гладким свой подбородок, приглаживал свои черные волосы, намазывая их составом из свиного сала и благовонного масла и, наконец, тщательно и крепко, до боли, проводил закопченной иголкой по своим закрытым векам, с целью сделать более длинной линию глаза и придать ему то томное выражение, которое высоко ценили восточные люди обоих полов. Дамазиппа взяла досада при виде того очевидного удовольствия, с каким его друг заботился о своих прикрасах, и он сердитым тоном воскликнул:

– Ясное дело, выйдет старая история! Клянусь Геркулесом! Как всегда, на мою долю падут неприятности и даже значительная опасность в настоящие минуты, когда по городу кишат недовольные и недополучившие плату солдаты, а тебе удастся приобрести влияние, чего доброго и награду, хотя от тебя потребуется только пробормотать несколько льстивых слов да нарядиться старой бабой, насколько сумеешь. Ну а это, конечно, тебе не трудно, – прибавил он с улыбкой, отчасти саркастической, отчасти добродушной.

Товарищ его продолжал сидеть перед небольшим осколком зеркала, которое, казалось, сосредоточивало все его внимание, и отвечал не прежде, чем с необычайной тщательностью провел последнюю черточку на каждом веке.

– Каждому орудию, – сказал он, – свое дело, и каждому человеку свое особое ремесло. Колотушка с деревянной головкой должна заколачивать тонкий клин. Звериная сила Дамазиппа должна служить опорой для ловкости Оарзеса.

– И меч римлянина, – прибавил Дамазипп, который, подобно многим людям, не попадавшим впросак, любил прихвастнуть своей храбростью, – должен прокладывать дорогу для иголки египтянина. Но если что мне служит утешением, так это то, что иголка, по крайней мере, находится в руках, созданных именно для нее. Клянусь всеми фонтанами Карий[27], в твоих глазах совсем бабье выражение и даже колыхающиеся на твоей одежде складки как будто говорят: «Иди за мной, только не очень близко». Даже сама Салмацис[28] не могла бы сделать более полного превращения. Ты, Оарзес, так похож на старую уродливую бабу, что и не отличишь.

В самом деле, переодевание египтянина было почти закончено. Черные волосы были приглажены и скромно притиснуты к голове. Туника матроны, то есть платье, собранное на груди широким поясом и прикрепленное на плече красивой застежкой, длинными складками спускалась до самых ног, где она была украшена широкой каймой. Сверх всего этого была изящно накинута большая четырехугольная шаль из самого тонкого шелка. Хотя она и была темного цвета, но украшением ее являлись золотые нити, рассеянные по материи, и большая золотая бахрома. Эта шаль одновременно служила и покрывалом и плащом, и ее легко можно было расположить таким образом, что она скрывала и формы и лицо того, кто надевал ее. Оарзес сам сознавал ту женскую грацию, с какой он носил прическу, и, когда он в таком виде прогуливался взад и вперед по тесному чердаку, нужен был даже более проницательный глаз, чем глаз самого Дамазиппа, чтобы узнать в нем переодетого пройдоху.

– Похож на бабу, мой друг?.. Да, это так, – заговорил он с некоторым оттенком неудовольствия, – но уж не на такую уродливую, какую ты, к своей досаде, увидишь тотчас же, едва мы выйдем на улицу. Я полагаюсь на тебя, любезный мой Дамазипп, – прибавил он шутливым тоном, – что ты примешь свою прелестную подругу под свою защиту от всяких неприятностей и оскорблений.

Дамазипп был трусом, и он знал это. Но он отвечал громким голосом:

– Пусть-ка они подступятся, пусть-ка! Коли угодно, так целыми дюжинами зараз! Э, брат! Славный нож да легкий шлем – этого с меня довольно, хотя бы даже мне пришлось столкнуться грудь о грудь со всей шайкой гладиаторов. Патрон знает толк в людях, как никто. Зачем бы он стал избирать для такого дела Дамазиппа, если бы он не знал, что у меня рука из железа, а сердце твердо, как дуб?

– И что у тебя медный лоб, – прибавил египтянин, почти не скрывая презрительной усмешки.

– Да, у меня медный лоб, – повторил тот, видимо довольный комплиментом – Эх ты, приятель! Трепетное сердце, слабая рука и бабьи манеры, может быть, не позор для человека, рожденного на берегах теплого Нила. А мы, пьющие воды Тибра (что, кстати сказать, не очень-то умно), мы, кровь Ромула, дети волчицы[29] и потомки бога войны, мы никогда не бываем так счастливы, как в те минуты, когда земля дрожит под нашими ногами во время схватки, когда сердца хотят выскочить при бряцанье щитов, а уши оглушены воплями победы. Но слушай! Что это значит?

Лицо хвастуна сделалось страшно бледным, и он порывисто отстегнул перевязь, так как дикий, зловещий крик раздался на соседних крышах, то усиливаясь, то ослабевая, словно в ужасном бою, и возвещая своими резкими колебаниями жестокий триумф одних и беспощадное поражение других.

Оарзес также слышал этот шум. Его мрачное лицо, с написанными на нем злобой и пронырством, теперь уже слишком мало походило на лицо женщины.

– Старые преторианцы подняли бунт, – спокойно сказал он. – Я ждал этого целую неделю. Ну, храбрый вояка, сегодня тебе представится на улицах немало случаев для борьбы, битвы, добычи, любви, вина и всего прочего, и притом это тебе не будет стоить и одного динария.

– Но теперь неблагоразумно будет показываться вооруженным, – сказал Дамазипп, присаживаясь на край постели, со смущенным лицом и с видом человека, совершенно сбитого с толку. – А к тому же, – прибавил он с забавным усилием сохранить свое достоинство, – хорошему римлянину не годится вмешиваться в гражданскую войну.

Оарзес на минуту погрузился в размышления, не смущаясь вторичным криком, заставившим его перепуганного товарища затрепетать всеми членами. Затем он погладил свои брови и сказал кротким и убедительным тоном:

– Не видишь ли ты, друг мой, как все это благоприятствует нашей затее? Если бы город был спокоен, мы могли бы возбудить внимание, и дюжина случайных прохожих, хотя бы обладающих половиной твоей храбрости, могла бы помешать нашему успеху. Теперь улицы будут свободны от маленьких шаек, а огромной толпы нам легко будет избежать, прежде чем она очутится около нас. Одно насилие среди сотни других, которые, конечно, будут совершены нынешним вечером, пройдет незамеченным. На трех или четырех смельчаков-рабов, находящихся в твоем распоряжении, все будут смотреть, как на участников той или другой боевой партии, и безукоризненная слава самого патрона будет защищена от всякого пятнышка. Кроме всего, во время суматохи, какая, вероятно, поднимется ночью, женщина может кричать изо всех сил, и никто на это не обратит внимания. Ну, идем! Подвязывай снова свою перевязь, почтенный герой, и спустимся помаленьку на улицу.

– Но ведь если преторианцы возьмут верх, – отвечал тот, выказывая слишком мало расположения к похождениям, – что тогда станется с цезарем? А если цезарь будет свергнут, так ведь падет и патрон, и тогда что нам за польза от этого ночного похода?

– Эх ты Аякс[30] с ожиревшим мозгом! – смеясь, воскликнул египтянин. – Ты смел и отважен на деле как лев, но в совете невинен как ягненок. Неужели ты так мало знаешь трибуна, что можешь вообразить, будто он будет на стороне побежденных? Если в Риме неурядица или бунт и город кипит и дымится, как огромный котел с похлебкой, в котором лучшие куски всплывают кверху, так неужели ты можешь думать, что Плацид не подкладывает огня снизу? Он сказал себе, что, какова бы ни была судьба цезаря в этот вечер, завтра трибун будет и популярнее, и могущественнее, чем всегда, и я, со своей стороны, сильно побоялся бы не слушаться его приказаний.

Этот последний аргумент оказал свое действие. Как ни мало нравилось Дамазиппу предприятие, однако он был убежден, что из двух опасностей лучше уж выбрать для себя меньшую. Немало говорило о влиянии Плацида на его приближенных то обстоятельство, что самый опытный и смелый мошенник готов был без всяких колебаний повиноваться ему из-за побуждений личной безопасности, а трус – по боязни. И Дамазипп еще раз повязал перевязь, принял воинственную осанку, насколько позволяла ему его пошатнувшаяся храбрость, и вышел на улицу, чтобы сопровождать своего переодетого сообщника в его преступном замысле. Он был полон опасений за себя и сомнений в успехе дела.

Как велика была разница (кроме, конечно, общего чувства беспокойства) между двумя этими негодяями, замышлявшими заговор, и благородной натурой человека, который в эту минуту искал и не находил покоя, находясь на расстоянии полета стрелы от этого чердака. Несмотря на то, что его жизнь была чиста от преступлений, а карьера необычайно удачна, Кай Люций Лициний сидел одиноко и печально, погруженный в думы, в своем великолепном жилище.

В этом пышном дворце длинные ряды галерей и зал были переполнены предметами искусства и роскоши, здесь все было красиво, дорого и утонченно. Если какой-нибудь метр стены оказывался пустым, его немедленно украшали воинскими трофеями, отнятыми у врагов-варваров. Если какой-нибудь уголок оказывался незанятым, в нем тотчас же появлялась изысканная мраморная группа, которой резец греческого художника дал жизнь и движение. Не было ни одного уголка в этом огромном здании, который бы не представлял во всех отношениях прелестного местечка; единственным пустым местом в этом дворце было сердце его владельца. Оно было даже более чем пусто, так как в нем носился призрак дорогого воспоминания, призрак невозвратно утраченного счастья.

Лициний был совершенно одинок и переживал тот жизненный момент, когда, может быть, одиночество всего более гнетет душу. У юности такая прекрасная перспектива, юность так полна надежд, так доверчива, так отважна, что может жить мечтами. Но в зрелых летах люди уже осознали, что мираж, в сущности, не больше, как песок и солнце. Они все еще смотрят вперед, но только в силу привычки и потому, что восторженность, некогда казавшаяся столь упоительным наслаждением, теперь является уже только необходимым возбудителем. Если у них нет ни семейных уз, ни привязанностей, которые бы могли воспрепятствовать им уйти в себя, они делаются праздными честолюбцами или апатичными затворниками, смотря по тому, склонны ли они по своему темпераменту к преувеличенному взгляду на свое значение или, наоборот, к чрезмерному смирению. Совсем не то бывает в тех случаях, когда дом – полная чаша, когда домашний очаг оглашается шумом маленьких ножек и детским хохотом. Здесь заключается прелесть, способная изгнать зло из самой зачерствелой натуры и побудить ее к добру; эта прелесть находится в нежном и белом лице, чистом от всякого греха и свободном от всякой заботы, и в блестящих, смелых глазах, с таким доверием смотрящих в ваши глаза. Только немногие извращенные натуры решаются отрицать чувства опоры и ответственности в членах семьи, смотрящих на отца, как на главу, и повинующихся ему, и нет такого закоренелого или беспечного к своему достоинству человека, который бы не хотел казаться своему ребенку лучшим и более благородным, чем он есть на самом деле.

Ни одно из подобных побуждений к добродетели не руководило Лицинием, но его возвышенная натура и любящее сердце, которое могло жить воспоминанием и чувствовать, что это последнее всегда сохраняет свою реальность, предохраняли его от всякого порока. С давнего времени он не привязывался сильно ни к чему, что бы это ни было, до тех пор пока Эска не поселился в его доме, но после того как он завел обыкновение ежедневно беседовать с бретонцем, к нему постепенно возвратилось чувство довольства и благополучия, хотя он и не сумел бы его проанализировать. Может быть, он сам не осознал бы ясно того влияния, какое оказывал на него раб, если бы его уход не произвел в нем такой пустоты. Он чувствовал в нем какую-то безотчетную потребность и каждую минуту думал о его знакомом, милом лице, об его искренней, чистосердечной улыбке.

Живя в таком полном одиночестве, Лициний приобрел привычку к серьезному размышлению и даже более – к самоанализу, который при правильной обстановке является превосходным упражнением. Но люди редко совершают его без самообмана, и это уничтожает все его добрые последствия. В этот вечер он был настроен более мечтательно, чем обыкновенно; в этот вечер сильнее, чем когда-либо, ему казалось, что его жизнь была бесцельна и бесплодна, что он упустил промеж пальцев материальные услады бытия и взамен их не приобрел ничего. К чему послужили его труды, его предприимчивый ум, любовь к отечеству, самоотверженность и перенесенные им невзгоды и лишения? Что хорошего вышло из того, что он предводительствовал в походах, бодрствовал, проливал свою кровь, спасал для государства целые колонны войск и с таким почетом, увенчанный лаврами, восседал на триумфальной колеснице? Он бросил вокруг себя взгляд на великолепные стены и украшавшие их трофеи, говоря в то же время себе, что даже подобный дом, может быть, слишком дорого покупать ценой всей жизни. Золото и мрамор, коридоры и колонны, ложи из слоновой кости и тирские ковры – все это искупало ли труды юности, заботы в зрелые годы и, наконец, одиночество в старости? Что такое честолюбие, которое столь неудержимо влекло людей на самые крутые тропинки, на край самых ужасных пропастей? Испытывал ли он когда-либо подобные ощущения? Он почти не знал их в прошлом, он не мог отдать себе отчета в настоящем. Если бы Генебра была жива и принадлежала ему, ради нее он мог бы оценить, что такое почести, слава и имя, находящееся у всех на устах. Видеть, как блестят ее кроткие глаза, как улыбается это любимое лицо, – это было бы, конечно, достаточной наградой, но это никогда не могло осуществиться.

Затем он думал о тех прекрасных днях, когда видел ее, одетую в белое, под дубом, когда они оба только и существовали друг для друга, и само небо казалось светлее. Останавливаясь на том внезапном, жестоком ударе, который до такой степени парализовал его чувства, что нужен был долгий промежуток времени, прежде чем он возвратился к печальной действительности; размышляя о страстных днях и следовавших за ними мучительно-печальных ночах, об опустошении, происшедшем в его навсегда умершем сердце, он переживал в уме долгие годы, в течение которых пытался заполнить пустоту сердца служением долгу или любовью к отечеству, и вынужден был сознаться, что и тут все было пустынно. Ему всегда чего-то недоставало, даже для того, чтобы пополнить свою угрюмую, как бы оцепеневшую покорность, внушаемую ему философией и здравым смыслом. Чего же? Лициний не мог дать ответа на этот вопрос, хотя он понимал, что должно быть какое-нибудь решение, к которому судьба человека хотела его привести.

Римлянин ясно сознавал и почти осязательно видел, что давно миновала весна со своими многообещающими почками, со своим радостно сияющим утренним небом. Он знал, что улетело пышное лето со своей ослепительной красотой, что темные долины и частая листва иссушены зноем, что дыхание осеннего ветра усыпало охладевшую землю поблекшими цветами, сорванными листьями, всевозможными смертными останками, всеми надеждами, которые так нежно распускались и сияли таким блеском и красотой. Небо было холодно и мутно, и между небом и им колыхались обнаженные ветви, склоняясь с насмешливым видом и словно пальцем призрака показывая на угрюмое и черное небо. Если б только он мог поверить, если б только он мог смутно вообразить себе, что для него опять вернется весна, то эта мысль, это смутное представление воображения было бы для Лициния неоценимым сокровищем, за которое он отдал бы все в мире.

Тщетно искал он, тщетно смотрел вокруг себя, стараясь найти что-нибудь, что послужило бы для него поддержкой, было бы выше его и вдохнуло в него то чувство, по которому так сильно, хотя и смутно, вздыхает человечество, чувство сознания чьего-либо покровительства. Почему самый отважный и умный человек, подобно ребенку во мраке, ищет дружественной руки, которая бы направила его неверные шаги? Еде найти ему этот идеал, который бы он мог благородно обожать и на превосходство которого мог бы положиться от всего сердца? Римская мифология, пришедшая тогда в состояние упадка, еще не отрешилась, однако, от всех привлекательных сторон, какими она была обязана своему эллинскому происхождению. То, что носило греческий характер, в строгом смысле могло быть дурным и, однако, почти всегда было красивым. Но какой человек, одаренный разумом, мог основывать свою веру на теократии Олимпа или смотреть с каким-либо иным чувством, кроме чувства отвращения, на тот натуралистический пантеизм, где в качестве божества являлись самые гнусные человеческие пороки? Так же безрассудно было вдруг сделаться поклонником Изиды и, предаваясь полнейшему разврату, отдавать на позор все благороднейшие и прекраснейшие проявления духа. Воспетые Гомером божества представляли очень подходящий предмет для греческих гекзаметров, звучных и величественных, как колыхание Эгейского моря, и образцы чувственного совершенства вполне подходили для того, чтобы быть высеченными греческим резцом на жилистых глыбах белого паросского мрамора. Но чтобы человек, мыслящий человек, преклонился перед хитрым Гермесом, тупоумным богом Вулканом или самим отцом богов Юпитером, пьющим амброзию и являющимся менее идеальным, чем все другие, – это было прямым абсурдом, какой с трудом можно было навязать женщине или ребенку.

Лициний служил на востоке, и в эту минуту он думал об одном народе, с каким он боролся, народе, в котором были храбрые и отважные солдаты, люди, полные патриотизма и отличающиеся общественными доблестями, хранившие с верностью и с самым строгим самоотречением свои обряды, отличные от обрядов других народов. Ему случалось слышать, что этот народ чтил единого бога, не имевшего материального образа, вездесущего и духовного, полагался на него всецело, веруя, что все необходимо нуждается в нем, и уповал на него столь твердо, что даже презирал смерть. Но эта нация не допускала, чтобы кто-либо разделял с ней ее преимущества; эта вера, по-видимому, внушала ненависть к чужеземцу и возбуждала раздоры и междоусобные войны.

«Итак, увы, нет ничего, ничего, кроме долга, холодного и сухого долга, чтобы заполнить эту пустоту? – думал Лициний. – Пусть же будет так! Я употреблю снова мой меч на служение моей стране и в броне, как истинный римлянин и солдат, наконец, умру».

Глава VII

Навет

Учитель бойцов Гиппий окончил свои приготовления к ночи. Одаренный известным воинским инстинктом, столь же необходимым для человека его ремесла, как и для действительного солдата, он мог полагаться на свои меры, раз они были приняты, с полной уверенностью и ничуть не опасаясь за последствия.

Как все люди, привыкшие к постоянной битве, он никогда не чувствовал себя так хорошо, как в те минуты, когда его окружали опасности, неустранимые ничем иным, кроме хладнокровия и бдительности, и, хотя бывали минуты, когда он вздыхал по тихим радостям любви и покоя, однако ему нужно было только услышать стук щитов и блеск стальных лезвий, чтобы прийти в себя.

В определенные дни он обыкновенно являлся к Валерии обучать ее искусству владеть мечом в продолжение часа. В эту эпоху все, что имело касательство к амфитеатру, оказывало такое чарующее влияние на все классы римского народа, что даже титулованные женщины смотрели на знание фехтовального искусства как на необходимый для них талант, и утверждают, будто бы не один раз знатные женщины принимали участие в смертельных играх цирка[31]. Конечно, подобные примеры полного презрения ко всякой скромности и ко всякому естественному чувству были редки, но на упражнения на рапирах, на крик и топтанье во время стычки в фиктивном бою смотрели как на законное упражнение и гигиеническое развлечение для всякой патрицианки, претендовавшей на имя изящной женщины. Эти утомительные забавы, в связи с неумеренным пользованием банями и легкостью утоления жажды, должны были в высшей степени вредно влиять на красоту женщин, но даже это соображение не могло победить властных требований моды, и, как теперь, так и в тот век, женщина охотно готова была безобразить себя каким угодно способом, как бы тяжел и неприятен он ни был, если только одинаково с ней поступали и другие женщины.

Мужественная симметрия форм и здоровые мускулы наставников неизбежно должны были производить впечатление на учениц, сердца которых делались мягкими пропорционально укреплению их тел, так как и обычаи и воспитание склоняли их к тому, чтоб они интересовались и личностью и ремеслом гладиаторов. Как бы то ни было, учителя фехтования в Риме имели не много свободного времени, и среди них Гиппий был, конечно, таким, который пользовался наибольшим почетом у красавиц.

Он держался системы не пренебрегать никакой мелочью, имевшей касательство к его ремеслу, не исключая и самых ничтожных. Никакая деталь не казалась незначительной для человека, который в силу своей профессии каждый день видел, что жизнь и победа могут зависеть просто от одного дрожания ресниц или от случайно выбившейся пряди волос. Ко всему этому, он необычайно гордился своим ужасным ремеслом и в особенности свойственной ему методической правильностью.

Несмотря на то что вечером ему предстояло участие в отчаянном предприятии, которое, подвергнув его смертельной опасности, обещало сделать его богачом, несмотря на уверенность в том, что в обоих случаях ему уже излишне будет нести свои обычные гладиаторские обязанности, он, по своей натуре, считал нужным выполнить свое дневное дело. По обыкновению, Валерия должна была на следующее утро поджидать его за час до принятия ванны. Следовало бы предупредить ее о том, что, может быть, ему не удастся дать ей урок завтра. Обдумывая отговорку, он невольно подумал о всевозможных случайностях, предстоящих ему в скором времени, и о многочисленных шансах на успех в том предприятии, которое, в случае неудачи, несомненно привело бы, по крайней мере его, к смертному приговору. В этот день, и в первый раз в жизни, по возвращении к себе домой он испытал нежное, наполовину грустное, но не неприятное чувство, когда образ его госпожи предстал перед ним во всем блеске своей величественной красоты.

Часто дивился он правильности очертаний надменного лица Валерии, обсуждал по-своему и почти безотчетно любовался линиями ее благородного лица и симметричностью ее сильных, изящных членов. Он чувствовал даже желание коснуться этих шелковых волос, которые она распускала во время движений, и – странная вещь для такого человека! – чувствовал в себе какую-то слабость и стесненность, если в ту минуту, когда он ставил ее в позицию, один из ее локонов падал ему на руку Теперь ему казалось, что он дорого дал бы, чтобы только оказаться в прежнем положении, чтобы только ему еще раз удалось повидать ее, если на самом деле, что было очень вероятно, это свидание было последним. Ему думалось, что нет другой женщины в Риме, которую бы можно было сравнить с ней, и что, несмотря на всю ее ослепительную красоту и физические прелести, величайшей прелестью была ее надменность.

«Каким блестящим триумфом, – думал Гиппий, – было бы заставить склониться эту надменную и властную голову и смиренно пасть к моим ногам».

Педант и солдат в душе, он за всем следил собственными глазами. Заговор был составлен, заговорщики вооружены; оставалось не больше одного-двух часов до назначенного момента сходки у трибуна, и он решил посвятить это время Валерии. По крайней мере, его глаза еще раз увидят эту лучезарную красавицу, могущество которой он, казалось, только теперь вполне осознал. Он увидит ее и скажет ей «прости». Она всегда сердечно и благодушно принимала его, и, быть может, ей будет грустно потерять его навсегда. Он засмеялся недобрым смехом, но его сердце забилось так сильно, как не билось со времени детства, когда он остановился у пьедестала статуи Гермеса, под портиком патрицианки.

Валерия сидела в своей комнате, охватив голову руками, и ее длинные рассыпавшиеся черные волосы как плащ спускались до самых ног ее. Все чувства, которые только могут наиболее возбуждать женщину и доводить ее до безумия, терзали ее сердце. Ее разум мутился, и она не решалась думать о бледном лице трибуна, о его стиснутых губах и неподвижном теле, разметавшемся на ложе. Правда, это видение давило ее, как кошмар, но она, почти с бессознательными усилиями, старалась не вникать в его смысл, не вспоминать подробностей, в особенности же не думать о том, что послужило его началом и к чему оно приведет. Нет, образ Эски все еще наполнял ее душу и сердце. Эска в амфитеатре, Эска, прикованный цепью и спящий на жестких и горячих плитах, Эска, идущий рядом с ней по стемневшим улицам, Эска, удаляющийся своим гордым шагом с благородной осанкой, радуясь свободе, дававшей ему возможность уйти от нее, – все еще стоял перед ее взором.

Затем эти мысли сменились более нежными чувствами, которые были необходимы для довершения ее пытки: она мысленно видела себя прекрасной и очаровательной, в полном блеске своих украшений и драгоценностей, опирающейся на его мощную руку, и милое, отважное лицо того, кого она любила. Он склонялся к ней и смотрел на нее тем покровительственным взглядом, который так шел ему. Отдать ему все, сказать ему обо всем, чем она рисковала, обо всем, что она для него сделала, и слышать в награду за это его любящий голос! В своих мечтаниях она почти воображала, что это действительно случилось, до такой степени живо ее сердце представляло эти пылкие желания. Затем она увидела другое лицо на том месте, где должно было быть ее собственное, другое лицо, на которое он смотрел так, как никогда не смотрел на нее. Это было лицо молодой девушки с черными глазами, той девушки, которая с самого начала была ее соперницей! Сумела ли бы она сделать для него столько, со своим бледным лицом, со своими робостью и запуганностью? В эту минуту он уже пришел к ней, шепотом говорил ей на ухо, а его рука обнимала ее талию. Может быть, он хвастал перед ней, что пленил высокомерную римлянку и презрел Валерию ради нее, своей милой возлюбленной. При этой мысли все, что было дурного в ее характере, всплыло наружу, и в порыве отчаяния и безумства, разрушивших столько неуравновешенных сердец, она сказала себе:

«В мире только одно зло. Жизнь – иллюзия, и надежда – ложь. Какой смысл в том, что со мной будет дальше!»

Когда вошла Миррина, она нашла свою госпожу занятой разглаживанием складок своего платья и приведением в порядок рассыпавшихся волос. Не в характере Валерии было обнаруживать то, что происходило в ее душе, и еще менее могла она позволить своей служанке догадаться о пережитом унижении. Миррина была несколько сбита с толку, но благодаря наблюдению и опытности она так хорошо научилась понимать различные странности женщины, обусловливаемые раздражением, что никогда не удивилась бы никакому женскому капризу. Хотя в этот момент она и спрашивала себя, почему ушел Эска и почему ее госпожа казалась такой скрытной и надменной, однако не решилась прямо поставить вопрос или сделать замечание. Она удовольствовалась только тем, что молча предложила свои услуги и заплела черные волосы венцом на лбу Валерии, не показав и виду, что она уверена, будто произошло что-то необыкновенное.

После нескольких минут молчания госпожа уже настолько овладела собой, что могла говорить твердым голосом.

– Я тебя не звала, – сказала она, – чего тебе тут нужно?

Руки Миррины держали длинные шелковистые пряди, и в зубах у нее был гребень, тем не менее она живо отвечала:

– Госпожа, я не стала бы беспокоить тебя в этот знойный и душный вечер… Я даже попрекнула привратника за то, что он впустил… Но он отвечал мне, что ему никогда не запрещалось прежде впускать его, и я подумала, что, может быть, тебе не в тягость будет принять его хотя бы на несколько минут. Мне показалось, что он очень обеспокоен и торопится… У него никогда нет лишнего времени… И я велела ему подождать в сенях, пока я предупрежу тебя.

Для нее не оставалось надежды, но она все же надеялась. Она знала, что это было невозможно, и, однако, сердце ее трепетало при мысли:

«О, если бы только это был вернувшийся Эска!»

– Я приму его, – спокойно сказала она, стараясь продлить свою иллюзию и намеренно избегая вопроса, кто этот неожиданный посетитель.

Минуту спустя перед ней предстал Гиппий, учитель бойцов, человек, опасная карьера которого всегда безотчетно интересовала ее, личной силе которого она удивлялась и слава которого всегда представляла для нее неизъяснимую прелесть. Он отличался беззаботностью в силу самой своей профессии, и она, в настоящем случае, была еще более беззаботна, еще более отчаянна, чем первый пришедший гладиатор. Благодаря этому качеству он был спокоен, когда с мечом в руке сталкивался лицом к лицу с разъяренным диким зверем или каким-нибудь смертельным врагом. И для нее в этот день не было на земле ничего, что способно было бы устрашить ее. Ее нервы и мозг находились в пароксизме возбуждения, сердце и чувства были попраны ногами, разбиты, уничтожены. Когда наступит реакция, она будет необходимо роковой. Когда прилив окончится, она будет лежать на берегу, истомленная, неподвижная, измученная страданием.

Таково было состояние духа, в каком Валерия приняла гладиатора. С внешней стороны совершенно бесстрастная, так как цвет ее лица не изменился и дыхание не усилило своей скорости после его неожиданного появления, внутри она переживала мучительную борьбу бурных чувств и томилась, ожидая какой-нибудь перемены, какого-нибудь лекарства, которое бы усыпило или облегчило ее муку. Разве могла она поступить иначе и не ответить на его мужественное и почтительное прощанье? Разве могла она не выслушать несколько горячих слов, которыми он выразил свое безнадежное, так долго сдерживаемое обожание. Разве могла она показать вид, будто не интересуется тем отчаянным предприятием, которое, как он дал понять, может быть, воспрепятствует ему когда-либо увидеть снова ее прекрасное лицо? Он пролил бальзам лести на раненое самолюбие патрицианки, он затронул ее любопытство, восстановил ее гордость на разбитом пьедестале и утвердил ее своей сильной, но нежной рукой. Две тучи, таящие молнию, приближались все ближе и ближе, прежде чем сойтись и разразиться после своего столкновения огнем, который должен был разорвать и разрушить их.

Глава VIII

Слишком поздно

С легким сердцем удалялся Эска от дома Валерии, с обычным эгоизмом любви не подозревая печали и разочарования, какие он оставлял позади себя. Молодая кровь кипела в его жилах, и, несмотря на свою тоску, он сознавал прелесть своей еще раз вернувшейся к нему свободы. Очевидно, он был обязан жизнью великодушию и преданности освободившей его женщины, и он не был настолько слеп, чтобы не угадать любви, побудившей ее ради его спасения на столь энергичный образ действий. В первом порыве благодарности, не заключавшей в себе никакого более нежного чувства, он решил, что, раз его миссия будет выполнена и Мариамна окажется в безопасности, он возвратится, чтобы пасть к ногам патрицианки. Но чем дальше отходил он от величественного портика, тем слабее становилось это благородное решение, и спустя несколько времени ему уже без особого труда удалось убедить себя, что его первая обязанность – думать о еврейке, а в будущем нужно будет руководствоваться обстоятельствами, или, другими словами, следовать по пути, начертываемому его склонностями. А пока, несмотря на свою раненую ногу, он шел к Тибру с такой же быстротой, с какой некогда преследовал поджарого волка или покрытого пеной вепря на зеленых равнинах Бретани.

Солнце зашло уже час назад, когда он вошел в хорошо знакомую улицу, бывшую для него теперь очаровательным уголком в мире. Однако, подняв глаза на хмурившееся небо, он почувствовал, как сердце его сжалось при мысли, что в конце концов он, может быть, пришел слишком поздно.

Дверь сада была открыта, как будто она должна была из него выйти. Значит, ее не было в доме. Он мог бы найти ее на берегу реки и иметь счастье пробыть с ней наедине несколько минут, прежде чем привел бы ее и вторично поместил в безопасном месте, в доме отца. Всего благоразумнее, думал он в этот момент, было бы известить об опасности Элеазара и тотчас же поставить его в оборонительное положение, но, с одной стороны, он так давно не видал Мариамны, с другой – готовившаяся ей опасность сделала ее для него столь дорогой, а смертельная опасность, которой он подвергался, так резко начертала ее образ в его сердце, что он не мог устоять против искушения найти ее на берегу реки, рассказать ей, вдали от чужих глаз и ушей, обо всем, что он перенес и выстрадал за время разлуки, и сообщить причину, по которой они, в общих интересах, не должны были больше оставлять друг друга.

Озабоченный подобными размышлениями, он поспешно шел по речному берегу, отыскивая разбитую колонну, куда она обыкновенно приходила наполнять водой свой кувшин. Напрасно его проницательный взор старался увидеть фигуру, одетую в черное, и милое бледное лицо. На одну минуту его сердце забилось сильнее, когда ему при очень слабом свете сумерок показалось, что он увидел ее, стоящую на коленях на берегу, но оно тотчас же успокоилось, когда он понял свою ошибку. Это просто была глыба камня, лежавшая на этом месте. Затем он окинул взором всю окрестность, прежде чем уйти назад, и увидел у своих ног разбитый на несколько кусков кувшин.

Он не знал, принадлежал ли этот кувшин Мариамне. Как узнать это, если тысячу точно таких же кувшинов приносят каждый вечер к Тибру тысячи женщин? Тем не менее кровь похолодела в его жилах, и, полный опасений, он почти бессознательно пришел к двери Элеазара и быстро, даже не постучавшись, отворил ее.

Отец и дядя находились дома. Первый вскочил на ноги и схватил висевший на стене дротик, прежде чем узнал своего посетителя. Другой, менее расположенный к бою, недолго размышляя, положил руку на плечо Элеазара и спокойно сказал ему:

– Это друг, которому мы всегда рады и которого мы напрасно ждали со дня на день.

Все было до такой степени в своем обычном порядке, что Эска на одну минуту почти разуверился в своих опасениях. Возможно было даже, что Мариамна в эту минуту была занята хлопотами по хозяйству во внутренней комнате. Робость влюбленного заставила покраснеть Эску, когда он подумал что если все обстоит благополучно, то ему трудно будет объяснить свой бесцеремонный приход. Но воспоминание о готовившейся ей опасности тотчас же подавило все эти мелочные соображения, и, смело глядя в лицо отца, он спросил его почти угрожающим тоном:

– Где Мариамна?

Сначала Элеазар показался просто удивленным, затем как будто обиженным. Однако с большим, чем обычно, самообладанием он отвечал:

– Моя дочь только что покинула дом со своим кувшином. Она немедленно вернется, но какое отношение это имеет к тебе?

– Какое отношение это имеет ко мне! – повторил Эска громовым голосом, схватив в то же время руку собеседника и сжав ее железными пальцами. – О! Такое же отношение, как и к тебе… и к нему… ко всем нам! Я говорю тебе, старик, что, пока мы здесь болтаем пустяки, ее отводят, как пленницу, с намерениями в десять тысяч раз худшими, чем смерть. Я подслушал заговор… Я подслушал его своими собственными ушами, когда был прикован на цепь, как пес, и лежал на камне. Проклятый трибун ждет ее для себя сегодняшним вечером, и хотя он уже получил то, чего заслужил, но презренные исполнители его приказаний уже схватили ее. Чистая… милая… прекрасная… Мариамна!.. Мариамна!..

Он закрыл свое лицо руками, и его мощное тело с головы до ног затрепетало от муки.

Теперь и Калхасу пришлось вскочить и оглядеться вокруг себя, как бы ища оружие. Его первым движением было противостоять насилию, хотя бы даже с оружием в руке.

В Элеазаре, напротив, инстинкты солдата преобладали, и важность самого события, по-видимому придавала ему сверхъестественное хладнокровие и спокойствие.

Он нахмурил свои густые брови, и на мгновение в его глазах блеснула молния, не обещавшая ничего хорошего врагу, когда наступит день отмщения, но слова его были спокойны и отчетливы, когда он обратился к Эске с некоторыми вопросами, благодаря которым узнал о заговоре, составленном против его дочери. Затем он на несколько минут погрузился в размышления, прежде чем начал снова говорить.

– Кто такие были люди, которым поручено ее увезти?.. На кого они похожи?.. Хотелось бы мне узнать их, коли они мне встретятся…

Его белые зубы сверкали, как у дикого зверя, когда его губы наполовину раскрылись под зловещей для похитителей улыбкой.

– Дамазипп и Оарзес, – отвечал бретонец. – Один сильный, дородный, толстый, со сросшимися бровями, другой бледный, худой, смуглолицый. Это египтянин, с обманчивым лицом египтянина, превосходящий египтян хитростью и ловкостью.

– Где они живут? – спросил еврей, прицепляя в то же время на бок грозный обоюдоострый меч.

– На Фламиниевой дороге, – отвечал Эска, – под крышей какого-то дома, где нам никогда не найти их. Но они не туда поведут ее. В эту минуту она находятся на другом конце города, в доме трибуна. – Он снова задрожал при этой мысли.

– А как защищен этот дом? – спросил Элеазар, все еще занятый воинственными приготовлениями. – Я очень хорошо знаком с его внутренним расположением. Вход туда не труден через внутренний двор, но какое сопротивление мы там встретим? Как велика будет сила слуг трибуна, которые могут собраться при первом крике тревоги?

– Увы! – отвечал Эска. – К несчастию, сегодня вечером дом трибуна укреплен гарнизоном, как крепость. Отборная шайка гладиаторов должна ужинать с трибуном и затем овладеть дворцом и свергнуть цезаря с его трона. О, я знаю хорошо, что когда гладиаторы найдут приготовленное для них пиршество, то они сядут за него, хотя бы их хозяин лежал мертвым на своем праздничном ложе. Она станет добычей таких людей, как Гиппий, Люторий, Евхенор. Но, если мы не можем вырвать ее из их рук, мы, по крайней мере, можем умереть, сделав эту попытку.

Подобные новости заставили содрогнуться соглядатая иудейской нации даже тогда, когда он был полон беспокойства за свою дочь. В одну минуту он взвесил важность своей миссии и влияние, какое эти известия могли бы оказать на судьбы его страны. Если бы заговор удался, Вителлия можно было бы уже считать мертвецом, и вместо этого обжоры, не думавшего ни о чем, кроме своих наслаждений, на которого он уже оказывал значительное влияние, ему пришлось бы иметь дело со смелым, проницательным, дальновидным полководцем, с непримиримым врагом его народа, которого никогда невозможно было бы ни ему, ни кому-либо из его соотечественников провести хитростью или обойти вооруженной силой. Как только Веспасиан облечется в порфиру, Иерусалим будет осужден на погибель. Тем не менее Элеазар сосредоточил свои мысли на настоящем событии. В нескольких словах он изложил свой план возвращения дочери.

– Чердак отпущенников, – сказал он, – должен быть первым пунктом нашей атаки. Едва ли трибун мог приказать им привести добычу к себе сегодняшним вечером, когда у него за столом столько народу, готового оспаривать ее у него, тогда как всякий спор будет роковым для его великого предприятия. Калхас и я, мы немедленно направимся в квартиру Дамазиппа и его жалкого сообщника. Твои сведения помогут нам найти ее. Ты, Эска, пойдешь прямо к дому трибуна. Очень скоро тебе удастся разузнать, приведена ли она туда. В последнем случае ты немедленно присоединишься к нам на Фламиниевой дороге. Я не вовсе лишен друзей и дорогой позову двух или трех своих соотечественников себе на помощь. Юноша! Ты смел и честен. Мы вырвем ее из дома трибуна, хотя бы нам пришлось опрокидывать стены собственными руками. Только помоги мне прийти к негодяям, укрывающимся под этой крышей, – здесь его лицо омрачилось, и все тело содрогнулось в пароксизме сдержанной ярости, – и пусть могила отца подвергнется позору и имя моей матери осквернению, если я не омою своих рук по локоть в крови их сердец!..

Признание его храбрости и честности отцом любимой женщины еще сильнее возбудило энтузиазм Эски. В самом деле, такое признание относительно чужеземца и язычника со стороны Элеазара имело большую цену. Но сердце старого солдата чувствовало влечение к родственной натуре, неспособной испытывать эгоистический страх, и, кроме того, он был очень рад тому особому вниманию, с каким бретонец выслушивал его предположения, и его желанию тотчас приняться за дело, как бы отчаянно оно ни было.

Даже Калхас горячо пожал руку юноши.

– Нас только трое, – сказал он, – трое против целого войска. И однако я не испытываю страха. Я верую в Того, кто никогда не отвергал своих верных и для кого императоры и легионы не более как горсть пыли перед лицом ветра или несколько сухих сучьев в огромном огне костра. И ты, сын мой, имеешь веру, хотя и не знаешь Его. Но придет время, когда Его благодеяния сами принудят тебя познать твоего Господа и ты из одной чистой благодарности вступишь в ряды тех, кто служил Ему верно до самой смерти.

Много раз в течение этой ночи, полной тревог и приключений, Эске приходилось вспоминать слова старика. Ужасы, катастрофы, смены надежд и опасений, постепенно чередовавшихся между собой, сделали бы безумцем того, кто полагался бы только на свою силу и смелость.

Элеазар и Калхас уже готовы были на преследование: один, вооруженный с головы до ног, был страшен; другой и теперь был кроток, по обыкновению исполнен надежд. Почтенный старик, с белыми волосами и бородой, вместо всякого оружия держал в руке простую, странническую палку.

Не сказав ни слова, но пожав друг другу руки красноречивее всяких слов, все трое разошлись, чтоб начать розыски. Эска тотчас же устремился в тесные и кривые улицы, ведущие к дому трибуна, к тому самому дому, который несколько часов назад он покинул с такой радостью, когда, спасенный Валерией, сказал ему прости, наслаждаясь свободой, давшей ему возможность еще раз соединиться с Мариамной.

Скоро он достиг ненавистного дома. Здесь все казалось спокойным, как могила. Из других кварталов города время от времени доносился шум отдаленных голосов, возраставший или уменьшавшийся, смотря по тому, надвигался или отступал шумный прилив, но, погруженный в свои думы, Эска не обращал больше внимания на этот зловещий шум, так как он не говорил ему ничего нового о Мариамне. Все было погружено в молчание в портике, вестибюле и первой зале. Но едва лишь он смелым шагом перешел мраморную мостовую, как услышал внутри шумные приготовления и звон бутылок.

Подвергая опасности свою свободу и жизнь, он тихонько проскользнул вперед и украдкой бросил взгляд на залу пира, уже отчасти освещенную для торжества. Спрятавшись за колонной, он смотрел на рабов, в большинстве знавших его в лицо. Они раскладывали приборы, начищали вазы и приготовляли все нужное для пышного празднества. В продолжение нескольких минут он прислушивался, надеясь узнать из их разговора какие-нибудь новости относительно еврейки и ее похитителей.

Вдруг он затрепетал, и по телу его пробежала сильная дрожь. Как ни отважен он был, подобно своим северным соотечественникам, однако суеверие не было чуждо ему, и, хотя он не боялся ничего, что можно было осязать и что имело телесную оболочку, он страшно боялся всего, что соприкасалось с границами духовного и неведомого мира. Там, в десяти шагах от него, бледный, как призрак, с черными кругами под глазами, одетый в белое, стоял трибун, показывая, как казалось ему, рукой призрака на различные ложа и отдавая тихим, замогильным голосом свои приказания относительно пира.

– Их еще нет! – воскликнул он тоном томительного и нервного нетерпения – Они еще не пришли! Как они медлят! Да, она обязательно должна сидеть за ужином на первом месте и тотчас же занять его как хозяйка дома! Эй, рабы! Несите еще цветов! Наполните фалернским большой золотой кубок и поставьте его рядом с моим!

Эска очень хорошо знал, к кому относились его приказания. Хотя его кровь на минуту оледенела при виде этого, как он думал, призрака его врага, вышедшего из могилы, он тотчас же овладел снова своей энергией и призвал все свое мужество на помощь против невыносимой мысли о том, что, живой или мертвый, трибун хотел обладать Мариамной. И он дал себе клятву воспрепятствовать этому, воспрепятствовать, хотя бы ему собственной рукой пришлось умертвить свою черноокую возлюбленную.

Теперь было ясно, что Дамазипп и Оарзес должны были привезти свою пленницу прямо в дом патрона и что Элеазар и Калхас напрасно пошли на чердак отпущенников, на Фламиниеву дорогу. Чего не дал бы он, чтобы теперь встретить поддержку в мудрых советах одного и в мощной руке другого! Оставалось ли ему времени уйти незамеченным и пойти позвать их на помощь? Трое отчаянных людей могли бы пробить себе дорогу посреди всех рабов Плацида, и если они могли сколько-нибудь рассчитывать на успех, то только до прихода гладиаторов. А между тем ее, видимо, ожидали с минуты на минуту. Ужасно подумать: она могла прийти во время его отсутствия, и, раз трибун овладел бы ею, было бы уже слишком поздно!

В эти минуты отчаяния слова Калхаса снова пришли ему на память.

«Нас только трое, – говорил старик, – против целой армии, и, однако, я не испытываю страха».

Эска решил, что, несмотря на свое одиночество, ему точно так же не должно бояться; он надеялся на поддержку вечной правды, которая, конечно, вмешается, для того чтобы воспрепятствовать этой кощунственной жертве.

Уверившись, что его меч свободно ходил в ножнах и повиновался его руке, бретонец, удерживая дыхание и собираясь с силами для того отчаянного дела, которое, может быть, ему пришлось бы совершить в следующую минуту, тихонько вышел из вестибюля и спрятался сзади мраморной группы, находившейся в самом темном углу портика. Там, со стойким мужеством, отличающим его племя, он решил дожидаться прихода Мариамны и попытаться вырвать ее от похитителей, как бы много их ни было, или умереть вместе с ней.

Глава IX

Западня

Как и во всех прочих больших городах, наиболее бедные кварталы Рима были наиболее людными. Патриции и весь богатый класс, даже живя в столице, выказывали большую любовь к сельской природе, и огромное пространство было занято садами и цветниками, окружавшими их жилища. Единственно, что наиболее низкий класс жителей вынужден был в огромном числе скучиваться в известном месте, невзирая на требования гигиены и благосостояния, и улицы, примыкавшие к Тибру или расположенные по его берегам, были более всего заселенными. Улица, где находился дом Элеазара, редко была пустынна, в какой бы час дня или ночи ее ни взять. Толпа становилась здесь особенно велика во время захода солнца, когда женщины покидали свои жилища и шли доставать воду, нужную для домашнего обихода на следующий день.

Оарзес был вполне осведомлен на этот счет, и вот почему хитрый египтянин оспаривал проект увезти открытой силой молодую девушку из дома ее отца.

– Предоставь мне заботу об этом деле, – говорил этот поистине презренный человек, обсуждая бесчестный вопрос со своим патроном. – Я знаю превосходную ловушку для того, чтоб заставить подобных пташек покинуть свою ветку и перелететь на мой палец. Сначала хитрая уловка, а затем сила. Нет нужды приводить в движение языки всех баб этого квартала. Из-за гусиного крика, почтенный мой патрон, сорвалось взятие Капитолия.

Обеспокоенная и печальная, Мариамна небрежно несла свой кувшин к Тибру. Мысли ее блуждали далеко от теперешнего занятия. Она предавалась сладким воспоминаниям и многочисленным прискорбным опасениям, когда с ней повстречалась старуха, с темно-бурым лицом, язык, движение и одежда которой выдавали ее восточное происхождение. Чужестранка задала ей несколько незначительных вопросов насчет дороги и, когда кувшин был наполнен, попросила глоток свежей воды. Мариамна, сердце которой невольно было расположено к сирийскому языку охотно вступила в разговор с особой своего пола, в словах которой, помимо того, видно было знакомство с ее нацией. Она охотно зачерпнула воды из реки, и чужестранка начала пить с умеренностью человека, привыкшего чаще утолять свою жажду вином, чем водой.

– Она, я думаю, немного мутна, – сказала девушка, с удовольствием думая о кипящих фонтанах своей родины и, однако, сознавая, что она предпочла бы им эту мутную речку. – Если тебе угодно зайти со мной в дом отца, то я могу предложить тебе там стакан вина и кусок хлеба, чтобы подкрепиться на дорогу.

– Нет, дочь моя, – отвечала старуха, – на этот счет я не буду злоупотреблять твоим гостеприимством. Я в этом вовсе не имею нужды. Под моими поредевшими волосами еще довольно мудрости, чтобы превращать в чистую, как кристалл, воду мутные струи самой ужасной сточной канавы Рима.

И опять без особенной жадности она поднесла кувшин к губам.

– Да, я могла бы обратить безвкусную жидкость твоего кувшина в ливанское вино, а сам кувшин в золотой сосуд.

Мариамна отстранилась от нее с жестом ужаса. Она вполне верила в ее могущество, но ее религия запрещала ей входить в общение с теми, кто занимался искусством магии.

Старуха заметила ее отвращение.

– Дитя мое, – продолжала она ласковым голосом, – не бойся тайного могущества старухи. Мое знание не приносит вреда. Я приобрела его через изучение древних халдейских книг, которыми обладал некогда ваш мудрый царь Соломон. Это не более как белая магия, а этой магией не отказался бы воспользоваться и твой дед. Не бойся же, говорю тебе. Я, изучившая эти таинственные буквы, так что теперь уже не вижу ясно, я читаю на твоем нежном и бледном лице столь же хорошо, как на медных таблицах форума, и вижу на нем печаль, заботу и беспокойство по поводу того, кого ты любишь.

Мариамна задрожала. Это была совершенная правда, но каким образом старуха угадала это? Девушка робко спросила взором свою спутницу, а эта последняя, довольная тем, что ей удалось напасть на хорошую дорогу, отвечала на этот взгляд.

– Да, – сказала она, – ты думаешь, что он в опасности или страдает, ты удивлена, что не часто видишь его. По временам ты даже боишься, как бы он не оказался тебе неверным. Чего бы не дала ты, бедный ребенок, лишь бы только видеть в эту минуту его золотистые кудри и белый лоб? Я могу тебе показать его, если ты хочешь. Старуха благодарна даже за глоток нечистой тибрской воды.

Кровь прилила к лицу Мариамны, но в то же время ее глаза заблестели, и лицо оживилось тем нежным выражением, какое появляется у всякого человека, когда сердце трепещет при упоминании о его сокровище, как серебряная струна, задетая крылом ангела. Не трудно было для этой опытной старухи предположить, что черноглазая девушка была влюблена в какого-нибудь белокурого красавца.

– Что ты хочешь сказать? – поспешно спросила девушка. – Как ты можешь показать его? Что тебе известно о нем?.. В безопасности ли он?.. Счастлив ли?..

Старуха засмеялась. Перед ней была птичка, которая сама с закрытыми глазами готова была залететь в ее сеть. Оставалось только поймать девушку на ее любви, и не трудно было овладеть ею.

– Он в опасности, – отвечала она, – но ты могла бы спасти его, если бы только знала, как это сделать. Он мог бы так же быть счастлив, если бы захотел… но с другой!

Отдавая справедливость Мариамне, нужно сказать, что она уже ничего не слышала, кроме первой фразы.

– В опасности!.. – повторяла она. – И я могла бы спасти его! О, скажи мне, где он… и что я могу для него сделать!

Старуха вытащила из-за пазухи маленькое зеркало.

– Я не могу тебе сказать этого, – отвечала она, – но я могу показать тебе его в этом зеркале. Только не в этом месте, где тень прохожего может разрушить чары. Зайдем в это пустое местечко, к сломанной колонне, и ты без помехи увидишь там любимое лицо.

Местечко отстояло недалеко, но окружавшие его развалины делали его пустынным и уединенным. Впрочем, если бы оно лежало вдвое дальше, Мариамна не колеблясь пошла бы туда вслед за недавней знакомой, до такой степени ей хотелось поскорее узнать новости об Эске. Приближаясь к разбитой колонне, которая была так дорога для нее по связанным с ней воспоминаниям, она не могла удержаться от слабого вздоха, конечно замеченного ее спутницей.

– Здесь ты обыкновенно встречала его, – продолжала старуха, – здесь ты и опять увидишь его лицо.

Это предположение было сделано наудачу, так как нужно было не много проницательности, чтобы догадаться, что с этим местечком, столь удобным для любовных встреч, у Мариамны были связаны какие-либо нежные воспоминания. Однако явного знания ее сокровенных действий, каким обладала ее спутница, достаточно было, чтобы убедить еврейку, что старухе открыто было сверхестественное видение, и, хотя она была встревожена, любопытство ее вследствие этого было еще более затронуто.

– Возьми это зеркало в руку, – прошептала старуха, бросая кругом внимательный взгляд, когда они пришли к разбитой колонне, – и закрой глаза, покуда я буду трижды говорить слова заклинания, благодаря которым он явится, и затем смело смотри в зеркало, пока я буду считать до ста.

Мариамна покорно повиновалась всем ее внушениям. Стоя на этом пустыре, с зеркалом в руках, она закрыла глаза и внимательно слушала, как старуха торжественным голосом, протяжно и монотонно, произносила нараспев какие-то непонятные стихи, между тем как из-за тени, бросаемой сломанной колонной, поднималось поджарое туловище Дамазиппа, и в ту же минуту полдюжины хорошо вооруженных рабов поспешно выскочили из различных засад, где они сидели скорчившись за развалинами.

Прежде чем заклинание было повторено дважды, Дамазипп набросил шаль на голову девушки и так плотно обхватил ее своими сильными руками, что крик, возбуждающий тревогу, был невозможен. Прочие заговорщики схватили ее прежде, чем она смогла сделать движение, и быстро потащили в повозку, запряженную четверкой белых лошадей и поджидавшую их на соседней улице. Старуха следовала за ними быстрым шагом, и когда скинула на дороге свое женское одеяние, в ее хитрых чертах лица и сухопарых формах можно было признать египтянина Оарзеса.

Поравнявшись с совершенно запыхавшимся Дамазиппом, следовавшим позади рабов, несших свою ношу, он тихонько захохотал.

– Вообще мой план был лучше, – сказал он. – Какие бестолковые эти бабы, друг мой! Есть ли в мире какое-нибудь другое создание, какое можно было бы взять на такую пустую приманку – на трехдюймовое зеркало и призрак отсутствующего лица?

Но запыхавшийся Дамазипп не мог отвечать. Он продолжал торопливо идти вперед, занятый только одной заботой – посадить свою жертву в повозку, не встретив помехи. Когда это было сделано, он влез рядом с ней и, приказав Оарзесу и рабам следовать за ними как можно ближе, со всей скоростью направился к дому трибуна.

Но этот вечер в Риме был богат происшествиями, и, хотя именно поэтому он представлял больше удобства для совершения насилия, однако, с другой стороны, беспорядок и суматоха требовали большого благоразумия со стороны тех, кто хотел пройти по улицам, не будучи остановлен.

Крики, обеспокоившие двух отпущенников на их чердаке, когда они приготовлялись к своему блестяще удавшемуся предприятию, служили предвестниками надвигающейся бури. Эта буря разразилась и посеяла беспорядок и неистовство в большей части города. Как все возмущения подобного рода, мятеж возрастал в силе и жестокости одновременно во многих кварталах, и вовсе не по первоначальным причинам.

В эту ночь Рим сделался театром беспощадной гражданской войны, возбужденной интригами различных партий, пришедших в этот момент в столкновение.

Старая преторианская гвардия была распущена Вителлием, удалена без почестей и вознаграждения, которых она считала себя достойной, и сменена другой, на верность которой император смело полагался. Она называлась теперь новой преторианской гвардией во избежание смешения с предшествовавшей. Противоположные интересы этих двух сторон таили в самих себе грозные элементы вражды и борьбы. Старая гвардия, рассчитывая снова быть восстановленной Веспасианом в том случае, если бы он получил порфиру, изо всех сил стремилась добиться перемены династии и, благодаря сторонникам этого счастливого полководца, легко согласилась бы принять участие во всяком, хотя бы отчаянном, предприятии, которое завоевало бы ему трон. Опираясь на эту сильную помощь, сторонники Веспасиана, среди которых трибун Юлий Плацид был одним из самых деятельных и менее совестливых (хотя и пользовался доверием Вителлия), готовы были поднять знамя возмущения, нимало не опасаясь за последствия. Пороховой привод был приготовлен, в этот вечер нужно было только поджечь его. В правильном боевом порядке, разделенные на три отряда, с дротиками в начале и орлами в середине, старые преторианцы на закате солнца двинулись на атаку лагеря своих заместителей. Битва была кровопролитна и упорна. Новая гвардия, гордая своим производством и верная тому, кто купил ее услуги, защищалась не на живот, а на смерть. Лагерь несколько раз переходил из рук в руки. Осаждающие были храбро отражаемы во всех набегах, и лишь тогда только, когда все осажденные один за другим попадали в своих рядах, нося все свои раны на передней части тела, была одержана победа, победа, столь дорого стоившая победителям, что они уже не способны были оказать большие услуги в других ночных боях. Но это было только одно из тех генеральных сражений, печальным театром которых был Рим. Капитолий после сильной защиты был взят сторонниками царствующего императора и сожжен дотла.

Ранее эта крепость была взята и занята Сабином, объявившим себя правителем Рима во имя Веспасиана и принявшим, благодаря этому титулу, многих представителей высшей знати и депутацию от измученного и колеблющегося сената. Поочередно то одна, то другая партия нападала на эту крепость или защищала ее. Обладание ею, по-видимому, давало как бы какую-то неузаконенную власть над всем городом, и потому ее отстаивали с тем большей стойкостью, чем больше силы и остервенения обнаруживали осаждающие.

За час или два до захода солнца толпа недисциплинированных солдат, вооруженных только мечами и всего более страшных дикой яростью, вероятно воодушевлявшей их, перешла форум и начала карабкаться на Капитолийский холм.

Осаждающие, не имея военных снарядов ни для атаки, ни для защиты, жестоко страдали под градом стрел, летевших на них со стороны осажденных, пока, наконец, не пришли к мысли бросать на последних пылающие факелы с крыш окружавших крепость домов, построенных в мирное время и непредусмотрительно превышавших римскую крепость. Но напрасно осаждающие старались проникнуть в нее после того, как пламя уничтожило ворота, так как Сабин, с бесцеремонной изобретательностью римского солдата, завалил брешь сотней статуй богов и людей, сорванных с их священных пьедесталов, на которых они высились в течение веков. Тем не менее огонь охватил смежные дома, и все деревянные строения Капитолия, старинные и высокие, немедленно были объяты пламенем. В несколько часов была разрушена до основания эта скиния гордости и римской истории. Нечувствительный к воспоминаниям, рассеянным вокруг него, забывший о Тарквиниях, Сципионах и бесчисленных священных именах, распространявших свое сияние на этот памятник величия его страны, Сабин терял присутствие духа по мере того, как необходимость сохранения его сказывалась все настоятельнее. Он уже не в состоянии был управлять своими войсками, и солдаты, пораженные ужасом после входа врагов, рассеялись и обратились в бегство. Большинство, включая сюда одну знатную женщину, сделалось достоянием меча; некоторые, благодаря сходству осаждающих и осажденных по оружию, внешности и языку, к своему счастию, успели узнать пароль, каким пользовался враг, и удачно ускользнули.

В другой части великого города многочисленная толпа, водрузившая знамя Веспасиана и уже понесшая урон, который скорее усилил ее ярость, чем ослабил пыль, надвигалась в стройном порядке, разделившись на три дивизии и строго соблюдая военную тактику. Сады Саллюстия, устроенные этим изящным и остроумным сенсуалистом вовсе не для битвы и кровопролития, сделались театром упорной борьбы. Одной из трех дивизий удалось разместиться внутри стен, и тогда битва, доселе происходившая только снаружи, началась в самом сердце римской столицы. Граждане видели ожесточенную войну в своих домах, видели, как родная им улица багровела от крови, как бледный солдат спотыкался на пороге той двери, где обыкновенно играли дети, видели разбросанные члены убитых вокруг того источника, где с весельем собирались девушки в летние вечера. Но хуже всего было то, что они видели, как вместо сердечных объятий между друзьями и соотечественниками братная рука умерщвляла брата.

Подобные ужасы могли только еще более деморализовать народ, уже с головой ушедший в жестокость, порок и беззаконие. Приученный к кровопролитиям ужасными зрелищами амфитеатра, римский гражданин не знал другого столь живого наслаждения, как созерцание агонии одного из себе подобных, пораженного жестокой смертью. Народ, казалось, смотрел на битву, происходившую на улице, как на увлекательную игру, предлагаемую для его развлечения. Шумные крики воодушевляли сражающихся, когда одна из двух сторон ослабевала в смертной схватке и теряла твердую почву. «Euge!.. Bene!..» – раздавалось со всех сторон для одобрения их, как будто это были нанятые гладиаторы, зарабатывающие свой ужасный кусок хлеба на арене. Что здесь было всего ужаснее, это то, что когда какой-нибудь раненый солдат тащился в дом, чтобы избежать смерти, то вместо того, чтобы оказать ему помощь, его встречали криками ярости и снова толкали на улицу, чтобы победители могли убить его согласно неумолимым законам амфитеатра.

И ни один лишь мужчина являлся ужасным героем этой сцены. Женщины, забывшие о своем поле, с обнаженными грудями, с блуждающими глазами и развевающимися по ветру волосами, замарав в крови свои белые ноги, бегали там и сям среди солдат, возбуждая их на новые жестокости вином, ласками и своим отвратительным вакхическим весельем. Это был праздник смерти и порока. Порок обвивал своими прекрасными руками царственный скелет, увенчивал гирляндами его лишенное мяса чело, облекал своим пламенным плащом и подносил к его устам кубок, полный крови, приводя его в безумие своим бессмысленным и насмешливым хохотом, и оба они попирали своими ногами на мостовых Рима жизнь и души своих жертв.

В этот-то день, когда город находился в подобном состоянии неурядицы и смуты, Дамазипп рискнул увезти свою добычу, которую ему удалось пленить, хотя, надо сознаться, не раз от всего сердца пожалел он, что ему пришлось впутаться в это опасное предприятие.

Теперь он не хотел бы ничего большего, как только того, чтобы это дело было всецело поручено Оарзесу. Но с некоторого времени он имел возможность заметить по отношениям своего патрона, что тот смотрел на него, как на человека бесполезного, сравнительно с коварным египтянином, и если бы этот последний вполне самостоятельно окончил это предприятие, столь удачно начатое, чего нельзя было отрицать, то Плацид мог бы сказать себе, что излишне платить двум бездельникам, когда можно иметь дело только с одним. А между тем он очень хорошо знал своего патрона и мог видеть, каковы будут для отпущенника в будущем последствия такого взгляда. Трибун так же бесцеремонно мог приказать его повесить или уморить с голоду, как и вырвать лишний волосок из своей бороды. И Дамазипп сказал себе, что, невзирая на какую угодно опасность, именно он должен привезти Мариамну к своему господину.

Дело казалось трудным и опасным. В повозке было место только для него и рослого раба, если не считать возницы и пленницы. Последняя делала страшные усилия вырваться, и ее нужно было удерживать силой, притом же нелегко было добиться от нее молчания и в то же время не задушить ее. Помимо всего этого, при настоящем положении вещей, когда власти не существовало, необходимо было проехать незамеченными, а золоченая повозка, запряженная в четверку прекрасных белых коней и везущая женщину, лежащую на руках и тщательно закутанную, конечно, обратила бы на себя внимание, проезжая по улицам переполненного народом города. Оарзес предложил прибегнуть к носилкам, но его соучастник не поддержал его, так как в таком случае требовалась бы скорость, а скорость теперь была невозможна. Медленный ход повозки позволял конвой быть всегда наготове, и Дамазипп, который вовсе не был воякой, отчасти утешался присутствием рабов. Не было и мрака, который должен был бы благоприятствовать им, так как в эти минуты многочисленные пожары опустошали город. Когда повозка останавливалась и принуждена была въезжать в переулок, чтобы избежать встречи с толпой, стремившейся к пылающему Капитолию, Дамазипп чувствовал себя окончательно упавшим духом и охваченным такой паникой, какой он еще никогда до сих пор не испытывал.

Глава X

От Сциллы к Харибде

Поднимаясь на улицу, спускаясь с другой, избегая главных дорог, которые вследствие беспорядка сделались непроходимыми, беспокойные отпущенники с трудом пробивали себе дорогу к дому трибуна.

Казалось, что Мариамна или лежала в обмороке, или вполне примирилась со своей участью, так как она перестала рваться и молчаливо, неподвижно лежала внутри повозки. Дамазипп льстил себя надеждой, что почти все трудности уже побеждены, и давал себе слово никогда не впутываться в подобные предприятия. Он уже видел себя здоровым и невредимым в портике своего патрона, получающим награду за свою ловкость, когда повозка снова была остановлена препятствием, сулившим опасное и долгое замедление.

Вытянувшись длинной цепью, во всем показном величии и достоинстве, свойственных этому обществу девственниц, перед головами белых коней проходила процессия весталок. В Риме не было ни одного человека, который бы не был охвачен суеверным ужасом при одной мысли о возможности прервать торжественную нить этих священных дев, посвятивших себя служению той богине, частными атрибутами которой были тайна, древность и беспощадное мщение за всякую обиду.

Облеченные в свои длинные белые платья, простые и суровые, без всяких иных украшений, кроме узкой пурпуровой каймы вокруг покрывала, они медленно двигались величественной колонной, как видение из другого мира. Внушительного вида и высокого роста жрица, бледная и спокойная, с важной осанкой, шла впереди. Они были убеждены в том, что им вверено счастие государства и безопасность города и что, сохраняя таинственные символы в своем храме, они охраняли и само бытие нации. Вот почему во всех случаях общественной борьбы и смуты безбоязненные весталки обыкновенно показывались на улицах с целью своим влиянием водворить мир. Им нечего было бояться оскорблений или надругательств. Прикоснуться к весталке или хотя бы помешать пройти носилкам, на которой несли ее, было преступлением, караемым смертью, и общественное мнение в подобном случае превосходило сам закон своей строгостью. Неприкосновенность и всевозможные привилегии были даны этому учреждению различными законами. Когда весталка входила в Рим, перед ней и за ней шли государственные ликторы, и если на пути случайно и непреднамеренно ей попадался приговоренный к казни преступник, он получал помилование и был тотчас же отпускаем на свободу.

Возможно, что Мариамна имела какое-то смутное воспоминание об этом обычае, так как едва лишь кони остановились, чтобы пропустить процессию, она испустила резкий крик, который заставил ее остановиться. Хранители ее собрались около повозки, готовясь к сопротивлению. Оарзес благоразумно держался в стороне, а Дамазипп, несмотря на все свои усилия взять наглостью, дрожал всеми членами.

По мановению великой жрицы длинная белая линия остановилась неподвижно, между тем как ликторы схватили коней за уздцы и окружили повозку. Кругом уже собралась толпа любопытных зрителей, и багровое зарево объятого пламенем Капитолия бросало отблеск на эти смуглые, охваченные любопытством лица, представлявшие странный контраст с облаченными в покрывала холодными и неподвижными, как мрамор, лицами дев, остановившихся посреди улицы.

Двое ликторов схватили Дамазиппа за обе руки и бесцеремонно подвели его к великой жрице. В нескольких шагах от нее он упал на колени и начал ломать руки с комическим страхом, в то время как столпившийся около него народ смеялся, отпускал по его адресу насмешки и если воздерживался от насилия, то единственно из уважения к весталке.

– Это рабыня, наша рабыня, купленная на собственные деньги на рынке, священная дева. Я могу в этом поклясться, могу доказать это. О, проклятый Оарзес, когда же ты меня выручишь из этого безвыходного положения?

В эту минуту приблизился хитрый египтянин, спокойный и хладнокровный, с видом человека, уверенного в правоте своего дела. Между тем Мариамна напрасно старалась освободиться. Она была так искусно связана и закутана, что едва могла пошевелиться и вовсе не могла сказать слово. Но она все же делала отчаянные усилия в надежде, что ей окажут помощь, и ежилась всем телом, чтобы освободить губы от давивших их повязок.

Со спокойным достоинством, составлявшим отличие ее должности, жрица показала пальцем на повозку, заключавшую пленницу, и из-под ее покрывала медленно и ясно прозвучал вопрос, который все зрители выслушали с почтительным страхом:

– Какое преступление совершила она?

– Никакого преступления, священная дева, никакого преступления, – повторял коварный Оарзес, отлично зная, что право помилования, каким любили пользоваться весталки, вероятно, будет менее применимо, когда дело пойдет о беглой рабыне, а не об осужденном преступнике. – Это просто беглая раба, простая танцовщица. Как мне говорить о таких вещах в твоем священном присутствии?.. Почти с неделю назад я купил ее, как это знает и может подтвердить находящийся здесь друг мой. Не правда ли, Дамазипп, что ты можешь поклясться в этом, достойный гражданин? Я заплатил за нее только две тысячи сестерциев, однако это большие деньги для меня, бедного человека, и половину их я занял вот у этого самого моего друга. Я купил ее у всех на глазах на рынке и привел домой к моей жене и детям, чтобы она пряла лен, чесала пряжу и честно зарабатывала свой кусок хлеба. Это был бы честный образ жизни, священная дева, и вот почему она сбежала. Я дал знать об этом эдилу, а сам без замедлений пустился на розыски. Сегодня я нашел ее с нарумяненными щеками, с украшенной золотом грудью и пьяную в непристойных местах, какие она прежде часто посещала. Тогда я ее связал и поместил на носилках, но носилки сломались… Ведь я беден, священная дева, и не знатного рода, хоть и римский гражданин… Носилки, говорю, сломались, а в это время тут проезжала повозка моего патрона. Я и посадил ее туда, чтобы отвезти к себе, потому что она все еще была обомлевши. Все это чистейшая правда, клянусь тебе в том, и вот он, мой друг, тоже в этом поклянется. Не так ли, Дамазипп?

Этот последний сопровождал каждое слово рассказа своего сообщника теми живыми итальянскими жестами, которые представляют так много доказательства и убедительности. Эти жесты не оказались без воздействия на зрителей, предрасположенных, как это всегда бывает, верить самой гнусной клевете, в особенности когда она опирается на свидетельство, хотя бы и вовсе малоценное. Они подошли так близко, как только позволяло им уважение к великой жрице, и гневно смотрели на несчастную девушку, неподвижно лежавшую в повозке.

Под длинным белым покрывалом весталки, может быть, блеснул взгляд сожаления или презрения к закутанной пленнице, смотря по тому, сочувственно или негодующе отнеслась она к провинностям заблудшей сестры. Но каково бы ни было ее личное мнение, объяснение, данное Оарзесом, могло оказать только одно впечатление на жрицу. Бледной и исхудалой рукой она сделала презрительный и нетерпеливый жест. Высокая похоронная фигура направилась вперед еще более гордым и суровым шагом, и процессия двинулась далее, унося с собой последнюю слабую надежду на помощь, остававшуюся у Мариамны.

Как несчастная загнанная серна, захваченная в сетку и чувствующая, как острая морда ищейки касается ее бока, еврейка сделала конвульсивное движение, благодаря которому наконец свалилась завязывающая ее рот повязка. В эту минуту душевного томления имя возлюбленного инстинктивно пришло ей на уста, и без надежды, помимо воли, она закричала резким, перепуганным голосом: «Эска! Эска!»

Весталки уже прошли, и повозка снова двинулась вперед, но имя бретонца словно бы произвело на толпу какое-то магическое действие, потому что, как только она произнесла его, зрители расступились по обеим сторонам дороги под давлением огромных плеч, над которыми возвышалось честное и смелое лицо гладиатора Гирпина.

Подобно некоторым другим отборным товарищам, Гирпин находил необычайно длинными несколько последних часов. Обязавшись клятвенно быть трезвым и – что, может быть, было еще тяжелее – не драться, эти несколько человек считали себя лишенными сразу двух главнейших развлечений, двух любимых занятий, в которых состояла прелесть их жизни. Но поговорка, утверждающая, что есть честь и между ворами, сложилась задолго до появления амфитеатра, и, раз гладиатор заключил условие, он уже смотрел на себя, на свое тело и доблести как на собственность купившего. И Гиппий, отдавший последние приказания своим птенцам и велевший им явиться на место в определенный момент свежими, трезвыми и без всякой царапины, мог быть уверен, что его приказ будет выполнен пунктуально и честно.

Вследствие этого Гирпин, Руф, Люторий и некоторые другие лучшие представители «семьи», убивая время, прогуливались по главным улицам Рима, присутствуя при явлениях, особенно приятных для людей их ремесла. Они удостоили своего одобрения мужественную атаку и взятие Саллюстиевых садов; наблюдали затем с некоторым удовольствием осаду Капитолия и, когда пламя охватило его, пожалели о том, что густой дым, окутавший стены, препятствовал им видеть битву, составлявшую в их глазах главное развлечение, и лишил их возможности делать полезные технические замечания в качестве людей, хорошо понимающих дело. Бесспорно, трудно было им удержаться и не принять участия в этих схватках, тем более что все они были вооружены своими короткими двухсторонними мечами. Но это было только временное воздержание, как заметили они друг другу, которое тотчас же должно было быть снятым с них, так как, по имевшимся у них сведениям, еще до полуночи им предстояло по горло насытиться вином и по колено погрузиться в кровь.

Теперь уже близок был час ужина, и атлеты становились свирепее и жаднее до крови, утомившись своим бездействием. Они спокойно смотрели, как перед ними проходила процессия весталок, и даже эти люди, при всей своей жестокости и беззастенчивости, не позволили себе сказать ни одного слова или сделать жест, который можно было бы истолковать в смысле недостатка уважения к священному сословию. Но их мало заинтересовала причина остановки, и они едва удостоили заметить беспорядок, вызванный таким ничтожным поводом, как возвращение рабыни к своему господину. Только один Гирпин, неожиданно, к великому удивлению своих товарищей и к ущербу для зрителей, врезался в середину толпы, бесцеремонно отталкивая в сторону попадавшихся на дороге и, как игрушку, бросив малорослого любопытного цирюльника в толпу болтливых граждан. Последние выразили негодование по поводу этой выходки, а горемычный брадобрей – по поводу своих контузий. Кулаки сжимались, брови хмурились все более и более, по мере того как здоровый и широкоплечий гладиатор пробивал дорогу в тесноте, подобно тяжелому кораблю, теснящему волны. Но более благоразумные бормотали про себя слова: «Cave, cave!» И так велик был страх, внушенный гладиатором этим мирным гражданам, что самый смелый из них предпочел бы скорее снести насмешку, чем помериться с человеком, для которого битва была ремеслом.

Повозка уже двинулась, когда мощная рука остановила за дышло лошадей, и громкий, смелый голос Гирпина заглушил фырканье коней и общий шум.

– Полегче, мальчуган, постой минуту, – сказал он рассерженному Автомедону. – Я только что слышал, как кто-то назвал имя моего приятеля изнутри той золоченой скорлупки, которой ты правишь. Стой, говорю тебе, и оставь в покое твой хлыст, коли не хочешь, чтобы я расколол кулаком твою голову.

Автомедон, которому его предприятие с самого начала было не по сердцу, сдержал коней с видом человека, готового удариться в слезы.

Но Дамазипп, рассчитывая на помощь своего сотоварища и на присутствие шести вооруженных рабов, смело выступил вперед и сказал гладиатору властным тоном:

– Дай дорогу!

Гирпин тотчас же признал отпущенника и разразился хохотом.

– Как! – сказал он. – Это ты, мой старый собутыльник, мой старый приятель? Клянусь Поллуксом, я тебя не узнал под этим забавным военным нарядом. Правду сказать, гирлянда роз гораздо лучше идет к твоему красному носу, чем выгнутая каска, и кубок, ей-ей, уместнее в твоей руке, чем рукоятка этого славного меча. Что значит этот краденый товар, старый паразит? Бьюсь об заклад, что шакал тащит в пещеру льва какой-нибудь кусок падали.

– Не останавливай меня, любезный друг, – отвечал тот, принимая важный вид. – Ты угадал правду: я действительно выполняю поручение и твоего, и моего патрона, Юлия Плацида, трибуна.

Гирпин, находившийся в очень хорошем настроении, готов был пропустить его, но Мариамна, рот которой теперь был свободен, собрала свои истощенные силы для последней попытки:

– Ты его товарищ, ты сказал… Спаси меня!.. Спаси ради Эски!

При этом имени глаза гладиатора снова заблестели. Он, так мало любивший во всем мире, любил бретонца, как сына. Он выдвинул его на сцену, как он хвастал этим раз двадцать на дню. Он сделал из него человека и даже больше – славного бойца. Теперь он потерял его из виду и, однако же, насколько позволял его характер, беспокоился о нем, и без него ему было не по себе. Если бы Эска был собакой, знакомой Гирпину, гладиатор и тогда подвергся бы опасности ради спасения животного, чего бы это ни стоило.

– Стой, бездельник! – сказал он Дамазиппу, который встал между повозкой и гладиатором. – Берегись ты, говорю тебе. Я хочу, чтобы эта женщина была выпущена на свободу. Ну! Хочешь ты или не хочешь? Раз, два… Лови же, коли так, болван! Эй, товарищи, ко мне! Окружите повозку и расчистите место от этой проклятой толпы.

Полагаясь на свой многочисленный конвой и, кроме того, думая, что противник был одинок, Дамазипп выхватил свой меч и позвал рабов себе на помощь, когда гладиатор подошел к повозке, в которой лежала добыча. Далеко швырнуть меч, выхваченный из неумелой руки, обуздать отпущенника быстрым и тяжелым ударом кулака, после чего тот без сознания покатился на мостовую, затем с выхваченным мечом обратиться к конвою и показать ему лезвие, грозившее, по-видимому, всем сразу, – все это не составляло никакого труда для искусного в своем ремесле Гирпина, и он мог смотреть на это просто как на развлечение. Его товарищи с хохотом окружили борцов. Рабы стояли в нерешительности и скоро отступили и побежали. Гирпин снял Мариамну с повозки, а Оарзес, до сих пор остававшийся на заднем плане, проворно вскочил на освободившееся место и сказал несколько слов на ухо Автомедону, который помчался в галоп.

Бедная девушка, перепуганная опасностью, от которой ей удалось ускользнуть, но несколько успокоенная способом освобождения и видом своих освободителей, полусознательно прижалась к Гирпину, и старый гладиатор, с нежностью, почти комической в этом столь грубом по внешности здоровяке, успокаивал ее добрыми словами, приходившими ему в голову. Он был похож не то на кормилицу, старающуюся усыпить ребенка, не то на конюха, усмиряющего перепуганную упрямую лошадь.

Между тем толпа, снова овладев мужеством при виде опущенных в ножны мечей и явного благодушия гладиаторов, окружила их, делая грубые жесты и насмешливые замечания, не обращая внимания на упавшего, который хотя и пришел в сознание, но счел более благоразумным не двигаться с места в течение некоторого времени. Зрители в особенности старались разглядеть черты пленницы, закутанной плащом с капюшоном, которая являлась центром происшедшей стычки. Это неуместное любопытство быстро вызвало негодование Гирпина.

– Да отодвиньте вы их, товарищи! – сказал он гневно. – Отодвиньте, говорю, этих несчастных горожан. Неужто им никогда не случалось видеть женщину в покрывале, что они тут зевают, глазеют на нас и отпускают свои дешевые прибаутки, как им случается делать это, когда они видят вас и меня на арене упавшими на спину ради их развлечения? Дайте ей подышать свежим воздухом, и она очень скоро придет в себя. Клянусь Поллуксом, она похожа на лилию, которую твоя жена, Руф, поливала сегодня утром, когда мы пришли к тебе жрать твое пятилетнее вино и играть с твоей нежноволосой мелюзгой.

Герой, к которому относилось это замечание и который сегодняшним утром в обществе своего друга сказал, может быть, «навеки прости» своей жене и детям – что, впрочем, не представляло ничего чрезвычайного само по себе, так как уж не первый раз это случалось, – без сомнения, смягченный этим воспоминанием, приложил все старания, чтобы освободить место около обомлевшей женщины. Не прибегая к какому-либо оружию, с помощью только своих кулаков, силы и смелости, гладиаторы тотчас же расчистили посреди улицы довольно места для своего товарища и охраняемой им пленницы. Казалось, они не без удовольствия выполняли это дело, в котором им можно было выказать свое физическое превосходство и полное презрение, питаемое ими ко всем вообще согражданам.

Может быть, им было приятно чувствовать, как легко они могли господствовать над толпой, благодаря тем же качествам, какие они во всей полноте проявляли на арене, предлагая зрелище черни; может быть, они теперь заранее вознаграждали себя за те оскорбления и насмешки, какими сопровождалась их смерть. Как бы то ни было, они расталкивали толпу своими плечами с излишней жестокостью, ударяли кончиками своих сандалий по ногам стоявших перед ними и бесцеремонно били кулаками и ладонями всякого смелого горожанина, имевшего глупость протестовать или сопротивляться.

Нужно сознаться, что зрители были, по-видимому, охвачены страхом в присутствии горсти этих смельчаков. Привыкшие смотреть на них в амфитеатре издалека и из безопасного места, как на диких зверей, с которыми часто их видели сражающимися, все они не обнаруживали желания подойти к тому или другому из них или схватиться средь улицы врукопашную с гладиатором. Это было бы равносильно встрече с выбежавшим из клетки тигром.

Теперь кругом Гирпина было просторно, и он мог развязать веревки, связывавшие девушку, и снять душившую ее повязку, окутавшую ее голову и горло.

– Где я? – прошептала она, как только начала дышать свободнее, бросив вокруг мутный и блуждающий взор. – Ты друг Эски, я слышала, как ты говорил это. Ты позаботишься обо мне ради Эски?

Она инстинктивно обращалась к Гирпину и, казалось, просила у него покровительства и защиты.

Покрывало было снято с ее головы, и красота этой нежной бледной головки была замечена окружавшими ее гладиаторами.

Старик Гирпин смотрел на нее с комическим выражением лица, в котором смешивались вместе почтительность, жалость, изумление и горделивое убеждение, что только ему одному принадлежало право защиты этой девушки, доверявшей лишь ему. Никогда не случалось ему видеть подобной красоты во всю жизнь. Он никогда не знал радостей домашнего очага, никогда не имел ни жены, ни детей, но в эту минуту его сердце испытывало к ней то, что испытывает отец по отношению к дочери.

– Ты спрашиваешь, где ты теперь, – повторил он, – мой хорошенький цветок? Ты в ста шагах от Фламиниевой дороги. Как ты сюда попала? Вот уж чего я сам не знаю. Мошенник, лежащий вон там… Как? Он уж удрал? Ну, я не виноват! Не мог же я ударить насмерть человека, с которым осушил столько бурдюков сабинского вина. Привез тебя сюда Дамазипп – а уж он-то, конечно, знал для чего – в золоченой повозке своего хозяина. Я услыхал твой крик, милый ребенок, а кто любит Эску, тот и меня любит, и я сам его люблю, будь он мужчина, или женщина, или что угодно. Так вот, я сбросил наземь этого толстого отпущенника, а после того как вытащил тебя из повозки, освободил тебя от давивших тряпок.

Говоря это, он приподнял ее и, поддерживая своими мощными руками, медленно пошел вперед, тогда как гладиаторы, сомкнувшись около них, продолжали свой путь под градом насмешек и угроз толпы, державшейся тем не менее на почтительном расстоянии. От времени до времени два или три гладиатора, идущих сзади, оборачивались и грозили любопытным, немедленно убегавшим и умолкавшим.

– Куда мы идем и кто нас охраняет? – прошептала Мариамна, повиснув на руке своего защитника. – Ты охранишь меня, не правда ли? – прибавила она доверчиво.

– Это мои товарищи, – нежно отвечал он, – а старик Гирпин будет охранять тебя, моя красавица, как зеницу ока. Я отведу тебя прямо к тебе домой или куда тебе угодно, и никто из них не обидит тебя, покуда я тут… Не бойся.

В эту самую минуту Евхенор, находившийся в шайке и слышавший эти успокоительные слова, хлопнул старого гладиатора по плечу.

– А ты как будто забыл наши условия, – сказал он с недоброй, насмешливой улыбкой.

Лицо Гирпина изменилось, и лоб нахмурился. Теперь он вспомнил, что, находясь с ним, Мариамна была в такой же опасности, как и лежа в той повозке, из которой он взял ее.

Глава XI

Правила «семьи»

В самом деле, еврейка избежала одной опасности только для того, чтоб подвергнуться другой. Как ни смелы и необузданны были гладиаторы, однако и среди них были известные правила, которых они никогда не нарушали. Когда шайка гладиаторов приготовлялась, или, выражаясь военным языком, «снаряжалась», для какого-нибудь частного дела, гладиаторы, по обыкновению, давали присягу представлять единое неделимое тело до окончания предприятия. Они клятвенно обещали поддерживать друг друга до смерти, пассивно и всецело повиноваться своему начальнику, принимать приказания только от одного его, делать общее дело со своими товарищами независимо от всяких личных чувств корысти или опасения и быть готовыми даже охотно пожертвовать своей жизнью. На всякую добычу – оружие, золото, драгоценности, пленных и т. п., – каким бы путем она ни была добыта, они обязывались смотреть как на собственность шайки, которую следовало делить согласно действующему меж ними кодексу.

Вот почему Гирпину стало не по себе, когда он услышал насмешливое замечание Евхенора. Вот почему, несмотря на все его усилия казаться благодушным и самоуверенным, его голос заметно дрожал, когда он отвечал:

– Я первый нашел ее и снял с повозки. Я опрокинул наземь этого горожанин а-бездельника, чтоб позабавить всех вас. Я самый старый гладиатор в шайке, и мне думается, что вы можете оставить ее мне!

Глаза Евхенора уставились на перепуганную девушку. Встретив этот взгляд, она еще ближе придвинулась к своему защитнику, меж тем как грек насмешливо заметил:

– Ты лучше бы выдумал для нас новые правила, потому что ты, видимо, готов нарушать прежние. Товарищи, я обращаюсь к вам! Разве добыча не принадлежит всем и в равной части?

Остальные приблизились в эту минуту, так как теперь они были на более тесной улице, и народ остался позади.

– Известное дело, известное дело! – повторяли во всех концах. – Кто в этом сомневается? Кто тут станет противоречить?

– Так что же ты хочешь делать? – воскликнул Гирпин, раздражаясь. – Не можешь же ты разрезать пленницу на двадцать кусков и дать каждому его долю! Я говорю тебе, что она моя. Оставь ее в покое!

– Нельзя разрезать бурдюк с вином на двадцать кусков, да это и незачем, – отвечал грек, – но можно сделать так, что он обойдет кругом всех наших товарищей, покуда каждый не утолит жажды. Ей-ей, и тут надо проделать то же самое.

Он говорил холодным, насмешливым тоном, и хотя Мариамна не поняла половины его речей, пересыпанных техническими терминами его ремесла, однако поняла достаточно для того, чтоб испугаться предстоящей перспективы.

Старый Гирпин наконец потерял терпение.

– Ты хочешь ее отнять у меня? – воскликнул он, насупив свои густые брови и приближаясь лицом к липу грека. – В таком случае будь мужчиной и попробуй!

Евхенор сделался страшно бледен. В его план не входило вступать в личную борьбу со своим старым и сильным товарищем. Правду сказать, кулачный боец был трус, обязанный своей репутацией главным образом той ловкости, с какой он всегда избирал себе противниками тех, кого с несомненностью мог победить. В эту минуту он отступил на шаг или на два от своего разъяренного противника и снова обратился к товарищам.

Последние столпились в кружок и говорили все одновременно. Гирпин переходил от одного к другому, все время заслоняя своим телом девушку, как зверь, защищающий своих детенышей. Он решил спасти девушку, так как смутно понимал, что она принадлежала Эске, и честный гладиатор не поколебался бы ни минуты пожертвовать своей жизнью ради спасения еврейки.

– Одну минутку, товарищи! – воскликнул он громким голосом, заглушившим шум их голосов. – Или вы все хотите броситься на меня, как свора дрессированных для охоты собак на волка? Я назвал вас охотничьими собаками, но я ошибся, потому что промеж вас затесалась шавка, которую я отлично знаю. Лучше бы вас назвать кучкой старых сплетниц, которые тараторят на базаре. Вы говорите о правилах? О, конечно, мы поступаем по правилам и держим наши клятвы. Руф, старый мой друг, много раз мы видали друг друга лицом к лицу с мечом в руке за последний десяток лет, и никогда между нами не было ни одного худого слова, ни одной злой мысли. Неужели теперь ты изменишь мне?.. Неужели ты позволишь оскорблять твоего старого Гирпина?

Боец, к которому он обратился с такими нежными воспоминаниями, протиснулся в середину шайки. Огромный, спокойный, расчетливый и рассудительный, говоривший медленным голосом, Руф считался как бы оракулом здравого смысла среди своих товарищей.

– Вы оба не правы, – сентенциозно сказал он. – Девушка не принадлежит никому из вас. Кабы все это случилось вчера, Гирпин был бы вправе отвести ее куда ему угодно. Но с тех пор, старый мой приятель, мы уже приняли присягу, и теперь она – общее достояние всех, в силу наших правил.

– Я же это говорил! – воскликнул Евхенор торжествующим тоном – Добыча принадлежит всем нам, и каждому своя доля. А груша, кажись, превосходная и довольно зрелая. Мое дело содрать с нее шкурку.

С этими словами он сдернул покрывало, скромно накинутое Мариамной на голову, и девушка, покраснев от такого оскорбления, гневно топнула ногой, затем, как будто сознавая, что ей невозможно мстить, залилась слезами и закрыла свое лицо руками.

Гирпин схватил наглеца за плечо и оттолкнул его в толпу товарищей. Его борода задрожала от гнева, и на губах, как у старого, загнанного вепря, показалась пена.

– Долой руки! – прогремел ветеран. – По правилам ли то будет или не по правилам, но только при первой подобной забаве я всажу булат в грудь забавника. Ты, Руф, отлично знаешь, что я не со вчерашнего дня вступил в «семью». Я ел полужареное мясо и чечевичную похлебку, когда большинство находящихся здесь товарищей еще сосали молоко своих матерей. Я говорю тебе, смелая голова, что старый закон был вот какой. Когда гладиаторы спорили о чем бы то ни было – о плате, грабеже или старшинстве – они брали короткие мечи, бросали свои щиты и бились друг с другом, пока не приходили к соглашению. Становитесь кругом, братцы! Поставьте гречонка недалеко от меня, и мне дайте только пространство в семь футов, ни на мизинец больше, и я покажу вам, как мы улаживали свои дела в ту пору, когда Нерон носил порфиру.

– Нет, нет, – сказала Мариамна, в ужасе ломая руки, – не проливайте крови из-за меня. Я несчастная, беззащитная девушка. Я никому не сделала ничего худого. Отпустите меня, ради бога, отпустите меня!

Но со всех сторон поднялись возражения против такого способа решить затруднение. Руф и два наиболее старых гладиатора, тронутые юностью и слезами своей пленницы, вполне готовы были позволить ей уйти. Но Евхенор, Люторий и остальная шайка сильно восставали против потери такой славной добычи. Руф, к которому обращался его собрат, сильно хотел бы оказать ему поддержку, но вынужден был признать, что, по уставу гладиаторов, правда на стороне Евхенора. Само предложение о борьбе один на один, чтобы узнать, кому должна принадлежать еврейка, несмотря на то что оно было вполне по вкусу подобному обществу, становилось неприменимым вследствие недавней клятвы. Вся ватага в тот момент, когда Гиппий уговаривался с ней относительно предприятия следующей ночи, по обыкновению, поклялась не только соблюдать братство и общность интересов, но и воздерживаться от борьбы по какому бы то ни было поводу или вызову ни с членами «семьи», ни с общим врагом, если только этого не приказывал сам начальник. Хотя Гирпин кусал свои губы и мысленно сыпал проклятия, все еще сохраняя Мариамну около себя, однако он должен был признать вескость аргументов своего собрата, и сбитый с толку атлет до боли ломал голову, чтобы изобрести какое-нибудь средство в пользу девушки, которую он решил спасти. Но всякое замедление было опасно. Эти люди не привыкли колебаться или стесняться, притом же приближался час, когда им нужно было соединиться для ночного предприятия, каково бы оно ни было, в доме трибуна. Старый гладиатор понял, что ему следовало хитрить, хотя бы только для того, чтоб выиграть время, и, сделав ясное лицо, он, хотя и против воли, принял добродушный и довольный вид.

– Пускай будет по-вашему, – сказал он. – Старик Гирпин не такой человек, чтобы изменять своему слову, данному товарищам, или нарушать правила «семьи» ради белого и розового личика или черной косы. Я подчинюсь решению Гиппия. Мы найдем его в доме трибуна, куда уж он успел прийти. Вперед, приятели, и долой руки! Повторяю тебе, Евхенор, что покуда наш старшина не порешит, она моя.

Этот план был не по вкусу Евхенору, но он вынужден был подчиниться ему, так как влияние его противника среди гладиаторов было гораздо значительнее его собственного, и небольшая толпа, с Мариамной в середине, все еще настроенная против Гирпина, двинулась в путь к дому трибуна.

Молчаливый и насторожившийся Эска, сидевший на корточках в своей засаде, как ему прежде много раз случалось сидеть во время подкарауливания лани на склоне холмов, услышал шаги, приближавшиеся к портику, где он спрятался. Все его способности были сильно и мучительно возбуждены. Только заслышав шум колес, он выскочил из своего убежища, готовый сделать отчаянную попытку, чтобы спасти свою возлюбленную, но, к великому изумлению, увидел, что позолоченная повозка возвращалась порожняком, если не считать взволнованного Автомедона. Изворотливый Оарзес, ускользнув от гладиаторов, возвратился в свое жилище, где он решил оставаться до той поры, пока уляжется гнев его патрона или пока предугадываемые им события наступающей ночи заставят его прийти к другому решению. Итак, Автомедон возвращался один; он был сильно перепуган и дрожал от страха. Сообразив это, бретонец не знал, следовало ли ему тревожиться или, наоборот, нужно успокоиться по поводу этого непредвиденного случая. Хотя повозка вернулась без Мариамны, тем не менее отпущенники и вооруженные рабы еще не пришли назад. Может быть, их добыча ускользнула от них и они все еще продолжали поиски? Или, вернее, они увезли ее в другое место – может быть, на чердак отпущенников, чтобы скрыть ее там, пока не начнется вечер. Однако услышанные им слова Плацида или его призрака, по-видимому, свидетельствовали о том, что еврейку ждали с минуты на минуту. В самом деле, с минуты на минуту! И секунды казались ему долгими, как часы. С естественным нетерпением бездействия, соединенного с неизвестностью, он уже почти решил было снова отправиться на поиски Элеазара, когда мерный шаг приближавшейся толпы привлек его внимание.

Небо было озарено яркой луной, и открытое пространство, по которому проходили гладиаторы, освещено как днем. С живым чувством надежды он узнал фигуру коренастого Гирпина, а когда затем увидел одетую в черное девушку, приближавшуюся рядом с гладиатором, то чувства сомнения, боязни и душевной тоски мгновенно исчезли, уступая место радости снова увидеть Мариамну.

Как дикая лань, он вскочил и протиснулся в середину ватаги, обхватил Мариамну руками, и девушка, рыдая на его груди, почувствовала себя счастливой и защищенной, потому что теперь она была с ним.

У Гирпина вырвалось восклицание, заставившее содрогнуться всех рабов, занятых приготовлением столов в зале пиршества.

– Ты цел и невредим, милый мой! – воскликнул он. – И у тебя ни одной дыры на шкуре! Ты здоров, весел и прямо-таки готов соединиться с нами для нашего вечернего предприятия. Ну, лучше поздно, чем никогда. Пусть-ка, братцы, он примет присягу, пусть-ка сейчас же поклянется. Разыщите кусок хлеба и щепотку соли. Руф, иди, скрести свой меч с моим. Ну, ты, молодчина, приходишь как раз вовремя, чтобы разделить с нами опасность, удовольствие и вдобавок прибыль.

Произнося эту тираду, он много раз подмигивал своему молодому другу и делал ему знаки, так как Гирпин угадывал, в каком положении находились дела у молодых людей, и не мог найти лучшего средства, чтобы дать право и Эске требовать своей доли от недавно взятой добычи.

Однако его хитрость оказалась бесполезной, так как бретонец не принял никаких мер. Казалось, он был поглощен только одним: он слушал Мариамну, шепотом рассказывавшую ему о своем испуге и опасности и умолявшую спасти ее от насилий гладиаторов.

Молодой человек привлек ее к себе.

– Прочь! – сказал он надменным тоном, когда к ней подошли Евхенор с Люторием. – Она сделала свой выбор: она идет со мной, и я отведу ее в дом ее отца.

Со всех сторон послышались насмешливые восклицания.

– Ого, – говорили они. – Слушайте его: это говорит претор. Это голос самого цезаря! Ну, братец, иди, иди подобру-поздорову. Много у нас, даже слишком много, таких, как ты, светловолосых варваров… А уж девчонка-то пусть остается с нами.

Теперь она не дрожала. Она была выше всяких страхов, какие могло внушать ее роковое положение. Стройная и величественная, она стояла в вызывающей позе подле своего защитника, бледного как смерть, но с глазами, горящими отчаянной смелостью.

Губы его были бледны, до такой степени он силился владеть собой, чтобы сохранить хладнокровие и найти подходящие слова.

– Я один из ваших, – сказал он, – и вы не накинетесь на меня все разом. Дайте мне только отвести эту девушку к ней домой, и я возвращусь, чтобы соединиться с вами, как ручка меча с лезвием.

– В самом деле, пускай его идет, – сказал Гирпин. – Он говорит чистосердечно, и эти варвары никогда не изменяют своему слову.

– Нет, нет, – прервал Евхенор, – ему нечего делать с нами, коли его на глазах всего цирка сразил простой патриций. Да ко всему, его вовсе и не звали на сегодняшний вечер. Это дело его не касается. Кто он такой, этот варвар, чтобы мы ради него отказывались от самой славной добычи, какая только будет у нас во всем деле?

– Так что ж? Ты хочешь подраться со мной из-за нее? – спросил Эска, положив руку на рукоять меча.

Евхенор отступил к товарищам.

– Мне запрещает это наша клятва, – отвечал он.

Все остальные, хотя и не могли сдержаться от смеха при виде перепуганного грека, подтвердили его слова.

В эту минуту Эска решился.

– Держись за мой пояс, – прошептал он Мариамне, – держись крепче, и мы пробьем себе дорогу.

С быстротой молнии он выхватил меч и ринулся в середину гладиаторов. Но он имел дело с людьми, прекрасно владеющими оружием и привыкшими ко всем видам борьбы.

Двенадцать лезвий, вынутых из ножен, сверкнули при свете луны так же быстро, как и его меч. Ему угрожали двенадцать сабель, принадлежащих бесстрашным людям, с ловкой, сильной и искусной рукой. Он чувствовал себя в ужасном, отчаянном положении, среди круга мечей. Он бросил вокруг себя яростный, вызывающий, хотя и помутившийся взгляд, затем взглянул на ее бледное лицо и совершенно упал духом.

Тогда она взглянула на него любовным взором, полным решимости и отваги.

– Милый мой, – тихо произнесла она. – Лучше убей меня своей рукой. Видишь, я не боюсь. Бей! Это твое право, потому что я – твоя!

Слабый румянец покрыл ее щеки, а бледные руки пытались обнажить грудь, чтобы принять смертельный удар.

Он повернул острие своего оружия в ее сторону, и она улыбнулась ему. У старика Гирпина брызнули слезы, раздувавшие его веки под длинными ресницами.

– Остановись, остановись! – сказал он прерывающимся голосом. – Не убивай ее, покуда я не буду лежать на земле, без прав на нее. Ну, будет спорить, – прибавил он, меняя голос и принимая свой обычный комический вид. – Вот наш старшина. Будет ссориться, братцы, предоставим дело ему.

Когда он говорил это, на открытом пространстве перед домом трибуна показался Гиппий, и гладиаторы поспешно собрались вокруг него. Только один Евхенор остался немного позади.

Глава XII

Учитель фехтования

Гиппий знал средство сохранять дисциплину среди своих подчиненных. Живо интересуясь их воспитанием и заботясь об их личном благосостоянии, он не допускал никакой фамильярности и в особенности не терпел ни обсуждения своих приказаний, ни минутного колебания в их выполнении. Теперь он становился во главе их, чтобы предпринять смелое и важное дело. Убеждение в близкой опасности оказывает благотворное нравственное влияние на отважного человека, в особенности когда эта опасность из числа тех, с которыми он освоился благодаря привычке и из которых он выходил целым при помощи ловкости и отваги. Опасность веселит его дух, приподнимает воображение, дает остроту его уму и, прежде всего этого, смягчает его сердце. Гиппий чувствовал, что в этот вечер ему понадобятся все качества, какие он ценил выше всего, при выполнении своего предприятия, и понимал, что если неудача равносильна для него верной смерти, то, наоборот, успех откроет для него карьеру, которая, может быть, завершится прокуратурой или даже воцарением. С какой быстротой мелькнули перед ним его прошлое, настоящее и возможная будущность! Его первая победа в амфитеатре совершилась еще не так давно. Он помнил, как будто это было только вчера, полотняные палатки, синее небо и нестройную массу лиц, окружающих это песчаное пространство, на которые он бросил только один общий взор, так как все его внимание было сосредоточено на галле, стоящем настороже, которого он после обезоружил в несколько приемов и зарезал без малейшего упрека совести. Еще и теперь он чувствовал горячее дыхание ливийского тигра, под которым он лежал, задыхаясь в песке, покрытый своим щитом, яростно нанося удары в мускулистое брюхо зверя, где, казалось, заключена была жизнь. Когти тигра оставили свой след на его смуглом плече, но он встал победителем, и все партии переполненного амфитеатра – и красные, и зеленые, от сенаторских лож с подушками до шестидюймовых мест для рабов – все как один человек кричали ему. После этого триумфа никто не был большим фаворитом римского народа, как красавец Гиппий. Позднее он опять сделался предметом общего внимания, когда в качестве всеми признанного учителя фехтования управлял жестокими играми Нерона и со славой и усердием служил нуждам царственного Рима. Да, он достиг апогея гладиаторской славы и с высоты величия видел, как перед ним открывалась перспектива, о которой до сих пор он не смел мечтать даже во сне. Еорсть смельчаков, один или два факела на двадцать гладиаторов, объятый пламенем дворец, кровавая ночь (он надеялся только и хотел, чтобы ему оказано было довольно сильное сопротивление и чтобы битва не походила на убийство), смена династии, признательность патрона и по достоинству признанные и оплаченные услуги отважного человека – после этого будущность рисовалась ему самыми яркими красками. Какая из римских провинций на Востоке всего лучше бы утолила его жажду к царственной роскоши, впервые испытываемую им в данный момент? В каком смысле его мужественные качества могли быть названы низшими сравнительно с достоинствами иудея и почему гладиатор Гиппий не мог бы стать таким же превосходным монархом, как Ирод Великий? Ведь еще и теперь, в его время, не перестали говорить об этом воинственном царе, о его мудрости, жестокости, мужестве, величии и преступлениях. А ведь обладать римской провинцией – все равно что пользоваться независимым управлением, за исключением одного имени. Гиппий видел себя на троне во всем блеске величия, под блестящим небом Востока. Жизнь давала ему все, что могла дать: помпу, блеск, богатства и материальные удовольствия, рабов, лошадей, драгоценности, пиры, женщин с черными глазами, евнухов, одетых в шелк, и войска, облаченные в блестящие полированные шлемы и золотые латы. Ни в чем у него не было недостатка, ни даже в женщине, с которой он мог бы разделить эту очаровательную мечту. Валерия была его. Валерия рождена быть царицей. О, это был бы действительно прекрасный триумф – предложить половину трона женщине, которая доселе считала унижением выслушивать его любовные намеки. По своему благородству Гиппий с большим наслаждением думал о тех, гораздо более существенных, выражениях любви, какие он предложит ей после столь романтического осуществления своих надежд. Ему казалось, что тогда он в состоянии будет любить ее любовью, какую он испытывал во время юности, той юности, которая скорее казалась ему юностью кого-то другого, чем его самого. Уже давно он забыл ее, и она пришла ему на память только сегодня, после многих лет. Но удовлетворенное тщеславие, наслаждение, испытываемое большинством людей при получении того предмета, который мелькал перед глазами, не даваясь в руки, наконец, власть, оказываемая женщиной на того, кто привык считать себя выше или ниже подобных приятных влияний, – все это размягчило его сердце, и с трудом можно было поверить, что это тот же самый человек, который несколькими часами раньше заключал с трибуном сделку, продавая мясо, кровь и отвагу.

Не следует, однако, думать, что, занятый мечтами о будущем, учитель бойцов способен был пренебречь средствами, ведущими к достижению цели. Он собрал и приготовил свою шайку более заботливо, чем обыкновенно, и лично удостоверился в том, что оружие было начищено, наточено и готово для дела. Он распределил своих людей на разные посты и поочередно обошел их, советуя им, прежде всего, быть настороже и оставаться вполне трезвыми. Ни один из гладиаторов не заметил чего-либо необыкновенного в спокойном лице или холодном и суровом обращении своего начальника; никто не мог угадать, сколько честолюбивых планов, гораздо более возвышенных, чем какие он лелеял обыкновенно, волновали его ум и какое странное, нежное и доброе чувство нашло дорогу к его сердцу.

Он стоял среди своих подчиненных, спокойный, грубый и суровый, как всегда, и когда Гирпин увидел его строгое лицо, надежды старика-гладиатора тотчас же исчезли вместе с его веселостью. Но зато Мариамна своим женским глазом увидела в нем что-то, подсказавшее ей, что обращение к состраданию начальника не будет бесполезным.

С своей обычной осторожностью Гиппий сначала пересчитал своих людей, прежде чем заметил двух человек, находившихся в середине толпы. Затем он бросил внимательный взгляд на оружие, как бы для того, чтобы удостовериться в его пригодности для немедленного действия, и, с недовольным видом обратившись к Гирпину, спросил его:

– Что делает эта женщина между вами?.. Ты слыхал, что я приказывал вам сегодня утром… Кто привел ее сюда?

Несколько голосов заговорили сразу, отвечая на вопрос начальника. Только один тот, к кому он обращался, хранил молчание, отлично зная, с каким человеком он имеет дело.

Гиппий чуть-чуть вытянул свой меч из ножен, и крик прекратился. Казалось, ни один отряд среди прекрасно дисциплинированных римских легионов не мог поспорить в дисциплине с этой горстью людей. Тогда, обратясь к Эске, Гиппий сказал ему резким и решительным тоном:

– Бретонец! Сегодняшний вечер ты не наш. Иди подобру-поздорову.

– Славно сказано! – воскликнули гладиаторы. – Он нам не товарищ, ему не с чего разделять нашу добычу!

Но на самом деле Гиппий хотел только поставить бретонца вне опасностей ночи, и это желание проистекало у него из безотчетного, смутного чувства, по которому он понимал, что Валерия заинтересована мощным варваром. Не в характере начальника бойцов было подчиняться чувству ревности, не имея на то достаточных оснований, а Валерию он любил настолько сильно, что мог чувствовать привязанность ко всякому, кто нравился ей. Кроме того, Эска знал их планы. Он мог поднять во дворце тревогу, и тогда произошло бы сражение. Гиппию же ничего так не хотелось, как именно этого.

Эска готов был ответить, но Мариамна отвечала сама.

– Куда он идет, туда и я пойду! – сказала она. – Сегодняшним вечером я потеряла моего отца, дом и все прочее. Вот уже второй раз он спасает меня из плена, который хуже смерти. Не разъединяй нас теперь, умоляю тебя! Не разъединяй нас!

Гиппий с нежностью смотрел на это милое лицо с большими, молящими глазами.

– Ты любишь его, безрассудный ребенок? – сказал он. – Так иди же и уводи его с собой.

Но между гладиаторами снова поднялся сильный ропот. Даже власть самого начальника не могла посягать на такое резкое нарушение правил. Всегда готовый вздорить, Евхенор оставил свое место позади всех, где он стоял до сих пор, чтобы показаться беспристрастным и незаинтересованным наблюдателем.

– А клятва? – воскликнул грек. – Мы дали ее до восхода солнца… Неужели же мы изменим ей прежде, чем выглянет луна? Она наша, Гиппий, по все законам «семьи», и мы ее не уступим.

– Молчать! – сказал начальник, бросив на Евхенора взгляд, заставивший того вернуться на прежнее место. – Кто у тебя спрашивает твое мнение? Гирпин, Руф, я еще раз спрашиваю вас, как эта женщина очутилась тут?

– Она была связана по рукам и по ногам в повозке, – отвечал первый, вопреки своему обычному чистосердечию скрывая имя хозяина повозки. – Ее увозили силой. Я заступился за нее против дурного обращения и буду и впредь заступаться за нее, – энергично прибавил он.

Девушка посмотрела на него благодарным взглядом, глубоко тронувшим старика-гладиатора. Эска в свою очередь прошептал горячие слова признательности, между тем как шайка подтвердила истину сказанного.

– Это верно! – воскликнули они. – Гирпин правду говорит. Вот почему она принадлежит всем нам, и каждый имеет на нее право.

Гиппий был слишком опытным начальником, чтобы не знать, что бывают моменты, когда нужно добровольно подчиняться и пускать в дело хитрость, так как сила не послужит ни к чему. Так искусный наездник управляет своим конем и рассудительная женщина – мужем; а между тем и в том, и в другом случае лицо повелевающее внушает другому, что все делается именно по его желанию. Гиппий снисходительно усмехнулся и заговорил беззаботным и добродушным тоном.

– Очевидно, что она принадлежит всем нам, – сказал он, – и, клянусь сандалиями Афродиты, она так прекрасна, что и я, как все остальные, заявляю на нее свое право! К несчастью, однако, мы не можем терять времени в эту минуту, хотя бы ради прекраснейших глаз, какие когда-либо блестели под покрывалом. Оставьте ее на несколько часов в стороне. Ты, Гирпин, взял ее в плен, ты и позаботься о том, чтобы она не исчезла. Что касается бретонца, то нам точно так же выгодно бы и его сохранить у себя. Мы найдем чем занять его длинные руки, когда окончим свою затею. А покуда, братцы, сомкните ряды и приготовляйтесь к делу. Идем сначала на ужин (стол уж должен быть накрыт) к самому благородному патрицию и самому знаменитому питуху Рима – Юлию Плациду трибуну.

– Euge! – хором воскликнули гладиаторы, на минуту забывая о только что происшедшем неудовольствии и ожидая новых сообщений относительно предприятия, вызвавшего самые безрассудные и разнообразные предположения. Нельзя сказать, что им не по сердцу было также принять участие в оргиях человека, славившегося своей роскошью среди всех классов римского общества.

Гиппий окинул беглым взором все эти довольные лица и продолжал:

– А что вы, братцы, скажете затем о прогулке по дворцовым садам? Клянусь Геркулесом, нам надо взять мечи, потому что германские стражники – это упрямые собаки, и лучшее средство для их убеждения то, которое висит у нас на перевязи. Может быть, будет уж слишком поздно, когда мы придем туда, потому что сегодня вечером луна поднимается рано, а так как нам незачем трогаться с места прежде, чем мы отведаем вина трибуна, то нам надо будет не забыть несколько факелов, чтобы освещать путь. В углу, в этом портике, их найдется по крайней мере штук двадцать. Мы соединимся со своими товарищами, чтобы шутить наши шутки в полночь под кровлей цезаря – цезаря настоящей минуты. Завтра, братцы, дворец сгорит, и у нас будет другой цезарь.

– Euge! – снова закричали гладиаторы. – Цезарь умер, цезарь жив! – повторяли они с насмешливым, шумным хохотом.

– Дело не худое, – заметил Руф с проницательным видом, когда снова воцарилось молчание. – Плата славная, а дело не трудней, чем на обыкновенных преторских играх. Но я вспоминаю об одном льве, более жестоком, чем остальные, которого Нерон натравил на нас на арене. Мы его окрестили промеж нас цезарем, потому что с ним так же опасно было шутить. Если порфире старика суждено быть разодранной, так нам надо будет дать кой-что сверх надлежащей платы. С некоторого времени у нас недолговечны императоры, но тем не менее, Гиппий, надо сознаться, что это не совсем заурядное дело. Даже в наши дни нам не приходится каждую ночь делать нового цезаря.

– Пожалуй, и правда, – отвечал начальник добродушным тоном, – и ты никогда во всей жизни не ступал ногой во внутренние покои дворца. Ты говоришь, что тебе нужно еще что-то сверх уговорной платы? Но, чудак ты, ведь плата только один предлог, одна форма. Попавши в покои цезаря, человек с такой сильной рукой, как ты, Руф, может дважды унести оттуда царский выкуп. А затем, братцы, не забывайте и старого вина, пятидесятилетнего кекубского, в золотых массивных кубках, весом полтора галлона, а также не упускайте из виду позволения присваивать себе и самые кубки, коли вам охота обременять себя ими. Персидские шали там разостланы на ложах, как простые покрывала, перламутр и слоновая кость блестят по всем углам, драгоценности кучами рассеяны по паркету. Сделайте сначала дело, а потом всякий бери что хочешь, без всякой помехи и иди домой с тем, что по сердцу.

Не часто пускался Гиппий в такие длинные речи со своими подчиненными или, по крайней мере, редко давал ответ, который бы в их глазах так согласовывался с вопросом. Гладиаторы выразили свое одобрение сильными, часто повторяемыми восклицаниями. Они перестали думать об Эске и забыли о Мариамне, равно как и о споре, поднявшемся из-за нее: казалось, теперь их занимало только предстоящее предприятие и они сожалели только о том, что им нельзя было тотчас же идти за обещанной добычей. По знаку Гиппия и в убеждении, что ужин уже готов и хозяин поджидает их, они в беспорядке устремились в портик, оставляя позади себя Мариамну и Эску под одним только надзором старика Гирпина и Евхенора. По-видимому, только этого последнего ничуть не пленяла очаровательная перспектива предстоящего грабежа, и он упорствовал в своем праве, решив не терять из виду пленную девушку, тем более что остальные его товарищи уже не думали о ней в эту минуту.

Этот человек, который не мог похвастать выдающимся физическим мужеством, столь часто встречающимся среди ему подобных, обладал, однако же, упрямой стойкостью, которую нисколько не уменьшали ни движения совести, ни чувство стыда и благодаря которой он был страшным противником, имевшим успех во всех замышляемых им гнусностях.

Во время сражений, в которых он выступал с тяжелым ужасным цестом или без него, он стремился к тому, чтобы утомить своего противника долгой и искусной защитой и получить как можно меньше ударов, и никогда не решался нанести ни одного удара, кроме тех случаев, когда отпор врага был невозможен. Во всем, что он ни предпринимал, он стремился достигнуть цели благодаря постоянной бдительности, всегда прибегая к тем средствам, на какие ему указывал опыт и здравый смысл, как на самые пригодные.

Проскользнув за широкими плечами Гирпина, он спрятался в самом темном углу портика и начал прислушиваться, желая узнать, к чему приведет обращение Мариамны к учителю бойцов. Гиппий с веселым видом и не без грубости толкал гладиаторов вперед себя. Когда они толпой пришли к тесной выходной двери, он на минуту остался позади и совсем тихо сказал Эске:

– Ты, приятель, отведешь девушку к себе. Могу я ее тебе поручить?

– Мне ее поручить! – воскликнул бретонец.

Но тон, каким он сказал эти слова, и взгляд, каким он обменялся с Мариамной, удовлетворили бы гораздо более требовательного допросчика, чем начальник гладиаторов.

– Ну, будь здоров, молодец, – промолвил Гирпин, – и ты также, прелестный цветок. Мне хотелось бы самому пойти с вами, но отсюда далеко до берегов Тибра, и я не должен пренебрегать делом этого вечера, что бы ни случилось.

– Ну, уходите же оба, – поспешно прибавил Гиппий. – Не будь грабежа впереди, мои телята не были бы нынче так покладисты. Коли вы попадете им в руки, вас не в состоянии будут спасти сами весталки. Идите скорей, и добрый вам путь!

Они повиновались и быстро удалились, между тем как начальник бойцов с довольной улыбкой хлопнул по плечу Гирпина и вместе с ним прошел внутрь дома.

– Ну, старый товарищ, – сказал он, – что бы ни случилось в сегодняшний вечер, мы выпьем с тобой чарку кекубского вина у трибуна. Завтра мы либо будем лежать на спине, с полуоткрытым ртом, готовым принять динарий смерти, либо будем подносить к губам золотой отполированный кубок. Кто знает? И кого это может беспокоить?

– Только, брат, не меня, – заметил Гирпин. – Ну а меж тем мне таки изрядно захотелось пить, а ведь говорят, будто вино у трибуна – самое лучшее в Риме.

Глава XIII

Эсквилин[32]

Насторожив ухо, с напряженным умом слушал Евхенор, спрятавшийся в углу портика, происходивший разговор. Когда он услышал, что беглецы имели намерение направиться к берегам Тибра, его живой греческий ум тотчас же создал свой план действий.

Караул его товарищей, нескольких гладиаторов, нанятых Плацидом, по приказу Гиппия был поставлен несколько часов назад на дороге, ведущей к этому местечку.

Не подозреваемый ими, он бесшумно следовал за молодыми людьми, так как у него вовсе не было желания встречаться лицом к липу с бретонцем до той поры, пока у него не появятся помощники; затем он поднял бы тревогу, схватил бы беглецов и восстановил бы свои права согласно священным правилам «семьи». Наверное, Эска защищал бы девушку до последнего издыхания, но количество взяло бы верх над ним, и было бы странно, если бы этот бой не привел его к вечному молчанию. После победы, говорил себе Евхенор, оставалось бы довольно времени, чтобы соединиться с остальными товарищами за столом у трибуна, отдав девушку во власть шайки. Он подыскал бы какое-нибудь оправдание своего отсутствия перед своими собратьями, которые к тому времени были бы уже в достаточной мере разогреты вином. Лично он был мало расположен к ночной затее, сулившей больше тумаков, чем бы ему хотелось, когда пришлось бы драться с германскими стражами, мощными голубоглазыми гигантами, которые не оказали бы пощады и сами не стали бы просить ее. Однако ему не хотелось потерять своей доли добычи, так как никто лучше его не сумел бы оценить преимуществ набитого кошелька, но он полагался на свою ловкость и рассчитывал получить эту добычу, не подвергаясь никакому бесполезному риску. Так как он держался обыкновения всегда заниматься не более как только одним делом, то он с нетерпением ждал, когда уйдет Гиппий и он сможет выйти из засады.

Не успел еще учитель бойцов показать спину, как грек уже выскочил на улицу и окинул взором длинное пространство, освещенное луной, дававшей ему возможность заметить две черные фигуры. С быстрыми и бесшумными движениями пантеры он со всех ног перебежал длинный ряд домов, находившихся в тени, пока не достиг того уголка, через который должен был выходить всякий направлявшийся к берегам Тибра. Здесь он был уверен, что увидит свою жертву. Однако напрасно он старался рассмотреть широкие плечи Эски и нежные формы еврейки среди нескольких прохожих, проходивших в этой уединенной части города. Напрасно, как охотничья собака, перебегал он с одной стороны на другую, то вперед, по какому-то смутному соображению, то назад, с упрямством и решимостью возвращаясь к своей прежней мысли. Как собака, которую пронюхала дичь, он должен был с опущенной головой, одураченный и посрамленный вернуться в дом трибуна, придумывая по дороге подходящее оправдание своего позднего появления на пиру перед своим господином и товарищами. А между тем, сам того не зная, он прошел в двадцати шагах от тех, кого искал.

После первого порыва радости, вызванной их спасением, Мариамна, в силу своего характера, испытывала чувство, преобладавшее в ее душе над всеми другими, – чувство благодарности к небу, сохранившему их обоих, и ее, и того, чья жизнь для нее была еще дороже собственной. Верная дочь своей нации, она верила в постоянное непосредственное вмешательство Всемогущего ради блага своих верных, а новая вера, быстро завоевывавшая себе место в ее сердце, ослабила чувство пугливого уважения, с каким поклоняющийся смотрит на божество, чувствами веры, любви и детской надежды на отца. Такие чувства могут увлекать человека только к благодарности и молитвам. Не пройдя и десяти шагов от дома трибуна, она порывисто остановилась, подняла глаза на Эску и сказала:

– Станем оба на колени и возблагодарим Бога за наше освобождение.

– Но не здесь, по крайней мере! – воскликнул бретонец. Как ни крепки были его нервы, однако теперь они были измучены ночными превратностями и опасениями за судьбу возлюбленной подруги. – Они могут вернуться каждую минуту, ты еще не спасена окончательно. Если ты так истомилась, что не можешь идти (в самом деле, она очень сильно опиралась на него и голова ее свешивалась на грудь), то я донесу тебя на руках до дома отца. Милая моя, я донес бы тебя на край света.

Она кротко улыбнулась ему, хотя лицо ее было страшно бледно.

– Войдем в этот разрушенный портал, – сказала она. – Нескольких минут отдыха для меня будет достаточно, но я должна, Эска, поблагодарить Бога Израиля, спасшего нас обоих.

Они стояли подле разоренного портала, железная битая дверь которого ввалилась внутрь. Это был конец улицы, противоположный тому, на котором находился дом трибуна, и, пройдя под изъеденным червями сводом, они увидели, что портал выводил в одно из тех пустынных местечек, которые, после великого нероновского пожара, попадались там и сям не только в пригородах, но и в самом сердце Рима.

В самом деле, они вышли в то обширное пустое пространство, которое некогда было занято знаменитыми Эсквилинскими садами. Сначала это место служило кладбищем, и Август дал его своему фавориту знатному Меценату чтоб он засадил его и украсил по своему желанию, согласно со своим сомнительным вкусом. Образованный патриций воспользовался щедростью своего императора; он построил в этом месте великолепный дворец, которого, однако, не пощадил огонь, и придумал насадить здесь чудесные сады, точно так же уничтоженные во время того же бедствия. Немногое теперь оставалось здесь от них, если не считать деревьев, некогда осенявших могилу римлянина в дни старой республики. Это были «зловещие кипарисы», так трогательно описанные в прелестной оде тем, кому Меценат покровительствовал и кто сделал своего покровителя бессмертным, выразив ему свою благодарность.

Даже каскад, однообразный шум которого призывал господина сада к полуденному отдыху под свежей сенью деревьев, теперь высох, и во внутренней пустоте возвышалась куча обломков, где некогда журчали ясные и чистые, как кристалл, воды.

Под ветвями закоптевшего, обезображенного и разрушенного огнем дуба, похожего на призрак, Мариамна остановилась и обеими руками оперлась на руку своего спутника. В течение целых часов девушка стойко выносила свою ужасную душевную тоску и физические страдания, но когда она получила облегчение и была в сравнительной безопасности, в ней произошла реакция: ее глаза помутились, чувства отказывались служить ей и тело дрожало так сильно, что она не могла продолжать пути.

Эска в испуге склонился к ней. Бледное лицо до такой степени было похоже на лицо мертвеца, что его мужественное сердце упало при мысли о возможности жить без нее. Поддерживаемая его сильными руками, она тотчас же пришла в себя, и он в немногих чистосердечных и простых словах высказал ей свои мысли.

– И однако это когда-нибудь случится, – кротко отвечала она. – Что такое, Эска, краткая человеческая жизнь для такой любви, как наша? Пусть у нас будет все, чего мы хотим, все, что может дать мир, и все же каждая минута нашего счастья будет смущена мыслью, что оно так скоро кончится.

– Счастье! – повторил Эска. – Что такое счастье? Почему оно так редко на земле? Мое счастье – это быть с тобой, и ты видишь, что час наслаждения приходится оплачивать ценой, о которой я не хочу думать.

Она с любовью посмотрела на него.

– Верь мне, что я знаю, чего оно стоит, – сказала она. – С той ночи, как ты спас меня из рук этих ужасных гуляк и так благородно и любезно отвел меня в дом моего отца, я никогда не забывала, чем я тебе обязана.

Эска поднес руку девушки к своим губам, как человек низшего положения, выражающий свое почтение. Он был один с любимой женщиной, но сила и благородство его молодой любви заставляли его смотреть на нее, как на что-то священное.

Она остановилась в нерешительности, так как ей хотелось сказать еще нечто, но стыдливость сомкнула ее уста и она испугалась, как бы ей не высказать своих чувств слишком ясно. Однако она так сильно любила его, что не могла обойти молчанием столь жизненный вопрос, и, помолчав немного, собралась с духом и прибавила:

– Эска, можешь ли ты примириться с тем, что мы больше никогда не увидимся?

– О, я предпочел бы лучше сейчас же умереть! – горячо воскликнул он.

Она печально покачала головой и проговорила:

– А после смерти, как ты думаешь, увидишься ли ты со мной?

Казалось, он не понял ее. Этот же самый вопрос представлялся и его уму, хотя он почти не сознавал этого, но никогда прежде он не облекался в такую определенную форму.

– Ты сделала меня трусом, Мариамна, – сказал он. – Когда я думаю о тебе, я готов бояться смерти.

Они оба стояли под дубом, и лучи луны, ясные и холодные, проникали сквозь обнаженные ветви. Они блестели на мраморной плите, наполовину разрушенной, наполовину поросшей мохом. Тем не менее на ее поверхности можно было ясно различить вырезанную лошадиную голову, которой римляне любили украшать камни, лежавшие на их могилах.

– Ты знаешь, что это обозначает? – спросила она, указывая на странный, но знаменательный символ. – Даже надменный римлянин чувствует, что смерть и отъезд одно и то же, что умерший отправляется в путешествие, предел которого ему неизвестен, но из которого он никогда не вернется. Нам всем предстоит предпринять это путешествие, хотя мы и не знаем когда. И для тебя, и для меня, быть может, лошадь взнуздана сегодня вечером. Но я знаю, Эска, куда я иду. Если бы сейчас ты убил меня своим мечом, я уже в эту минуту была бы там.

– А я? – воскликнул он. – Пришлось ли бы мне быть с тобой, потому что ведь и я умер бы среди гладиаторов, как волк, затравленный множеством собак. Мне случалось видеть это в моей стране. Мариамна, ты не покинешь меня навсегда. Что со мной будет?

Она снова покачала головой с той же сострадательной, с той же печальной улыбкой.

– Ты не знаешь дороги, – сказала она. – У тебя нет того, кто бы мог вести тебя за руку. Ты погиб бы во мраке, и я больше не увидела бы тебя. О Эска, я могу научить тебя этой дороге, я могу тебе показать ее. Пойдем в путешествие вместе и, что бы ни случилось, не будем разъединяться.

Девушка стала на колени под этим увядшим деревом. Лучи луны отвесно падали на ее лицо. Губы ее шептали благодарность за спасение и молитвы за того, кто стоял рядом с ней и смотрел на нее любопытным взором подобно ребенку, старающемуся исследовать механизм, действие которого он видит, не понимая причины.

Несколько минут она оставалась на коленях, горячо молясь и за себя, и за него. Он понял это и, глядя на обращенное к небу милое лицо, столь чистое и умиротворенное, чувствовал, что все его существо возвышено ее святым влиянием, что земное чувство любовника к любовнице облагорожено в его сердце благоговением святого к святой.

Потом она поднялась и, взяв его за руку, медленно продолжала свой путь, рассуждая о некоторых истинах, узнанных ею от Калхаса, в которые она уверовала верой тех, кто был научен лицом, лично видевшим сообщаемые факты.

В эти первые дни христианская религия, едва лишь вышедшая из своего источника, была религией любви. Питать алчущих, одевать нагих, протягивать руку падшим, не помышлять ни о каком зле, не судить и не осуждать – словом, любить своего брата, «которого можно видеть», – все это были прямые повеления Великого Учителя, еще так недавно явившегося на земле. Его первые ученики всеми слабыми человеческими силами стремились подражать Ему и благодаря своим усилиям сумели возвыситься до такого спокойствия и удовлетворенности духа, какого никогда не мог дать никакой иной кодекс морали, никакая иная философская система. Вероятно, именно это качество римский палач находил всего более таинственным и необъяснимым в своих отношениях к жертве – христианину. Мужество, решимость и вызов – все это было для него понятно, но чтобы проявить ту детскую покорность, с какой последний с одинаковым доверием принимал добро и зло, с улыбкой благодарил за то и другое, не заботился о сегодняшнем дне и не беспокоился за завтрашний – для этого нужен был такой нравственный подъем, на который при всех своих претензиях никогда не способны были его соотечественники. Ни стоик, ни эпикуреец, ни софист, ни философ не могли относиться к жизни и смерти со спокойной верой этих невежественных людей, опирающихся на руку, которой римлянин не мог видеть, убежденных в бессмертии, которое римлянин не мог осмыслить.

Это отрадное убеждение озаряло лицо молодой девушки, и Мариамна излагала перед Эской положение своей возвышенной веры, выясняя – правда, не рассудочным, логическим путем, но посредством убедительных доводов сердца, – насколько прекрасна была перспектива, открывавшаяся перед ним, и насколько славна награда, которую хотя и не видело человеческое око, но зато не могла отнять никакая смертная рука. Обещания будущего блаженства становятся еще отраднее, когда исходят из уст любимой женщины и достигают ушей того, кто ее обожает. В этом случае убежденность быстрее овладевает сердцем проповедующей и заставляет его биться в унисон с сердцем неофита. Под этим небом, посеребренным луной, озаренным на горизонте заревом пожара, совершенного мятежниками в отдаленном квартале города, в обширном уединении садов Эсквилина, под обезображенными деревьями, подле разбросанных надгробных камней, под крик ночных птиц бретонец узнал основные положения христианства от любимой им дочери Иудеи. Лицо еврейки было озарено святой, неземной нежностью, когда она указывала путь к вечному блаженству, жизни и свету тому, чья душа для нее была дороже своей собственной.

А между тем буйство, грабеж и насилие, ничуть не ослабевшие, совершались вокруг них. Рассвирепевшие шайки сторонников Веспасиана встречали себе там и сям товарищей, отставших от распущенных легионов цезаря. Всякий раз после подобной встречи сражающиеся с яростью вступали в бой и отчаянно дрались насмерть, как бы только для того, чтобы насладиться кровопролитием. Кто бы ни был победителем, разнузданные граждане никогда не получали пощады. Зато те же самые граждане, не рискуя получить удар, с высоты своих крыш и из окон разжигали борьбу, не щадя для этого ни жестов, ни слов. Поток искр летел на улицы Рима, и по мостовой ручьями текла кровь, смешанная с вином. Смута и разорение, терзавшие злополучный город, не пощадили и пустынных садов Эсквилина.

Глава XIV

Церковь

Когда Эска и Мариамна уже собирались покинуть свое убежище, они увидели, что кругом их по-прежнему царит мятеж, все еще не унявшийся в соседних кварталах. Со всех сторон слышались то крики триумфа, то стоны отчаяния, то вопли безумно пьяных. От времени до времени толпы преследуемых или преследующих людей забегали в ограду садов, заставляя бретонца и защищаемую им девушку забираться вглубь, чтобы не быть замеченными.

Мало-помалу им наконец удалось достигнуть местечка, где они были сравнительно в безопасности. Это была роща черных кипарисов, уцелевших от пожара. Здесь они остановились, чтобы перевести дыхание и прислушаться. С каждой минутой Мариамна становилась более и более спокойной и уверенной, тогда как Эска с сильно бьющимся сердцем представлял в уме многочисленные опасности, каким нужно было подвергнуться, прежде чем прийти в дом на берегу Тибра и спокойно отдохнуть, отведя дочь под кров отца. В этом укромном местечке становилось очень темно, так как густые и угрюмые кипарисы закрывали от них небо. Вероятно, это место было некогда любимым местом уединения в знойные часы дня.

Мариамна еще ближе прижалась к своему спутнику.

– Я чувствую себя в такой безопасности и так счастлива с тобой! – сказала она ласково. – Мне кажется, что мы с тобой поменялись местами. Теперь ты беспокоишься, и хотя не испуган, но тебе не по себе, Эска, что это значит? – задрожав, спросила она, заметив, что на лице ее любовника вдруг появилось выражение ужаса и изумления.

Его голубые глаза были куда-то устремлены и неподвижны, как камень, уста полуоткрыты, черты лица словно застыли; весь он, по-видимому, сосредоточился в одном чувстве зрения, и его лицо, обыкновенно столь смелое и отважное, теперь казалось бледнее ее лица.

Она посмотрела по направлению его взгляда, и ей точно так же пришлось испугаться того, что она увидела.

Две черные фигуры, в длинных, влекущихся по земле одеждах, медленно, торжественным шагом шли, пересекая большую аллею, залитую лунным светом. Следом за ними шли две другие фигуры в белом, не менее фантастические, так как их силуэты ясно вырисовывались, позволяя видеть только голову и ноги, тогда как все остальное было как бы окутано туманом. Далее виднелись две другие черные фигуры и далее, пара за парой, безмолвно двигалась процессия призраков. Только тогда, когда половина ее прошла, показалось что-то похожее на человеческую фигуру, одетую в белую одежду. Это что-то, лежа в горизонтальном положении, качалось на локоть над землей. И вот послышалось медленное, заунывное пение, долетевшее до ушей беглецов. Это было kyrie eleison, грустный, смиренно-жалобный припев, которым христиане, хотя и с чувством надежды, оплакивали похищаемых смертью.

Страх не был чувством, присущим Эске, и он не мог долго длиться. Бретонец выпрямился во весь свой рост, и краска снова вернулась на его лицо.

– Это духи, – сказал он, – духи лесов, владения которых мы заняли. Злые они или добрые, мы будем сопротивляться им до конца. Они принесут нас в жертву своему мщению, если мы хоть сколько-нибудь выкажем страх.

Она гордилась тем, что даже в этот момент он был мужественным до такой степени: он мог даже делать вызов, хотя и не мог отрешиться от суеверий своей родной страны. Ей было вместе с тем приятно думать, что из ее уст он узнает истину и об этом мире, и о будущей жизни.

– Это не духи! – отвечала она. – Это христиане, погребающие своих покойников. Эска, среди них мы будем в безопасности, и они дадут нам возможность выйти отсюда незамеченными.

– Христиане? – спросил он тоном сомнения. – И мы ведь также христиане? Хотелось бы мне, однако, чтобы они были вооружены, – прибавил он как бы в размышлении. – С двадцатью человеками, славно владеющими мечом, я охотно согласился бы провести тебя с одного конца Рима на другой. Но я сильно побаиваюсь, как бы они не оказались простыми жрецами. Жрецами! А меж тем в этот час в городе спущены с цепи целые легионы!

«Он еще юный ученик, – думала его любящая наставница, – и много недостатков его надо сносить, много препятствий надо преодолеть, прежде чем можно будет вырвать из этого отважного сердца его уверенность в своем мужестве и заменить ее тем мужеством, которое гораздо возвышеннее и опирается только на волю небес. Тем не менее отважный человек – прекрасный материал для обращения в праведного и доброго человека».

Они покинули свое убежище и быстро спустились в аллею вслед за скрывшимися из виду христианами. В отдаленном местечке, где пышно разрослись оставшиеся деревья, куда меньше всего проникал свет зари, процессия остановилась. Могила была уже наполовину выкопана. По мере того как комья земли с глухим шумом падали один за другим на край могилы или снова скатывались в ров, продолжалось заунывное пение, то тихое и подавленное, как чьи-то рыдания, то переходящее в тон скромного триумфа, почти граничащего с радостью.

Еврейка и ее защитник стояли в ожидании в нескольких шагах, пока бросали последние комья земли на край ямы. Затем христиане в торжественном молчании стали вокруг открытой могилы. Тело было тихо опущено в свое последнее жилище, и лица людей, видевших, как оно, колеблясь, опускалось, остановилось и исчезло из виду, подобно жизни погребаемой покойницы, были озарены священным торжеством, так как всем было известно, что для одного путника путешествие закончилось и он достиг предела своего поприща.

Когда могила была засыпана, христиане собрались вокруг нее для молитвы. Взяв Эску за руку, Мариамна молчаливо стала меж ними и присоединилась к их молениям. Это было странное и торжественное зрелище для варвара. Кружок теней, облаченных в плащи, стоял на коленях около пустого пространства, собираясь почтить невидимую силу. Направо и налево – пустыня, развалины и опустошение, царящие в сердце великого города; вверху зловещее зарево на черном небе; издалека ветер доносит то слабые, то громкие крики яростно сражающихся. Рядом с ним женщина, которую он так нежно любил и считал уже навеки потерянной. Вместе с другими он стал на колени, чтобы воздать Богу дань благодарного сердца. Молитвы их были кратки, но пламенны, и они выражали их так, как повелел им их Учитель. После того как они встали, из толпы вышел один мужчина и, подняв руку, попросил всех замолчать.

Это был, очевидно, урожденный римлянин, и он с легкостью говорил на своем языке, хотя в то же время в его речи слышался акцент и проскальзывали выражения последнего из плебейских классов. Он был, по-видимому, ремесленником, и, когда поднял свою руку, прося внимания, можно было видеть, что она сделалась грубой и мозолистой от работы. Невысокий ростом, с вульгарной внешностью, грубо одетый, с непокрытой головой и босыми ногами, он мог внушить мало интереса и уважения, но зато видно было, что благодаря своему дюжему и крепкому телосложению он способен на тяжелый и утомительный труд, а лицо его, несмотря на грубость черт, выказывало сдержанный энтузиазм, серьезные жизненные устои и честную прямоту сердца. Это был один из пионеров той религии, которой суждено было позднее распространиться по всей земле. Таковы были эти люди, готовые во имя своего Учителя без сумы, сандалий и всяких одежд, кроме той, какая была на них, идти и покорять мир. Не готовившие речей для произнесения, когда их приводили к царям и земным вельможам, они полагались только на святость своей миссии и вдохновение, внушавшее им, что нужно говорить. Не вкусившие науки, они опровергали мудрейших философов. Люди без роду и племени, они дерзали перед проконсулом, сидящим на судейском престоле, и перед цезарем на его троне. Невежественные и домоседы, они не боялись идти в странствование по чуждым странам, к враждебным народам, чтобы сеять благовестие с простой вдохновенной верой, заставлявшей людей верить им. Слабые по природе как только возможно и робкие вследствие воспитания, они спускались на арену, чтобы найти там мученическую смерть под челюстями голодного льва, со спокойной отвагой, неведомой солдатам и гладиаторам. Беспрестанно внушал им их Учитель, что Его миссия идти не к благородным, счастливым и знатными, так как эти последние, если бы захотели, могли бы сами прийти к Нему, но прежде всего к бедным и униженным, смиренным и отверженным, в особенности же к несчастным и нуждающимся, которым никто здесь не хочет помочь и которые тем более должны полагаться на заступничество Того, кто прежде всего друг несчастных.

Вот почему люди, призванные выполнять это дело, избирались главным образом из самых низших классов общества, из среды тех, кто мог говорить толпе ее родным языком и свойственными ей образами, и это же обстоятельство могло легко доказать даже самым нерадивым и невдумчивым людям, что их авторитет ничуть не зависел от посторонних обстоятельств, но шел непосредственно свыше.

По мере того как проповедник воодушевлялся, Эска не мог не замечать перемены, происходившей в осанке и внешности этого человека. Сначала глаза его глядели угрюмо, слова были робки, манеры натянуты. Постепенно как будто какой-то свет озарил его лицо, он выпрямился и словно вырос, речь его потекла свободно блестящим потоком красноречия, движения прониклись достоинством, и весь он, так сказать, облекся в величие предмета, о котором говорил.

Строго говоря, этот предмет был довольно прост, быть может, печален, с человеческой точки зрения, и однако как утешительны были его слова для тех, кто плакал около него, стоя подле свежезарытой могилы!

«Всякому человеку предначертано дело, – говорил он, – и всякий получит необходимую силу для выполнения его, когда пробьет его час. Иные из вас пронесут свидетельство перед цезарем: для этих уже уготованы плети и воздвигнут крест; но нет нужды внушать им мужество, потому что само страдание дает им силу претерпеть его, и воистину благословенны эти люди, оказавшиеся достойными мученической славы! Иные пойдут проповедовать Евангелие в дикие, отдаленные страны, и я знаю, что ни усталость, ни нищета, ни опасность – ничто не удалит их от начертанного им пути, как бы ни велики были трудности, какие им встретятся, и как бы ни многочисленны были неведомые враги, с которыми им придется вступить в борьбу Пусть только они воздержатся от гордыни и самоудовлетворенности, пусть, воздвигая алтарь, не ставят жертву выше душевного расположения, с каким они приносят ее; пусть, созидая церковь, они не обращают внимания на каждый камень здания, забывая о цели, с какой оно строится. Вы же не можете все быть мучениками, апостолами, пророками или епископами, и тем не менее каждый, даже самый смиренный из здесь присутствующих – и женщина, и дитя, и раб, и варвар, – есть воин и служитель креста! У каждого есть свой долг, который надо исполнить, свое место, которое надо охранить, свой враг, которого надо преодолеть. Не слишком многое спрашивается с вас; это даже слишком мало сравнительно с тем, что вами получено, но это немногое надо отдать всецело и от всего сердца. Кто-нибудь из вас пренебрег выполнением своего долга? Пусть, выйдя отсюда, он возвратится домой и исполнит его. Есть ли у кого-либо враг? Пусть он примирится с ним. Погрешил кто-нибудь перед братом своим? Пусть загладит свою вину. Получил кто-либо оскорбление? Пусть простит его. Точно так же, как вы положили в могилу тленную оболочку отлетевшей души, – отложите всякую земную слабость, всякое не святое желание и всякий злой помысел. Вы должны вырвать и далеко отбросить от себя самые прочные и дорогие для вас привязанности, которые становятся между вами и вашим долгом, хотя бы ради этого нужно было оторвать их прямо от сердца. И затем с постоянными усилиями и непрестанной молитвой, двигаясь шаг за шагом вперед и понемногу овладевая местом, быть может иногда проходя там, где тропа неверна и холм крут, лишь бы только попасть на свою дорогу и завоевать больше места, чем вы потеряли, вы придете наконец туда, где нет ни борьбы, ни поражений, где Тот, кому вы поклоняетесь, уже уготовил место и вам – туда, где любившие и верившие будут вечно блаженны!»

Окончив речь, он протянул свои руки и испросил небесное благословение на слушателей.

– Я здесь в безопасности, – прошептала Мариамна бретонцу, указав ему на черную фигуру с длинными седыми волосами, развеваемыми ветром, в которой он тотчас же узнал Калхаса.

Минуту спустя она была в объятиях старика, который поднял глаза к небу и от всей души благодарил Бога за ее освобождение.

– Твой отец и я, – сказал он, – с ужасной тоской искали тебя, и в это самое мгновение он сзывает кой-кого из своих соотечественников, чтобы взять набегом дом трибуна и отнять тебя у него силой. Мариамна, ты не знаешь, до чего тебя любит отец! И я дрожал за твое спасение, но я верил… я верил в божественную благость, которая никогда не дает в обиду невинного. А меж тем я нашел помощь у своих собратьев, и они все вместе, даже самые бедные среди них, собрали довольно значительную сумму денег, чтобы заставить претора вмешаться в это дело против Плацида. Я остался с ними, только чтобы помолиться за их покойницу. Но теперь, когда ты спасена, ты вместе со мной вернешься в дом отца, и один из этих людей, на которого я могу положиться, пойдет предупредить его в то место, где должны собраться его друзья, а Эска, твой спаситель во второй раз, которого я считаю за сына, проводит нас до нашего жилища, хотя нам и не нужна чья-нибудь защита, так как друзья твоего отца, испытанные бойцы, притом же вооруженные, присоединятся к нам, прежде чем мы выйдем из этого пустынного места на улицы.

Это было сильное искушение для бретонца, но недавно слышанные им слова проникли в его сердце. И ему очень хотелось разделить удел этих степенных людей. И ему также, думал он, предначертано дело, которое надо выполнить, отложив в сторону личное счастье. Вовремя предупредив императора, он, быть может, мог бы спасти его жизнь, и его горячее желание проводить Мариамну только придавало большую силу его убеждению, что долг его покинуть ее теперь, когда она находится в сравнительной безопасности, и бежать на выполнение своей спасительной миссии. Калхас разделял то же мнение, и, хотя Мариамна хранила молчание и даже удерживала его взглядом от опасности, он мужественно устоял против ее влияния, и, прежде чем еврейка попала в объятия отца, новый христианин уже был на половине пути между Эсквилином и дворцом цезаря.

Глава XV

Воскресший

Многочисленны были оргии, в которых участвовал трибун, после того как сделался их первым устроителем, и, конечно, он не избежал тех наказаний, которыми сама природа карает людей даже самого крепкого сложения, когда те упорно нарушают ее законы постоянными пиршествами и излишествами. Но никогда после своих долгих пиршеств с императором ему не приходилось испытывать такого полного душевного и телесного расслабления, какое он чувствовал, пробудившись от мертвого сна, последовавшего за выпитым в честь Валерии кубком. По мере того как он приходил в сознание, он чувствовал мучительное головокружение; бархатные подушки его ложа колебались и кружились в его глазах, не давая ему возможности точно определить, где он находится и как сюда попал. Поднявшись затем с большими усилиями, причем в его мозг как бы перекатился ком свинца, он почувствовал, что в каждой вене его кровь лихорадочно кипела, что его руки были бессильны и казались опухшими, рот пересох, губы сделались жестокими и голова страшно болела. Этот последний симптом был ему знаком и несколько успокоил его. Он вскочил на ноги, не ожидая, что столь резкое движение причинит боль всему его телу, затем, схватив со стола бокал, наполнил его до краев фалернским, и, преодолевая тошноту, какую вызывал один запах вина, осушил его до дна. Как он и ожидал, вино произвело моментальное действие – теперь он уже мог твердо стоять. Он положил руку на лоб и огромным усилием воли постарался связать в своем уме и осмыслить обстоятельства, причинившие ему такие ужасные страдания и такое умопомрачение. Постепенно, как будто перебирая одно за другим звенья цепи, он мысленно воспроизвел все, что делал днем, и, начав издалека, с самого полдня, достиг того, что недавнее прошлое становилось, так сказать, все осязательнее для его ума. Испытывая легкую дрожь от удовольствия и торжества, он вспомнил о посещении Валерии и о том, как его рука обвивала ее стройный стан на этом самом ложе. Где она была теперь? Блуждающим взором он поглядел кругом, почти рассчитывая найти ее в зале. В эту минуту глаза его остановились на подносе, где стояли два кубка, один из которых был выпит только наполовину.

Сказать, что у Плацида была совесть, значило бы придавать иной смысл словам. Этот руководитель, никогда особенно не докучавший ему с тех пор, как он сделался мужчиной, был до такой степени подавлен и заглушен, что стал просто лишь отрицательным качеством. Однако в настоящем ненормальном положении он почувствовал, как дрожь ужаса пробежала по его телу, когда он вспомнил о своем посещении Петозириса и о том яде, посредством которого он решил обеспечить молчание своего раба. Но прежде чем прошла эта дрожь, его уму внезапно представилась масса всевозможных соображений об ужасной тайне, известной Эске, о заговоре, который теперь во что бы то ни стало нужно было выполнить, об отчаянном предприятии, время которого приближалось с часу на час и которое необходимо было совершить сегодня вечером. На одну минуту он как бы застыл, увидя глубину бездны, на краю которой стоял. Но, как это всегда было с трибуном в затруднительных обстоятельствах, к нему возвратилась вся энергия, необходимая для борьбы с ними.

– Ну, по крайней мере, – прошептал он, опираясь рукою на стол, чтобы удержаться, – кубок почти пуст, и, вероятно, яд произвел свое действие. Сначала нужно удостовериться в трупе, а затем всегда будет время найти Валерию.

Если бы его телесные страдания были менее мучительны, он засмеялся бы злобным, сдержанным хохотом при мысли, как ловко обошел он женщину, которую любил. Теперь же его смех заменился гримасой, более выражавшей страдание, чем веселость. И, не попадая зубом на зуб, вздрагивая всем телом от конвульсий, нетвердым, неуверенным шагом трибун направился во двор, чтобы удостовериться собственными глазами, что мощное тело того, кто внушал ему такой страх, уже окоченело в объятиях смерти.

Первым чувством его был бы необычайно сильный страх, если бы только, гнев не подавил совершенно этого чувства, когда он увидел, что цепь и шейная колодка раба валяются на плитах. Очевидно, Эска убежал, и, что всего важнее, убежал, держа в своих руках жизнь своего недавнего господина. Но Плацид был одарен живым и продуктивным умом в измышлении внезапных комбинаций. Ему тотчас же пришла в голову мысль, что он был одурачен Валерией и что она убежала вместе с рабом.

Удар был жесток, но он возвратил ему присутствие духа и спокойствие. Пройдя быстро по коридорам и остановившись на несколько минут для того, чтобы смочить холодной водой свою голову и лицо, он вошел в залу пиршества; здесь он бросил взгляд на кубок, из которого пил в последний раз, понюхал его и даже, несмотря на происшедшее, попробовал содержащуюся в нем влагу. Снадобье было приготовлено так искусно, что во вкусе вина нельзя было почувствовать ничего подозрительного. По мере того как его физические силы восстанавливались, мозг его начинал работать сильнее, и теперь, рассуждая обо всех обстоятельствах, он пришел к верному заключению и решил, что Валерия переставила кубки с места на место, когда его внимание было рассеяно прелестями патрицианки. Он говорил себе также, что им был куплен яд, действие которого было несомненно, и не мог допустить мысли, что Петозирис осмелился, из одной любви к обману, дать вместо смертельного напитка простое снадобье. Трибун испытывал гордость, думая о том, что его мощное телосложение устояло даже против действия такого яда и что у него, столько раз ускользавшего из когтей смерти на поле битвы, в самом деле должен быть какой-то талисман, охраняющий его жизнь. Если бы даже в его ум и вошло подозрение, что яд находится в нем и, дав ему минутную передышку, воздействует после с большей силой, то безотчетный ужас этой мысли только побудил бы его с большим пылом воспользоваться остающимся временем, чтоб посвятить его своим делам и удовольствиям, оставив в стороне священный долг мести. Dum vivimus, vivamus[33] – таков был девиз трибуна, и, хотя бы ему оставалось жить только час, он равномерно распределил бы его между любовью, вином и удовольствием делать зло.

Быстро, хотя и хладнокровно он осмыслил свое положение, как если бы он стоял во главе когорты, сжатой со всех сторон европейской армией. Приближающейся ночи суждено было увидеть либо его падение, либо возвышение. Скоро придут гладиаторы. Эска, должно быть, уже вошел во дворец и поднял тревогу. Почему же центурион цезаря еще не пришел с достаточной стражей, чтобы арестовать его в собственном доме? Он мог явиться каждую минуту. Не бежать ли ему теперь же, пока еще есть время? Это бегство лишило бы его блестящей будущности, какой он почти уже достиг. Нет!.. Ему удастся избежать и этого несчастия, как он избег столь многих других благодаря своей ловкости и хладнокровию. Человек, не останавливающийся ни перед чем, никогда не будет притиснут к стене. Покинуть свой дом теперь значило бы молчаливо признаться в своем преступлении. Наоборот, когда его найдут одного, беззащитного, ничего не подозревающего, это будет сильным доказательством его невинности. Здесь, по крайней мере, будет достаточный повод для того, чтобы предстать перед цезарем. А там что может быть легче, как обвинить раба в измене, убедить императора, что варвар замышлял покушение на жизнь своего господина, рассмешить старого обжору и весельчака, рассказав ему историю об отравленном кубке, а потом закончить ночь разгульной попойкой у царственного амфитриона?

А затем он стал бы руководствоваться теми приготовлениями к защите, какие ему удалось бы заметить во дворце. Если эти приготовления были бы ничтожны, он нашел бы возможность соединиться с Гиппием, и нападение сделалось бы еще более легким благодаря его присутствию внутри дворца. Если бы, наоборот, он заметил явное намерение сильно сопротивляться, заговорщики получили бы совет отложить на время свое предприятие. Предполагая худшее, он все же мог спасти свою голову, обвинив своих соучастников и выдав на смерть Гиппия и гладиаторов.

Совесть слегка кольнула его, когда он подумал о подобной альтернативе, но аргументы его своеобразной философии очень скоро заглушили эти укоры. Если бы его в самом деле застали председателем ужина, в котором принимали участие эти отчаянные люди, они могли бы защищаться, а он тем временем тотчас побежал бы к цезарю и немедленно принес бы всех их в жертву. Как бы то ни было, говорил он себе, он купил их и имел право пользоваться ими.

Между тем не замедлила бы прийти и Мариамна. Ей следовало бы прийти уже давно. Как бы грозно ни было будущее, час, полчаса, в крайнем случае четверть, должно было отдать ее обществу, и после этого, что бы ни случилось, он мог сказать себе, что по крайней мере не все его проекты потерпели неудачу. В ту именно минуту, когда он пришел к такому заключению, Эска увидел из своей засады бледного, осунувшегося, похожего на привидение трибуна, отдающего приказания касательно ужина.

Вечер проходил. Солнечные часы уже не указывали времени, и раб, на обязанности которого лежало считать время при помощи клепсидры[34], бывшей тогда в моде, возвестил, что уже началась первая ночная стража. Следом за ним перед Плацидом предстал Автомедон, с опущенной головой, расстроенный, задававший себе печальный вопрос: не потеряет ли он благоволения господина, рассказав принесенные им новости. В самом деле, всегда опасно было докладывать Плациду о неуспехе какого-либо из его предприятий. Правда, он выслушивал говорящего спокойно и без видимого волнения, но рано или поздно ему всегда удавалось отплатить злополучному вестнику за те неприятности, какие ему причиняло его известие.

Лишь только юноша появился в зале, лицо трибуна прояснилось, однако по своей двуличности он скрыл даже от своего возницы то нетерпение, с каким ждал его возвращения.

– Ну, что? Ты отвел лошадей, не измучивши их? – спросил он с видом совершенного равнодушия.

Казалось, Автомедон почувствовал огромное облегчение.

– Ничуть не измучивши, благороднейший господин! – отвечал он. – Оарзес ехал со мной полпути, но он слез у священных ворот, и я ехал в повозке один, все время по Фламиниевой дороге. Рабы сейчас придут, а Дамазипп – о, господин, не гневайся! – Дамазипп… Ох, я очень боюсь, как бы он не умер на улице…

Робость совершенно овладела юношей. События вечера перепугали его, как только возможно, и, сделав жалостное лицо, он запустил пальцы в свои длинные волосы и громко заплакал.

– Как, бездельник! – громовым голосом сказал трибун, побагровев от ярости. – Так ты ее не привез? Болван! – прибавил он, с усилием овладев собой. – Где же то… то лицо, которое приказано было Дамазиппу привезти сюда сегодня вечером?

– Я скажу тебе правду, – воскликнул юноша, упав на колени и схватив край одежды своего господина. – Клянусь храмом Весты, я скажу тебе правду. Я приехал отсюда с повозкой на берега Тибра и поджидал там в тени… Югурте все не стоялось смирно… Вдруг Дамазипп принес на руках одну… одну женщину, положил ее в повозку и велел мне погонять во всю мочь. Мы ехали галопом, покуда не прибыли на Аппиеву дорогу. Тут нам пришлось переменить направление, потому что дома были в пламени, а на улице шла резня… Сципион пугался и рвался в сторону, а Югурта не хотел прорезать толпу… Мы сделали несколько шагов, как вдруг снова нас остановила процессия весталок, и я не мог проехать через нее. Мы остановились, чтобы пропустить их, и вдруг ужасный верзила схватил лошадей за узду, и мы опять стали, а тут тысяча солдат или по крайней мере легион окружили повозку. Они убили Дамазиппа, вытащили из повозки женщину и ее тоже убили… Сципион упрямился, а я перепугался и вернулся скорее, как только мог… и, ей-ей, это не моя вина!

В своем испуге Автомедон сильно преувеличил число сражающихся и испытанной им опасности. Он не признал гладиаторов, ум его был крайне смущен, и трибун с самого начала увидел, что он в состоянии будет дать своему господину только подобно этим несвязные показания.

– Я очень доволен, что с лошадьми не случилось ничего худого, – добродушным тоном сказал Плацид. – Ну, иди, поужинай и выпей чарку вина. Я сейчас снова пошлю за тобой.

Приятно удивленный Автомедон перед уходом поднял глаза на своего господина. Он заметил, что хотя его лицо было ужасно бледно, но оно хранило то твердое и решительное выражение, которое так хорошо знали все его слуги.

В самом деле, ему теперь необходимо было полное присутствие духа, которым он гордился, так как его чуткое ухо услышало шум и знакомое бряцание оружия. Кровь отхлынула от его сердца, когда он подумал, что, может быть, отряд цезаревой стражи в это время уже на его дворе. С огромным облегчением вздохнул он, увидев вместо султана центуриона голову великана Руфа, сопровождаемого его товарищами, которые почтительно и даже как-то недоверчиво входили в наружную залу.

Трибун умел моментально входить в нужную ему роль, и никто не мог поспорить с ним в этом искусстве. Впрочем, в данном случае он и в самом деле встречал их с сердечной радостью, так как посетители были желанными гостями, более даже, чем думали они сами.

– Привет вам, Руф, Люторий и Евмолп! – радостно воскликнул он. – Привет всем вам, храбрые гладиаторы и славные собутыльники! Это твои широкие плечи, старый Гирпин, вижу я там, позади? Славно! И Гиппий здесь, царь арены! Ну, милости просим! Стол накрыт, и хиосское вино вот тут меж цветов. Еще раз каждому из вас сердечный привет!

Гладиаторы, все еще несколько ошеломленные непривычным великолепием, бившим в глаза со всех сторон, отвечали своему амфитриону с меньшей, чем всегда, развязностью. Руф кивнул головой Люторию, чтобы тот ответил покрасноречивее, но галл, по своей необычайной скромности, в свою очередь сделал знак Евмолпу из Равенны, бойцу со сросшимися бровями, кривыми ногами, страшными мускулами и толстым хмурым лицом. Силач с беспокойством поглядел вокруг себя, по-видимому желая стушеваться, но, к его великому удовольствию, Гиппий вышел из рядов своих сотоварищей, привлекая к себе общее внимание. Евмолп тотчас же воспользовался моментом и проскользнул назад, за толпу.

Плацид ударил в ладоши, следуя азиатской моде, усвоенной самыми утонченными римлянами, и два или три раба явились на его зов. Гладиаторы, казалось, были поражены пышными одеяниями и красотой этих слуг.

– Пусть мои присутствующие здесь друзья займутся вином; мне надо сказать пару слов Гиппию, а затем и мы немедленно усядемся за стол.

С этими словами трибун отвел Гиппия в сторону, решив, что в этот момент, ввиду критического положения дел, лучше доверить ему все и положиться на безусловную верность, с какой эти люди выполняли свои договоры.

– Нам не приходится терять времени, – заметил он с беспокойством, отведя Гиппия в сторону от его подчиненных. – Случилось кое-что, вовсе не входившее в наши расчеты. Как ты думаешь, могут они нас услышать?

Начальник бойцов бросил на свою шайку равнодушный взгляд.

– Коли они углубились в эту игру, – сказал он, – так не услышать, если забьют тревогу на четырех углах лагеря. Не бойся, illustrissime! Это займет их до ужина.

Шайка разделилась на пары, и гладиаторы занялись своим излюбленным времяпрепровождением, старинным, как холмы Албании, и занесенным в Римскую империю династией фараонов. Развлечение сводилось к некоторому денежному риску и состояло в следующем.

Игроки сидели или стояли, оборотясь лицом к лицу и протянув левую руку, чтобы отмечать ход игры. Правой игрок показывал один или два, а иногда и все пять пальцев сразу, с невероятной быстротой, угадывая в то же время вслух общую сумму пальцев, поднятых им и его соперником, который делал то же самое. Угадавший верно выигрывал одно очко, что тотчас же и отмечалось на левой руке, остававшейся с этой целью неподвижной, на высоте плеча, и когда выходили все пять очков, партия начиналась снова. Ничего не могло быть проще и неинтереснее этой игры, а между тем она отвлекала внимание гладиаторов от всего, даже от перспективы насладиться ароматом фалернского вина.

– Теперь это ребята, – сказал пренебрежительно Плацид. – Но в одну минуту они станут мужчинами, а в эту ночь сделаются тиграми. Гиппий, раб убежал. Нам нужно нападать на дворец немедленно.

– Я это знаю! – спокойно отвечал тот. – В эту минуту германская стража меняет караул. Мои молодцы едва готовы, и теперь еще недостаточно темно.

– Ты это знаешь! – воскликнул Плацид, более раздраженный, чем удивленный холодностью своего сообщника. – Ты это знаешь и не спешишь со своими приготовлениями! Но знаешь ли ты, что у этого светловолосого варвара в руках и твоя, и моя голова, и все пустые головы наших умников-друзей, забавляющихся вон там? Знаешь ли ты, что цезарь, повинуясь своей свинской натуре, замечется, как загнанный вепрь, как только у него явится тень подозрения об опасности? Знаешь ли ты, что, быть может, ни один из нас не доживет даже до ужина, поджидающего нас в соседней зале? Из какого леса вырублен ты, если можешь хладнокровно смотреть в лицо, когда меч грозит и твоему, и моему горлу?

– Я могу защищать свое горло собственной рукой, – возразил тот, не смущаясь волнением своего хозяина, – и не имею обыкновения бояться опасности, прежде чем она наступит. А убежавшего варвара я видел собственными глазами, потому что нет еще десяти минут, как я оставил его в ста шагах от твоей двери.

Брови трибуна поднялись от неподдельного изумления.

– Так, значит, он еще не дошел до дворца?! – воскликнул он, говоря скорее сам с собой, чем с собеседником.

– О, конечно нет! Конечно еще не дошел! – подхватил спокойно последний. – Я же говорю, что видал его здесь, да еще в какой славной компании, – прибавил он с улыбкой.

Впервые удивление лишило трибуна самообладания.

– С Валерией? – спросил он, не успев подумать.

И только тогда, когда эти слова уже вырвались у него, он смутно почувствовал, что лучше бы ему было удержать свой язык.

Начальник бойцов вздрогнул и нахмурил брови. Но он еще прямее поднял голову, и тон его был более сух, когда он отвечал:

– Патрицианку Валерию я видел тоже, с час тому назад. Но подле нее не было никаких других рабов, кроме ее слуг.

Гнев, любопытство, неизвестность, ревность – масса различных душевных чувств переполнила сердце трибуна. Какое дело было у этого красавца-гладиатора в доме Валерии? Возможно было, в конце концов, что она ничуть не заботилась о рабе. Тогда чего же она хотела добиться у него после полудня? От него не ускользнула также и перемена в обращении Гиппия, после того как тот услышал имя этой прекрасной, кокетливой патрицианки. Ему не казалось даже невероятным, что гладиатор сам испытывал нежное чувство – если не более – к своей ученице. Судя о мужчинах и женщинах по себе и отлично зная, каким благосклонным взором смотрели женщины на этих служителей меча, трибун заподозрил, что могло быть справедливым в подобных чувствах и к чему они могли, по всей вероятности, привести.

С этой минуты Гиппий сделался для него ненавистен, и тем более, что в сумятице и беспорядке наступающей ночи он мог найти случай утолить свою ненависть к гладиатору и стереть его с лица земли. И самый храбрый начальник мог быть убит сзади теми самыми, кого он воодушевлял, и кто стал бы задаваться вопросом, как был убит заговорщик во время нападения на дворец, когда погиб сам император? И с того мгновения, когда эта мысль пришла Плациду, он уже смотрел на собеседника, как на покойника, и смеялся ему в лицо.

– Ты, поди-ка, чувствуешь себя как дома в тайных покоях всякой римской дамы, храбрый Аполлон, – сказал он. – Но теперь не время думать об этих пустяках: нам надо сговориться о сегодняшнем деле и начертать наш план без проволочек. Если мой раб пришел во дворец, нам необходимо изменить наши планы. Признаться, мне бы приятнее было, если бы ты при встрече с ним попотчевал его тем смертельным ударом под ребра, который ты так мастерски наносишь на арене, и притащил бы его сюда живого либо мертвого.

– Он нам не помешает, – холодно заметил Гиппий, – верь моему слову, трибун, – он теперь занят на четверть часа.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Плацид, причем осунувшееся лицо его просветлело от дьявольской радости. – Что же ты, купил его молчание ценой того золота, которое ты так щедро сыплешь направо и налево? Золото заставляет молчать на минуту, а сталь – навеки.

– Ну, трибун, – сказал Гиппий, искренно расхохотавшись, – вот уж сколько времени мы с тобой фехтуемся в потемках. Я скажу тебе всю правду. Этот молодой великан, твой раб, на четверть часа в надежном месте. Я видел, как он шел с бледнолицей девушкой в черном капюшоне, которую обещал защищать от всякого нападения до берегов Тибра. Ты можешь на него положиться: в этот вечер он уж ни о чем другом не подумает. Хоть у него и дюжие плечи, однако его подбородок еще покрыт пушком, а человеку необходимо иметь седую бороду, чтоб он мог оставить такую славную девчонку, как его, и пойти биться головой о стены дома, хотя бы даже этот дом был дворцом. Нет, нет, трибун, нам его нечего бояться по крайней мере полсуток.

– Бледнолицая девушка! – повторил Плацид, все еще думая о Валерии. – Кто она такая? Ты ее знаешь? Говорил ты с ней?

– Мои молодцы рассказывали мне какую-то басню, – отвечал учитель бойцов, – по поводу повозки с белыми лошадьми, остановленной на улице, и по поводу девушки, связанной, с тряпкой во рту, которую они вытащили из этой повозки и из-за которой, само собой разумеется, повздорили между собой. А ей-ей, если бы не предстоящее нам дело и не клятва, так ты бы увидал славное зрелище в твоем портике, потому что у меня есть два или три бойца, которые так же ловко владеют саблей, как портной своей иглой. Как будто они говорили, что это была еврейка. Это вполне возможно, потому что со смерти Нерона евреи кишат на берегах Тибра. Да и раб-то столько же может быть евреем, сколько и бретонцем. Ну, доволен ли ты теперь, трибун? Клянусь Бахусовым брюхом, мне надо промочить глотку фалернским. Все это заставляет человека чувствовать такую же жажду, как и верблюд.

Доволен! После всего, что он узнал! Повозка! Белые лошади! Еврейка! – больше нельзя было в этом сомневаться.

Эти гладиаторы, думал трибун, должно быть, нечаянно столкнулись с ней, умертвили его отпущенника и отняли девушку от его людей, с тем чтобы вручить ее человеку, которого он ненавидел и боялся больше всего на земле. Доволен! Может быть, он был бы доволен, если бы мог снова получить еврейку, унизить Валерию, устранить с своей дороги его, этого изящного разбойника, и бичевать раба до смерти у косяка своей двери. Тогда, но не ранее он мог бы с довольством пить свое вино и склониться головой на свои подушки с некоторой надеждой заснуть. А между тем надо делать дело сегодняшнего вечера, то дело, которое, может быть, возведет на трон Веспасиана (так как его сын Домициан только поможет отцу добыть теплое местечко) и сделает Плацида первым человеком империи. Оно могло бы даже открыть ему путь к порфире. Полководец уже в почтенных летах, он уже утомлен и ослаблен своими походами. Тит, правда, любимец легионов, но все, что чернолицая Береника[35] оставила ему от его сердца, посвящено войне. Он любит войну, этот отважный бездельник, – трибун достоверно знал это – из-за одного простого шума рожка и бряцания мечей. Ни один центурион не подвергается такому риску и так часто, как он. Тем лучше, дротик зилота или камень, брошенный с высоты укреплений какого-нибудь безвестного иудейского города, может в одно мгновение низринуть его на землю. А там остается лишь один Домициан. Это молодой человек, правда, дельный и не способный ни перед чем остановиться. Тем хуже для него! Грибы не единственное блюдо, которое может оказаться роковым для императора, и когда узел слишком хитро завязан и его нельзя развязать, тогда его рассекают мечом. О, македонский царь хорошо знал, как надо играть в большую игру. Доволен! О, нет! Он будет доволен не ранее, как ему не останется ничего завоевывать.

Таковы были мысли трибуна, но излишне и говорить, что и в это время он имел самый откровенный и беззаботный вид.

– Ты чувствуешь жажду? – повторил он громко, хлопнув Гиппия по плечу. – Жажду! О, я сам чувствую себя способным осушить целый водопровод. Ну, еще раз милости просим, от всего сердца приглашаю всех вас, мои герои. Ужин уже ждет вас. Пойдем, усядемся и выпьем мое старое фалернское до последней капли.

Глава XVI

«Morituri»

Отлично зная, с кем ему придется иметь дело, Плацид заказал для своих гостей угощение, необычайное по своему великолепию даже в его роскошном доме. Было очень благоразумно не только воздействовать на эти грубые натуры необычной торжественностью и пышностью, но и раздражить их жадность, выставив перед ними золото и драгоценности в те минуты, когда их дурные страсти воспламенены вином. Чем смелее и отчаяннее они сделались бы, тем они стали бы способнее к выполнению своей задачи. В руках Плацида были наточенные и вполне годные для употребления орудия, но он сказал себе, что их нужно наточить еще более, и поступил согласно этому.

Вот почему он приказал накрыть ужин во внутреннем покое, предназначенном для исключительных случаев, где сам Вителлий, как говорили, не раз пользовался гостеприимством своего подданного и, даже более, выражал свое довольство оказанным ему приемом. Этот покой блестел всеми украшениями, какие только можно было поместить в зале пира, и был настолько невелик по размерам, что все эти сокровища представлялись взорам пирующих. Мозаичный паркет был составлен из самых ценных и блестящих квадратов, тщательно прилаженных один к другому и гладких как стекло. Стены из лимонного отполированного дерева были украшены широкой вызолоченной резьбой, с карнизами и выступами, а простенки покрыты изображениями, отличавшимися яркостью красок и изяществом выполнения. Картины представляли мифологические сюжеты, не всегда вполне скромные, так как в большей части их преобладали фавны, нимфы и сатиры, и сам Бахус много раз был изображен во всей красе, со своим огромным брюхом, с гирляндой из виноградных листьев, жезлом, обвитым плющом, и с ветвями, отягченными спелыми пурпурными гроздями. Ниши между простенками были заполнены изображениями козла (животного, всегда сопоставляемого римлянами с вином, может быть потому, что оно не пьет воды), сделанными из благородного металла и представлявшими его во всех позах. Здесь козлы сталкивались головами, там, в углу, одни щипали траву, два других прыгали и скакали, еще дальше, в глубине, почтенный мудрец с крепкими рогами и посеребренной бородой смотрел на гостей с аркадской простотой, доходившей до комизма. Сделанные из кедра столы, которые очищали при каждой смене кушаний, поддерживались чудовищными лапами из вызолоченной бронзы. Ложа, с подпорками из золота и слоновой кости, были покрыты разноцветными шалями из самого тонкого азиатского шелка, а наложенные на них подушки обиты яркой багряной тканью, не многим отличавшейся от ткани императорской порфиры. Все блюда были золотые, а кубки, в которых пенилось фалернское или хиосское вино, сверкали врезанными рубинами, изумрудами, жемчугом и другими драгоценными камнями. Острый ноготь гладиатора каждую секунду мог выковырнуть из них драгоценность, которой окупилась бы его свобода и жизнь, но эти люди были по-своему честны, и ценные камни здесь были так же, если не более, сохранны в их руках, как и в храме Весты или самого Юпитера Капитолийского. В углу, в конце покоя, на трех низких, широких ступеньках, устланных ковром, со стоящими на каждой из них кадильницами, где курились благовонные вещества, возвышался в виде алтаря шкаф из полированного орехового дерева, с вырезанными на нем изящными изображениями птиц, насекомых, пресмыкающихся, цветов и плодов. В этом шкафу, покрытом белоснежной скатертью, виднелись золотые кубки и вазы трибуна, богато оправленные и гладко отшлифованные, о которых говорили за каждым обедом в Риме.

Лежа прямо перед этими великолепными, сверкающими предметами, Люторий закрыл глаза рукой.

– Что с тобой, мой храбрый галл? – спросил его хозяин, приподнимаясь на локте, с целью выпить за здоровье гладиатора и делая знак рабу, чтобы тот наполнил кубок. – Или ты прибегаешь к последней защите, чтобы охранить свое лицо?

– Это меня ослепило, светлейший! – отвечал находчивый галл – Словно бы я взглянул на восходящее солнце, что сверкает на синих водах подле Остии. Не думал я, что в Риме может быть столько золота.

– Он еще не видал дворца! – рассмеялся Плацид, осушив свой кубок и поворачиваясь лицом к другим гостям. – Да, кое-кто из нас сегодня ночью в самом деле будет ослеплен, если я не ошибаюсь. Каковы должны быть, no-вашему друзья мои, утварь и кубки там, где из литого золота сделаны даже щиты и шлемы часовых? А пока проясним наше зрение фалернским, чтобы нам не колесить понапрасну и не быть впотьмах, когда мы, как незваные гости, представимся цезарю.

Пришедшееся всем по вкусу предложение было встречено всеобщим одобрением. Гладиаторы с хохотом протянули свои кубки за вином. Теперь уж не было тайны и притворства, никто уже не притворялся, будто ему неизвестно, с какой целью все собрались здесь и каков будет вероятный результат ночного предприятия. Правда, Евмолп и двое или трое из менее сметливых гладиаторов, зная только одно, что теперь им оказывали великолепный прием и предлагали роскошное угощение, предпочитали оставаться в неведении относительно будущего, решив повиноваться только приказаниям своего начальника и не задавать никаких вопросов. Но и они постепенно начинали узнавать, что предстоящее им дело – не заурядное кровопролитие и что они участвуют в заговоре, решающем судьбы мира. Эта новость не усилила их аппетита, хотя, быть может, увеличила жажду.

По мере того как вино текло ручьями, недоверие сотрапезников исчезало и языки их развязывались. Хозяин старался заслужить у всех хорошее мнение и с полнейшим тактом подделывался под воззрения каждого.

– Евмолп! – сказал он, когда вошедший раб внес огромного палтуса. – Не бойся повстречаться с ним. Это достойный враг, и притом – из твоих соотечественников. Только вчера он оставил Равенну. Надо сознаться, что этот славно построенный город посылает нам самых больших палтусов и самых широкоплечих людей во всей империи. Отведай-ка его с чарой хиосского и скажи мне, сможешь ли ты после данной учителем порции поесть пищи твоей родной страны.

Полуозверевший по природе и вследствие воспитания, гладиатор хранил еще чувство нежности к своей стране. Даже теперь воспоминание о его детстве иногда приходило ему на память, как сон. Он снова видел песчаный мыс, Адриатическое море, неправильно волнующееся под дыханием ветра, волны, разбивающиеся о насыпь гавани, толпу кудрявых, черноглазых детей, прыгающих и играющих на берегу, и среди них себя. Он чувствовал себя человечнее, когда думал об этом. Пока трибун говорил, он вырастал в своем мнении, так как хозяин пира обращался с ним скорее как с человеком, чем с животным, и благодаря этим немногим незначительным словам Плацид приобрел себе сторонника, готового идти за ним хотя бы на смерть.

То же самое трибун делал и в отношении ко всем остальным. С Руфом он поговорил о прелести сельской жизни и свободы, которыми наслаждается римский гражданин, имеющий возможность на недальнем расстоянии от столицы сидеть у своего портика, глядеть на закат солнца, золотящий Апеннины, и выжимать сок виноградных гроздей, приготовляя сам вино. Он говорил о подрезании вязов, уходе за виноградниками, стрижке баранов и убое быков, как будто был его спутником всю жизнь. Подделываясь под вкус своего слушателя, в своих красноречивых описаниях он хвалил даже прелести зимы, когда снег покрывает холмы, вепрь загнан в лесную чашу, где стоят безлистые деревья, когда в ловушку, стоящую у полузамерзшего озера, ловится дикая птица и дети резвятся вокруг уютного домашнего очага, на котором слегка трещит огонек.

– Еще одна эта беспокойная ночь, – сердечно говорил он, – и настанет мой черед ужинать с тобой в твоем горном хуторе. От тебя потребуется еще только полдюжины сабельных ударов – я видал, как ты наносил их ради своей забавы, мой почтенный герой, – и тебе уже не будет нужды браться за железо, кроме разве плуга или охотничьего копья. Клянусь светлыми волосами Цереры, друзья мои, сегодняшним вечером мы пожнем золотые колосья, которые только и ждут серпа.

И Руф, для которого несколько полудесятин итальянской земли и свобода мирно возделывать их со своей женой и детьми составляли все счастье здешней жизни, смотрел на открывавшуюся перед ним перспективу с разгоряченным вином воображением. Поистине страшна была решимость этого спокойного и стойкого человека во что бы то ни стало заслужить свою награду, если только умелая борьба могла к чему-либо привести.

– Гирпин! – воскликнул хозяин, обращаясь к ветерану, который был известным охотником хорошо поесть и уже наелся за двоих, не забывая выпивать соответственно еде – Твой любимый кусочек в эту минуту должен покинуть вертел. Разделайся же с фалернским, прежде чем его принесут. Э, не мешай его с медом: это смесь, недостойная гладиатора! Опрокинем в наше горло возлияние в честь Дианы, но только за то, что она охотница, мой друг, а во всех остальных отношениях богиня для меня неинтересна. Эй, рабы! Несите кабанов!

В ответ на его слова показались попарно идущие рабы, несущие столько жареных кабанов, сколько было гостей. Перед каждым гладиатором было поставлено по одному из этих огромных блюд, и стольники, режущие мясо, уже приступили к своему делу, как бы не замечая восторженных криков, вырвавшихся у гладиаторов при виде такой расточительности и такого великолепия.

Впрочем, их внимание в этот момент было несколько рассеяно приходом Евхенора, который проскользнул на предназначенное ему место с оттенком явного неудовольствия на лице.

Но хозяин решил, что ничто не должно нарушить успех праздника. Он удержался и не задал ему ни одного вопроса по поводу его отсутствия, но только вежливо указал ему на его ложе, встретив его так сердечно, как будто знал причину замедления. Тем не менее он подозревал какую-нибудь измену, и объяснения, какие поторопился дать Евхенор о своем позднем приходе, только подтвердили его подозрение.

– Я услыхал шум по соседству, – сказал он, – когда товарищи входили в дом, и сбегал на соседний пост, занятый моими собратьями, чтобы удостовериться, что на них еще никто не сделал нападения.

Так как этот пост находился в некотором отдалении от дворцовых садов, то он мог сделать это не иначе, как пропустив первое блюдо пиршества.

– Ну, так тебе надо наверстать потерянное время, – заметил Плацид, делая знак рабам, чтобы они подали прибор вновь пришедшему и наполнили до верха его кубок. – Кто приходит последним, того всегда лучше принимают, зато первые лучше угощаются.

Но, произнося эти дружественные слова, он уже решил в душе, что всю ночь грек будет стоять в первом ряду, под его непосредственным надзором, и что при малейшем признаке измены или колебания он убьет его собственной рукой.

Теперь наконец чудовищный аппетит сотрапезников, казалось, был утолен. Кушанья сменяли одно другое с бесконечным разнообразием, и гладиаторы налегали на них с великим усердием, удивлявшим служителей, привыкших к слабому аппетиту пресыщенных наслаждениями людей, подобных их господину Даже этот последний, хотя и старался изо всех сил, так как он хвастал той легкостью, с какой пил и ел, даже и он признал невозможным состязаться с гостями. Мощная физическая организация, закаленная постоянными тяжелыми упражнениями, позволяла им поглощать огромное количество пищи, не испытывая тех ощущений утомленности или пресыщения, каким подвержены люди более слабой комплекции. Казалось, большая часть съеденного ими только заполняла пустоту, образовавшуюся за годы работы, и поглощаемая ими пища только укрепляла их мускулы, вместо того чтобы обременять желудок. То же самое было и с вином. Подобные люди могут пить стакан за стаканом и наслаждаться сомнительными удовольствиями пьянства, не вынося его последствий. Немного свежего воздуха, несколько минут упражнений, и их мозг освежался, глаза делались ясными, и весь организм был скорее укреплен и возбужден, чем ослаблен этими излишествами.

Гладиаторы откинулись на свои ложа в состоянии полного физического блаженства. Кубки все еще наливались и быстро опоражнивались, но скорее в силу обычаев пира, чем по требованиям жажды. Они говорили все одновременно, и каждый из них смотрел на настоящее и будущее через розовую призму выпитой влаги.

Было только два человека среди этой шайки, внимание которых ни на минуту не отвлекалось от ночного дела, которые точно высчитывали время, по мере того как оно шло вперед, наблюдали за всеми остальными во все последовательные фазы их удовлетворения, добродушия, веселья и беззаботности, близкой к полному опьянению, и вовремя угадали момент, когда нужно было ковать накалившееся железо. Одна и та же мысль мелькнула в уме их обоих, когда глаза их встретились, и одни и те же слова пришли им на уста, но Гиппий первым высказал их:

– На сегодняшний вечер довольно пить, трибун, если хочешь, чтобы дело было сделано. Цирк полон, арена выметена, игры оплачены. Когда претор усядется на своем седалище, мы готовы будем начинать.

Плацид бросил ему значительный взгляд и поднялся, держа в руке наполненный доверху бокал. Быстрота его движения тотчас же приковала всеобщее внимание. Все сразу замолчали и стали смотреть на своего хозяина.

– Друзья мои! – сказал он. – Верные гладиаторы! Желанные гости, выслушайте меня. Сегодня вечером мы поджигаем дворец… возмущаем империю… свергаем цезаря с трона. Все это вам известно, но есть еще кое-что, чего вы не знаете. Один человек, знающий о заговоре, убежал. Через час, может быть, будет слишком поздно. Мы – добрые друзья, плывем в одной лодке, земля отстоит от нас на полет стрелы. Но подымается ветер, и вода пенится под килем. Хотите ли вы налечь на свои весла и довести лодку вместе со мной в целости и сохранности к берегу?

План понравился всем, и метафора пришлась по вкусу. Лишь только трибун остановился, со всех сторон раздались восклицания и крики. «Хотим! Хотим! И в бурю, и в затишье! Против ветра и волн!» – вырывалось изо всех уст. Видно было, что эти люди готовы на все.

– Возлияние Плутону! – провозгласил хозяин, осушая свой кубок, и гости, вскочив на ноги, с безумным увлечением последовали его примеру. Затем они стали в пары, как обыкновенно делали в амфитеатре, и Евхенор с недобрым смехом воскликнул:

– Morituri te salutant!

Этого было довольно. Зловещие слова были подхвачены и неистово повторены с вызывающим видом и насмешкой, обещавшими мало совестливости или сострадания. Они сделали два оборота вокруг залы пира при пении этого ужасного припева, и, когда, стряхнув с себя винные пары, торопливо схватили свое оружие, Плацид сам стал во главе их, с гордым убеждением, что, как бы то ни было, они все же помогут ему сделать последнюю ставку в великой игре.

Глава XVII

Германская стража

Страшная суматоха царила во дворце цезаря. Гражданская война, уже несколько часов терзавшая столицу, и смута, господствовавшая в каждом квартале города, подняли тревогу и до известной степени возбудили бдительность войск, еще стоявших на стороне Вителлия. Но недавние события сильно ослабили дисциплину, которой так славились римские солдаты, и, конечно, сомнительна была верность, обусловливавшаяся только жалованьем и случаями грабежа, тем более что эти люди уже привыкли видеть, как переносилась диадема с одного счастливого полководца на другого в течение каких-нибудь месяцев. Может быть, только германская стража представляла единственных солдат, на которых сколько-нибудь мог положиться Вителлий, но и эта стража, вследствие кровопролитий и дезертирства, сделалась очень немногочисленной, и остающимся солдатам, хотя и отличавшимся испытанной верностью, недоставало качеств, составляющих военную силу У них была только физическая сила и отчаянная отвага – доблести, принесенные ими с севера, со своей родины.

А между тем они были последней надеждой императора. В этот вечер они занимали дворцовые сады, сжигая в огне своих бивуаков ветви величественных кедров или вырывая экзотические растения, чтобы бросить их в пламя. Видя эти гигантские фигуры, двигающиеся туда и сюда при свете огней, римские граждане испытывали дрожь, перешептывались и указывали пальцем на того или другого из них, как будто это были полулюди-полудемоны. А проходивший солдат гордо поднимал свой султан, рассказывая, что это были за враги, над которыми легионы одержали победу, и затем входил в таверну, чтобы прославить свою удаль за счет какого-нибудь простоватого горожанина, захваченного в толпе.

Один из этих германских наемников мог бы служить образцом всех других. Он стоял на страже у тесной двери, выходившей в дворцовые сады, и был первым препятствием, какое встретил Эска, вышедший из Эсквилина, с целью открыть составленный против цезаря заговор.

Высокорослый солдат стоял, опираясь на свое копье, и его сильные мускулы рельефно обозначились на теле при свете горевшего сзади него бивуачного огня. При виде его в уме Эски возникло много трогательных воспоминаний о его воинственной юности, когда он рядом с подобными героями и в таком же вооружении сражался, хотя и напрасно, против дисциплины и стратегии завоевателей.

Часовой был чуть-чуть постарше Эски, черты лица его были приятны и отличались юношеской свежестью. Широкая грудь и дюжие плечи свидетельствовали о полном расцвете сил. Он казался страшным противником в одиночном бою и мог бы помериться с десятком лучших людей из первого ряда легионов. Его облекала длинная белая хламида, спускающаяся до колен и застегнутая на шее золотой застежкой. Щит и шлем были из того же металла, хотя случай и не был особо торжествен, а только грозил ему вероятной смертью еще до наступления утра. Кончик копья и сабля были сделаны из стали самого крепкого закала, и последнее оружие казалось особенно ужасным. Гораздо длиннее римского меча, употреблявшегося только в схватке, оно наносило такие удары, которые рассекали шлем и кололи мрамор. В мощной руке германцев, размахивавших им с легкостью тросточки всадника, это оружие должно было делать ужасные бреши в рядах врага, расстраивая его линию и нарушая боевой порядок.

Несмотря на воинственный вид оружия и осанки, лицо стража было красиво и нежно, как лицо женщины. Светлый пушок едва лишь показывался на его подбородке, и золотистые кудри распадались из-под каски по его шее. В светло-голубых глазах было кроткое, неопределенное выражение, когда он небрежно смотрел вокруг себя. Но уже издавна римляне знали, что эти глаза умеют метать молнии в ту минуту, когда скрещиваются сабли, и выражать непобедимую ненависть и вызов, когда смерть делает их неподвижными.

При виде этого стража-варвара Эска испытал чувство симпатии и расположения к нему. Это последнее чувство, быть может, подсказало ему план, с помощью которого он мог бы пройти во дворец. Остановившись в нескольких шагах от часового, который поднял голову и крикнул «Кто идет?», лишь только услышал шум шагов, бретонец отстегнул свою саблю и бросил ее между собой и стражем, чтобы показать, что он просит покровительства и не имеет враждебных намерений.

Тот пробормотал на своем языке какие-то непонятные слова. Было ясно, что он не знал латинского языка и что разговор им нужно вести только знаками. Впрочем, это не осложняло, а уменьшало трудность, и Эска с облегчением заметил, что германец не подумал сзывать товарищей или прибегать к насилию.

Часовой, казалось, ничуть не боялся одного человека, кто бы он ни был – друг или враг, – и благосклонным взором смотрел на наружность Эски, имевшего фамильное сходство с его соотечественниками. Он позволил ему подойти к себе, спрашивая его посредством знаков, на что бретонец отвечал подобным же образом, совершенно не зная их значения, но горячо надеясь на то, что результатом всех этих таинственных жестов будет пропуск его внутрь.

В таких обстоятельствах эти два человека не способны были понять друг друга. Через минуту германец казался совершенно сбитым с толку, и он сказал на своем языке пароль соседнему человеку, видимо подзывая его к себе. Эска слышал, как это же самое слово было повторено много раз, пока, наконец, шум не смолк под деревьями. Там, без сомнения, был отряд стражи, поставленный вокруг дворца цезаря.

Между тем германец запретил Эске приближаться к его посту на длину своего копья, отстранив его задним концом этого оружия, хотя и с благодушным видом, и не позволил ему поднять и снова подвязать саблю. Он делал при этом те же знаки, выражавшие сердечность и дружбу, но, хотя Эска отвечал ему с тем же жаром, однако он ни на шаг не приблизился к внутренности сада.

Вдруг тяжелый шаг вооруженных людей донесся до его ушей, и центурион, в сопровождении шестерых солдат, показался у дверей. Вновь пришедшие и по росту, и по лицу были очень похожи на позвавшего их часового, но их начальник говорил по-латыни, и Эска, успевший обдумать свой план, не колеблясь отвечал на вопрос германца-центуриона.

– Я из твоей дивизии, – сказал он, – хотя я из более далеких стран севера, чем твой отряд, и говорю на другом наречии. Нас распустили только вчера по письменному приказу цезаря. Оказалось, что этот приказ был фальшивым. Мы расселись по римским тавернам, но глашатай, делавший обход, увидел меня, приказал мне вернуться и немедленно занять свой пост. Он сказал, что мы должны собраться в окрестностях, найти пост во дворце и присоединиться к нему до возвращения наших начальников. Я простой варвар, я почти не знаю Рима, но ведь дворец здесь? И ты ведь центурион германской стражи?

Говоря эти слова, он стоял вытянувшись, отдавая солдатскую честь, и центурион, не сомневаясь, поверил его басне, тем более что известная часть войск цезаря была недавно распущена в тот момент, когда ее услуги казались в высшей степени необходимыми. Взяв оружие Эски, он сказал что-то на своем языке часовому и затем обратился к бретонцу.

– Ты можешь идти на пост, – сказал он, – мне не в тягость получить еще несколько человек из нашей же компании. В эту ночь, наверное, нам понадобятся все люди, каких только мы можем собрать.

Проводя его через сады, он задавал ему много вопросов о силе противной партии, о состоянии города и вообще о настроении граждан в отношении Вителлия. Эска увертывался изо всех сил, пользуясь, когда было возможно, предположениями и в критических случаях оправдывая свое незнание тем, что все время после роспуска он провел в тавернах. Центурион поверил в это оправдание, так как знал вкусы и привычки своей дивизии.

Меж тем они подошли к огню бивуака, и, как ни незначителен был воинский опыт Эски, однако он тотчас же понял, какая огромная опасность грозит дворцу в случае нападения. Рослые германцы шатались и слонялись туда и сюда при свете пылающих головней, как будто они собирались здесь только для того, чтобы попировать, попеть и повеселиться. Вино текло ручьями, и кубки, из которых его пили, вполне соответствовали благородной жажде этих скандинавских борцов. Даже сами часовые по временам из-за прихоти или наглости оставляли свой пост, подходили к костру, громко хохотали, осушали полные стаканы и спокойно возвращались на свое место как ни в чем не бывало. Всякого новопришедшего они принимали с огромным удовольствием, так как видели в этом повод снова пить, и, хотя Эска был доволен, видя, что никто из них, кроме центуриона, не знал латыни и, следовательно, ему не нужно было бояться нового допроса, однако он понял, что они не пропустят его, прежде чем он не окажет им честь и не выпьет за их здоровье не один огромный кубок грубого и крепкого сабинского вина.

Рассчитывая на свою молодость и здоровье, твердо решившись не терять головы, бретонец согласился выпить этот солдатский долг к удовольствию угощавших. Минуты казались ему слишком длинными, но тем временем, пока германцы пели, пили и делали на своем языке замечания на его счет, он обдумывал свои планы. Он отлично знал, что объявить тотчас же, что ему известен заговор против цезаря, и потребовать от центуриона, чтобы тот провел его к императору, значило бы разрушить свое предприятие, возбудить сильное подозрение в том, что сам он убийца и союзник заговорщиков. Если бы он обеспокоил известием начальника, то, быть может, число часовых было бы удвоено и пьянство прекращено, но Эска ясно видел, что сопротивление стражи, находящейся внутри дворца, тем силам, какие приведет его старый начальник, будет невозможно. Единственным средством, остававшимся для императора, было бегство. Если бы Эска мог пройти к нему и лично говорить с ним, он, казалось ему, сумел бы склонить его бежать. Однако в этом-то и заключалась трудность. Не всякий, желающий видеть монарха в его дворце, может достигнуть этого, хотя бы даже речь и шла о его личном спасении. Впрочем, Эске уже удалось проникнуть внутрь садов, и успех воодушевлял его упорствовать в своем предприятии.

Хотя германцы считали себя более бдительными, чем обыкновенно (до такой степени уже упала хваленая дисциплина гвардий цезаря), однако они стояли небрежно и беспорядочно, под влиянием выпитого вина, и их внимание, возбужденное приходом нового лица, рассеялось после новой песни и новой бутылки. Под предлогом, что ему нужно отдохнуть, Эска отошел от местечка, наиболее освещенного светом бивуачного огня, позаимствовал плащ у одного грубого товарища с зычным голосом, расположился под кустом и притворился крепко спящим. Мало-помалу, скользя по земле, он скрылся из их глаз, оставив на месте свой плащ, расположенный так, как будто там кто-либо спит, и быстро направился ко дворцу, куда вели его многочисленные огни.

Какая-то тревожная новость, видимо, уже предупредила его. Толпа рабов, мужчин и женщин, по преимуществу греков и азиатов, выходила через все выходы и расходилась по садам с видимым страхом. Бретонец не мог не заметить, что никто из них не шел с пустыми руками, а ценные предметы, какие они уносили с собой, ясно показывали, что у них уже не было намерения возвращаться. Проходя мимо, они не обращали на него большого внимания. Только некоторые, наиболее робкие, завидя его высокий рост, отступали чуть-чуть в сторону и ускоряли шаги, тогда как другие, видя, что он без оружия (он оставил свою саблю германцам), делали ему презрительные жесты и бросали грубые насмешки, в уверенности, что варвар не поймет их слишком скоро, чтобы успеть отомстить.

Таким образом, Эска пришел к обширному фасаду дворца. Здесь трубили рожки, и германские стражники строились в боевой порядок, очевидно, с целью противиться нападению. Нельзя было иначе понять выражения лиц этих людей и бряцания их тяжелого оружия. Хотя главный двор был переполнен ими, однако поток беглецов все еще стремился через боковые двери, и бретонец подумал, что теперь не так трудно проникнуть внутрь через одну из этих дверей. Бросив взгляд на этих красивых вооруженных мужчин, собиравшихся здесь с чисто солдатской скоростью, он подумал, что горсть людей, при всей своей слабости, будет защищаться достаточно сильно, чтобы дать цезарю время убежать. Он мог скрыться задами дворца или же, если эти зады уже оцеплены, мог переодеться, как один из тех многочисленных рабов, которые все еще бежали целыми массами. И, несмотря на недавно пробудившиеся чувства, Эска не мог удержаться от старых воспоминаний, не мог не пожелать сразиться в рядах этих мощных гвардейцев, хотя бы даже за такое дело, за какое приходилось стоять им.

Заметив одну дверь, выходившую на не занятую войсками террасу, Эска беспрепятственно вошел во дворец и начал переходить из комнаты в комнату, никого не встречая. Много драгоценных вещей было уже похищено отсюда, но все же их еще оставалось здесь довольно для того, чтобы возбудить зависть в самом богатом представителе Рима. Шали, оружие, драгоценности, статуи, вазы, ящички, застольные кубки были разбросаны в живописном беспорядке, и из многих мест хищное невежество похитило то, что имело сравнительно невысокую цену, оставив самые ценные предметы. Никогда, даже во сне, Эска не мог и представить такой величественной роскоши, какую он видел теперь. Несколько минут ум его был поражен и глаза ослеплены, так что в своем изумлении и благоговении он почти забыл о цели прихода. Однако нельзя было терять времени, а он напрасно искал вокруг себя какую-нибудь нить, которая могла бы в этой пустыне привести его к особе императора.

Залы сменяли одна другую до бесконечности, чем дальше, тем они становились великолепнее. Немного спустя Эска услышал шум голосов и, тотчас же перебежав на эту сторону, нашел в одном из покоев человек шесть, одетых в парадные одежды, с гирляндами на голове. Все они возлежали вокруг остатков пира, двух или трех бутылок вина и золотого рога изобилия, наполненного плодами и цветами.

Лишь только он вошел, эти люди вскочили на ноги, закричав «Вот они!», и столпились в одном углу, как стадо баранов, перепуганных собакой. Впрочем, заметив, что бретонец был один и безоружен, они, по-видимому, собрались с духом, и какая-то пузатая фигура, приблизившись к Эске, сказала прерывающимся голосом:

– Он не хочет, чтобы его беспокоили! Цезарь занят!.. Стойки ли германцы?

Его голос дрожал, и все тело трепетало от страха. Тем не менее Эска узнал своего собеседника. Это был его старый противник, Спадон, любимый придворный евнух, трепетавший за свою жизнь, но искупавший эту слабость своей верностью кормившей его руке.

Товарищи его стояли сзади, так же перепуганные и столь же похожие на баранов в стаде, но исполненные горячей надежды на то, что его благоразумие внушит ему немедленное бегство.

– Я тебя узнал, – быстро проговорила Эска, – это я ударил тебя вечером, в пылу гнева. Теперь это прошло. Я пришел спасти жизнь всем вам, так же как и цезарю.

– Как! – воскликнул Спадон, забывая прошлую обиду под влиянием минуты. – Ты можешь спасти нас? Ты можешь спасти цезаря? Так это, значит, правда? Смута перешла в бунт! Германцы отбиты, и все потеряно!

Остальные набросили свои плащи на плечи, стянули их поясами и тотчас же приготовились бежать.

– Стража может защищать дворец еще полчаса, – холодно отвечал Эска, – но император должен скрыться. Юлий Плацид сейчас придет во главе двухсот гладиаторов. Трибун хочет умертвить своего повелителя, и это так же верно, как то, что ты весь дрожишь.

Прежде чем он кончил говорить, в покое остался только он и Спадон. Характер трибуна был отлично известен даже придворным евнухам, и им нечего было более дожидаться. Но остолбеневший Спадон только смотрел на бретонца, ломая свои тучные руки и отвечая на его усиленные настаивания все той же фразой:

– Его приказания ясны: цезарь занят. Нельзя его беспокоить. Он сам сказал это… Цезарь занят!

Глава XVIII

Занятие цезаря

Бесцеремонно оттолкнув Спадона и не обращая внимания на мольбы евнуха, который хотел повиноваться полученным им приказаниям, Эска поспешно вошел в узкую дверь, отдернул бархатную портьеру и очутился в тайном покое императора. Занятие цезаря в эту минуту было уже не до такой степени важно, чтобы ради него можно было пренебречь опасностью, грозившей его жизни. Вителлий возлежал на своем ложе в беспорядочной, расстегнутой у пояса одежде, с гирляндой роз у ног, и его полное лицо, одутловатые черты которого потеряли уже всю прежнюю привлекательность, выражало только спокойствие оцепенения. Его взор был устремлен в пространство, ослабевшие и обессилившие руки лежали скрещенными на животе, и вся поза его говорила, что это человек, у которого есть только одна забота – о своем личном благосостоянии.

Но, несмотря на это, ум работал в этом опухшем теле. Бывают в нашей жизни моменты, когда прошлое, день за днем, восстает перед нами, и мы видим одно за другим все события нашей жизни в столь же ярком свете, как и настоящие. Накануне важного переворота и даже во время самого переворота, если нам не приходится играть в нем активной роли и мы вынуждены оставаться пассивными зрителями событий, в продолжение нескольких минут, следующих за полным разрушением того здания, какое мы созидали всю нашу жизнь, к нам является эта способность, и кажется, что мы странным образом, словно во сне, переживаем жизнь снова.

В течение нескольких последних дней Вителлий сам был убежден, что его диадема в опасности. За несколько последних часов он увидел, что ему можно было трепетать даже за свою жизнь. Тем не менее никакое обыкновение придворной жизни не было изменено, и даже когда Прим, счастливый полководец его опасного соперника Веспасиана, занял пригороды, несчастия императора вызвали только новый спрос на вина и фальшивую остроту.

Сегодня он должен был понять, что все уже было потеряно, и, однако, ужин, в котором он участвовал вместе с шестью своими евнухами-любимцами, был приготовлен не менее заботливо, чем всегда. Вино текло так же изобильно, император ел с таким же аппетитом, и, когда уже не мог есть более, он вышел, чтобы провести свои обычные полчаса в молчании и полном покое. Цезарь не мог стерпеть, чтобы великое дело его пищеварения было нарушено убеждением, что раньше полуночи двери его собственного покоя будут в руках врага.

Тем не менее, как будто кто-то предупредил его о том, что должно было произойти, фантасмагория его жизни, казалось, промелькнула перед его полузакрытыми глазами. И кто знает, сколь пустой и бесцельной могла показаться эта фантасмагория самому тупоумному обжоре, который хотя и сумел овладеть диадемой цезарей, когда она оказалась у его ног, однако же знал очень хорошо, что не в силах будет удержать ее на своей голове, когда ее захотят отнять силой. Ослабевший и износившийся, он не был еще стар; ему еще не было шестидесяти, а между тем сколько перемен, борьбы и превратностей произошло в его жизни!

Проконсул Африки, фаворит четырех императоров, он должен был обладать каким-то талантом приспособления, чтобы мирно управлять столь важной провинцией и в то же время сохранять благоволение этих следовавших один за другим тиранов, походивших один на другого только своими постоянными прихотями. Он был шпионом при Тиберии, подстрекателем на преступления и прозелитом божества безумца Калигулы, ширмами пороков Мессалины и советником ее легкомысленного и робкого мужа; наконец, при Нероне он поочередно был возницей колесницы, певцом, паразитом и шутом. И во всех этих разнообразных ролях он сохранил неизменным характер выдающегося развратника.

Казалось, только вчера бросал он игральные кости с Клавдием, играя судьбой земель и вилл с такой же легкостью, как золотом и драгоценностями, и терпя огромный ущерб в игре со своим царственным властелином. Но хотя он и должен был занимать деньги под огромные проценты, у него было достаточно ума, чтобы понять, что он мог купить благодаря этому проигрышу.

Казалось, только вчера он пел с Нероном и льстил этому чудовищу, сравнивая его с сиренами, голос которых увлекал моряков на их гибель.

И неужели теперь подходил конец всему этому? Неужели теперь ему нужно отказаться от императорской порфиры и сверкающего золотом трона, сказать прости пышным пирам и медовым винам? Он содрогнулся и почувствовал дурноту при мысли о куске черного хлеба и кружке воды. Но хуже всего было то, что он даже не мог быть уверен в том, будет ли жив. Ему часто случалось видеть смерть подле себя. Какой римлянин не был в подобном случае? Но хотя он и видел ее при лучших обстоятельствах, на поле битвы, в доспехах, шлеме и со щитом, однако и тогда гостья казалась ему слишком отвратительной и нежеланной.

Даже при Бедриаке, когда, проезжая по полю битвы, усеянному уже гниющими трупами, он говорил своим полководцам, что ему всегда нравился запах мертвого врага и что он становится только лучше, когда это труп соотечественника, и тогда – он вспомнил это теперь – этот запах давил ему горло даже во время произнесения этих слов. Он вспомнил также о сопровождавших его германских гвардейцах, о верности и отваге, с какими сражались эти германские новобранцы. Некоторые из них еще оставались во дворце. Это воспоминание придало ему немного надежды. На минуту воинственный дух пробудился в нем, и он почувствовал себя способным стать во главе этих голубоглазых гигантов, вести их в середину врага и умереть там, как прилично человеку. Он поднялся на ноги и схватил одну из сабель, висевших в виде украшений на стене, но расслабленные члены отказывались служить ему, вялое тело потянуло его книзу, и он снова в бездействии упал на свое ложе.

В эту-то минуту Эска так бесцеремонно и вошел в покой императора.

Вителлий не поднялся. Он, быть может, был менее встревожен, чем удивлен. Бретонец бросился на колени и дотронулся до широкой багряной каймы императорской одежды.

– Нельзя терять ни минуты! – сказал он – Они взламывают двери. Гвардия отбита. Слишком поздно сопротивляться, но цезарь может убежать, если хочет довериться мне.

Вителлий смотрел вокруг себя блуждающим взором. В эту минуту из дворцовых садов донесся крик, и вслед за ним послышался топот многочисленных ног и зловещее бряцание стали. Эска знал, что нападал не кто иной, как гладиаторы. Если они пришли разогретые вином, от них нельзя ждать пощады.

– Цезарь должен переодеться, – сказал он с серьезной настойчивостью. – Рабы сотнями оставляют дворец. Если императору угодно надеть грубую одежду и идти со мной, я покажу ему спасительный путь, и Плацид, придя сюда, найдет только пустое место.

При всех своих чувственных пороках Вителлий еще не совершенно утратил старинный римский дух, и он проявился в этом случае. После первого удивления, вызванного неожиданным приходом Эски, к нему мало-помалу начинало возвращаться хладнокровие. Услышав имя трибуна, он, казалось, начал о чем-то размышлять.

– Кто ты такой? – спросил он после паузы. – И как ты пришел сюда?

Как ни коротко было его царствование, он усвоил властный тон царя и умел облекаться в известное достоинство, как бы ни грозно было надвигающееся несчастие.

В нескольких словах Эска открыл ему, в чем заключалась опасность и с каким врагом ему приходилось иметь дело.

– Плацид! – повторил император задумчиво, скорее взволнованный, чем удивленный. – Ну, в таком случае предприятие не должно бы потерпеть неудачу, и нельзя надеяться на пощаду, если оно удастся. Добрый мой друг, я последую твоим советам. Я доверюсь тебе и пойду с тобой, куда тебе вздумается. Если завтра я еще буду императором, ты будешь первым в Риме.

До этой минуты он лениво лежал на своем ложе. Теперь, казалось, он овладел необходимой энергией и снял с себя императорскую одежду с красной каймой и надетое на руку кольцо.

– Они будут защищаться сильно, – сказал он, – но, если я не ошибаюсь в Плациде, он должен привести с собой десятерых против одного. Все же они могут сопротивляться ему при помощи своих длинных сабель довольно времени, чтобы дать нам выйти из дворца. Сады темны и пустынны; нам можно будет там спрятаться на время и воспользоваться случаем, чтобы добраться до дома моей жены на Аветнинском холме. Галерия не выдаст меня, и им не придет в голову искать меня у нее.

Цезарь говорил это холодным и решительным тоном, но скорее для себя, чем для своего собеседника, в то же время снимая все знаки величия и украшения своей одежды. Затем он оделся в простое полотняное платье, стянул его у пояса и засучил рукава, как раб, предназначенный к какому-нибудь делу, требующему быстроты и подвижности. Он позволил бретонцу вести себя в соседний покой, где Спадон, покинутый своими товарищами и колеблющийся между желанием исполнить свой долг и стремлением бежать, ходил взад-вперед в комическом состоянии ужаса и возбуждения.

Шум битвы уже ясно раздавался во внутреннем дворе. Гладиаторы, снаряженные Гиппием и ведомые возмутившимся трибуном, разбили главный корпус германцев, занявший императорские сады, и теперь вели ожесточенный бой с остатками этих верных варваров на самом пороге дворцовых дверей.

Гвардейцы, хотя и малочисленные, дрались с отчаянной отвагой своей расы. Римский солдат, привыкший к холодной, методической дисциплине, иногда не умел объяснить этой неистовой энергии, не признававшей ни численного превосходства, ни превосходства позиции и, по-видимому, получавшей новую, еще более упрямую отвагу в отпоре. Даже сами гладиаторы – люди, считавшие убийство ремеслом и вечно имевшие оружие в руке, – считали неподходящим для себя делом вступать в рукопашный бой с этими дикими воинами. Не раз с яростью и удивлением отступали они перед длинными саблями этих голубоглазых, рослых людей, которые, казалось, делались еще более рослыми и плотными в ужасных перипетиях боя.

Благодаря своему военному таланту, усовершенствованному перед укреплениями иудеев и на равнинах Сирии, Плацид разбил главный корпус германцев, напав на них сбоку. Пользуясь темнотой рощ, он вдруг направил сотню отборных гладиаторов на менее всего укрепленный пункт. Удивленные и подавленные большинством, гвардейцы, хотя и понесшие значительный урон, примкнули к своим товарищам, охранявшим ворота. Остававшаяся горсть людей оказывала там отчаянное сопротивление, и Плацид, отирая о свою тунику окровавленный меч, тихо сказал Гиппию:

– Нужно поставить впереди Гирпина и ужинавших со мной гладиаторов. Если мы отобьем двери, во дворце мы встретим человек двадцать. Помни, что мы не даем пощады и не знаем лицеприятия.

В то время когда гвардейцы мешали действиям отборной шайки, покинувшей стол трибуна, был спокойный момент и цезарю можно было бы скрыться. Быстро обозрев в своем уме все трудности побега, Эска решил вывести его на улицу самыми отдаленными местами садов и, таким образом, избежать того, чтобы кто-либо признал его. Узнать Вителлия в темноте, в грубой одежде раба, было бы невероятной случайностью. По выходе же на улицу он провел бы его окольными путями к дому Балерин, местоположение которого было ему известно, и там можно было бы укрываться несколько времени, не подвергаясь опасности быть узнанным. Всего труднее было выйти из дворца незамеченным. Маленькая дверь, через которую вошел он сам, несомненно, должна была иметь охрану, так как в противном случае нападающие воспользовались бы ею, чтобы ворваться во дворец; выйти же через большие двери, посреди схватки, значило пренебрегать опасностями битвы и рисковать тем, что цезарь будет узнан. И Эска обратился к помощи Спадона.

– Назади есть одна терраса, – пробормотал евнух. – Если бы цезарь мог пройти туда, то он вышел бы на тропинку, которая приведет прямо к садовой беседке по самым глухим местам садов. А оттуда надо будет только идти вдоль садков, чтобы прийти к двери, выходящей на Аппиеву дорогу.

– Болван! – воскликнул император с гневом. – Как я могу пройти на террасу? Туда нет двери, а окно находится над землей по крайней мере на вышину человеческого роста.

– Это единственное средство спасения, светлейший! – заметил с нетерпением Эска. – Веди нас к окну, друг, – прибавил он, обращаясь к Спадону, глаза которого удивленно перебегали с одного на другого, как у человека, совершенно потерявшего голову, – и возьми шаль с этого ложа. Может быть, она понадобится нам, чтобы спустить императора.

Новый крик сражающихся у дверей, по-видимому, заставил Вителлия решиться, тогда как евнух был им совершенно парализован. Сопровождаемый двумя своими спутниками, император сделал несколько решительных шагов, а Спадон сказал бретонцу:

– Ты храбрый юноша. Нам всем удастся убежать. Вместе с тобой я буду стоять до конца.

Им оставалось только перейти коридор и другую залу.

Цезарь поглядел за подоконник в темноту, царившую внизу, и отступил назад.

– Это слишком низко, – сказал он, – я сломаю руку или ногу…

Эска показал шаль, принесенную им из соседнего покоя, и предложил Вителлию опоясаться ею под руками и по туловищу.

– Угодно ли, чтобы я спустился первым? – спросил Спадон. – Здесь не больше пяти локтей высоты.

Но император думал о своем брате Люции и находившихся в Террацине когортах. Если бы ему удалось достигнуть лагеря, он был бы там в безопасности и, мало того, мог бы помериться со своим соперником. Он возвратился бы в Рим с победоносной армией, снова облекся бы в диадему и порфиру, и опять возобновились бы придворные обеды.

– Оставайся там, где ты теперь, – сказал он Спадону, жадно смотревшему на окно. – Я рискну спуститься. Глоток фалернского, и я попытаюсь скрыться через окно.

Он снова направился в залу пира, но, пока шел к ней, новый крик известил его, что дверь уже занята и дворец во власти гладиаторов.

Эска следовал за императором, тщетно умоляя его бежать. Спадон, бросив новый взгляд на окно, прежде чем рискнуть своими костями, услышал шум оружия и шаги нападающих, выбегавших из-за угла дворца и наполнявших террасу, которой он хотел воспользоваться. Бледный и трясущийся, он сорвал гирлянду, окружавшую его голову, и в бессилии отчаяния вцепился своими крепкими зубами в розы. Он знал, что теперь исчезла последняя надежда на спасение и нужно умирать.

Император возвратился в залу, где он ужинал, схватил бутылку фалернского, наполнил большой бокал, одним глотком осушил его до половины и с глубоким вздохом удовлетворения поставил его опять на стол. Двор был уже взят, и дворец переполнен врагами. Сопротивление было бесполезно, бегство невозможно. Германцы все еще бились внутри покоев, отстаивая каждый шаг в этих ослепительных коридорах, подле разных дверей, на блестящем, отполированном паркете, теперь более скользком, чем всегда, вследствие пролитой крови. Казалось, картины и статуи со спокойном изумлением смотрели со стены на ужасные удары, какими обменивались в схватке обе стороны, и на всю суматоху этого смертного боя. Но шум приближался все ближе и ближе; германцы падали один за другим и быстро ослабевали. Эска видел, что дело бесповоротно, и с печальным и суровым видом обратился к своим товарищам по опасности.

– Не остается больше ничего, – сказал он, – как умереть достойно человека. Однако, если есть еще какой-нибудь уголок, где бы мог спрятаться цезарь, – прибавил он почти презрительно, – я могу отвоевать ему еще минут пять жизни, если эта блестящая игрушка не сломается раньше.

С этими словами он сорвал со стены азиатский дротик с золотыми украшениями, бросил взгляд на собеседников, как бы прощаясь с ними, и удалился из залы.

Спадон, казавшийся куском дрожащего мяса, одетого в праздничное платье, с украшениями, странно не соответствовавшими его позе, лег у стены и закрыл лицо руками. Но Вителлий, на лице которого появилось выражение почти довольства, вернулся к своему наполовину выпитому кубку и, поднеся его к губам, с решительным видом допил свое фалернское.

Глава XIX

В безвыходном положении

Не в характере Эски было присутствовать при сражении и не принимать в нем участия.

Правда, новые чувства произвели в нем перемену, которая должна была в свое время и на своем месте принести свой плод, так как ни слова проповедника при Эсквилине, ни пример Калхаса, ни кроткое влияние Мариамны не остались без действия на него. Но любовь к бранной тревоге и волнению составляла существенную черту его характера. С самого детства его кровь кипела и клокотала при бряцании стали. Его юность прошла в подвигах войны, и притом благороднейшей из всех войн – имеющей целью защиту отечества против нападений завоевателя. Издавна он привык любить опасность ради самой опасности и теперь чувствовал неодержимое желание сдавить горло трибуну. Он ощупывал острие своего дротика с трепетом дикой радости, прислушиваясь к боевому шуму и торопливо идя по коридору, чтобы соединиться с оставшимися в живых германскими гвардейцами.

Их оставалось теперь едва лишь двадцать человек, и из этих двадцати не было ни одного, кто бы не потерял крови из-за какой-нибудь тяжкой раны. Их белые одежды были окрашены в красный цвет, вызолоченные, блестящие доспехи изогнуты и изрублены, силы были на исходе, и вся надежда на спасение исчезла, но храбрость их не ослабела и, по мере того как сражающиеся падали один за другим, остававшиеся в живых плотнее устраивались в ряды, бились и яростно нападали на обороняющегося врага.

Трибун и его отборная шайка, подкрепленная многочисленным отрядом менее искусных гладиаторов, теснили их все более и более. Плацид, ловко владевший саблей и отличавшийся большой физической силой, виднелся в первом ряду. Казалось, один только Гиппий мог бы поспорить с трибуном в беззаботной отваге, хотя Гирпин, Евмолп, Люторий и все остальные зарабатывали свою плату с педантической честностью и вели себя как и всегда, как будто бой был единственным делом их жизни.

Когда Эска приблизился к месту битвы, трибун один на один бился с огромного роста противником. В одну минуту они сжали друг друга в своих тесных объятиях, затем разделились с такой быстротой, как и сошлись, причем германец со стоном упал навзничь, а трибун взмахнул своей саблей, красной от крови по самую рукоять.

– Euge, трибун! – воскликнул Гиппий, находившийся подле и в эту минуту отразивший с необычайной ловкостью удар, направленный в него товарищем убитого. – Удар нанесен славно и артистически!

Увидев ненавистное лицо своего врага, Эска бросился на него, как тигр, и, застав его врасплох, занес над ним такой быстрый и сильный удар, который сразу покончил бы все счеты между ними, если бы у Плацида не нашлось другого средства для защиты, кроме его ловкости: начальник бойцов, глаз которого, казалось, сразу обнимал всех сражающихся, ударил своей короткой саблей по изогнутому оружию бретонца, и острие дротика упало на пол. Рука Гиппия поднялась, чтобы нанести ему смертельный удар, как вдруг Эска почувствовал, что он валится на землю, сбитый жестоким ударом кулака, и что на него всей тяжестью падает что-то огромное, мешающее ему подняться.

– Лежи, братец, спокойно! – прошептал ему на ухо чей-то дружеский голос. – Я вынужден был крепко ударить, чтобы вовремя повалить тебя наземь. О, наш начальник недолго размышляет, нанося свои удары. Лежа на земле, ты в безопасности, и я заставлю тебя оставаться тут, покуда нас не минует поток сражающихся и я не буду в состоянии вывести тебя вон незаметным образом. Лежи, говорю, спокойно, если не хочешь, чтобы я, ради твоей же пользы, не заставил тебя замолчать иначе.

Бретонец напрасно пытался подняться на ноги. Гирпин силой держал его под собой. Лишь только гладиатор увидел своего друга, он тотчас же решил спасти его от смерти, угрожавшей всем, находившимся во дворце, и с свойственной ему быстротой прибегнул к тому единственному средству, какое было в его распоряжении, чтобы достигнуть цели.

Минутное размышление убедило Эску в чистосердечии старого товарища. Жизнь сладка, и с надеждой на ее сохранение в его уме явилась мысль о Мариамне. Он пролежал спокойно несколько минут, в течение которых поток бойцов миновал их и они остались одни.

Гирпин поднялся первый с веселым хохотом.

– Как, брат, ты полетел, – сказал он, – словно бык перед жертвенником. Я бы ударил тебя полегче – ей-ей, я так и хотел, – кабы было время. Эге! Кажись, мне надо и помочь тебе встать, коли я тебя свалил. Ну, приятель, слушайся моего совета, спасайся, как только можешь скорее. Ступай в первый поворот направо от большой двери, скройся в самой темной части садов и беги, коли не хочешь погибать.

С этими словами гладиатор помог Эске подняться на ноги и показал ему коридор, где никто не стал бы на его дороге. Бретонец хотел еще раз попытаться спасти императора, но Гирпин заслонил ему путь своим мощным телом и, видя, что его друг слишком упрямится, проводил его и вдруг вытолкнул в двери дворца. Здесь он простился с ним, вглядываясь в темноту, как будто желая сопровождать его.

– Шутка, которую разыгрывают тут, ей-ей, мне не очень-то по сердцу, – сказал он тоном человека, которого несправедливо лишили какого-то ожидаемого им удовольствия. – Германцы одно время сопротивлялись изрядно, но я думал, что их будет больше и что битва по крайней мере продлится вдвое дольше. Ну, успеха тебе, приятель! Может быть, мне тебя уже никогда больше не увидеть. Впрочем, не стоит об этом думать: меня наняли, мне заплатили, – стало быть, мне надо возвратиться к своему делу.

И в то время как Эска, уже не имея надежды принести какую-нибудь пользу, пробирался по садам, Гирпин снова вошел во дворец, чтобы соединиться со своими товарищами и участвовать вместе с ними в поисках императора.

Он несколько удивился, услышав громкий хохот, доносившийся из глубины коридора. Пройдя вперед, чтобы узнать причину этой странной веселости в подобный момент, он встретил Руфа, лежавшего поперек трупа германца и пытавшегося унять кровь, лившуюся из роковой раны, нанесенной его мертвым врагом прежде падения.

Гирпин приподнял голову своего друга и увидел, что уже не остается никакой надежды.

– Мое дело кончено, – сказал Руф слабым голосом, – моя нога поскользнулась, и ручка моей сабли не предохранила меня от удара здоровяка-варвара. Прощай, старый товарищ.

Скажи жене, чтобы не унывала. Она найдет убежище в Пиценуме, а дети… не давай им поступать в «семью». Когда ты схватишься грудь с грудью с этими германцами… нападай… и нанеси верный удар за старого… чтобы…

Последние слова гладиатор произносил все слабее и слабее. Голова его свесилась, нижняя челюсть опустилась, и Гирпин, наклонившийся к нему, чтобы обменяться последним прощальным взглядом с товарищем, с которым вместе он упражнялся, трудился, пил и сражался в продолжение десяти лет, сердито поднес руку к своим щетинистым ресницам, так как видел умирающего в тумане слез.

Новый взрыв хохота, еще более веселого и близкого, отозвал его дальше. Войдя в комнату, откуда слышался шум, он очутился перед сценой битвы почти столь же комической, насколько предшествующая была трогательной.

Посреди кружка гладиаторов, хлопавших в ладоши и державшихся за бока от хохота, стояли лицом к лицу два противника, мало расположенных к бою. Казалось, они не очень-то торопились схватиться и с необычайной осторожностью всматривались друг в друга.

Отыскивая императора, Плацид и его сподвижники безуспешно обшарили много покоев. Видя, что теперь дворец был в их власти, эти люди начали грабить ценные вещи и приготовились уже удалиться со своей добычей по домам, так как их дело было выполнено и плата заслужена. Но трибун ясно видел, что если Вителлий не будет убит в эту ночь, то его собственная голова нетвердо будет лежать на его плечах и что во что бы то ни стало нужно теперь же отыскать императора. Собрав около себя горсть гладиаторов, одних убеждением, других угрозой, он предпринял строгий розыск по всем покоям поочередно, обыскивая каждый угол и закоулок в убеждении, что цезарь должен быть еще во дворце и, следовательно, в их руках. Однако его все еще не покидала мысль об измене, явившаяся после позднего появления Евхенора на ужине и скорее усиленная, чем ослабевшая при виде той неохоты, с какой грек вступал в бой с германцами. Трибун, сколько мог, старался не упускать из виду кулачного бойца и в самом деле не раз помешал ему ускользнуть из схватки. Теперь, когда уже нечего было опасаться германцев и дворец был в его власти, он с меньшим напряжением присматривал за греком и полусерьезно-полушутя посмеивался над тем, как он был осторожен во время битвы.

Рядом с Евхенором, в сопровождении Гиппия и шестерых гладиаторов, трибун вошел в залу, где ужинал император и где находилась замаскированная тяжелой портьерой дверь, ведущая в темное углубление, первоначально предназначенное для ванной комнаты. Внизу у занавеса в полулежачем-полусидячем положении шевелилась какая-то тучная, жирная фигура в белом; она трепетала, дрожала и колыхалась из стороны в сторону под влиянием гнусного ужаса.

Трибун подбежал к этой фигуре, и дьявольская радость блеснула в его взгляде. Но через минуту его лицо покрылось тенью: фигура подняла голову, и он увидел искаженное испугом лицо полумертвого от ужаса Спадона.

Но даже в порыве ярости и разочарования Плацид не мог удержаться от зверской шутки.

– Евхенор, – сказал он, – ты не пролил еще своей доли крови в эту ночь. Проткни-ка своей саблей эту падаль и удали ее с нашего пути.

Грек не был врагом жестокости, если только она не грозила личной опасностью. Он приблизился к Спадону с мечом в руках, глядя на него жестоким взором тигра; но это движение пробудило в его жертве всю остававшуюся отвагу, и Спадон вскочил на ноги с отчаянной храбростью человека, сознающего, что бегство невозможно.

В мгновение ока в его руке очутился пароянский лук – один из видов многочисленного редкостного оружия, развешанного в комнате, – вместе с колчаном сандального дерева, полным маленьких разукрашенных стрел.

– Их концы отравлены! – воскликнул он. – Одно прикосновение их смертельно!

Затем он натянул лук и огляделся кругом горящим взглядом загнанного зверя.

Остановившийся в своем разбеге, Евхенор выпрямился и стал неподвижно, как бы превратившись в камень. Его формы, поистине прекрасные и неподвижные в этой позе, могли бы служить моделью для какого-нибудь скульптора-соотечественника, но окружавшие его гладиаторы видели только комическую сторону положения и помирали от хохота, глядя на столкновение двух трусов.

– Ну, ну, Евхенор! – говорили они тем тоном и с теми жестами, какими человек подзадоривает собаку схватить добычу. – Ну, братец! Старик Гирпин приходит тебе на подмогу. Он всегда говорил, что ты – шавка. Докажи-ка ему теперь, что ты храбрец!

Возбужденный их сарказмами, Евхенор нанес быстрый удар и присел. Перепуганный и потерявший голову евнух отнял свои бессильные пальцы от тетивы лука, и блестящая, легкая стрела оцарапала руку грека, так что на ней показалось немного крови. Затем стрела упала на паркет, по-видимому не причинив ни малейшего вреда.

Насмешливые крики послышались снова, так как Евхенор, оставив свой меч, прильнул губами к ссадине, но, прежде чем прекратился смех, лицо грека судорожно скорчилось и побледнело. С ужасным криком он вытянулся во весь рост и, подняв руки над головой, упал навзничь, окоченевший и мертвый.

Гладиаторы тотчас же бросились вперед, и пять или шесть сабель вонзились в тело евнуха чуть ли не раньше, чем их товарищ коснулся паркета. Затем Люторий и Евмолп, отдернув занавес, исчезли в темном углублении, находившемся позади. Тотчас же оттуда послышалось восклицание удивления, крик о пощаде, топот ног, падение какого-то тяжелого предмета обстановки, и показались два гладиатора, тащившие с собой бледного, запыхавшегося и бессильного старика, с налившимися на лбу жилами.

– Цезарь убежал! – сказал он, оглядывая всех блуждающим взглядом. – Вы ищете цезаря? – Затем, видя зловещую усмешку трибуна и бросив всякую надежду не быть узнанным, с каким-то достоинством, которого не могли умалить ни его грубые одежды, ни беспорядочный вид, он скрестил на груди руки и прибавил: – Я – цезарь! Бейте! Не жду ни пощады, ни помилования!

Трибун минуту ждал и думал. Уже первые проблески дня проникали во дворец, и обращенное кверху лицо Спадона казалось отвратительно серым при бледном и холодном свете зари. Все было теперь во власти Плацида, и он спрашивал себя только об одном: убить ли ему цезаря собственной рукой и через это приобрести огромные права на благодарность его преемника или же предоставить его разъяренным солдатам, которые немедленно умертвили бы его. В последнем случае он обратил бы его смерть в простой акт общественного суда, причем он сам являлся бы здесь лишь простым орудием долга. Кой-какие соображения о характере Веспасиана склонили его к последнему образу действий. Он обратился к гладиаторам и велел им бдительно следить за пленником.

Громкие крики и шум шагов многих тысяч вооруженных людей возвестили о том, что возмутившиеся легионы собрались ко дворцу и уже переполнили дворы массой дисциплинированных солдат, выстроившихся под своими орлами, во всей величественной стройности и пышной торжественности войны. При свете наступающего дня можно было рассмотреть их плотные ряды, тянувшиеся от самых ворот по обширным дворцовым садам, а холодный утренний ветер трепал по воздуху знамя, на котором уже значились инициалы нового императора – «Titus Flavius Vespasianus Caesar».

Когда Вителлий, со связанными руками, с двумя гладиаторами по бокам, вышел в дверь, в полночь еще принадлежавшую ему, одно из этих знамен блеснуло перед его глазами при свете поднимающегося солнца. Тогда все его тело как-то согнулось, и голова склонилась на грудь: он понял, что пришел горький час смерти.

Но в план трибуна не входило, чтобы лицо его жертвы скрывалось от всеобщего внимания. Он сам поднес свою саблю к подбородку императора и заставлял его поднимать голову все время, пока солдаты освистывали, поносили и вышучивали своего прежнего властителя.

– Дай им посмотреть на твое лицо, – говорил бесчеловечный трибун, – даже в этот час ты еще самый замечательный человек в Риме.

Тучный, бледный, опухший, хромающий, в беспорядочной одежде, свергнутый император еще сохранял какое-то царственное величие, когда выпрямился во весь рост и сказал своему врагу:

– Ты ел мой хлеб и пил мое вино. Я осыпал тебя богатством и почестями. Вчера я был твоим императором и хозяином. Сегодня я твой пленник и твоя жертва. Но и теперь, в объятиях смерти, я говорю тебе, что ценой моей жизни и власти я не хотел бы быть на твоем месте, трибун Юлий Плацид!

Это были его последние слова, так как, когда его вывели на Священную дорогу, легионы окружили его, умертвили и рассекли на куски, бросив останки его тела в Тибр, спокойно и бесшумно протекавший под стенами Рима. И хотя верная Галерия собрала их, чтобы достойно похоронить, однако очень немногим пришло в голову оплакивать обжору Вителлия: вместо него царил добрый и трезвый Веспасиан[36].

Глава XX

Тихая пристань

В окруженной землею бухте, защищенной лесистыми холмами, под безмятежным и безоблачным небом, на переливающейся поверхности Средиземного моря неподвижно стояла на якоре галера.

Галера, видимо, немало пострадала от ветра и непогоды. Рангоуты были сломаны, и снасти собраны. Широкий четырехугольный парус, разорванный и починенный, лежал на носу, на время забытый и наполовину развернутый для починки, тогда как двойные скамьи для гребцов были незаняты, и на обеих сторонах в воду были погружены длинные весла. Как о морской птице, на которую она походила и судьбу которой разделяла, про галеру можно было сказать, что она так же сложила свои крылья и спокойно уснула.

На носу галеры сидели два человека, погруженные в созерцание окружавшего их прекрасного пейзажа с жадностью молодости, здоровья и любви. Они не думали ни об опасности, которую им пришлось видеть так близко, ни о несчастиях на земле и на море, какие еще ожидали их впереди, ни о бедствиях, грозивших им, ни о трудностях, предстоящих на пути, ни о той непрочной нити, на которой висело их настоящее счастье. Для них довольно было видеть перед глазами один из прелестнейших островов Эгейского моря и находиться вместе.

Скрываясь от зноя, мореплаватели проводили время полуденного отдыха под палубой. Иудей Элеазар сидел в задней части судна, погруженный в размышления о своей стране и несчастьях своего народа, о раздорах, парализовавших силу Иудейского льва, и ужасных доблестях царственного охотника, который медленно и искусно загонял его в безвыходное положение. Было бы уже слишком трудно противиться Титу, имея свободными обе руки, на что же можно было надеяться, когда одна рука разрушала усилия другой? Глаза Элеазара, казалось, обнимали оливковые рощи, скалистые утесы и переливающуюся на солнце воду, но в это время ум его созерцал совершенно иные сцены. Он видел своих мятежных соотечественников, вооруженных мечами и копьями, отважных, буйных, полных того мужества, которое заставляет человека бросаться очертя голову и благодаря которому атака его народа считалась неотразимой. Но им недоставало той холодной, методической дисциплины, той твердой и постоянной уверенности в себе, которая так необходима в трудной и долгой защите. Вместе с этим он видел длинные ряды, правильно выстроившиеся под римскими орлами, боевой порядок легионов, их укрепленный лагерь, железную дисциплину, искусные маневры и ту спокойную, самоуверенную силу, которая с каждым днем делала все неизбежнее гибель и разрушение его народа. И он нетерпеливо начинал двигаться на месте, как человек, почувствовавший гнет сковывающих его цепей, до такой степени сильно ему хотелось бы быть среди своих соотечественников, вооруженным с головы до ног и с копьем в руке.

Калхас также был у борта стоящей галеры. Он смотрел на открывающуюся перед ним прекрасную панораму как смотрят те, кто во всем видит добро. Затем он перенес взор с этой лучезарной земли, с этого безоблачного неба и лазурного моря на высокого, стройного Эску и нежное, проникнутое любовью лицо Мариамны, прежде чем заняться снова своим делом – изучением драгоценного сирийского пергамента, которому старик, разделявший все тяготы и случайности морского путешествия, посвящал много часов, употребляемых другими на отдых. Его губы прошептали молитву, и он призвал небесное благословение на голову недавнего своего прозелита.

После удавшегося заговора трибуна и ухода Эски из императорского дворца Рим уже не мог более быть таким местом, где бретонец мог бы жить в безопасности.

Хотя Юлий Плацид, вследствие той важной роли, какую в общественных делах играл Домициан, и не достиг полной власти, на какую рассчитывал, однако он все же еще был достаточно страшным человеком и опасным врагом, и ясно было, что Эска мог надеяться спасти свою жизнь не иначе, как тотчас же удалившись от такого неумолимого противника. Помимо того, после убийства Вителлия и восшествия на престол Веспасиана продолжительное пребывание Элеазара в Риме становилось малополезным и даже неполитичным, а услуги, оказанные Мариамне ее любовником и защитником, дали последнему право на заступничество этой еврейской семьи и даже на тесную дружбу с ее членами. Под условием соблюдения известных постов и постановлений Элеазар охотно дал Эске убежище под своей кровлей. Он скрывал его в то время, когда сам спешно готовился к отъезду, и позволил ему сопровождать себя в Иерусалим вместе с двумя другими лицами, составлявшими его семью. После многих бурь и приключений половина этого путешествия была выполнена, и привязанность Эски к Мариамне, возникшая так неожиданно на углу одной из улиц Рима, теперь перешла в ту всепоглощающую и непоколебимую любовь, которая длится всю жизнь, а может быть, продолжается и в вечности.

Колыхаясь на волнах этой тихой пристани, согреваемые любовью, еще более возвышавшей красоту этого земного рая, они с мирной совестью и без боязни пили из кубка счастья, благодарные за настоящее, со светлой надеждой на будущее.

Вчера им угрожало кораблекрушение, завтра они могли выдержать новые небесные грозы и переплывать бушующие моря; возможно было даже, что и после того, как они пережили много опасностей и бедствий в жизни, будущность сохранит им еще немало их. Однако теперь всюду была тишина, солнце, довольство, безопасность и покой. Они наслаждались минутой, и красота этих двух юных существ, стоящих один подле другого на палубе галеры и окруженных ореолом великой радости, была подобна божественной красоте.

– Мы никогда не разлучимся здесь, – прошептал Эска.

Они склонились к борту галеры; его рука нашла руку подруги, и он пожал ее нежно и робко.

Глядя на него большими любящими глазами, полными слез, она все более и более склонялась к нему, так что ее щека коснулась его плеча. И, показав пальцем на небо, она медленно отвечала ему серьезным тоном, чуждым сомнения и страха:

– Эска! Мы никогда не разлучимся там!

Часть третья

Глава I

«Царство, восставшее на себя»

Приближался праздник пасхального агнца – праздник, обыкновенно сзывавший со всех концов Сирии чад Израиля в священный город на молитву; праздник, установленный в воспоминание их освобождения от удручающего фараонова рабства и в ознаменование выполнения пророчеств через падение избранного народа и национальное уничтожение под царственным могуществом Рима. Однако даже и эта Пасха, празднуемая последний раз в этом основанном Соломоном храме, по разрушении которого, несмотря на его священную славу, не должно было остаться камня на камне, привлекла огромное множество потомков Авраама. Они стекались со всех частей Иудеи, Самарии, Галилеи, Персии и других стран, как бы только для того, чтобы увеличить страдания голода и удвоить ужасы осады. Верные букве своей религии, строгие блюстители всех внешних обрядов, не допускающие никаких послаблений в строгости закона, иудеи тысячами и десятками тысяч толпились в своем священном городе, а между тем Тит все теснее и теснее замыкал его «железным кольцом осады», и видно было, как над оплотами парили римские орлы, готовые неудержимо устремиться на свою добычу.

Тишина страшного погрома царила даже в молчаливый час ясного полдня, когда солнце сверкало на белых, изваянных башенках храма и горело огнем на его вызолоченной кровле. Было что-то угрожающее в огромных черных кипарисах, как бы указывавших на небо предостерегающим жестом. Невольно возникала мысль об ужасном кровопролитии при виде множества коршунов, носившихся на своих огромных крыльях по всем открытым местам или тяжело поднимавшихся с земли после насыщения какой-нибудь отвратительной падалью, сочившейся с их клюва. Иерусалим лежал, как находящаяся в агонии царица: с прекрасным лицом, изменившимся от истощения, с величественным челом, сдавленным диадемой, с истомленными членами, дрожащими от боли под багряной одеждой и золотом.

Внутри стен в ужасающем контрасте сочетались великолепие и нищета, кощунственное веселье и полное отчаяние, военная помпа и гнет голода. Под тенью царственных сооружений, посреди улиц гнили непогребенные трупы, и никто не заботился убрать их. Всюду, где только два или три фута земли были укрыты от солнца, можно было видеть какого-нибудь несчастного, приползшего сюда, чтобы здесь умереть. Мраморные столбы, стройные притворы, белые террасы и величественные сады свидетельствовали о богатстве города и тщеславии его жителей, а между тем исхудавшие лица людей, бродивших туда-сюда и смотрящих на землю с целью найти что-нибудь годное для пищи, и, с другой стороны, отсутствие остатков и отбросов на мостовой ясно указывали, до какой степени редки были даже эти омерзительные средства пропитания.

Иерусалим, построенный на двух холмах, лежащих один против другого, со своими покатыми крышами, спускавшимися с одного холма и соединявшимися с другим, после того как их пересекала узкая долина, был удивительно приспособлен для обороны. Более высокий холм, на котором были расположены верхний город и храм, по своему естественному положению мог считаться неприступным, а нижний отличался таким крутым и утесистым всходом, что доступ к нему даже для хорошо обученных войск был почти невозможен. Помимо этой природной силы, город был защищен стенами невероятной вышины и прочности, получал еще большее значение благодаря большим четырехугольным башням, из которых каждая могла вмещать грозный гарнизон, и был снабжен резервуарами воды и всем необходимым для войны. При своих пороках, преступлениях и внезапных порывах ярости, близкой к безумию, Ирод Великий обладал вместе с тем доблестями государственного человека и солдата и не преминул употребить для безопасности своей столицы все средства, какими располагал. Он лично наблюдал за сооружением одного из укреплений, возведенного с большим трудом и огромными издержками, и прибавил три очень высокие башни, назвав их именами своего друга, брата и несчастной жены – Гиппиком, Фасаилом и Мариамной. Эти башни были сооружены из колоссальных глыб мрамора, так искусно прилаженных и затем скрепленных рукой работника, что все здание казалось вырезанным из гигантской массы камня.

В царствование этого пышного монарха эти башни внутри были не чем иным, как дворцами. В них были комнаты для гостей, залы для пира, портики и даже фонтаны, сады и цистерны. В них хранилось множество драгоценных камней, золотых и серебряных ваз и всяких богатств этого могущественного, но бесчеловечного и жестокого царя Иудеи. Укрепленный Иродом, Иерусалим мог бы успешно бороться даже против римской армии.

Агриппа Первый, позднее пораженный ужасной болезнью и «съеденный червями», как простой смертный, хотя он и придал себе атрибуты божества, также начал ряд укреплений вокруг города, которые могли бы взять верх над всеми усилиями врага. Но иудейский монарх был слишком рабом своего царственного владыки в Риме, чтобы пренебречь подозрениями последнего и провести свой проект дальше, и, хотя постройка стены по великолепному плану и была начата и даже доведена до значительной высоты, однако она никогда не достигла тех колоссальных размеров, какие должна была иметь по первоначальному расчету.

Даже в том случае, если бы враг проник в Иерусалим и блокировал его, все же нужно было брать храм, являвшийся также городской крепостью. Это великолепное сооружение, истинное казнохранилище богатств и центр набожности Иудеи, истинный символ этой национальности, к которому так сильно тяготело потомство Иакова, было расположено на вершинах самого высокого холма и царило и над верхним и над нижним городом. С трех сторон храм был тщательно укреплен с необычайным искусством; с четвертой расстилалась пропасть, защищавшая его от всякой случайности. Обладать храмом значило бы, так сказать, взять в руки весь город. Положение его не было лишь важным вопросом для одних осажденных, так как его великолепие возбуждало и жадность осаждающих. Все украшения архитектуры были применены к его внутренним галереям, столбам, портикам и стенам. Даже внешние двери были из меди, серебра или золота; перекладины были из кедрового леса или из других ценных пород дерева, инкрустированных драгоценным металлом, толстыми пластами которого были покрыты дверные косяки, подсвечники в виде ветвей и карнизы – словом, все, что только можно было облечь в такую дорогую одежду Лестница в пятнадцать ступеней, которая вела из двора женщин к большим Кориноским вратам, с двойными дверями, вышиной в сорок локтей, стоила столько талантов золота, сколько в ней было ступеней[37].

Перед тем, кто входил внутрь и видел то, что называлось внутренним храмом, открывалось зрелище, ослепляющее глаза, привыкшие к пышности самых великих властелинов земли. Весь фасад его был покрыт пластами кованого золота. Виноградные лозы с гроздями в рост человека, сплошь из массивного золота, обвивались около дверей, усеянных весьма острыми пиками, чтобы не садились на них и не грязнили их птицы. Внутри стояли золотые двери, вышиной в 55 локтей, и перед этим входом висела знаменитая храмовая завеса из прекрасной материи, из голубого, ярко-красного и пурпурного льна, изображавшая вселенную. И ткань, и каждый цвет имели свое мистическое значение: лен означал землю, голубой цвет – воздух, красный – огонь и пурпурный – воду.

Здесь, в этом величественном святилище, стояли ветвеобразные подсвечники, трапеза с пресными хлебами и кадильный алтарь; семь ветвей подсвечника соответствовали семи небесным планетам; двенадцать хлебов трапезы – кругу зодиака и месяцам года, а тринадцать благовоний алтаря напоминали людям, каков Тот, кто дает блага этого мира.

Среди внутреннего храма находилось священное место, которое не должен был видеть взор и касаться нога смертного. Уединенное, величественное, незримое, не заключающее в себе никаких естественных предметов, это место неизбежно сделалось для иудеев символом того духовного поклонения, на которое они смотрели, как на сошедшее прямо с небес к Аврааму и патриархам.

Но люди всех наций и верований могли видеть внешний фасад храма и судить по великолепию наружной оболочки о ценности и блеске заключенного в ней сокровища. От самого купола из чистого белого мрамора, рисовавшегося в небе, как снежная вершина горы, вся лицевая сторона храма была устлана пластами массивного золота, и, когда вся она сверкала при восходе солнца, на нее невозможно было смотреть, как на самого Бога.

Сколько раз римский солдат издалека, из своего лагеря, смотря на осажденный город, размышлял о нем с завистью и удивлением и взвешивал силу его защитников и стоимость добычи!

Во всем известном тогда мире Иерусалимский храм славился своей величиной, блеском и неслыханными богатствами. На город, сильный по своему природному положению и искусственным мерам защиты, помимо того заключавший в себе гарнизон из смелых и воинственных солдат, на такой город все справедливо смотрели, как на твердыню настолько неприступную, что ей нечего опасаться нападения даже римской армии, даже такого вождя, как сын Веспасиана. Если бы его осаждал только враг, обложивший стены, священный город никогда бы не был взят и разграблен легионами, и потерпевшие неудачу римские орлы ушли бы назад, не получив своей добычи.

Но Иерусалим был «царством, восставшим на себя». Раздоры внутри стен были еще более ужасны, чем внешний враг. Больше крови лилось на улицах, чем на оплотах. Много причин, начало которых восходило к истории прошлого, соединилось вместе, чтобы сломить честность и подорвать национальность евреев. Иудеи уже были довольно враждебно настроены против тех своих единоверцев, которые отличались от них по некоторым неважным пунктам учения или по мелочному соблюдению внешних обрядов. Но, когда ересь касалась существенных догматов их веры, тогда они открыто ненавидели друг друга, злобно и безжалостно, как могут ненавидеть только одни братья.

Уже в продолжение многих поколений иудеи делились на три главные секты, имевшие слишком мало общего в отношении веры, принципов и практики. Эти три секты известны были под именем фарисеев, саддукеев и ессеев. Первые, как это хорошо известно, были строгими блюстителями традиционной веры, перешедшей от отцов, и придавали столько же значения букве, сколько и духу. С неопределенным верованием в то, что называется словом «предопредение», они признавали, что людям предоставлен выбор между добром и злом, и верили в бессмертие души и в учение о вечном возмездии. Слабые стороны их состояли, по-видимому, в необузданной религиозной гордости, в преувеличенном превозношении внешних форм, заставлявшем их пренебрегать тем, символом чего они служили, в пылком тщеславии своей священнической властью и, наконец, в полном отсутствии любви по отношению ко всем, не разделявшим их воззрений.

Саддукеи хотя и разделяли веру в божество, однако отрицали влияние свыше на поведение рода человеческого. Ограничивая воздаяние наград и наказаний жизнью в этом мире, они смотрели как на дело человеческого выбора – приобрести первое или заслужить второе, и так как они не верили в будущую жизнь, то довольствовались наслаждением временным счастьем и уничтожением физического зла. Хотя и чуждые той естественной философии, которой гордились язычники, саддукеи, как в теории, так и на практике, представляли большое сходство с эпикурейцами Рима и Древней Греции.

Но была еще третья секта, насчитывающая много верных иудеев. В положениях ее мы можем найти много пунктов сходства с нашими, и можно с основательностью думать, что из ее рядов вышло много первых последователей христианства. Это была секта ессеев. Она отвергала удовольствие, как настоящее зло, и первым, основным правилом этого учреждения была общность имущества.

Эти люди обрекали себя на безбрачие и возлагали на себя обязанность воспитывать чужих детей. Они не занимались ни куплей, ни продажей и никогда не нуждались в жизненных благах, так как каждый давал и принимал без сожалений, сообразно со своими и чужими нуждами. Они презирали богатство и соблюдали строгую экономию, назначая надзирателей для хранения и распределения общего наследия, собранного путем общественных пожертвований. Рассеянные по всей стране, они были уверены, что найдут убежище в каждом городе, и никто из них не брал в путь ни денег, ни провианта, ни одежд, так как его братья пеклись о его нуждах всюду, где бы он ни остановился. Их благочестие было примерно. До восхода солнца ими не было произносимо ни одно слово, которое касалось бы земных интересов. Моления они возносили публично, испрашивая каждый день благословение света, прежде чем он показывался. Затем каждый шел на свое дело и зарабатывал свою плату, которую и влагал в общее казнохранилище. Собравшись вместе в обеденный час, они омывались в холодной воде и, одетые в белые одежды, садились за свой скромный обед, где каждый получал достаточно пищи. Потом они снова расходились до вечера и подобным же образом собирались снова ужинать, прежде чем предаться покою.

Обеты, произносимые всеми, кто был допущен в их общество – а это делалось не ранее, как после двух лет новициата, – достаточно ясно обнаруживают чистоту и благонамеренность их кодекса. Адепты давали клятву соблюдать благочестие по отношению к Богу и правосудие в отношении людей, никогда не допускать неправды ни добровольно, ни из повиновения другому, избегать зла и содействовать добру, повиноваться законной власти, как идущей свыше, любить истину и открыто обличать ложь, имея руки, чистые от всякой кражи, и сердце, не запятнанное никаким незаконным прибытком, ничего не таить от своей секты, не открывать своих тайн иным сектам и хранить их до смерти; наконец, внушать это учение прозелиту в том точном и буквальном виде, в каком сами его получили.

Если кто-либо из членов впадал в тяжкий грех, он был извергаем из общества на известное время, и этот приговор был равносилен запрещению вкушать какую бы то ни было пищу, так как погрешивший клялся не есть иначе, как в присутствии своих братьев. Когда таким образом он доходил до последней степени физического истощения, его принимали снова, как лицо, понесшее кару, соответствующую его заблуждению, кару, которая, изнурив тело, должна была очистить и спасти душу.

При подобных догматических воззрениях и при таком роде жизни ессеи представляли замечательное явление по своей надежде во время опасности, по своему безропотному перенесению лишений и презрению к смерти. Они презирали плоть, как простую оболочку духа, той негибнущей сущности, которая вечно порывается к небу, куда она непосредственно и отлетает, согласно с желанием самой природы, лишь только выходит из темницы.

Без всякого сомнения, подобные учения, рассеянные там и сям по стране, отчасти искупали тот жестокий и неестественный фанатизм, до которого дошел иудей в период христианской эры. Они, быть может, представляли ту закваску, которая сохранила целый народ от полного осуждения и подготовила пути тем пионерам, которые пронесли в мир, на запад, благую весть, впервые услышанную под Вифлеемской звездой.

Но в момент осады Иерусалима Титом и его легионами в стенах города царили три политические партии, неукротимый фанатизм которых во много раз превосходил фанатизм трех религиозных сект. Первая и самая умеренная из этих партий, хотя и не останавливавшаяся перед насилием, когда ей нужно было придать вес своему взгляду, оказывала значительное влияние на народную массу и более двух остальных была чужда эгоизма и искренна в своем стремлении к общему благу. Она показывала вид, что горячо заботится о целости и значении религии и громко сетовала на то, что некоторые камни и строительный лес, предназначенный некогда Агриппой на украшение храма, были кощунственно употреблены на возведение укреплений и сооружений военных снарядов. Сторонники ее разделяли ту мысль, что соперничество фракций, в котором, однако же, принимали участие и они сами, было гораздо гибельнее для города, чем усилия врага, и они бесцеремонно парализовали энергию осажденных, доказывая, что военное управление римлян, хотя и деспотическое, все же предпочтительнее альтернатив тирании и анархии, в каких жили они.

Эта многочисленная партия была в особенности неприятна для Элеазара, так как всякая попытка капитуляции раздражала его фанатическую отвагу и вечно беспокойный характер. Он решил сопротивляться до смерти и скорее предпочел бы сдаче полный разгром священного города.

И Элеазар жил теперь в стихии бури и борьбы, по-видимому, всего более подходящей к его характеру. Он уже не был чужеземцем, переодетым в бедное одеяние и скрывающимся в безвестной улице Рима. Иудей, казалось, с каждым днем получал новую силу. Он то поспешно переходил улицы, то управлял ходом дел на укреплениях, где в своих блестящих латах, со своей осанкой воина, патриарха и царя, он привлекал столько же взоры своих друзей, сколько и взоры врагов.

Он был на виду у всех, во главе многочисленной партии мятежников, усвоивших имя зилотов[38]. Обнаруживая самый пылкий энтузиазм в силу патриотизма и религиозности, эти последние были, однако же, неразборчивы в средствах, с помощью которых могли достигнуть своей цели. Их действия были в прямом несогласии с провозглашаемыми ими принципами и ревностью к религии, от которой вело начало их название. Не смущаясь, они допустили до участия в баллотировке на первосвященничество и даже до назначения на эту высочайшую и священнейшую должность всей нации необразованного жителя деревни, не имевшего никаких иных прав на жреческое достоинство, кроме своего родства с первосвященническими фамилиями. Притеснение, надругательство и хищение, проявляемые ими в отношении к соотечественникам, сделали самое имя зилота ненавистным народной массе, но они имели в своих рядах большое число решительных людей, искусно владеющих оружием и всецело готовых исполнить какое угодно насильственное дело над друзьями и над врагами. В руках смелого и беззастенчивого вождя эти люди могли бы быть сильным и отлично наточенным оружием. Так именно и смотрел на них Элеазар, держа их в своей власти и готовясь немедленно воспользоваться их услугами.

Третья из этих фракций, быть может самая многочисленная, возбуждала опасения миролюбивых людей точно так же, как и ненависть партии, признававшей Элеазара главой. Она находилась в подчинении Иоанна Гишалы, человека, сочетавшего удивительную двойственность и безрассудство. Прозвище его происходило от небольшого иудейского городка, жителей которого он побудил бороться с римлянами, а сам ускользнул от последних путем хитрости, служившей столько же к чести милостивого Тита, сколько и к бесславию ее выдумщика.

Заселенная деревенскими жителями, вовсе не способными к войне, к тому же лишенная средств защиты против регулярных войск, Гишала легко сделалась бы добычей князя с его горстью всадников, если бы не склонность к милосердию, какая была свойственна Титу и которой повиновалось так много других полководцев, когда к тому представлялся случай. Зная, что если укрепление будет взято приступом, то невозможно будет удержать солдат от резни жителей, Тит сам приблизился к стенам так близко, чтобы можно было слышать его голос, и начал убеждать защищающихся открыть свои ворота и положиться на его милость. Иоанн, вместе со своими единомышленниками управлявший и господствовавший над толпой, взял на себя ответить на это предложение.

Он напомнил римскому генералу, что теперь был день субботы, и что закон запрещал иудеям в этот день не только вести бой или заниматься политикой и делами, но даже и обдумывать эти вопросы, и что поэтому они не могут обсудить настоящего предложения о мире. Но он сообщил вместе с тем, что если римляне согласны дать им 24 часа перемирия и на это время станут около города лагерем, так чтобы никто из него не мог выйти, то на другой день им будут вручены ключи города и вождь может совершить свой торжественный вход в город и завладеть им.

Тит отступил к селению, лежавшему на некотором расстоянии, вероятно с целью добыть подножный корм скоту, а Иоанн, в сопровождении своих людей и множества женщин и детей, которых он скоро покинул, выбрался ночью из города и спасся в Иерусалиме.

После такого доказательства своей недобросовестности Иоанну Гишале уже не приходилось чего-нибудь ждать от милосердия римского полководца, и о нем, как и о многих других осажденных, можно было сказать, что он бился с веревкой на шее.

Внутри города шла ожесточенная борьба между зилотами, предводительствуемыми Элеазаром, и на все готовой партией, стоявшей на стороне Иоанна и обозначаемой многими оскорбительными прозвищами, из которых название «грабители» было еще наиболее мягким. Мирная партия, неспособная бороться с двумя остальными, с беспокойством ожидала того момента, когда в город войдут римские орлы, и добрая часть ее наиболее богатых членов перешла бы к врагу, как только это было бы возможно. А между тем римляне деятельно продолжали осаду. Их армия в это время состояла из лучших легионов Веспасиана, лично ведомых его сыном. Опытные, искусные, отлично дисциплинированные, ранее доказавшие свою храбрость, эти легионы – медленно, но верно – стекались к осужденному городу, замышляя решительное нападение. Уже вторая стена была взята, затем отбита в неистовой битве осажденными и снова перешла во власть легионов, взявших ее приступом. Голод своей бесчеловечной рукой ослаблял самые сильные руки и леденил самые отважные сердца в городе. Наступал час, когда нужно было забыть личный интерес, дух партийности, фанатизм, – все, кроме иудейской народности и того, что враг стоял при дверях.

Глава II

«Лев от Иуды»

Элеазар решил добиться верховной власти. В подобном критическом положении нельзя было надеяться на успешное сопротивление при разделении власти. Иоанн Гишала должен был потерять свою власть, чего бы это ни стоило и к каким бы средствам ни пришлось для этого прибегнуть. И его беззастенчивый соперник, отложив в сторону честь, прямодушие и все иные соображения, кроме мысли о спасении своей страны, приступил к выполнению своих планов.

Под благовидным предлогом примирения и, следовательно, слияния двух грозных армий в общих интересах, он предложил сойтись с Иоанном на совещание во внешнем дворе храма, где в присутствии старейшин и важнейших лиц города они положили бы конец своим распрям и вступили бы в союз на будущее время. Великий национальный совет, управлявший общественными делами и поочередно подчинявшийся влиянию обоих противников, присутствовал бы при этом свидании. Элеазар думал, что это будет стоить ему большого труда, но в то же время, надеясь на средства убеждения и свои общественные заслуги, рассчитывал добиться какого-нибудь значительного перевеса над своим врагом, прежде чем они разойдутся.

Он явился на место собрания в блестящем вооружении, но в сопровождении небольшой толпы единомышленников, одетых в длинные дорогие одежды, как бы стараясь внушить доверие своему врагу. Правда, зоркий глаз и чуткое ухо время от времени могли бы расслышать бряцание стали под их полотняными плащами, столь невинными с виду, притом же его единомышленники, хотя их было и немного, были люди испытанной силы и верности. Кроме того, толпа воинов, собравшихся вне двора, по-видимому, для того, чтобы в качестве любителей присутствовать при собрании, очевидно принадлежала к сторонникам зилотов. А между тем Элеазар действовал так искусно, что, предохранив себя от всякой случайности, в то же время должен был представляться совету скорее просителем, взывающим к правосудию, чем начальником, предлагающим условия. Он остановился на самом конце двора и после почтительного приветствия старейшин, так сказать, отошел на задний план, с видом смирения, несколько не соответствовавшим его воинственной внешности.

Наоборот, соперник его, сторонники которого сплошь заняли храмовый вход, откуда он вошел, выступил на середину двора с гордой и вызывающей осанкой, едва удостаивая получаемые приветствия и бросая время от времени взгляд на своих единомышленников с пренебрежительной улыбкой, выражавшей глубокое презрение к собранию.

Это был человек, который несмотря на то, что едва лишь вышел из периода юности, носил на своем лице следы порочной и беспорядочной жизни. Лицо его было красно и вздуто вследствие неумеренности, и глубокие линии около рта, только наполовину прикрытого длинными усами и бородой, свидетельствовали о бурных страстях, удовлетворяемых до излишества. Высокий рост и крепко сложенный корпус оттеняли великолепие его одежды и вооружения, а во взгляде его светился блеск отваги и вызов, обещавший горе врагу. Но несмотря на свою смелую осанку, он выглядел скорее разбойником, чем солдатом, и его порывистые, грубые жесты составляли невыгодный контраст со спокойствием и хладнокровием его соперника.

Как бы испросив позволение сената другим почтительным поклоном, этот последний смело выступил на середину двора навстречу врагу. Иоанн заметно изменился в лице, и рука его легла на висевший у пояса кинжал. Казалось, он ждал измены, к которой чувствовал себя способным, но Элеазар, остановившись на некотором расстоянии, посмотрел ему прямо в лицо и протянул руку в знак дружбы и примирения. Шепот одобрения послышался в рядах сената, но этот шепот только удвоил нерешительность Иоанна относительно того, какого поведения ему нужно держаться. Впрочем, после минутного колебания он, хотя и насильно и с недовольством, в свой черед протянул ему руку.

Действие Элеазара, по-видимому чистосердечное и неожиданное для него самого, было, однако же, следствием расчета. Он произвел на сенат желаемое впечатление и обеспечил себе молчание аудитории, а это, по его мнению, единственно и нужно было для триумфа.

– Мы были врагами, – сказал он, отпуская руку Иоанна и обращаясь к собранию, причем голос его раздался по всему двору и каждое слово долетело до ушей зрителей, находившихся вне. – Мы были явными и ожесточенными врагами, в уверенности, что каждый из нас действовал враждебно интересам своей страны. Но лишения, какие мы вытерпели за одно и то же дело, опасности, каким мы бок о бок подвергались на одних и тех же оплотах, должны убедить нас, что при всем различии наших политических и даже религиозных убеждений у обоих нас одно непреклонное решение: пролить последнюю каплю крови, лишь бы воспрепятствовать осквернению святого города язычниками. В настоящую минуту может быть только одна мысль – Иерусалим осажден, храм в опасности, враг у наших ворот. Я отказываюсь от родового первенства в совете и всюду, кроме опасности. Мой меч и мою жизнь я посвящаю спасению Иудеи! Кто хочет последовать моему примеру?

Шумные восклицания встретили это благородное предложение, и ясно было, что влияние Элеазара от этого возросло. Это был неудобный для Иоанна момент останавливать порыв народного чувства, и он благоразумно решил следовать по течению. Изо всех сил сдерживая свою ярость, он выразил сенату в немногих неуверенных словах свое согласие действовать единодушно со своим соперником, руководствуясь повелениями верховного народного совета. Эта уступка вызвала ропот неодобрения среди его сторонников, большинство которых проникло во двор с неистовыми жестами и дерзкими угрозами.

Элеазар не преминул воспользоваться этим случаем, чтобы сделать еще попытку погубить противника.

– Вот люди, – сказал он, указывая на недовольных и возвышая голос до последней степени, – вот люди, которые лучше бы сделали, если бы увеличили ряды врага, чем рядом с Иудой остались на укреплениях стены Агриппы. Возможно, что они храбры в битве, но их буйная и беспорядочная отвага опаснее для их друзей, чем для врагов. Сам начальник их, хотя и смелый и опытный воин, не может заставить молчать этих мятежников, даже в священном присутствии совета. Их крайности ложатся на него бременем, и достойный полководец-патриот становится козлом отпущения нескольких разбойников, которых невозможно удержать от преступлений. Иоанн Гишала! Сегодня мы обменялись рукопожатием дружбы. Мы – друзья, больше того, теперь мы сделались братьями по оружию. Я, как брат, прошу тебя распустить этих грабителей, этих наемных головорезов, которых наши враги клеймят прозвищем сикариев, и объединиться с твоим народом и домом твоего отца!

Иоанн бросил гневный взгляд на соперника и своих сторонников. Эти последние, нахмурив брови, смотрели на оратора и, казалось, были очень недовольны тем, что их вождь выслушивал без возражений подобное предложение. Стоявшие сзади вынули сабли и подняли их над головами колыхавшейся толпы. На минуту в его голове мелькнула мысль, что сил, находящихся в его распоряжении, было бы достаточно для того, чтобы умертвить всех сторонников враждебной стороны, сенат и всех прочих, но в то же время его быстрый и опытный взгляд заметил, что сообщники Элеазара потихоньку приблизились к своему вождю с самоуверенностью, необычной в невооруженных людях, и в стройном порядке, говорившем о предварительной подготовке. К тому же они обменялись какими-то знаками с толпой, и двор быстро наполнился дожидавшимися вне его людьми.

Он решил некоторое время притворяться и обратился к сенату с гораздо большей почтительностью, чем прежде.

– Взываю к старцам Иудиным, – сказал он, в то же время жестом подавляя возмущение среди своих сторонников. – Я подчиняюсь решению национального совета. Время ли теперь сокращать число наших войск? Неужели нужно избрать настоящий случай, чтобы распустить корпус дисциплинированных солдат и переполнить город массой людей, с саблей в руке, оскорбленных и дышащих мщением? Неужели у нас мало бесполезных ртов, которые нужно кормить, и можем ли мы пренебречь хоть одним дротиком для защиты стен? Мой брат, – он с горечью сделал ударение на этом слове и, произнося его, схватил под плащом рукоять своей сабли, – мой брат дает странные советы, но я хочу верить в их искренность. Ведь и я, хотя и не так складно говорю, как он, имею право на то, чтобы меня выслушали. Разве я не оставил в руках врагов родную Гишалу и виноградник отца моего? Разве я не насмеялся над всей римской армией и не одурачил Тита, лишь бы иметь возможность прийти на защиту Иерусалима? Следует ли за это упрекать меня сегодня, как ребенка, или обвинять в измене? Судите меня по моим делам. Я еще сегодня утром был на городских стенах и не видел там моего брата. Враги приготовились к приступу. Снаряд, который они называют «победой», подвинулся еще на сто локтей. В то время как мы здесь разглагольствуем, орлы приближаются… Идем, идем к укреплениям, говорю я вам. Пусть всякий считающий себя иудеем идет туда, будь он священник или левит, фаресей или саддукей, зилот или ессей. И вы увидите, так же ли отважно врежется Иоанн со своими сикариями в ряды врага, как мой брат Элеазар со своими храбрыми солдатами?

С этими словами, не обращая внимания на тех, в присутствии кого он стоял, Иоанн вытащил саблю и стал во главе своих сторонников, тотчас же потребовавших громкими криками, чтобы он вел их на укрепления. С быстротой пожара энтузиазм сообщился и самому совету. Воодушевление не миновало и друзей Элеазара, и вся масса вышла из храма, выстроилась на улицах и шумно потекла к стенам.

Все, что Иоанн говорил совету, было вполне справедливо. Римляне, уже разрушившие наружную стену и значительную часть пригородов, теперь вторично завладели второй стеной и высокой, стоявшей сбоку башней Антонии, которую Иоанн, говоря по справедливости, храбро защищал, отбив ее у осаждающих. С этого-то выгодного пункта и велась теперь отборной римской армией атака, имевшая целью разрушить последние опоры города и окончательно взять его. Когда Элеазар и его соперник приблизились со своими соединенными войсками, они принесли полезное подкрепление защитникам, сильно стесненным врагом, несмотря на упорное сопротивление.

При подобных обстоятельствах всякий здоровый телом иудей делался солдатом. Составленные таким путем войска бывают неизмеримо страшнее в атаке, чем в защите. Им обыкновенно свойственна неодержимая отвага и слепая сила, иногда берущая перевес над расчетами военного знания или опытности, но они так же подвержены панике в случае несчастия и не обладают той сплоченностью и стойкостью, какой отличаются только те, для кого война представляет обычное ремесло. Вооруженные копьем и саблей, с дикими криками лезущие на приступ, евреи были почти неотразимы, но раз они были отброшены, их окончательное поражение становилось неизбежным. Наоборот, никакая непредвиденная удача не могла заставить римлян выступить из своих рядов, и они одинаково хорошо сохраняли методический порядок и при натиске, и при отступлении. Немыслимо было подстроить им козни, как бы искусно их ни маскировали, и даже тогда, когда их было меньше, они могли отступить без урона.

Устройство легиона способствовало развитию самоуверенности в этом прекрасно дисциплинированном войске. Каждый римский легион представлял сам по себе как бы маленькую армию, имеющую в известных размерах свою пехоту, кавалерию, военные снаряды, материальную часть и обоз для багажа.

Неожиданно отрезанный от главного корпуса, легион не лишался этих предметов первой необходимости, без которых армия тает, как снег на солнце, и был способен действовать особняком в какой угодно стране и в каких угодно обстоятельствах. Помимо того, каждый человек был глубоко уверен в себе и своих товарищах, и так как захват в плен считался для солдат таким большим позором, что многие из них сами убили бы себя, лишь бы не подвергнуться такому бесчестию, то неудивительно, что часто императорские армии с успехом отстаивали позицию там, где погибло бы всякое другое войско.

Внутренняя организация каждой когорты (название, может быть, соответствующее нашему полку, как легион соответствует дивизии) имела целью также развитие сметливости, изворотливости и энергии в рядах солдат. Каждый из них сражался, ел, спал, ходил и работал на глазах у своего декуриона, или десятника, который считался прямо ответственным за подведомственных ему людей перед своим центурионом.

Известное число этих центурий, или отрядов, изменяющееся смотря по обстоятельствам, составляло манипулу, а две манипулы образовывали когорту. Каждый легион состоял из десяти когорт, под начальством шести трибунов, исполнявших поочередно свою тяжелую обязанность. Эти трибуны находились в ведении генерала, который под различными именами – претора, консула и т. п. – начальствовал всем легионом.

Простые солдаты были вооружены щитом, латами, шлемом, копьем и саблей или кинжалом, но кроме этого оружия каждый нес еще какие-нибудь орудия приступа, а в некоторых случаях по два или по многу кольев для поспешной постройки укрепления. Все они, действительно, были столь же сильными работниками и искусными мастерами, как и непобедимыми бойцами.

Таким образом, хотя иудеи и были бесстрашным и воинственным народом, однако у них было очень мало шансов на сопротивление завоевателям мира. Только свойственное им ожесточение давало им возможность так долго мешать намерениям Тита и его легионов. Их отчаянные вылазки иногда достигали успеха, и благородный римлянин, казалось, с уважением относился к силе и невзгодам своего врага. Но для такого искусного вождя должно было быть ясно, что сдача Иерусалима и предполагаемое обладание всей Иудеей могли быть только вопросом времени.

В самом начале осады римляне сделали род глубокой и очень широкой траншеи, способной скрыть пехоту, с целью приблизить к стене свои машины, но характер почвы не позволил им докончить это дело. Теперь эта траншея представляла достаточно защищенную крытую дорогу. Осажденные могли выходить через нее недалеко от башни Антонии, вторичное взятие которой было бы делом огромной важности, тем более что с ее вышки сам Тит заправлял действиями армии. Во внутренней стороне этой башни была брешь, которую римляне, измученные градом стрел и дротиков, бросаемых врагом со стен, напрасно старались заложить. Не раз, когда они пытались окончить это дело ночью, их материалы были поджигаемы, и они отступали к своим укреплениям с серьезным уроном, отбитые силой осажденных. Действительно, башня Антонии была ключом ко второй стене. Если бы иудеи отбили ее снова – как это один раз и случилось, – то в их распоряжении были бы два сильных пункта защиты между верхним городом и врагом.

Когда Элеазар и Иоанн, во главе своих партий, теперь соединившихся вместе, пришли на внутреннюю стену, им пришлось увидеть жестокую и отчаянную битву, происходившую на открывавшемся под ними пространстве.

Эска – теперь уже не простой раб, но друг и клиент самого влиятельного в Иерусалиме человека, который, как говорили, сделал его прозелитом своей веры и готовился отдать ему свою дочь в замужество, – уже настолько выдвинулся в многочисленных подвигах при защите города, что считался одним из самых отважных начальников иудейского войска. Домогаясь славы, которая, как он иногда смел надеяться, могла дать ему все то, чего он желал на земле, – руку Мариамны, и разделяя с осажденными великое уважение к храму и ненависть к чужеземному игу, бретонец не упускал случая прибавить хоть один листок к уже полученным лаврам и смело бросался вперед во всяком предприятии, требовавшем более чем обыкновенную силу и отвагу Его высокий рост и развевающиеся белокурые волосы, так резко заметные среди окружавших его воинов с лицами оливкового цвета, очень скоро сделались известны римлянам, прозвавшим его «светловолосым заложником», так как они предполагали, что он еще недавно находился в Иерусалиме. И не один смелый воин легиона ближе теснился к своему товарищу и с особенной осторожностью подымал свой щит в уровень с глазами, видя, как над головами сражающихся развеваются его прекрасные кудри и сверкает его длинная сабля, нанося смертельные удары направо и налево.

В этот момент он вел отряд отборных воинов по упомянутому крытому пути, на осаду башни Антонии. С этой целью ночью траншея была еще более увеличена иудеями, в продолжение нескольких дней замышлявших эту отважную вылазку, и избранный отряд мог основательно рассчитывать на то, что неприятель не видит и не подозревает его движений.

Когда войско развернулось на открытом пространстве только в нескольких шагах от основания башни, иудеи увидели стоящего на вышке Тита, золотые латы которого сверкали на солнце, и с диким криком триумфа бросились в неодержимую и беспорядочную атаку.

Они были уже в двадцати шагах от бреши, когда из-за угла башни, как сокол, устремляющийся на свою жертву, показался Плацид во главе тысячи всадников, ринувшихся с поднятыми щитами и копьями в беспорядочную массу евреев, ряды которых были расстроены в пылу атаки.

Трибун только недавно соединился с римской армией. Он был послан усмирить одну отдаленную от Иудеи провинцию – дело, на которое он был особенно годен по своему характеру. Обогатившись за несколько месяцев вымогательства и грабежа, он позаботился возвратиться к своему начальнику вовремя, чтобы разделить с ним последние триумфы осады.

Юлий Плацид был превосходным солдатом. Благодаря своей бдительности он предусмотрел задуманную атаку и при своем умении готов был вполне выдержать ее. Тит с вышки башни не мог не подивиться отваге и быстроте, с какими трибун выскочил из засады и направил свою кавалерию на изумленного врага.

Но он имел дело с человеком, хотя и уступавшим ему в искусстве и опытности, однако равным ему по хладнокровной дерзости, которая выдерживает случайность и счастливо отделывается от нее. Эска разделил свои силы на два отряда, так что второй мог наступать стройными рядами для поддержки первого, каков бы ни был исход атаки. Этот отряд, хотя и находившийся вне траншеи, сохранял свой боевой порядок и теперь представлял собой сборный пункт для товарищей. Уже немало евреев лежали на земле, прикованные к ней ударами копий вражеских всадников, но и оставалось еще достаточно для того, чтобы образовать колючую фалангу, состоящую из двух стальных линий в форме острого угла и неприступную для нападающих. Плацид заметил этот маневр и в ярости закусил губы, но, хотя его лоб на минуту омрачился, скоро недобрая усмешка осветила его лицо. Он увидел Эску, отделившегося от своего войска и собирающего беглецов, и мгновенно узнал того человека, которого всего более ненавидел на земле.

Пустив лошадь в галоп и даже в этот момент удовлетворенной ярости бросая взгляд на башню с целью увидеть, смотрит ли еще Тит, он поднял копье и отчаянно и неудержимо ринулся на бретонца. Эска легко отскочил в сторону и, приняв удар на щит, ответил ударом в голову трибуна. Последний, чтобы избежать сабли, стянул конскую узду с такой силой, что лошадь сейчас же остановилась и взвилась на дыбы. Пользуясь моментом, бретонец схватил мощной рукой удила и благодаря своей тяжести и силе заставил повалиться наземь и человека и лошадь. Трибун упал и минуту находился во власти своего противника. Подняв вверх свое посиневшее лицо, с глазами, горевшими глубокой ненавистью, он проговорил сквозь зубы только два слова: «О, мой враг!» – и приготовился принять смертельный удар. Но рука Эски, поднятая для удара, мирно опустилась, а сам он ринулся в толпу всадников, рассек ее, как хороший пловец рассекает волны, и соединился со своими людьми. Плацид поднялся с угрозой своему исчезнувшему противнику, но ему никогда не пришлось узнать, что своим спасением он обязан был первым плодам той религии, которая уже пустила корни в душу его прежнего раба.

Когда у него в порыве отчаяния вырвались слова: «О, мой враг!» – бретонец подумал о том, что этот человек в самом деле был самым жестоким и неумолимым из его врагов. И он решил простить этого человека не по простому минутному побуждению, но в силу глубоко укоренившегося принципа; он решил пощадить его во имя Того, чье учение он начал узнавать и кому решил служить. Среди всех триумфов и подвигов этого дня не было ни одного благороднее подвига Эски, когда он опустил свою саблю и удалился хотя и против желания, но с твердой решимостью от своего сраженного врага.

Ожесточенный бой все еще продолжался. Элеазар с зилотами и Иоанн Гишала с «грабителями» выступили из стен, чтобы прийти на помощь соотечественникам. На этот раз римская армия была подавлена большинством и окружена, хотя Плацид, снова оказавшийся на коне, сделал все, что было возможно сделать человеку, чтобы оказать сопротивление нападающим. Наконец, Тит приказал десятому легиону, носившему его имя и составлявшему цвет его армии, выступить на помощь всадникам. Под предводительством Лициния, хладнокровная отвага и стойкость которого внушала солдатам полное доверие, легионеры тотчас же изменили положение дел и оттеснили иудеев к их укреплениям. Но прежде чем осажденные достигли прикрытия, глава легиона узнал в светловолосом заложнике своего любимого раба и с грустью сказал себе, что война не позволит ему снова увидеть его иначе, как мертвым или пленным.

Глава III

Мудрость змеи

С той ночи, когда Рим сменил своего царственного владыку, Эска жил вместе с Элеазаром, как если бы он был членом его семьи и разделял его веру. Хотя Мариамна, по обычаю своего народа, главным образом оставалась в женских покоях, однако невозможно было, чтобы два любящих существа, еврейка и бретонец, жили под одной кровлей, не видя друг друга время от времени. Свидания их происходили обыкновенно тогда, когда Эска отдыхал после своих воинских обязанностей, и, хотя они успевали обменяться только несколькими вопросами, несколькими словами и уверениями в непоколебимой любви или высказать благодарность за свое спасение, тем не менее эти минуты были драгоценны для обоих, и они поджидали их, как единственные случаи, когда им можно было находиться в обществе друг друга, не встречая ни в ком помехи.

Выдержав атаку трибуна при башне Антонии, Эска торжественно возвратился в дом Элеазара. До самых дверей его сопровождали важнейшие лица города и толпа избранных солдат, видевших и разделявших его подвиги. С вышки галереи, окружавшей ее жилище, Мариамна видела, как он вошел во двор во главе друзей ее отца, слышала, как Элеазар, по военному обычаю, в нескольких словах высказал ему благодарность перед всеми, и заметила, что еврей вел с собой героя дня с таким видом, как будто хотел сделать ему какое-то особенно важное сообщение.

Сердце юной девушки трепетало, и смутные надежды, которые она с трудом могла определить, возникли в ее уме. Она любила его очень горячо. Они спали под одной крышей, ели за одним столом. Несмотря на все опасности войны, к каким она теперь привыкла, они виделись каждый день, но этого ей было уже мало: теперь ей недоставало еще чего-то. И, видя, как он говорил с ее отцом, она жалела не о том, что их краткое свидание нарушено, не о том, что ей удалось, как хотелось бы, поздравить его – не жалела потому, что неопределенные надежды, возникавшие в ней, казалось, сулили ей больше счастья, чем она могла бы вынести.

Элеазар снял свой шлем и сделал знак Эске, чтобы он сделал то же самое. Затем он наполнил кубок вином и, с удовольствием отпив из него половину, протянул остальное собеседнику. Несколько минут он прогуливался по комнате, погруженный в размышления, все еще в латах и с саблей. Затем, быстро обернувшись к Эске и положив ему руку на плечо, сказал ему:

– Ты ел мой хлеб, Эска, и пил из одного со мною кубка. Ты теперь для меня как бы сын. Хочешь ли ты повиноваться мне?

– Так же, как сын, – отвечал бретонец, для которого подобный вопрос, казалось, сразу открывал путь к выполнению его самых дорогих желаний.

Элеазар не заметил восторженности в его словах. Может быть, его ум был слишком поглощен общественными интересами, чтобы он мог думать о своих личных делах. Может быть, он смотрел на Эску только как на меч, висящий на боку, и видел в нем только прочное и полезное оружие, которое можно оставить, когда пройдет надобность борьбы. Но всего возможнее, его намерения были честны и, добившись спасения своей страны, он стал бы руководствоваться самыми нежными побуждениями отца и друга. Теперь же у него была в виду одна цель, и никакое соображение любви или пристрастия не могло заставить его отступить от нее на йоту.

– Оглянись кругом, – сказал он, – и подивись, видя в этом самом доме в уменьшенном виде Иудею и, в частности, Иерусалим. Взгляни, как стены моего дома красивы и величественны, как богаты его украшения, как дорого стоят занавесы и обшивки. Вот тут слоновая кость, сандальное и кедровое дерево; там разноцветные ткани, пурпурные одежды, дорогой холст, серебряные вазы и золотые кубки. Здесь в изобилии благовония и вино, а между тем у нас только несколько горстей ячменя, и, если бы даже те странники, которых некогда насытил мой праотец Авраам в долине Мамвре, пришли сегодня к моей двери, где бы мог я найти ягненка, чтобы заколоть его и накормить их? В этом доме есть все, кроме одного предмета первой необходимости, без которого все остальное бесполезно, – кроме насущного хлеба, дающего человеку силу выполнить свое ежедневное дело. И то же самое во всей моей стране. У нас есть оружие, люди, богатство и нет того, что сделало бы это драгоценным для защиты, нет той непреклонной надежды на себя и на свою веру, в которой народ ежедневно находит все нужное для себя, как и свой насущный хлеб. И в эту минуту в городе есть люди, которые хотели бы выдать Иерусалим язычникам, не желая нанести ни одного удара ради его защиты.

– Позор на их головы! – горячо воскликнул бретонец. – Хоть я варвар и чужестранец, но я клянусь умереть здесь, прежде чем римский солдат осквернит своей ногой порог храма.

– Ты воин, – отвечал Элеазар, – и сегодня ты доказал это. Как с воином, я советуюсь с тобой о возможности нашей защиты. Ты видел последствия битвы при башне Антонии и доблесть десятого легиона. Мы не можем вынести другой подобной атаки, если наши укрепления не будут восстановлены. Нам нужно выиграть время. Что бы ни было, какой угодно ценой, нам необходимо выиграть время.

– В два дня брешь может быть укреплена, – отозвался Эска, – но Тит – опытный солдат. Сегодня он наблюдал за нами с вышины башни. Он не отложит натиска дальше завтрашнего дня.

– Необходимо, чтоб он отложил его дальше, – настойчиво сказал Элеазар. – Я сделал свои приготовления к обороне, и меньше чем в два дня город снова будет неприступен. Слушай, Эска! Ты не знаешь встреченной мной оппозиции и той ненависти, какую я навлек на себя, пренебрегши ею. Я искал повсюду средства защитить город и через это дал моим врагам оружие, каким они непременно воспользуются для моей погибели. Не я ли взял священный жертвенный елей и, вскипятив его, лил на головы нападающих, и разве Иоанн Гишала вместе с грабителями не обвинит меня в святотатстве, когда это станет известным? Еще сегодня я овладел небольшим количеством мякины, оставшейся в городе, чтобы наполнить ею мешки и посредством последних сделать бесполезными удары того тяжелого снаряда, какой солдаты называют «победой». У нас почти не остается хлеба, и не один голодный человек заснет сегодняшней ночью, не вкусив даже жалкой, обещанной ему пищи, потому что ему не хватит мякины. Элеазар будет проклят в молитвах многих. Это жестоко, слишком жестоко! Но нет! Я никогда не оставлю своего поста, и потомки Иакова пожрут друг друга на улицах, прежде чем я сдам святой город язычникам.

Что-то похожее на слезу заблестело в глазах этого фанатика с железным сердцем, когда он говорил эти слова. Но его решение было непреклонно, и он говорил правду, признаваясь, что голод, в самой ужасной форме проявившийся на улицах, был бы для него менее гнусным зрелищем, чем появление гребня римской каски в стенах Иерусалима.

Его мозг усиленно работал с самого возвращения из боя, и он составил план, с помощью которого надеялся выиграть достаточно времени, чтобы еще раз обойти Тита. Но этот план можно было выполнить не иначе, как при содействии других и посредством измены, которую он сам с трудом оправдывал в своих глазах и которую, думалось ему, не одобрит его агент.

Хорошо известное милосердие римского главнокомандующего и его искреннее желание спасти, если возможно, прекрасный и священный город от разрушения, склоняло его терпеливо выслушивать во всякое время предложения евреев, имеющих целью временное прекращение военных действий. Казалось, Тит был не только врагом кровопролития, но и человеком необыкновенно расположенным в пользу противника, религию которого он уважал и к несчастиям которого относился с состраданием. Много раз воздерживался он дать распоряжение об окончательном и, вероятно, неотразимом натиске, надеясь, что город сдастся сам и он представит отцу эту прекрасную добычу, не обезображенную насилием, какому подвергся бы взятый приступом город. Великий полководец Рима был не только весьма искусным вождем своего времени – это был столь же благоразумный и предусмотрительный политик, сколь гуманный и великодушный человек.

Элеазар знал характер того, с кем ему приходилось иметь дело, но он заглушил в себе всякий голос чести, говоря себе, что дело Иуды выше всего. Однако в нем сохранялись еще инстинкты отважного человека, и он как бы уже предчувствовал возражения со стороны своего поверенного, открывая Эске план, при помощи которого надеялся обмануть Тита и выиграть для города несколько часов перемирия.

– Два дня, – говорил он, снова в возбуждении прогуливаясь по комнате, – два дня – это все, чего я прошу и в чем нуждаюсь. И мне во что бы то ни стало необходимы эти два дня. Слушай, юноша! Я испытал тебя. Теперь я могу довериться тебе, но ведь спасение Иуды зависит от твоей верности! Клянись же Богом Израиля, что ты никогда не откроешь тайны, которую я доверяю тебе сегодня. Она известна только моему брату, дочери и мне. Ты усыновлен мной. Клянись!

– Клянусь! – торжественно сказал Эска.

И надежда вспыхнула в нем ярче, когда он понял, что ему как бы отводится место в семействе любимой им женщины.

Элеазар посмотрел в окно и за дверь, чтобы убедиться, что никто его не подслушивает, затем снова наполнил кубок бретонца и продолжал свои признания.

– Внутренность этого высохшего водоема, – продолжал он, указав пальцем на холм, где был построен его красивый дом, – устлана семью мраморными плитами. Если ты просунешь конец твоего меча в левый угол средней плиты, ты сможешь достаточно отодвинуть ее, чтобы просунуть туда руку. Подними ее, и ты найдешь лестницу, ведущую в подземный ход. По этому ходу, в котором можно стоять прямо, ступай все вперед, не опасаясь никакой помехи, и ты придешь к выходу, заваленному прутьями и кустарником. Разрыв их, ты будешь подле башни Антонии, в пятидесяти шагах от римского лагеря. Хочешь ты подвергнуться опасности среди врагов для блага Иуды?

– Я был на более близком расстоянии от римлян, – с гордостью отвечал Эска. – Ты требуешь от меня невеликой услуги, и если они схватят меня, как беглого раба, и приговорят ко кресту, это для меня все равно. Мое дело – просто обязанность солдата. Когда я должен идти?

Элеазар с минуту размышлял. Беззаветная верность Эски, не задавшего даже вопросов, живо тронула его огрубевшее сердце. Хотя он и будет вестником, однако его вполне можно признать просто за шпиона, и посла, бесспорно, ожидает смерть. Но весть непременно должна быть передана, а кого послать, если не Эску? Старик нахмурил брови и сухо продолжал:

– Я доверил тебе тайну этого хода, известного только трем человекам в Иерусалиме. Нет надобности теперь скрывать от тебя что-либо. Ты отнесешь написанные мной к Титу предложения насчет перемирия на сорок восемь часов, на известных условиях. Но вестнику лучше не знать этих условий. Готов ли ты подвергнуться опасности и когда?

– Хоть сейчас, если все готово, – смело отвечал Эска.

Но в эту минуту в комнату вошел Калхас, и Элеазар, убежденный в верной смерти, на которую он обрекал своего гостя и спасителя собственной дочери, избегал взглядов брата и предпочел бы выйти, чтобы приготовить свое послание без лишних вопросов.

Несмотря на свое огрубение и беззастенчивость, он искренно жалел этого отважного и честного человека, с таким доверием подходившего к расставленной для него ловушки. Обмануть вражеского полководца было делом простым, но для этого нужно было принести в жертву верного и преданного друга. Элеазар без колебаний замыслил измену против Тита и обещал римлянам, что если они согласятся дать ему только этот и следующий день, в продолжение которых он упрочит главенство своей партии и получит верховную власть внутри стен, то он выдаст им город, при том лишь условии, что храм не будет разрушен и жители будут оставлены в живых. Он не видел ничего постыдного в том, что на самом деле решил употребить этот промежуток времени на защиту, а по истечении времени смело изменить в слове своему врагу. Это делалось ради Иуды, – говорил себе этот фанатик, полусолдат-полусвященник, – и было просто искусной военной хитростью, которая, имея целью сохранение истинной веры, была бы угодна небу. Но ему казалось жестоким, слишком жестоким, ради достижения этих выгод обрекать на смерть того, кто сидел за его столом и жил несколько месяцев под его крышей. Помимо всего, грусть, причину которой он долго не мог отыскать, наполнила его отеческое сердце, когда он подумал о выражение лица Мариамны и ее завтрашнем вопросе: «Где Эска? Почему он не пришел?»

Он отвел брата в сторону и в кратких словах сказал ему, что Эска пойдет в римский лагерь как посол мира. Калхас посмотрел ему прямо в лицо и тряхнул головой.

– Брат, – сказал он, – ты идешь извилистым путем, хотя действуешь, как смелый воин. Ты слишком много полагаешься на стальное лезвие твоей сабли и на свою руку, на силу человека, которого может повалить навзничь простой булыжник с мостовой, на коварство ума человеческого, не предвидящего даже за минуту того ничтожества, которое раздавит и уничтожит его мгновение спустя. Лучше же открыто делать справедливое. Этот человек нам свой, он для нас больше, чем друг и родственник. Неужели ты хочешь со связанными руками послать его на заклание? Брат, ты не совершишь такого великого греха!

– Что же, по-твоему, я должен делать? – с нетерпением спросил Элеазар. – У всякого человека свой долг. Священник – знай свой алтарь, ремесленник – работу, а солдат – свои укрепления. Только он один знает о ходе. Кого же мне послать, если не Эску?

– Я человек мира, – отвечал Калхас, и по лицу его скользнул луч торжествующей надежды, который в минуту опасности, казалось, окружал его ореолом. – Кто лучше меня мог бы отнести мирное послание? Ты сказал, что у всякого человека свой долг. Я не могу да и не хотел бы одевать в латы мое бессильное тело, возлагать шлем на мою старческую голову и брать копье, дротик или какое-нибудь иное смертельное оружие в ослабевшие руки. Но неужели ты думаешь, что это вследствие страха? Вспомни, брат, что кровь сынов Манагем течет в моих жилах, как и в твоих, и что и я также имею право пролить свою кровь до последней капли, служа своей земле. О, я грешник, грешник! – прибавил старик в порыве раскаяния после этой минутной горячности. – И кто я такой, чтобы так говорить, я, смиреннейший и недостойнейший из служителей Господа моего?

– Ты не пойдешь, – воскликнул Элеазар, закрыв лицо руками, как будто ужасные последствия этого посольства предстали перед его глазами.

Если бы римляне удержали посла заложником до конца перемирия, – как, вероятно, они и сделали бы на самом деле, – какая судьба постигла бы его? Разве уже не распяли они на стенах многих посланников? Можно ли было рассчитывать на великодушие в подобном случае? Любовь к брату была единственным источником милосердия в жизни Элеазара. Что-то похожее на ярость терзало теперь его сердце при мысли о том, что даже этого самого брата в случае надобности он должен был бы принести в жертву ради Иерусалима.

Эска переводил свой взгляд с одного на другого без видимого волнения. Для него все это дело казалось просто вопросом долга, правда представлявшим серьезную опасность, какой не существовало для Калхаса. Он уже вполне решил идти, хотя и не мог отрешиться от мысли, что этот последний был бы более подходящим лицом для подобной миссии в такой момент. Он не угадывал вероломства, задуманного Элеазаром и уже казнившего его страданиями за брата.

– Я готов, – спокойно сказал он, положив руку на свой шлем, как будто ему оставалось только идти.

– Ты не пойдешь! – повторил Калхас, пристально глядя на брата. – Элеазар, – прибавил он, причем глаза его воодушевились и голос возвысился, – я говорю тебе, что не хочу видеть этого убийства. Как беглый раб, Эска будет осужден на смерть, и его даже не будут слушать. Возможно даже, что его прогонят через строй и подвергнут еще другим пыткам. Со мной же, как с послом, просящим перемирия, наши враги будут обращаться как с почетным гостем. Если ты решишь упорствовать, я силой остановлю твои намерения. Мне стоит только сказать синедриону, что Элеазар находится в сношении с теми, кто стоит по ту сторону стен, и что тогда станется с домом Бен-Манагем? Долго ли тогда зилоты будут еще признавать тебя своим главой? Брат мой, подобная распря и такие средства не могут никогда существовать между тобой и мной. Разве случалось нам когда-либо спорить с тех пор, как мы оба стояли на коленях у ног нашей матери? Приготовь же твое послание. Я немедленно отнесу его в римский лагерь и возвращусь таким же целым и невредимым, каким иду. Чего мне бояться? Разве меня не защитит Тот, Кому я служу?

Когда Элеазар отнял руки от лица, оно было мертвенно-бледно, и большие капли пота катились по его лбу. Борьба была, действительно, слишком ужасна, но она окончилась. «Иерусалим прежде всего» – это был принцип, которому он всегда следовал, и теперь ради принципа ему приходилось жертвовать жизнью, которая была для него дороже своей собственной.

– Пусть будет так, как ты хочешь, – сказал он, со страшным усилием овладевая собой. – Ты не можешь покинуть города иначе как через наш потайной ход. К полночи послание будет готово. Необходимо, чтобы на заре оно было в руках Тита.

Глава IV

Владыки мира

За час до восхода солнца Калхас был остановлен часовым на границе римского лагеря. Он ускользнул из города, как и надеялся, не возбудив подозрений осажденных. Пригороды Иерусалима были почти так же охраняемы защищающимися, как и нападающими. Уже столь огромное число мирных жителей перебежало к этим последним и такая масса других ждала только случая, чтобы избежать ужасов, грозивших внутри стен, и вымолить пощаду у победителей, что национальная партия учредила строгий надзор у разных городских ворот и запретила под страхом смерти всякое сообщение с врагом. Калхасу, таким образом, приходилось встречаться с действительной опасностью при передаче предложений своего брата римскому полководцу.

Посол следовал за центурионом с высоким султаном на каске, которого подозвал первый часовой, крикнув: «Кто идет?»

Сотник предложил ему тотчас же провести его к Титу, и хотя Калхас вовсе не был солдатом, однако он не мог не подивиться правильному расположению этого лагеря и дисциплине, соблюдаемой войсками. Линия палаток тянулась в чисто математическом порядке и точности, образуя город со сплошной крышей, главная улица которого, не менее ста футов шириной, тянулась перед палатками, занятыми трибунами и другими главными начальниками. От этой большой улицы под прямым углом шли все другие, образуя простую фигуру, так что взаимные сношения были здесь очень легки, а беспорядок невозможен: открытая площадь, в двести футов окружностью, оставалась незанятою между лагерем и окружавшими его укреплениями. На этой площади могли парадировать войска, сюда можно было сносить добычу и багаж или сгонять вьючный скот, а благодаря ее ширине люди, находившиеся за ней, пользовались сравнительной безопасностью от стрел, головней и других опасных метательных снарядов.

Если когда-либо Калхас имел мысль о том, что его соотечественники могли состязаться с римлянами, то в этот момент он оставил ее. Следуя за своим провожатым по длинным белым улицам, в которых отдыхали легионы, он мог заметить превосходное состояние этой армии, которой не в силах был противиться никакой враг. Он был поражен блеском оружий, симметрично расположенных у каждой палатки, скорым повиновением и почтением, какое эти люди охотно свидетельствовали начальникам, и изобильными запасами провианта и воды. Калхас переходил от одной палатки к другой с молчаливым изумлением и, казалось, еще ничуть не приблизился к павильону генерала.

Наконец провожатый остановился перед большим шатром, у лицевой стороны которого стояла с оружием в руках сильная стража десятого легиона. По знаку центуриона два гвардейца стали по бокам Калхаса. Затем центурион исчез и почти тотчас же возвратился с трибуном, который после краткого допроса велел послу следовать за ним. Занавес был отдернут, и Калхас оказался прямо перед лицом римского завоевателя и его генералов.

Последние раздвинулись, герой сделал шаг, и посол осажденных встретился с ним лицом к лицу. По своему обыкновению, Тит был в полном вооружении и со шлемом на голове. Единственной роскошью, какую позволял себе этот доблестный воин, была роскошь в оружии, богато инкрустированном золотом. Не раз он едва не заплатил жизнью за эту воинскую прихоть, так как в разгар битвы никто в такой степени не привлекал внимания, как этот отважный князь в своих золотых латах, и никакая добыча не имела такой цены, как живой или мертвый сын Веспасиана, вероятный наследник мировой империи. В эту минуту он стоял, с достоинством выпрямившись во весь рост, являясь как бы образом той могущественной машины, которой он управлял с таким умением. Здоровый и прекрасно сложенный, он носил свои тяжелые доспехи с удовольствием и легкостью, как полотняную тунику. Благородные и мужественные черты лица говорили о его великодушном характере и неукротимой отваге, а в жестах сказывалась та самоуверенность и чувство собственного достоинства, источником которых служит нравственность, чистота и вера в свои силы. Все выдавало в нем воина и государя.

Но в открытом и прекрасном лице Тита была еще одна особенность, придававшая ему невыразимую прелесть. Вместе с мужественной отвагой в глубине его проницательных глаз светились часто женское сострадание и нежность, дававшая смелость просящему и ободрявшая пленного. Довольно часто появлявшаяся улыбка выражала нежность, свойственную только доброй и искренней натуре. Такое лицо бывает у людей, способных не только совершать благородные дела и великие подвиги, но и сохранять нежные воспоминания, иметь семейные привязанности, благородство, сострадание и самоотречение.

Сзади полководца, представляя с ним резкий контраст во всех отношениях, находился тот из его сотрудников, к которому он имел меньше всего доверия, но которого нельзя было отнести к числу малоспособных. Первый взгляд, встреченный Калхасом при входе в шатер, был взгляд Юлия Плацида, услуги которого Веспасиану, хотя никогда до конца не понятые, были вознаграждены назначением его на высокий пост в римской армии. Справедливейший из цезарей не мог пренебречь человеком, который помог ему взойти на трон. И Тит, хотя и угадывавший характер трибуна, вызывавший у него презрение, вынужден был отдать справедливость его отваге и воинским доблестям. Таким образом, Юлий Плацид мог с успехом играть в свою любимую игру, и все еще лелеять честолюбивую мечту с тем же упорством, как тогда, когда он интриговал в Риме против Вителлия и вступал в сделку с Гиппием, осушая кубок вина за успех в убийстве императора.

Отставной начальник бойцов был, в свою очередь, в шатре уже не как простой учитель гладиаторов, а как начальник отряда, заслужившего своей отвагой имя, приводившее в трепет осажденных. После убийства Вителлия армия гладиаторов образовала войско наемников во главе с Гиппием и предложила свои услуги новому императору. Под зловещим именем «распущенного легиона» эти отчаянные люди прославились выполнением всех тех предприятий, какие неблагоразумно было возлагать на регулярные войска, и завоевали себе небывалую славу во время осады, по самому существу своему представлявшей много случаев для обнаружения неукротимой отваги. Даже в шатре полководца их начальник заметно выделялся блеском лат и одежды, но хотя его осанка была по-прежнему гордой и мужественной, однако лицо его казалось исхудавшим и озабоченным, а борода сильно поседела. Гиппий отважно попытал свое счастье в крупной жизненной игре и остался в выигрыше. Но, казалось, теперь ему было не по себе и он был не более доволен, чем те, кто проиграл.

Около него стоял Лициний – солидный, спокойный и решительный вождь десятого легиона, любимый советник Тита и гордость всей армии. Он испытал в жизни все, у ног его были все жизненные преимущества, все триумфы, и он – увы! – слишком хорошо знал им цену.

Выйдя из кружка своих офицеров, Тит бросил сострадательный взгляд на истощенное и исхудавшее лицо вестника. Лишения и голод начинали делать свое дело даже среди самых богатых осажденных, и под своей спокойной и полной достоинства осанкой Калхас не мог скрыть усталости и изнурения от физической нужды.

– Прекрасное предложение! – сказал государь, обращаясь к начальникам. – Два дня перемирия, и город сдастся сам, при простом условии, чтобы храмы не были обесчещены и жители оставлены в живых. Евреи должны помнить, что моим желанием в продолжение всей осады было избежать всякого бесполезного кровопролития, и, если бы они более доверяли мне, я давно бы выказал им, какое искреннее уважение питаю к их храму и вере. Сегодня еще не слишком поздно. Тем не менее, illustres, я созвал вас на военный совет при пении петуха[39] с намерением получить пользу от ваших мнений. У меня в руках предложение Элеазара, как кажется, весьма влиятельного в городе патриция, предлагающего выдать мне ключи от больших ворот через сорок восемь часов, с условием, чтобы я поручился честью, что храм не будет разрушен и жители убиты и что римская армия воздержится в течение этого времени от всяких наступательных мер, какие бы приготовления к сопротивлению ни пришлось нам видеть на стенах. Он утверждает также, что в городе есть сильная партия отчаянных людей, враждебно относящихся ко всякой капитуляции, и что в эти два последних дня он пустит в дело все, чтобы одних принудить принять его мнение, других убедить. Повторяю, это очень разумное предложение. Десятый легион первый и по старшинству, и по славе, я предлагаю высказаться его начальнику.

Лициний, к которому он обратился, стал настойчиво советовать согласиться на всякое предложение, прекращающее кровопролитие с обеих сторон.

– Я не говорю о себе или о моем легионе, – говорил полководец. – Наша дисциплина неодолима, продовольствие раздается регулярно, и солдаты благодаря продолжительным походам привыкли к сирийскому климату и зною. Мы потеряли сравнительно мало народу вследствие усталости и болезни. Но никакой вождь не знает лучше Тита, как тает армия просто под влиянием времени, какую разницу могут произвести несколько недель и в силе, и в количестве войска и что от этой разницы может зависеть победа или поражение. Другие дивизии не были так счастливы, как моя. Я обращаюсь к начальнику «распущенного легиона», пусть он скажет, сколько народу мог бы он вести сегодня на приступ.

Гиппий степенно погладил бороду и мотнул головой.

– Если бы ко мне обратились с этим вопросом пять дней назад, – сказал он, – я отвечал бы, что тысячу человек. Вчера еще их было бы семьсот, сегодня в полдень, великий государь, мне надо будет довольствоваться пятьюстами. Впрочем, – прибавил он с оттенком своей прежней резкости, – каждый из этих пятисот мог бы вести к пролому целые когорты.

Глубоко справедливо было, что влияние климата на людей, склонных к невоздержанию и удовольствиям и вынужденных нести тяжелую службу, сократило наполовину первоначальное число гладиаторов. Правда, оставшиеся были воодушевлены, как и начальник, той отвагой и беззаботностью, какие они выказывали в амфитеатре.

Окинув взором офицеров, Тит на минуту глубоко задумался, и Плацид, воспользовавшись моментом, сказал своим вкрадчивым, любезным голосом:

– Я не такой человек, чтобы не разделять мнения главных начальников, сейчас говоривших. Империя давно признала Лициния одним из самых доблестных своих полководцев, а для гладиатора Гиппия война – природная стихия. Однако я прежде всего предан Цезарю и Риму. Великий государь! Когда несколько времени назад тебе пришла мысль послать пленного еврея с воззванием к соотечественникам на Иерусалимские стены, что из этого вышло? Они знали, что говоривший с ними был патриций одной из самых старинных фамилий и, я думаю, даже священник их религии. Они открыли в нем искусство полководца, и я сам готов признать это без зависти, хотя некогда он и разрушил мои усилия при Иотапате. До взятия в плен цезарем Веспасианом он был одним из наиболее стойких патриотов и самым отважным начальником. Когда он обратился к ним со словами, они, несмотря на расстояние, отделявшее его от них, не имели никакого повода подозревать его в неискренности, и, однако, повторяю, что же из этого вышло? Только то, что они выиграли несколько часов для сопротивления, бросили еще более дерзкий вызов в лицо Риму и выказали еще большую жестокость по отношению к нашим войскам. Я бы не поверил им, государь! Это сегодняшнее предложение, может быть, только уловка, чтобы выиграть время. Вчерашняя атака, открытая моей конницей, должна была страшно напугать их. Средства их, вероятно, истощены. Солдаты той фаланги, которая с таким упорством сопротивлялась нам, походили на заморенных волков, понукаемых голодом. Взгляни на этого посла, одного из влиятельнейших лиц Иерусалима. Разве не написан голод на его впалых щеках и провалившихся глазах? Пусть ему дадут есть, и ты увидишь, как его лицо просветлеет при одном слове «пища». Дай ему есть здесь, в присутствии военного совета, и по его жадности заключи о тех лишениях, какие он выносил за стенами.

– Остановись! – с негодованием воскликнул Тит. – Остановись, трибун, и, если в тебе остается хоть сколько-нибудь благородства, научись уважать несчастие, в особенности несчастие врага. Да, этому почтенному старику, действительно, дадут пищи и вина, но он не подвергнется поруганию в моем лагере и его страдания не послужат для удостоверения в том, что он говорит правду. Лициний, мой старый и достойный советник, мой учитель в военном искусстве, я вверяю его твоим заботам. Отведи его с собой в палатку и позаботься, чтобы он ни в чем не терпел недостатка. Тебе не надо внушать, что и врага можно принять дружественно и любезно, насколько это позволяет благоразумие воина. Но не теряй его из виду ни на минуту и отошли с моим ответом к главным воротам Иерусалима под конвоем сильной стражи. Я не хочу тайных сношений с несчастным народом, хотя и боюсь, что мой долг по отношению к отцу и государству не позволяет мне давать ему просимое перемирие. Ну, да это мое дело. Я узнал ваши мнения и благодарю за них, но избираю из них лучшее. Вы свободны, друзья и товарищи! Пусть этот человек через час придет за моим ответом к тем, кто послал его.

– Vale! – произнес каждый офицер, делая поклон, прежде чем выйти из шатра.

Гиппий и Плацид отстали и шли позади других, а скрывшись из глаз часового, который сторожил орлов, паривших перед стоянкой полководца, поглядели друг другу в лицо и расхохотались.

– Ты смело говорил, – заметил первый, – но твои речи удостоились плохого приема. Однако набег будет отложен, и мои бедные, невинные ягнята едва ли добьются позволения вести легионы на приступ.

– Не бойся, – отвечал трибун, – приступ произойдет завтра. Не идет ни тебе, ни мне, почтенный Гиппий, мирно входить в большие ворота, в военном порядке проходить к храму и довольствоваться простым созерцанием его золотой сверкающей крыши. Я с трудом могу успокаивать своих кредиторов, да и ты, должно быть, с трудом оплачиваешь своих людей. Кабы мы не имели в виду казны святого города, так ни ты, ни я не жарились бы в латах под палящим солнцем. И я тебе говорю, что эта казна будет наша, будь покоен.

– Ты думаешь? – спросил тот с оттенком сомнения. – А, однако, государь говорил очень сухо. Можно сказать, что он не только разошелся с тобой во мнении, но еще и отнесся к твоему совету с порицанием. Я очень доволен, что не был на твоем месте, а не то я умудрился бы дать ответ и самому сыну Веспасиана.

Трибун весело засмеялся.

– Пустяки! – сказал он. – У меня шкура носорога, когда дело идет только о взглядах да словах. Как бы стрела ни была остра, она меня не проймет. Да, наконец, разве ты не знаешь, каков этот львенок, сын старого льва? Царственное животное всегда одно и всегда оно опасно, когда его гладят против шерсти. Тит прогневался только потому, что его здравый смысл шел против его желаний и делал правым меня, человека, которого он удостаивает своего презрения. Вот погляди, Гиппий, что мы пойдем на приступ, прежде чем пройдут два дня. Моя когорта будет в крыле, а распущенный легион будет свирепствовать в середине. Ну, пойдем же выпить кубок вина и оденемся в полотняную одежду, хоть и становится так удушливо-жарко в этих палатках. Я думаю, что, как осада кончится и город будет взят, мне уж никогда не придется взваливать на себя латы.

Глава V

Благовестие

В самом деле, глаза Калхаса оживились, и лицо его изменилось, когда ему подали пишу в шатре римского полководца. Со страшными усилиями он мог владеть собой и подавлять неутолимый голод. Уже давно полный обед не подавался даже за столом Элеазара, так как страдания, причиняемые голодом беднейшим классам в Иерусалиме, достигли ужасной степени, беспримерной в истории народов. Лициний дивился тому, с каким самообладанием его гость пользовался оказанным ему гостеприимством. Старик решил не выдать своим лицом нужд осажденных. Это было благородное чувство воина, которое римлянин мог оценить по достоинству, и Лициний повернулся спиной к своему заложнику и стал у входа в палатку, под предлогом, что ему нужно отдать кой-какие приказания центурионам, но на самом деле с целью дать возможность Калхасу утолить свой голод незаметно для постороннего глаза.

Усевшись затем на стуле внутри палатки, полководец вежливо предложил гостю последовать его примеру. Палящее солнце отвесно светило на длинные ряды белых шатров, и его лучи отражались на щитах, шлемах и латах, расположенных в образцовом порядке у входа в каждую палатку. Время было уже позднее; не слышалось пения веселых стрекоз, и не было никакого следа жизни и растительности на растрескавшейся земле, выровненной и блестевшей от сильного зноя. Теперь был час отдыха и покоя даже в лагере осаждающих, и усыпляющую тишину полдня только изредка нарушал топот и ржание стреноженной лошади или крик беспокойного мула. Палимый солнцем вне шатра и задыхающийся от зноя в шатре, даже дисциплинированный воин легиона готов был роптать на свои полотняные палатки и напрасно вздыхал, мечтая наяву о свежем ветерке Пренесты, обильном тенью Тибуре и северном ветре, обвевающем дубы на снежных вершинах Апеннин.

В стоянке полководца низ палатки был поднят на высоту локтя для доступа воздуха, и струя ветерка только слегка шевелила бахрому его туники. К косяку поддерживавшему его солдатскую палатку были прислонены седло мула и запасные латы. На деревянном навесе, служившем постелью, лежали записные дощечки генерала и чертеж башни Антонии. Простое терракотовое блюдо содержало пищу, предложенную его гостю; теперь оно было почти пусто, как и глиняная большая чаша, куда были вылиты остатки из бурдюка.

Усевшись, Лициний снял шлем, но остался в латах. Калхас, одетый в длинный черный плащ, устремил свой кроткий взгляд на хозяина. Человек войны и человек мира, казалось, были погружены в одну мысль, исключавшую все другие.

Несколько времени их разговор состоял из общих фраз; они говорили о дисциплине лагеря, плодородии Сирии, отдаленности от Рима, о различных странах, где бились римские армии и выходили победителями. Затем Лициний, без всяких обиняков, чистосердечно заговорил со своим гостем.

– В ваших рядах, – сказал римлянин, – есть один герой, о котором мне хотелось бы получить известие, потому что я его люблю, как сына. Наши называют его светловолосым заложником, и среди храбрых защитников Иерусалима нет ни одного, кому бы они так дивились и вместе с тем кого бы так боялись. Сам я видал вчера, как он спас вашу армию от полного поражения под стенами.

– Это Эска! – воскликнул Калхас. – Эска, некогда царек одного бретонского племени, потом сделавшийся твоим рабом в Риме.

– Именно, – подхватил Лициний, – и хотя он считался рабом, он был благороднейшим и самым отважным человеком. Ты говоришь, что он когда-то был главой бретонского племени? Как ты узнал это? Он никогда не говорил мне о том, кто он и откуда.

– Я знаю его, – отвечал Калхас. – Он живет с нами, как родной, разделяет наши несчастия и борется с опасностью, как будто он один из вождей Израиля. Для меня и для тех, кто мне дорог, он гораздо дороже сына. Мы вместе бежали из Рима: мой брат, его дочь и этот юный бретонец. Много раз на безмятежных волнах Эгейского моря рассказывал он мне о своем детстве, юности, защите своего народа от ваших солдат, ужасных военных хитростях, путем которых бретонцы были побеждены, и о том, с какой отвагой сам он сталкивался с вашими легионами. Говорил он мне и о том, как первые уроки, полученные им в детстве, внушили ему не питать ненависти к завоевателям, и о том, что первые слова, произнесенные им, были латинскими.

– Это странно! – заметил Лициний, погруженный в глубокую задумчивость, отвечая как бы на свои собственные мысли. – Странный урок получил этот ребенок. Странно также, что судьба постоянно заставляла его биться с завоевателями.

– Этот урок он получил от своей матери, – продолжал Калхас, – и он не забыл его еще и посейчас. Он любит говорить о ней, как будто она еще могла бы увидеть его. И кто знает, может быть, это и возможно. Он любит с восторгом говорить о ее величественном виде, нежном взгляде, кротком лице, на котором оставили свой след дума и забота. По его словам, в ее юности было какое-то великое горе, но он только подозревал его, так как никогда не говорил о нем с ней. Эта грусть сделала ее доброй и снисходительной ко всем и нимало не уменьшила ее любви к сыну. Ах, это одна и та же история у всех народов, под каким угодно небом! Еще не бывало такой ткани, в которую грех и несчастье не вплели бы своих нитей! У нее было свое житейское бремя, как оно есть и у Эски, и у тебя, великий римский вождь, один из завоевателей мира. Есть оно и у меня, но я знаю, где можно будет снять его и почить в мире.

– Женщины бретонского племени – благородные существа! – сказал Лициний, следя за нитью своих мыслей с сильно бьющимся сердцем, в котором одна из женщин оставила такое глубокое впечатление, что даже во время боя воспоминание о ней царило в его душе, как царило уже много лет, не вытесняемое никакой живой соперницей. – И этот юноша любит говорить о своем детстве, о своей погибшей матери… погибшей безвозвратно, – с горечью прибавил он, – когда она была так пламенно любима!

– Да, это так, – продолжал Калхас, – и хотя печаль ребенка была и без того страшно тяжела, однако обстоятельства смерти матери сделали ее еще более невыносимой. Слишком юный, чтобы носить оружие, он видел, как отец удалился во главе племени, чтобы встретиться с римскими легионами. Это был человек жестокий и властный, которого он знал очень мало и скорее боялся, чем любил, если только он мог бояться чего-либо на земле. Его мать лежала на одре болезни, и ребенок испытывал за нее невыразимый страх, не позволявший ему отойти от нее. С большим трудом и хлопотами ее отнесли на носилках в одно из укромных мест в дремучих лесах, где бретонцы еще рассчитывали сопротивляться. Какие-то жрецы с длинными бородами силою оттащили его от матери и спрятали в пещере, так как он был сыном начальника. Он помнит и теперь бледное лицо и любящие глаза, обращенные на него в последний раз, когда он рвался и отбивался, как волчонок. Из своей пещеры он ясно слышал боевые крики и бряцанье оружия, но не обращал на это внимания: он был охвачен смутным и мучительным страхом, что больше уже не увидит матери. И этот страх оказался вещим. Ночью его увезли далеко от ее убежища, и отвозившие его остановились только тогда, когда солнце взошло и снова закатилось. Они обратились к нему со словами утешения, а когда он отказался от них и спросил о матери, ему отвечали, что она умерла. Он даже не сказал ей последнего прости. Когда ей закрывали глаза, легионы разбивали укрепления. Несколько слуг умершей убежали, спасая свою жизнь, и благородная Генебра была покинута в одиноком шалаше, брошенная на произвол победителей.

Когда Калхас кончил говорить, он увидел, что его слушатель сделался страшно бледен. По его лбу катился холодный пот, и здоровое тело дрожало до такой степени, что латы издавали звон. Он поднялся и постоял у порога шатра, как бы запасаясь воздухом, затем вернулся к своему гостю и заговорил тихим, но твердым голосом.

– Я это знал, – сказал он, – я знал, что так случится. Этот Эска – сын той женщины, которую я знал в моей молодости и – к чему стыдиться? – которая оставила по себе впечатление на всю мою жизнь. Я уже стар, и теперь в моих волосах седина. Взгляни на меня. Что общего могут иметь такие люди, как я, с безумными надеждами и опасениями, которые заставляют сильнее биться молодые сердца и от которых кровь приливает к их цветущим щекам? И однако сегодня я скажу тебе, что мне, как я ни утомлен войнами и печалью, кажется, будто кубок жизни только что был предложен мне и уже снова жестоко от меня отнят, прежде даже чем я успел омочить в нем свои иссохшие от жажды уста. Зачем я узнал о счастье только для того, чтобы лишиться его? У тебя гуманное сердце, притом же ты храбрый человек, хотя твоя одежда и говорит о мирной миссии, так как, в противном случае, ты не был бы здесь, во вражеском лагере. Говорить ли тебе, что когда я вошел в грубый шалаш в бретонских укреплениях и увидел ту, которую я любил на земле, лежащею у моих ног на ложе, холодной и бездушной, моя сабля не дала мне утешения и я не пал мертвым рядом с ней, чтобы почить в одной могиле, только потому, что я был римским солдатом? И теперь я не увижу ее более! – Он провел рукой по лбу и прибавил шепотом: – Никогда более!.. Никогда!..

– У тебя не может быть такой мысли! Ты не можешь думать о таком полном уничтожении! – воскликнул Калхас, оживившись, как старый боевой конь при звуке трубы, лишь только ему представилось дело, которое было ему предначертано, и он встретил на дороге другого путника, которого можно было вести ко спасению. – Неужели ты думаешь, что ты, или она, или кто угодно созданы только для того, чтобы страдать или мучить других, бороться и изнемогать, вздыхать и трепетать известное время и затем впасть в небытие или забвение, как слишком спелая смоква падает с ветви? Неужели ты думаешь, что жизнь окончится для тебя и для меня тогда, когда ты, пораженный еврейским дротиком, падешь в своем вооружении во главе десятого легиона, а я буду распят Титом перед этими стенами, как шпион, или побит своими соотечественниками у ворот Иерусалима, как изменник? А такая судьба, может быть, ждет обоих нас, прежде чем завтра закатится солнце. Одумайся, благородный римлянин! Твое тело ведь не более как вот эти чешуйчатые латы, которые ты бросил там на землю, потому что они уже не в силах выдерживать сабли или копья. Человек оставляет позади свою изношенную оболочку и радостно продолжает свой путь… путь, ведущий к другому жилищу.

– Где же это жилище? – спросил римлянин, заинтересованный серьезным видом гостя и той убежденностью, с какой он говорил. – Это то же жилище, в которое, как говорят наши поэты, уже раньше нас пришли благочестивый Эней, Тулл и Анк? О котором мечтали некоторые философы и которое другие вышучивали? Это фантастическая нематериальная страна, с неосязаемыми долинами за какой-то объятой туманом рекой. Это мечты, это сумасбродные призраки людей-фантазеров. Какое дело нам, деловым людям, до всего того, что не есть действительность?

– А что такое действительность? – спросил Калхас. – Что она: вне нас или внутри? Взгляни за дверь палатки, благородный римлянин, и окинь взором славное зрелище, представляющееся тебе… ровный лагерь, воинов легиона с султанами, орлов, трофеи и оружие. Там вон башни и крыши Иерусалима и белый купол храма с ослепительной золотой кровлей. А дальше пурпурные холмы Моава, высящиеся над гладью Мертвого моря. Да, это мир прекрасной действительности. Но пусть теперь вырвавшаяся из тучи молния или пущенная со стены стрела, пощадив твою жизнь, лишит тебя зрения, что тогда будет действительностью? Свет или мрак? Обширное пространство, залитое солнцем, или мучительная боль и мрачная ночь в душе? То же самое жизнь и смерть. Тит, в своих золоченых латах, Веспасиан на троне цезарей, вот этот силач-солдат, опершийся на копье, или несчастный пленник, умирающий от голода в городе, – не все ли они люди одной семьи? Почему же их доли в общем достоянии так неравны? Потому что мало значения имеет то, что самообманы, каким мы поддаемся, у нас различны, так как со временем мы можем прийти к самой истине.

Лициний размышлял несколько минут, прежде чем ответить. Подобно многим другим мыслящим язычникам, он часто размышлял о том великом вопросе, который настойчиво ставится всяким одаренным разумом существом. «Почему это так?» Сам он незадолго перед этим был поражен очевидным несогласием стремлений человека и его усилий с необъяснимыми прихотями счастья и явной несправедливостью судьбы. Он начал жизнь со смелой уверенностью человека с деятельным характером, веря, что все возможно для решимости и отваги зрелого человека. Когда ему приходилось потерпеть неудачу, он винил самого себя с некоторым презрением, и наоборот, когда достигал успеха, его уверенность в своей силе и в справедливости его теорий возрастала. Но его, гордого своей молодостью и счастьем, горе взяло за руку и научило своим горьким урокам. В цвете лет и в апогее своей славы Лициний сделался человеком созерцательным, так как он был одинок и несчастлив. Он видел, как неблагоприятные обстоятельства надвигались все более и более, и знал о своем бессилии преодолеть или осмыслить их. И тогда как все считали его сильным и самоуверенным, он знал свою слабость и нужды: его надломленный ум был смиренным и послушным, как ум ребенка.

– Но ведь все же должно иметь смысл! – воскликнул он наконец. – Должна же быть нить в этом лабиринте! Только рука человека не умеет ее найти. Что такое истина, спрашивают наши философы. О, если бы я мог ее знать!

Тогда под этим военным шатром, в самом сердце победоносной армии, иудей открыл римлянину ту мудрость, для которой все иные знания являются только преддверием и тропой. Под сенью орлов, собравшихся для разорения города, человек, равнодушный ко всем превратностям и видевший во всем добро, так как знал, где истина, вручил своему брату меч, который был наточен для нанесения удара его народу, талисман, ставивший его выше всего сотворенного, дававший силу выносить голод, жажду, печаль, болезнь, поругание, бесчестие и смерть. Лициний слушал его жадно и со вниманием, как слепец слушал бы того, кто мог научить его средству возвратить зрение. Известность будущего была отрадна для него, до сих пор так печально жившего прошлым. Здание надежды было ново и прекрасно для того, чей взор сделался тусклым, так как постоянно видел только мрачные руины сожаления. Теперь он снова находил облегчение, ободрение и пример для подражания. Когда Калхас в немногих простых и серьезных словах рассказал все, что сам видел и слышал относительно славной самоотверженности, сострадания и безвозмездного выкупа, колено воина преклонилось и глаза его сделались влажными от слез.

По приказу начальника Лициний отослал гостя к большим воротам Иерусалима со всеми почестями, какие обыкновенно воздаются послу враждебного войска. Калхас нес с собой ответ Тита, дававший осажденным просимое ими перемирие. Плацид не ошибся, сказав, что рассудок государя восставал против этой вредной отсрочки, но и в этом случае, как во многих других, милосердие Тита взяло верх над его знанием еврейской двуличности и его собственным желанием окончить войну.

Глава VI

Разрыв

Печально вошел в свой шатер начальник распущенного легиона, после того как он разошелся с Плацидом по окончании военного совета. Он также обманулся в своих ожиданиях и был недоволен. Продолжительность осады утомила его; опустошения, произведенные болезнью среди его людей, беспокоили его и портили ему настроение; ко всему этому присоединялось нетерпение, получить свою долю добычи. Излишне говорить, что Гиппий был расточителен в своих издержках и привык к роскоши. Подобно наемникам, которыми он предводительствовал, он рассчитывал на иерусалимскую казну, чтобы заплатить своим кредиторам и добыть деньги, необходимые для будущих излишеств. В распущенном легионе уже не было ни одного человека, который бы не подсчитывал, что стоит эта золотая кровля, возбуждающая столько зависти, и какова приблизительно будет его часть, когда крыша будет обращена в монеты. Народная молва не преминула увеличить в десять раз общую сумму богатств и драгоценностей храма. Осаждающие были уверены, что всякий солдат, которому выпадет счастье войти в храм с мечом в руке, будет обогащен на весь век, а гладиаторы были людьми, неспособными отступать перед опасностью или пролитием крови, лишь бы дойти до такого результата.

Но есть враг, поражающий войско несравненно вернее, чем тот, с которым приходится встречаться лицом к лицу на поле битвы. Этот враг берет свою добычу десятками, когда войско спит в палатках или бодрствует, прогуливаясь в латах на солнце. Имя его – мор, и всякий раз, как человек готовится нанести поражение человеку, этот враг парит над враждебными массами и берет отовсюду львиную долю.

Отчасти вследствие прежних привычек гладиаторов, отчасти по распущенности их дисциплины, этот враг свирепствовал в их рядах сильнее, чем во всех иных местах лагеря. Видя, как с каждым днем они численно уменьшаются и слабеют, Гиппий начинал опасаться, что они не в силах будут играть в приступе ту прекрасную роль, какая им предназначена, и уже это одно разочарование было довольно неприятным. А между тем к этой неприятности присоединялось только что слышанное им предложение о сдаче города, на которое Тит, по-видимому, смотрел благосклонным оком и которое неизбежно влекло за собой разделение на равные части всех сокровищ, составляющих военную добычу. И теперь, когда таким образом выходило, что гладиатор и легионер получат поровну, раздражение Гиппия доходило до неистовства. На военном совете он изложил Титу действительное положение своего легиона – он не был человеком, способным прикрываться ложью при каких бы то ни было обстоятельствах, – но теперь он каялся в своей искренности и проклинал час, когда сел на судно в Сирию, с сожалением думал о Риме и склонялся к мысли, что, в сущности, он был счастливее и ему гораздо больше везло в амфитеатре.

Проходя среди своих палаток, он встретился со стариком Гирпином, и тот сообщил ему, что другие двадцать гладиаторов оказались пораженными болезнью спустя час после последней смены караула. При таких обстоятельствах много значил и один день, а между тем надо было потерять целых два дня в переговорах, хотя бы даже набег и должен был произойти вслед за тем. Это соображение представляло мало утешительного, и Гиппий вошел в свой шатер в нервном состоянии, грозно насупив брови.

Для солдата это было роскошное жилище, украшенное военными трофеями, дорогими шалями, золотыми и серебряными кубками и другими драгоценными предметами, расставленными там и сям. Здесь была даже фарфоровая ваза, наполненная свежими цветами и поставленная между двумя сосудами с вином, а блестящее зеркало с изящным гребнем, прислоненным к его подпорке, свидетельствовало о том, что хозяин особенно тщательно заботится о своей наружности, или, скорее, о том, что в палатке, за ярко-красной занавеской, скрывавшей другое отделение, находится женщина. Отставив зеркало и бросившись на ложе, покрытое леопардовой шкурой, Гиппий поставил на землю свою тяжелую каску и гневным тоном спросил кубок вина. После вторичного требования красная занавеска раздвинулась, и перед ним явилась женщина.

Бледная, надменная и полная самообладания, неукротимая и сохраняющая свой вызывающий вид даже во время унижения, Валерия в самом падении, казалось, сохраняла свое превосходство. И перед этим человеком, которого она никогда не любила, но для которого в минуту безумия пожертвовала всем, она остановилась со спокойной осанкой, как госпожа перед рабом.

Красота ее не уменьшилась, хотя изменила свой характер и сделалась более суровой и холодной, чем прежде. Она казалась менее женственной, но более почтенной и благородной. Правда, глаза ее не глядели так любовно и весело, что когда-то составляло их величайшую прелесть, но они все еще были так же живы и обворожительны. Черты лица и ясно обрисовывающиеся формы приобрели суровое, величественное достоинство вместо миловидной и изящной девической грации. В величественной одежде сказывалась восточная пышность, которая очень шла к ее красоте.

Когда Валерия покинула Рим, чтобы разделить судьбу гладиатора, она не могла даже оправдывать свое безумие ослеплением. Она знала, что покидает друзей, богатство, положение, все жизненные преимущества ради чего-то такого, что имело для нее мало значения. Она считала себя совершенно отчаявшейся, павшей, забывшей о своей женской роли. Это было для нее возмездием за то, что она не могла отрешиться от своей женской натуры и заглушить тот голос, какой не может подавить в своем сердце никакая женщина.

Несколько времени – может быть, благодаря перемене места, путешествию, возбуждению от сделанного ею безрассудства, решению жить по собственной воле и открыто делать вызов всем – она как бы не сознавала своего несчастия. Иногда ей приходило в голову одеваться в латы и одежду гладиаторов, и среди «распущенного легиона» говорили даже, что она билась в строю не в одной отчаянной попытке взять город. Правда, что вне шатра она никогда не показывалась в женском платье, какое носила в палатке. Тит не преминул бы заметить это резкое оскорбление дисциплины лагеря, и не один храбрый гладиатор не без волнения сообщал потихоньку своему товарищу, что в такой шайке, как их, она могла бы не быть замеченной и не покидать их. Но это был только шепот, так как гладиаторы слишком хорошо знали своего начальника, чтобы открыто осуждать его поведение или пытаться узнать то, что он хотел держать в тайне.

Тем не менее отклонения, столь враждебные всем инстинктам женской натуры, не замедлили вызвать чувство оскорбления в знатной римской даме, и так как осада, с своими удачами и неудачами, длилась все дольше и дольше, то бремя, под которое она добровольно подставила свою белую, гордую шею, становилось слишком тяжелым. Ей до отвращения надоел длинный ряд белых палаток, палящее небо Сирии, звон оружия, передвижения войск, постоянный звук рожка, вечная смена караулов и однообразная, надоедливая рутина лагеря. Она ненавидела знойную палатку, с ее душным воздухом и теснотою, и ко всему этому начинала ненавидеть того человека, с которым разделяла это жилище и его неудобства.

Не сказав ни слова, она протянула ему кубок вина. Стоя перед ним, в своей холодной, презрительной красоте, она не говорила с ним ни взором, ни жестом. Казалось, мысленно она была за сто миль отсюда и не подозревала о его присутствии.

Он вспоминал о том времени, когда все было совсем по-другому. Он вспоминал, как в начале их знакомства его приход вызывал улыбку удовольствия на ее устах и дружеский взор ее глаз. Может быть, это делалось только напоказ, но во всяком случае это было так, и что касается его, то он чувствовал, что эта женщина владела им настолько, насколько могла владеть им. Эта холодность и презрение были для него тяжелы. Он был уязвлен и вследствие своего жестокого и неуравновешенного характера снова пришел в раздражение.

Осушив кубок, он отбросил его далеко от себя гневным движением. Золотая чаша покатилась по полу шатра. Она не показала виду, что хочет поднять ее и снова подать ему.

Гиппий с яростью посмотрел на нее, и его глаза встретили долгий и презрительный взгляд Валерии, которого он почти испугался, так как он леденил его сердце. У этого огрубевшего, развратного, по горло погруженного в жестокость и преступление человека было слабое место, в которое она могла когда угодно наносить ему раны, так как он любил бы ее, если бы она того захотела.

– Меня очень утомила эта осада, – сказал он, откидываясь на ложе с деланым хладнокровием, – утомила эта ежедневная рутина, бесконечные совещания, знойный климат и, ко всему, этот удушливый воздух, в котором человек едва может дышать. О, если бы боги дали мне никогда не видеть этой проклятой палатки и ничего заключающегося в ней!

– Тебе это не могло надоесть так, как мне, – проговорила она тем же раздражавшим его холодным и презрительным тоном.

– Для чего же ты шла сюда? – спросил он с горькой усмешкой. – Никому не нужна изнеженная и изысканная женщина в солдатской палатке, и наверное тебя никто не просил приходить сюда.

Она слегка вздохнула, как будто что-то задело ее за живое. Но она тотчас же овладела собой и спокойно, презрительно отвечала:

– Милые слова и благородные мысли, во всех отношениях! Именно этого я и должна была бы ожидать от гладиатора.

– Было время, когда ты крепко любила «семью»! – с гневом воскликнул он и, смягченный воспоминанием о том времени, прибавил более мягким тоном: – Валерия, зачем ты так любишь ссориться со мной? Не то было, когда я приносил тебе тупые мечи и рапиры к твоему портику и лез изо всех сил, чтобы сделать из тебя лучшую фехтовальщицу в Риме, где ты была самой красивой женщиной. То были счастливые дни! То же было бы и теперь, если б у тебя было сколько-нибудь здравого смысла. Разве ты не можешь понять, кому из нас двоих нужно идти на уступку, когда мы ссоримся? Какая опора остается тебе, кроме меня?

Ему следовало бы остановиться на нежном воспоминании. Доводы, особенно если в них есть хотя бы тень правды, являются для гневной женщины тем же, чем бандерилья[40] для иберийского быка. Ее блеск скорее раздражает его, чем пугает. Чем глубже колет его острый конец, тем яростнее мечется животное во все стороны, но тем яростнее и упрямее продолжает нападение. Всего более раздражала Валерию и увеличивала ее гнев мысль о том, что она нуждается в гладиаторе.

Холодные глаза ее метали молнии, но она не хотела доставить ему удовольствие и показать, что он возбуждает ее гнев. И она сдерживалась, готовая разразиться. Если бы она любила его, она могла бы убить его в подобном состоянии духа.

– Спасибо тебе за то, что ты обо мне вспомнил, – сказала она с горечью – Неудивительно, что женщина из рода Муциев иногда забывает свои обязанности по отношению к Гиппию, отставному гладиатору Патриций, может быть, смотрел бы на это благосклоннее, но я не имею права упрекать начальника бойцов за его плебейское происхождение и воспитание.

– Клянусь Геркулесом! Это уже слишком! – воскликнул он, выпрямляясь на своем ложе и скрежеща зубами от ярости. – Как? Ты упрекаешь меня за мое происхождение? Ты поносишь меня за то, что я не жеманюсь, не имею белых рук и слова не тянутся из моих уст, как мутное вино! Ты, изящная женщина, знаменитая красавица, уважаемая патрицианка, подъезд которой был вечно загроможден золочеными повозками, а лектика окружена всеми молодыми Нарциссами Рима, пошла искать своих любовников в амфитеатр! И там, осмотрев взглядом знатока формы, силу и ловкость обнаженных атлетов, ты не нашла ничего лучшего по своему вкусу, как старого Гиппия, измученного усталостью, грубого, резкого и хотя с виду самого невзрачного, но самого сильного…

Гроза медленно усиливалась, но Валерия изо всех сил сдерживала себя.

– Это действительно был странный вкус, – отвечала она, – и никто не может так дивиться этому, как я.

– Не столь странный, как ты думаешь! – вскричал он, немного противореча самому себе. – Не воображай, что ты была единственной матроной в Риме, которая гордилась вниманием гладиатора Гиппия. Я говорю тебе, что я мог бы выбирать из сотни благородных девиц и матрон, более красивых, чем ты, да и с лучшей славой. Любая из них сочла бы за счастье быть здесь, на твоем месте! Я напрасно беспокоился, переправляя тебя сюда, но мне думалось, что ты была более способна выдерживать трудности похода и меньше всех могла прожить без меня. Вот почему я избрал тебя – скорее из сострадания, чем по любви.

– Наглец! – прошептала она сквозь зубы. – Изменник и негодяй! Наконец-то мне нужно сказать тебе всю правду и открыть тайну, которую я скрывала от тебя все время! Одна только эта тайна не дала мне пасть под тяжестью этих печальных дней, с их ежеминутными унижениями; она была для меня болезнью и лекарством, раной и бальзамом, самым беспощадным наказанием и самым отрадным утешением. Узнай же, если тебе этого хочется! Неужели ты думаешь, что когда-нибудь такая женщина, как я, могла любить подобного тебе человека? Неужели ты можешь думать, что когда-нибудь ты был для Валерии чем-нибудь другим, а не рукоятью кинжала, не ручкой дротика или тетивой лука, с помощью которых она могла бы нанести тяжкую рану сердцу другого? Слушай, когда ты домогался моей любви, я считала себя женщиной отвергнутой, опозоренной, отчаявшейся. Я любила того, кто был благороднее, прекраснее, лучше тебя. Ты гордишься своей неукротимой отвагой и зверской силой, а он был вдвое сильнее и в тысячу раз отважнее самого храброго из вас. Я любила его – слышишь ли ты, – как никто никогда не любил мужчину, с полным и всецелым самоотречением, я жаждала только одного – беззаветного самопожертвования, а он пренебрег мной – не так, как ты, с грубой и зверской откровенностью, наполовину уменьшающей горе, – нет, с такой добротой, нежностью и благородством, что он стал еще дороже моему сердцу, когда я рвалась к нему, а он удалялся от меня. Я избрала тебя, потому что он пренебрег мной, как избрала бы какого-нибудь из своих либурийцев, если б знала, что, делая так, я могла бы глубже оскорбить его или заставить меня более ненавидеть. Ты учитель бойцов, я это знаю. Ты хвалишься своим талантом защищаться и увертываться, наносить удары и принимать их и с одного взгляда верно судить о слабых и сильных сторонах противника. Обидела ли я тебя чем-нибудь? Ты считал себя любовником знатной и благородной матроны, предметом ее прихоти, любимцем, которому она не отказывала ни в чем, даже в своем добром имени, а между тем она все время смотрела на тебя как на простой прут, каким можно побить раба. Слышишь ли ты, раба! Да, тот, кого я предпочла тебе и толпе людей, лучше тебя, кого я так страстно любила и еще безумно люблю и теперь, – не кто иной, как твой ученик Эска, варвар, раб!

До этой минуты гнев сдерживал ее, но при имени Эски она разразилась потоком слез. В глубоком унынии она опустилась на пол и зарыдала, закрыв лицо обеими руками.

У него хватило бы духу ударить ее, если бы она не была в такой жалкой позе, до такой степени ее слова раздражили его и привели в ярость. И он не мог придумать ничего обиднее для нее, как посмеяться над ее отвержением.

– Твой любовник, – сказал он, – в эту минуту в стенах города. С порога этого шатра ты бы, пожалуй, могла увидеть его на укреплениях, если бы он, как настоящий раб, не ленился делать дело. Подумай, надменная матрона, так сильно расположенная к рабу и гладиатору, что тебе нужно сделать только пятьсот шагов, чтобы быть в его руках. И уж, конечно, еврейские часовые и римские гвардейцы опустят свои копья перед тобой и пропустят тебя, если узнают, зачем ты идешь. Но будет. Вспомни, кто ты, что ты такое теперь, а главное, не забывай, где ты и как ты сюда попала. У меня было слишком много терпения, но оно истощилось до конца. Ты в шатре солдата и должна знать солдатский долг – безусловное повиновение. Подними кубок, который я бросил. Налей его и принеси мне сюда, не говоря ни слова!

К великому его удивлению, она тотчас же встала, чтобы повиноваться ему, и вышла из палатки твердой походкой и со спокойным лицом. Он мог только заметить, что, когда она вернулась с кубком, красные капли вина капали с ее белых дрожащих пальцев, хотя она смотрела ему в лицо так гордо и твердо, как никогда. Рука могла дрожать, но сердце было твердо и отважно. Кровь Муция, столь мужественного в счастье и несчастье, никогда не кипела в жилах его потомков так бурно и стремительно, как в ней. В несколько секунд, употребленных на поднятие кубка, Валерия приняла твердое решение.

Глава VII

Обвиненный в государственной измене

Иоанн Гишала никогда не добился бы того влияния, каким он пользовался в Иерусалиме, если бы в коварном искусстве интриги он не был столь же опытен, как и в более простых хитростях войны. Столкнувшись на совете лицом к лицу со своим соперником и сыграв во время этого свидания неблагодарную роль в глазах общества, он понял, что теперь еще необходимее, чем прежде, во что бы то ни стало разрушить могущество Элеазара. Внимательно выслеживая все движения зилотов, он был готов каждую минуту воспользоваться первым ложным шагом противника.

По природной живости характера Элеазар приступил к восстановлению укреплений почти тотчас же, как его посол был пропущен в римский лагерь, считая бесполезным дожидаться решения Тита в пользу или против его предложения. С головой погрузившись в оборону со всеми людьми, каких только удалось собрать, он оставил Иоанна и его партию сторожить большие ворота, и его соперник случайно находился там лично, когда Калхас был приведен в город почетным римским караулом, сопровождавшим его по распоряжению Тита. Элеазар не ожидал такой любезности и вовсе не желал ее. Он рассчитывал, что его послу позволят возвратиться прежним путем, так что его сообщения с врагом останутся тайной для осажденных.

Иоанн видел, что ему представляется желанный случай, и тотчас же воспользовался им. Калхас еще не вступил в город, как его голова была накрыта, чтобы его не узнали. Он был отведен караулом сторонников Иоанна и скрыт в надежном месте. Их начальник хитро арестовал его под вымышленным именем, из опасения, как бы этот случай, получив огласку в народе, не дошел до ушей Элеазара. Ему было известно, как быстро ориентировался его соперник, и он решил захватить его врасплох.

Затем, разодрав одежды и обнажив голову, он побежал по улицам, ведущим к храму, крича громким голосом: «Измена, измена!» – а куски своего платья разослал сенаторам, с целью тотчас же собрать их по делу о жизни и смерти в том месте, где обыкновенно происходили совещания. Меры были приняты так быстро, что внутренний двор уже был полон, и совет собрался прежде, чем Элеазар, занятый восстановлением стены, стоявшей против башни Антонии, узнал, что члены созваны. Покрытый пылью и потом, он тотчас же явился по зову левита, потребовавшего его присутствия в качестве старейшины Израиля. Какое-то предчувствие беды шевельнулось в нем, когда он заметил подозрительные и недоверчивые взгляды, брошенные на него членами собрания, к которым он присоединился. С крайне суровым видом Иоанн Гишала отказался приступить к государственному делу до прихода последнего из советников. Но он уже постарался с помощью своих поверенных пустить в сенате и даже среди зилотов молву, набрасывавшую сильную тень на верность их вождя.

Лишь только Элеазар, еще носивший на себе следы своего труда, занял обычное место, Иоанн выступил вперед и заговорил громким и ясным голосом:

– Разве теперь римляне не у наших дверей, как некогда случалось со святым городом? Когда ассирияне собрались против него, разве их войско не было столь же многочисленно, как песок на берегу моря? Но они удалились разбитые, так как город был верен самому себе. Разве возложил бы Навузардан свои цепи на шею нашего народа, если бы Гедалия отказался принять почести от завоевателя и заплатить ему дань? Когда Помпей стал лагерем у Иерихона и окружил священный город своими легионами, разве Аристовул не сыграл роль предателя и не предложил ему открыть ворота? Неужели же наша история ничему нас не научит? Неужели события нашего времени и сцены, разыгрывающиеся перед нами каждый день, ничего нам не скажут? Иерусалим должен подвергнуться осквернению только потому, что мы боимся назвать ту руку, которая хочет выдавать его врагу? На нашем народе зияют язвы проказы. Враг в нашем городе. В нашем совете есть изменник. Элеазар Бен-Манагем! Я предлагаю тебе встать, чтобы тебя всем было видно!

Государственные люди обладают каким-то инстинктом, подсказывающим им опасность, подобно тому как мореходец чует приближающуюся грозу и заблаговременно спускает парус, прежде чем разразится буря. Когда встревоженные члены сената обратили взоры на Элеазара, они увидели, что на лице последнего не было смущения от этого внезапного обвинения, а осанка его выражала если не невинность, уверенную в себе, то, по крайней мере, твердую решимость хранить вид ее и не высказывать ни тени слабости и страха.

Показав на свои запыленные одежды и замаранные во время работы руки и лицо, он смело обвел взглядом старейшин, по-видимому, скорее ожидая от сената его ответа, чем готовясь дать отчет обвинителю.

– Этих доказательств, – сказал он, – было бы, в случае надобности, достаточно для свидетельства того, что Элеазар Бен-Манагем ни на минуту не сходил со своего поста. Мне стоило бы только снять одежду, чтобы показать более важные знаки моей верности и патриотизма. Я не щадил ни своей крови, ни крови родных и дома отца моего ради защиты Иерусалима. Вот эта правая рука огрубела, отражая мечом и копьем врагов Иуды, и я скорее отсек бы ее левой рукой, чем протянул в знак дружбы к римлянам или язычникам. Иоанн Гишала, муж крови и хищения, бросай твое обвинение смело: я могу на него ответить!

Иоанн в ярости выступил вперед, но его остановил голос почтенного длиннобородого сенатора.

– Неуместно, – сказал старец, – обвинителю и обвиняемому препираться перед лицом совета. Иоанн Гишала, мы предлагаем тебе тотчас же изложить дело сенату и предупреждаем тебя, что недоказанное обвинение падет на голову обвинителя.

Лицо Иоанна исказилось улыбкой триумфа.

– Старейшины Израиля, – сказал он, – я обвиняю Элеазара Бен-Манагема в том, что он делал предложения врагу.

Элеазар содрогнулся, но самообладание тотчас же возвратилось к нему. Между ним и Иоанном начинался беспощадный бой. Но теперь ему нельзя было показать вида, что для его влияния среди народа опасно такое критическое положение. И он немедленно дал отпор.

– А я отвечаю, – с негодованием воскликнул он, – что я скорее пронзил бы себя мечом, чем вошел бы в сделку с римлянами.

Шепот одобрения послышался в собрании после этого отважного заявления. Обвиняемый был лицом слишком влиятельным среди знати и национальной Иерусалимской партии, из которой преимущественно состоял совет. Если бы Элеазар мог доказать, что он не входил ни в какие сношения с Титом, он одержал бы явный триумф над противником, и, по правде, слишком мало личного тщеславия было в его желании достигнуть главенства. Это был фанатик и патриот. Он верил, что все позволительно ради Иерусалима, и, рассчитывая на тайный ход, через который Калхас вышел из города в римский лагерь, был уверен, что через него же он должен будет и возвратиться. Благодаря предосторожностям Иоанна он еще ничего не знал о приходе брата к большим воротам и аресте. И он решил по-прежнему отрицать измену и положиться на свое личное влияние, чтобы выйти победителем.

– Замечено общение с римским полководцем одного из людей его дома и его семьи, – произнес Иоанн с уступчивостью и колебанием, так как он заметил благоприятное впечатление, произведенное его противником на совет, и для своей выгоды хранил под конец самые решительные доказательства, чтобы посредством их резко изменить общее мнение.

– Я отрицаю это, – твердо сказал Элеазар. – Чадам Бен-Манагем нечего делать с язычниками.

– Я обвиняю одного из рода Бен-Манагем, – настаивал Иоанн, все еще обращаясь к старейшинам – Я могу доказать, что его видели идущим между лагерем и городом.

– Пусть кровь его падет на его голову! – торжественно воскликнул Элеазар.

У него была смутная надежда, что, вероятно, арестован какой-нибудь несчастный, полумертвый от голода и пытками голода вынужденный войти в сношения с врагом.

Иоанн бросил взор назад, на своих приверженцев, собравшихся у дверей, ведущих в храм.

– Я не говорю без доказательств, – сказал он. – Пусть введут пленника!

В толпе началось движение и послышался шепот, почти тотчас же прекратившийся, так как во дворе показалось двое молодых людей, ведущих человека со связанными руками и с покрытой плащом головой.

– Элеазар Бен-Манагем, – произнес Иоанн ясным и звучным голосом, – подойди и скажи правду: разве этот человек не брат твой?

В ту же минуту плащ был снят с головы пленника, и все увидели кроткое и спокойное лицо Калхаса, смотревшего на совет без робости и удивления.

Сенаторы переглянулись в беспокойстве и изумлении. Казалось, Иоанн действительно способен был доказать обвинение, брошенное против человека, внушавшего столько доверия всему Иерусалиму. Обвинитель, стараясь казаться спокойным и чуждым предубеждению, продолжал холодным тоном:

– Этот человек сегодня был приведен почетным караулом к большим воротам прямо из римского лагеря. Я случайно был там, и начальник ворот прямо передал его мне. Я спрашиваю совет, преувеличил ли я свой долг, тотчас же арестовав его и не дав ему возможности войти в сношения с кем-нибудь в городе, пока не приказал привести его сюда. Мне очень скоро стало известно, что он брат Элеазара, одного из наиболее выдающихся наших вождей, которому более чем всем другим вверена охрана города и который лучше всех знал, до какой слабости и крайности мы доведены. По моему приказанию его обыскали и нашли у него пергамент, писанный рукой начальника десятого легиона, по своей власти почти равного самому Титу, и адресованный к некоему Эске, язычнику, живущему в доме и, как сказали мне, принадлежащему к семейству Элеазара, этого старейшины Иудина, вождя зилотов, члена сената, советника, присутствующего здесь, человека, десница которого загрубела от сабли и копья, но который скорее отсек бы ее левой рукой, чем позволил бы ей протянуться к врагу! Я требую от собрания приказа арестовать этого Эску, привести его сюда и поставить на очную ставку с тем, чей хлеб он ел. Из слов, произнесенных устами трех обвиняемых, старцы, быть может, узнают истину. Если я впал в ошибку из-за излишнего старания, пусть сенат проклянет меня. Если Элеазар выйдет чистым из моего обвинения, пусть он надругается над могилой моего отца и скажет мне в лицо, что я лжец и презренный человек.

Сильно пораженный воззванием Иоанна и, однако, не в силах поверить в измену того, кто пользовался полным его доверием, сенат, казалось, не знал, что делать. А между тем по поведению его нельзя было решить, правдоподобно ли обвинение его или он невинен. ЕЦеки его были страшно бледны, и была даже минута, когда он сделал шаг, как будто для того, чтобы стать подле брата. Затем он остановился и громко и отрывисто повторил свои первые слова: «Пусть кровь его падет на его собственную голову!» – отвернувшись при этом и взглянув на сенаторов, как загнанный в западню дикий зверь.

Калхас стоял, уставив взор в землю, и не один из присутствующих заметил, что братья старательно избегали смотреть в лицо друг другу. Несколько секунд царило мертвое молчание. Затем уже говоривший сенатор поднял руку, призывая к вниманию, и обратился к собранию со следующими словами:

– Это дело важно, так как речь идет не только о жизни и смерти одного из сынов Иуды, но и о чести одного из благороднейших домов, о спасении и даже самом бытии священного города. Вопрос важен, и его не может решить никто, кроме верховного народного совета. Он должен быть передан синедриону, который немедленно и собирается для этого. Те из присутствующих здесь, кто состоит членом этого священного учреждения, изгонят из памяти все, что они слышали сейчас в этом месте, чтобы им можно было судить ясно и нелицеприятно предложенное дело. Еще ничего не доказано против Элиазара Бен-Манагема, хотя его брат и язычник, подлежащие тому же самому обвинению, должны быть отведены в надежное место. Полагаю, что пора окончить заседание совета. Тем не менее ввиду неизбежно грозящей опасности он готов будет собраться через час во имя интересов Иуды и ради спасения святого города.

Прежде чем он перестал говорить и суровые сенаторы встали, чтобы уйти, жалобный крик раздался вне двора, леденя кровь в жилах всех присутствовавших. Он то усиливался, то ослабевал, как голос с того света, безостановочно повторяя странным тоном, не имевшим ничего земного, торжествующую угрозу:

– Горе Иерусалиму! Горе святому граду! Грех, болезнь, разрушение! Горе святому граду! Горе Иерусалиму![41]

Глава VIII

Синедрион

По иудейскому закону верховным судилищем, специально ведающим делами религиозного и политического благосостояния народа, безусловно беспристрастным в своих решениях и не допускающим никакого перерешения своих постановлений, был суд семидесяти, или, точнее, семидесяти трех членов, именуемый синедрионом.

Этот суд являлся представителем и выразителем мнений всего народа, так как он составлялся из такого числа, в которое входило по шесть представителей каждого колена, не считая председателя, заправлявшего спорами и актами собрания. Последний, называемый именем нази или князя синедриона, обязательно был лицом знатного происхождения, престарелых лет и весьма опытным во всем, относящемся к закону – не только к действительному закону, свыше данному для руководства избранному народу, но и к закону традиционному, с его бесконечным разнообразием обычаев и обрядовых постановлений, присоединившихся к первому и, так сказать, сросшихся с ним, к великому ущербу простейшего кодекса, данного непосредственно свыше.

И прочие члены верховного совета были людьми знатного происхождения. Может быть, ни у какого иного народа гордость происхождением не ценилась так высоко, как у евреев, и для присутствия в таком собрании, как синедрион, незапамятное родословие являлось первым необходимым условием. И действительно, большинство членов составляли священники и левиты; впрочем, и представители других видных фамилий, имевшие возможность назвать последовательно своих родоначальников от великого пленения и всех превратностей их истории до величия Соломона и славы воинственного царствования Давида, занимали свое место в этом торжественном собрании.

Знатность была не единственным условием присутствия в совете. Для этого нужны были также зрелые годы, физическое благообразие и достоинство осанки. Умственные качества ценились столько же, сколько и случайные преимущества внешности и происхождения.

Каждый старейшина синедриона обязан был изучить медицину, быть адептом науки прорицания во всех отраслях, обнимающих астрологию, искусство помогать родам, составлять гороскоп, предсказывать будущие события и знать тайны так называемой белой магии, столь близко соприкасавшейся с запрещенным волшебством. Требовалось также, чтобы каждый был превосходным языковедом, и было мнение, что они сведущи в семидесяти языках, обнимающих, как тогда думали, все наречия обитаемой земли.

Ни евнух, ни урод не могли претендовать на занятие места в этой священной корпорации, равно как ни ростовщик, ни осквернитель субботы, ни занимавшийся беззаконными делами или заведомо перед всеми согрешивший. Люди, занимавшие этот возвышеннейший пост среди иудийского народа, подавшие голос в совете и имевшие право на жизнь или смерть своих чад, должны были быть людьми мудрыми, образованными, безупречными и столь же благородными телесно, как и умственно.

С самого начала своего установления синедрион был единственным судилищем, имевшим право обсуждать главнейшие дела, и он заботливо сохранял это право, налагавшее на него такую великую ответственность, во время всех бедствий нации вплоть до римского ига, отнявшего эту власть. Империя присвоила себе право осуждать преступников на смерть, но лишь только иудеи открыто взбунтовались против своих поработителей, синедрион возвратил себе свои старинные преимущества и, как прежде, воссел судить соотечественников.

Синедрион обыкновенно собирался в наружной зале и торжественной процессией вступал в зал правосудия. Отдернутый невидимой рукой, багряный занавес медленно открывал дверь, и, одетые в черное, члены суда входили парами и садились в установленном порядке. По мере появления их привратник, скрытый за ширмами, произносил их имена, и каждый отмечал свой приход тем, что, направляясь к своему седалищу, торжественно произносил: «Вот я перед лицом Божиим!»

Председатель являлся последним из всех и садился на более высоком седалище, в некотором отдалении от прочих членов.

Затем самый младший член читал краткую молитву, на которую все собрание немедленно отвечало: «Аминь!» С этого времени суд считался открытым и готовым судить все подлежащие ему дела.

В настоящем случае самым младшим членом был левит, лет шестидесяти, величественного вида, какой он сохранил, несмотря на все лишения осады. Его лицо, обрамленное развевающейся бородой и с годами сделавшееся суровым, однако, не потеряло красоты, какой отличалось в юности. Финеас-Бен-Эзра обладал внешними достоинствами, благодаря которым люди способны производить впечатление на других. При этом он отличался даром слова, расчетливым умом и беззастенчивым сердцем. Приверженец партии Иоанна, он искренно ненавидел зилотов, некогда обвинявших его самого в изменнической переписке с Веспасианом. К великой славе своей и к полному смущению врагов он отразил это обвинение, но люди, хорошо осведомленные в этом деле, продолжали, однако же, верить в его справедливость. С холодным выражением торжества на своем красивом лице он занял свое место, обменялся взглядами с двумя-тремя из своих товарищей, по-видимому, наиболее доверенных, и эти последние очень ясно поняли, что эти взгляды предвещают серьезную опасность обвиняемому.

Князь синедриона Матиас, сын Боеса, уже исполнявший должность великого священника, был человек суровый и добросовестный, сторонник старинной иудейской партии. Он сходился во мнениях с Элеазаром и, кроме того, находился в личной дружбе с этим смелым энтузиастом. Но никакое земное соображение не могло склонить его непреклонную стойкость с той узкой тропы долга, какой он считал нужным идти, соблюдая священную букву закона.

Благодаря престарелым летам и суровому виду он пользовался большим влиянием на сограждан, усиливавшимся еще занимаемым им важным положением.

Несколько секунд после того, как князь синедриона занял свое место и была прочитана общая молитва, царило молчание. Матиас, наконец, прервал его. Он медленно поднялся, оправил одежду, так что на ее кайме стали видны священные символы и каббалистические фигуры, и заговорил сухим и ровным тоном:

– Князи дома Иудина, старейшины и знатные, священники и левиты народа. Мы собрались сегодня еще раз, в силу нашего древнего преимущества, судить о важном и серьезном деле. В этом верховном совете нашей земли мы сохраняем те же формы, какие переданы нам отцами с первых времен, включая даже время пребывания их в пустыне. Эти формы соблюдались во время великого пленения нашего народа. Наши победители могли запрещать их нам, но мы тотчас же восстановили их, как только получили снова независимость, и Тот, кому мы обязаны повиноваться, дал нам возможность соблюдать их. Мы не отступим ни на йоту от наших привилегий и еще менее от права судить дела жизни и смерти. Этот суд так же неотделим от нашего существования, как та скиния, которая сопровождала нас в стольких превратностях и с которой мы так тесно связаны. Низшее собрание, избирающее членов нашего учреждения, уже обсудило ужасное обвинение, созвавшее нас сюда. Члены его решили, что дело слишком серьезно, чтобы они могли судить о нем, что оно осуждает на смерть одного, если не двух членов славного дома Бен-Манагема, что оно может лишить нас вождя, которого можно по праву считать одним из самых стойких патриотов, уже доказавшим, что он храбрейший из наших защитников. Но к чему может послужить это, князи дома Иудина, старейшины и знатные, священники и левиты народа? Ужели мне не нужно прибегать к ножу, когда самая большая ветвь гниет на моем винограднике? Не следует ли мне, наоборот, отсечь ее собственной рукой и бросить в пожирающий огонь? Если мой брат виновен, неужели мне нужно защищать его в силу того, что он мой брат? Не должен ли я, наоборот, выдать его мстителю и спасти его душу? Мы все на нашем посту, мы готовы внимательно выслушать и беспристрастно обсудить все предлагаемые обвинения, каковы бы они ни были. Финеас Бен-Эзра, повелеваю тебе пересчитать твоих собратьев и назвать число их.

Согласно с установившимся обычаем Финеас поднялся со своего седалища и, важно обойдя залу, пересчитал всех находившихся в ней, одного за другим, громким и торжественным голосом. Затем, видя, что число точно, он остановился перед высокой кафедрой нази и трижды сказал:

– Князь синедриона! Таинственное число исполнено!

Председатель снова обратился к нему:

– Финеас Бен-Эзра! Готовы ли мы судить всякое дело по преданиям нашего закона и по строгой букве его? Выскажем ли мы в решениях нелицеприятную мудрость и беспощадное правосудие?

Тогда весь синедрион в один голос повторил:

– Мудрость без лицеприятия и правосудие без пощады!

Председатель сел снова и опять посмотрел на Финеаса, который первый обязан был дать свое мнение. Последний, в ответ на его взгляд, тотчас же поднялся и обратился к своим собратьям почтительным тоном, который казался бы почти неуместным в устах такого почтенного человека, если бы его не окружали еще более престарелые люди.

– Я только ученик, – сказал он, – сидящий у ног учителя, перед лицом Матиаса, сына Боеса, и моих достопочтенных собратий. Подчиняясь их опытности, я дерзаю сделать только один вопрос, не решаясь высказывать своего мнения о его важности. Синедрион вправе судить одного из своих членов, но законно ли этому последнему оставаться в ряду и присутствовать, так сказать, на своем суде?

Элеазар, присутствовавший в это время в зале и сидевший на своем месте в качестве члена верховного учреждения, почувствовал, что нападение направляется прямо против него. Он знал злокозненность оратора и его завистливую вражду к зилотам и понимал, какой опасностью грозило ему исключение из будущих совещаний. Он уже готов был подняться и с негодованием протестовать против такого заявления, но Maтиас предупредил его, ответив недовольным, резким тоном Финеасу:

– В самом деле, только учеником, недостойным чести сделаться учителем синедриона, может быть тот, кто еще не знает, что на наши совещания не должно влиять ничто, слышанное или виденное нами вне этой залы, что в нашей священной обязанности мы должны признавать только изложенные здесь доводы. Финеас Бен-Эзра, трибунал собран. Введи обвинителя и обвиненных. Ужели тебе нужно напоминать, что мы еще не знаем, какое дело нам нужно обсуждать?

Решение нази, согласное с обычаями, дало Элеазару свободную минуту, и он уже начертал план действий. Но, хотя ум его был в сильном напряжении, он сидел безмятежно, и вся наружность его говорила о спокойствии и самоуверенности. Занавес снова раздвинулся, и шум шагов возвестил о приближении обвинителя и обвиняемых.

Теперь обвиняемых было двое, так как, по приказанию Иоанна, сильный конвой, отправленный в дом Элеазара, арестовал Эску. Убежденный в своей невиновности и во влиянии своего хозяина, бретонец шел за солдатами до самого собрания, не боясь опасности. Велико же было его изумление, когда оказалось, что его поставили лицом к лицу с Калхасом, об аресте которого, старательно скрытом Иоанном, ему было неизвестно точно так же, как и остальным осажденным. Двум узникам запрещено было входить в общение друг с другом, и только по предостерегающему взгляду, брошенному его злополучным товарищем, Эска догадался, что оба они находились в очень опасном положении.

Когда занавес был отдернут, Элеазар с сильным беспокойством заметил, что огромная масса вооруженных людей наполняла галерею, примыкавшую к храму. Как и караул, приставленный к узникам, эта толпа состояла из сторонников Иоанна, и члены синедриона так хорошо знали жестокий характер этого несговорчивого вождя, что даже они обменялись между собой беспокойными взглядами: у всех была одна неприятная мысль, что он ежеминутно способен решиться на умерщвление всего собрания, чтобы завладеть верховным управлением города.

Совещательное собрание не могло быть предметом страха для такого человека, как Иоанн Гишала. Крайне жестокий и отважный, он боялся только одного – жестокости, свойственной смелому и ни перед чем не останавливающемуся характеру, каким обладал он сам. Если бы только ему удалось низвести Элеазара с того пьедестала, на котором тот стоял до сих пор, у него не было бы внушающего страх соперника. Глава зилотов был единственным человеком, который мог бороться с ним хитростью и отвагой, мог так же искусно задумывать свои козни и так же смело наносить удары, как и он. Столь долго ожидаемый случай теперь, казалось ему, наконец пришел. В этой кругообразной зале, говорил себе Иоанн, перед этим советом суровых и беспощадных ораторов он должен был успешно сыграть свою последнюю партию. Необходимо было играть хитро и в то же время смело. Если бы ему выпало счастье привлечь на свою сторону большую часть синедриона, поражение соперника было бы обеспечено. А когда в его руки перешла бы верховная власть в Иерусалиме – и перешла бы, вероятно, немедленно, – у него нашлось бы время спросить себя, не пора ли подумать о своем спасении и вступить в сделку с Титом, выдав город врагу.

Стоя в отдалении от узников и показывая вид крайнего почтения к совету, Иоанн обратился с речью к нази, скорее тоном низшего, извиняющегося за излишне ревностное выполнение долга, чем тоном равного, объявляющего изменника и требующего суда за оскорбление.

– Я предоставляю синедриону, – сказал он, – решить, превысил ли я свои права и ложно ли обвинил человека в преступлении, которое не могу доказать. Я требую только снисхождения, какое можно оказать настоящему солдату, озабоченному защитой города и ревностно относящемуся ко всему, что грозит его спокойствию. От каждого присутствующего здесь члена, без всякого исключения, начиная от Матиаса, сына Боэса, до Финеаса Бен-Эзры из рода Неемии, я прошу только благосклонного внимания. Вот человек, которого я арестовал сегодня в полдень, когда он шел прямо из лагеря Тита. Он нес с собой пергамент, написанный на имя одного язычника, живущего в доме Элеазара, и посланный вождем язычников, начальствующим десятым легионом. В настоящую минуту этот язычник здесь. Не мой ли долг непосредственно передать подобное дело совету и не должен ли был совет передать его синедриону, так как вопрос слишком важен?

Матиас, нахмурив брови, взглянул на говорящего и сказал ему:

– Ты скрываешь свои мысли перед теми, у кого просишь благосклонности, Иоанн Гишала! Ты слишком опытный солдат, чтобы наобум пускать стрелу, не разузнавши, куда вонзится острие. Бросай свое обвинение честно, смело, не боясь никого, перед всем собранием или умолкни!

Тогда Иоанн Гишала бросил беспокойный взор на окружающие лица, смотревшие на него с различными выражениями – ожидания, гнева, одобрения и недоверия. Затем он смело уставился на председателя и произнес перед синедрионом обвинение, произнесенное уже перед советом:

– Обвиняю Элеазара Бен-Манагема в измене, а этих обоих людей обвиняю в том, что они были его орудиями. Пусть они оправдываются, если могут!

Глава IX

Исповедники

Теперь все глаза обратились на Элеазара, неподвижно сидевшего на своем месте и старавшегося казаться спокойным, каким он далеко не был на деле. Под напором мыслей его ум находился в состоянии мучительного томления. Не подняться ли ему и не сказать ли смело, что он послал брата в римский лагерь с предложениями капитуляции? Он очень хорошо знал, что сделать подобное признание значило бы немедленно подставить свою шею под ногу Гишалы. У какого из его самых преданных сторонников хватило бы духу признаться, что он верил в его патриотические побуждения или удовлетворен объяснением такой измены? Осуждение синедриона было бы знаком его падения и смерти. А кто, по смерти его, останется спасать Иерусалим? Это соображение преследовало его сильнее всяких личных опасений беды и немилости.

С другой стороны, ужели он должен совершенно отвергнуть брата и отречься от полномочий, какие дал ему? Уже было сказано, что он любил Калхаса так, как только способен был любить живое существо. Быть может, если бы это был не брат, он не постыдился бы пренебречь тем, кто действовал по его прямым приказаниям и подвергся столь великой опасности, выполняя их. Но в глубине его пылающего сердца что-то говорило ему, что личное самоотречение неизбежно связано с долгом и что он должен принести своего брата в жертву, как человек приносит животное на алтарь, именно потому, что он любит его.

Тем не менее он быстро окинул взором лица семидесяти двух товарищей, сидевших вместе с ним, и тотчас же подсчитал в уме число друзей и врагов. Тех и других было почти поровну, но он знал, что добрая половина выскажется согласно с мнением нази, а от этого сурового старика можно было ждать только одной беспристрастной правды. Он не смел поднять глаз на Калхаса, не смел закрыть лица руками, чтобы минуту не видеть холодных и строгих взглядов брата. Это была мучительная минута, но он подумал, что ради Иерусалима можно вынести позор, страдание и несчастье, можно совершить даже преступление, и решил пожертвовать всем, даже собственной плотью и кровью, лишь бы сохранить влияние в городе.

Однако судьба пощадила его, и ему не пришлось нанести самому себе роковой удар. Мелочный во всем, что касалось правосудия, Матиас решил, что, если обвинение, направленное против Элеазара, не будет доказано каким-нибудь прямым доводом, никакой член синедриона не должен занять положения виновного. И он решил лично допросить узников и убедиться, достаточно ли важные факты выяснит его допрос, чтобы отстранить Элеазара от занимаемой им должности и собрать второе собрание синедриона, которого тем более желательно было бы избежать при настоящем критическом положении дел, что день уже клонился к концу, а следующим днем была суббота.

Он приказал вывести пленников на середину залы и, строго смотря на обоих обвиненных, начал свой допрос суровым тоном скорее мстителя, чем судьи.

Кроткий взор и спокойная осанка Калхаса представляли резкий контраст с нахмуренными бровями и сверкающим взором нази.

– Твое имя, старик? – грубо спросил последний. – Имя, колено и семья?

– Калхас, сын Симеона, – отвечал обвиняемый, – отрасль Манагема, из дома Манагема, от колена Иудина.

– Брат ли ты Элеазару Бен-Манагему, сидящему на своем месте в качестве члена синедриона, перед которым ты должен оправдываться?

Прежде чем дать ответ, Калхас бросил взгляд на Элеазара, у которого хватило духу ответить ему тем же. В лице старшего брата было что-то такое, что заставило Калхаса отвести глаза и потупить их.

Старый, разгорячившийся председатель с нетерпением, видя это замедление, гневно воскликнул:

– Подними голову, старик! Уловки здесь бесполезны. Вспомни об участи тех, кто дерзнул бы солгать перед лицом синедриона.

Калхас пристально посмотрел на председателя с видом кроткого упрека.

– Я здесь перед лицом Того, Кто выше тебя, Матиас, сын Боэса, – сказал он, – и нет нужды заклинать чад Манагема говорить правду перед Богом и людьми.

– Слышал ты обвинение, возведенное на тебя Иоанном Гишалой? – продолжал нази. – Можешь ли ты дать на него ответ, смотря прямо в лицо, от чистого сердца?

– Я слышал обвинение, – отвечал Калхас, – и готов ответить на него за себя и за того, кто закован в цепи рядом со мной. Позволено ли мне оправдаться перед синедрионом?

– Никто не отнимает от тебя права освободить шею из-под ярма, – сухо сказал Матиас – Товарищи! – прибавил он, озираясь кругом. – Вы выслушали обвинителя, будете ли вы теперь слушать обвиненного?

Тогда Финеас, отвечая за всех, сказал:

– Будем слушать его, нази, без лицеприятия и судить без милости.

Получив разрешение, Калхас отстранил свои белые волосы со лба и смело начал защиту.

– Правда, – сказал он, – что я выходил из стен. Правда, что я был в римском лагере и, даже более, – перед лицом самого Тита. Говорить ли собранию о силе Рима, дисциплине его войск, о последних подкреплениях, полученных легионами? Рассказывать ли о том, что я видел, как даже союзники едят там пшеничный хлеб и мясо ягнят и баранов, между тем как мои соотечественники мрут за стенами от голода? Говорить ли о том, что враги наши многочисленнее нас, а мы становимся еще слабее от наших разногласий и с каждым днем оскудевает наша сила и отвага? Говорить ли о том, что я читал на лице Тита уверенность в себе и в войске, убеждение в успехе и желание выказать сострадание и жалость к побежденным? Все это вы уже знаете, и мне бесполезно приводить это в свое оправдание иначе как в смысле простого объяснения моих побуждений. Да, я узнал новость в римском лагере, – прибавил он затем, глядя на брата, которому он не мог иначе сообщить ответа, данного ему государем через посредство Лициния, – новость настолько важную, что благодаря ей я был бы вне всякой опасности, хотя бы даже совершил преступление гораздо большее, чем выход из осажденного города для переговоров с врагом. Тит, – он говорил теперь громким и звучным голосом, так что каждое слово его отдавалось в зале, – Тит велел сказать мне, что его решение непреклонно, что он не согласен больше давать перемирия и что, будет ли выдан город или нет, он вступит в Иерусалим на другой день после субботы и если встретит сопротивление, то выжжет и зальет кровью священный город!

Элеазар вскочил на ноги, но присутствие духа тотчас же вернулось к нему, и он немедленно сел снова. Это движение можно было понять просто как несдержанный порыв энергии солдата, так сказать, пробуждающегося при звуке рожка на укреплениях. Так вот чего добился он! Перемирия, однодневной отсрочки, и этот день он купил ценой жизни брата! Однако и в эту минуту храбрый воин сказал себе с чувством жестокого удовлетворения, что он как следует воспользовался выпрошенным временем и что, когда гордый римлянин попытает свой грозный приступ, ему окажут встречу, достойную той воинственной славы, какой издавна пользовался еврейский народ.

Остальные члены синедриона казались испуганными и пораженными. Всякий смотрел на своего соседа и читал на его лице только изумление и мрачное отчаяние. Кризис грозил давно, и теперь, наконец, он должен был разразиться. Сопротивление было безнадежно, бегство невозможно, плен невыносим. Однако преобладающим в собрании чувством было живое негодование на вестника, принесшего столь печальные вести.

Нази первый возвратился к делу, но и он казался смущенным.

– По чьему повелению, – спросил он, и при этих словах глаза всех обратились на Элеазара, – по чьему повелению ты дерзнул идти во вражеский лагерь и торговаться с язычниками, окружающими священный город с луком и копьем в руке?

Вождь зилотов отлично знал, что он является предметом внимания своих собратий, большинство из которых с радостью увидели бы его падение, знал, что сами сторонники его как можно скорее отстранятся от него, когда его партия перестанет быть самой влиятельной. Зилот понимал также, что от ответа его брата зависела не только его жизнь – он уже слишком часто рисковал ею, чтобы она казалась ему очень дорогой – но и стойкость здания, созидаемого им месяцами, та власть, посредством которой он надеялся спасти Иерусалим и Иудею, а ради последних он подверг бы опасности свою бессмертную душу. Но, несмотря на эту уверенность, он сумел придать своим чертам спокойное и торжественное выражение. Правда, глаза его избегали обвиненного, но зато он твердо смотрел на председателя. И во всем этом объятом ужасом собрании он казался единственным человеком, сохранившим присутствие духа и уверенность в себе.

Калхас остановился, ожидая, пока уляжется волнение и на него снова будет обращено внимание, рассеянное его братом. Затем он обратился к нази и ответил ему смелым и громким голосом. И казалось, во время этой речи он вырос и лицо его просветлело.

– По повелению Того, Кто принес мир на землю, чье могущество выше синедриона, священников и завоевателей, как небо выше этой земли, на которой без Него мы пресмыкались бы, влачили свое существование и с трудом прожили бы час, как насекомые, вьющиеся в лучах солнца и умирающие к концу дня, я – человек мира. Могу ли я спокойно видеть, как мою землю расхищает железо и топчут ноги коней? Я люблю ближнего, как самого себя, – неужели же я могу безропотно видеть, как каждый день брат душит брата за горло? Я узнал от своего учителя, что все мы братья, и осаждающие и осажденные, римляне и варвары, иудеи и язычники, рабы и свободные. Если я вижу их распрю, не должен ли я примирить их? Они поднимают свои мечи одни против других – разве не мое дело вмешаться и сказать им, чтобы они шли в мире? По чьему повелению ты допрашиваешь меня, Матиас, сын Боэса? По повелению Того, Кто пришел к вам и Кого вы не познали, Кто проповедовал среди вас и Кого вы не слушали. Кто в свое время спас вас от великого разгрома и которого вы унизили, осудили и казнили смертью там, на Голгофе!

Мужество старика сломило самого князя синедриона. Как и прочие влиятельные люди его народа, он не мог не знать о существовании хорошо известной секты, уже сменившей прежнее свое имя назореев на имя христиан, под которым она быстро распространялась по всей земле. Но его уши гнушались одного имени этих самоотверженных людей, а теперь ему приходилось слышать, что крест нашел себе последователя в доме Элеазара Бен-Манагема, вождя такой партии, как зилоты, основывавшей свое влияние на крайнем национализме и строгой приверженности даже к мелочной обрядности иудейского закона. Минуту он всматривался в Калхаса, как будто не веря ушам и глазам. Затем на его лице, жестоком и строгом, появилось выражение беспощадной суровости, и он обратился скорее к собратьям, чем к обвиняемому.

– Это дело гораздо важнее, чем мне казалось, – сказал он низким, отчетливым голосом, слышным в самом далеком углу залы. – Князи дома Иудина, старейшины и знатные, священники и левиты народа, я – только орудие вашей воли, оружие, которым управляете вы общими силами. Не мой ли долг, как председателя, поражать и не щадить?

– Порази и не щади! – повторил Финеас.

И все собрание повторило этот беспощадный приговор.

Не было ни одного несогласного, не исключая даже самого Элеазара, сидевшего на своем месте с мрачным и решительным видом.

Затем Матиас снова обратился к Калхасу и сказал ему все тем же сдержанным тоном:

– Ты говоришь притчами, перед синедрионом же должно выражаться простым и ясным языком. Принадлежишь ли ты к тем проклятым назореям, которые недавно приняли имя христиан?

– Я действительно христианин, – отвечал Калахас, – и хвалюсь этим именем. Дай Бог, чтобы ты, Матиас, сын Боэса, и эти старейшины Иудины могли разделить со мной все, что мне дает это имя!

И он с кротостью и радостью посмотрел на лицо Элеазара, зная, что спас брата.

Кольчуга этого последнего слегка зазвенела под его длинной черной одеждой, так как дрожь пробежала по всему телу. Напряженные нервы его могли наконец успокоиться. Облегчение было огромно, но за него было заплачено слишком дорого! Теперь, когда осуждение уже совершилось, он почувствовал всю цену братней жизни. Мужественная энергия его ослабевала, и он беспокойно двигался на своем седалище, не зная, что ему делать или говорить. По-видимому, роли теперь переменились: Калхас казался человеком смелым и непреклонным, Элеазар, наоборот, мягкосердечным и любвеобильным.

Впрочем, он немедленно овладел собой. Преобладающая страсть восторжествовала в нем снова, лишь только он мог предвидеть падение соперника и быстрое восстановление своего влияния среди соотечественников.

Князь синедриона подумал несколько минут, прежде чем обратиться к Эске.

– А что делает здесь, перед синедрионом, этот язычник? – спросил он. – Пусть он расскажет то, что знает об этом деле, прежде чем снимет с себя обвинение. Твое свидетельство, по крайней мере, будет правдиво, – прибавил он презрительно, – потому что ты, наверное, не христианин?

Бретонец гордо выпрямил голову, готовясь к ответу. Если в его осанке сказывалось меньше святой кротости, чем в Калхасе, то в ней видно было то же чувство торжества, то же бесстрашие к будущему, какое обыкновенно выказывают люди, готовые ознаменовать свое свидетельство собственной кровью.

– Я христианин, – сказал он. – Исповедую это. И я так же, как он, мой учитель, хвалюсь этим именем. Я не отрекусь от знамени, под которым служу, и буду биться под ним до смерти.

Борода самого нази задрожала от негодования. Он взял полу своего плаща и разорвал ее до самой каймы. Затем, подняв над головой растерзанные лоскутья, он воскликнул громким голосом:

– Довольно! Они изрекли хулу перед синедрионом. За это не может быть иного осуждения, как на немедленную смерть. Финеас Бен-Эзра, скажи, чтобы твои собратья сошлись в вымощенную залу.

Тогда собрание молча поднялось, и члены его торжественным шагом попарно двинулись в смежную залу, пол и потолок которой были выложены камнем. Только здесь по закону можно было произносить смертный приговор тем, кого осудил синедрион. Между тем как судьи размещались кружком, осужденные со своей стражей заняли место в середине, прямо против нази. Последний, нагнувшись, по обычаю, до земли, поднял горсть пыли и пустил ее по воздуху.

– Так ваша жизнь – сказал он, – будет рассеяна по ветру, и ваша кровь падет на вашу голову. Ты, Калхас, сын Симеона, отрасль Манагем, из дома Манагема, и ты, язычник, названный Эской на врученном мне пергаменте, – вы будете заключены в надежном месте, пока пройдет завтрашний субботний день, и в ближайший недельный день будете побиты насмерть каменьями в наружном дворе, прилегающем к храму. Так и еще хуже будет сделано со всеми, кто признан виновным в богохульстве перед лицом синедриона!

Затем, обратясь к Элеазару, сохранявшему все то же напряженное спокойствие в продолжение этой ужасной сцены, он прибавил:

– Твое же имя, Элеазар Бен-Манагем, по-прежнему останется незапятнанным в народе, и твое место – всегда в среде братий. Свидетельство назорея бессильно, а на тебя не взводит обвинения никакой иной свидетель, кроме этих двух осужденных и проклятых людей. Для удостоверения в том, что ты, брат мой, не имеешь ничего общего с богохульниками, синедриону нужно только одно твое слово!

Все еще бледный и спокойный, Элеазар обвел блуждающим взором собрание старейшин. Затем он отстранил рукава своей одежды и провел одной рукой по другой, как бы умывая их.

– Да падет кровь их на их головы! – сказал он. – Отвергаю их от моей семьи и моего дома… Отрекаюсь от них… Умываю руки свои в их участи… Да падет кровь их на их головы!

И когда он говорил, в наружной части храма снова послышался пророческий голос, заставивший затрепетать от смутного и необычайного страха даже смелое сердце самого нази, – голос пророка несчастия, кричавший:

– Горе Иерусалиму! Горе святому граду! Грех, болезнь и разгром! Горе святому граду! Горе Иерусалиму!

Глава X

Зилот из зилотов

Когда Элеазар покидал вымощенную залу, где синедрион произносил свои приговоры, ему казалось, что он выпил самую горькую каплю из того кубка, какой ему суждено было осушить. Он не предвидел ужаснейших мучений совести, ожидавших его дома, не думал о тех пустых стульях, на которых уже никогда более не придется сесть его жертвам, о тех молчаливых упреках, какими будет удручать его всякий знакомый предмет, и, что всего хуже, о своей встрече с Мариамной, своей возлюбленной дочерью, единственным ребенком рода.

Все это печальное утро субботы зилот сидел в своем осиротевшем доме. Этот человек, по-видимому, ничего не боявшийся, для которого боевые крики, вырывающиеся из уст тысяч людей на укреплениях, казались захватывающей и веселой музыкой, боялся взора черных глаз девушки, боялся звука ее нежного голоса, и эта девушка была его дочь. Теперь уже не совершались ежедневные жертвоприношения в храме – и эта последняя, столь дорогая прерогатива иудейской религии была отнята. Его вера не позволяла ему заняться новыми средствами обороны, так как это заставило бы его работать в священный день. Он не мог применить лома и рычага для закрытия бреши. Все, что можно было сделать в столь краткий промежуток времени, сделано было накануне по его распоряжениям. Теперь он должен был праздно сидеть в своем большом доме, печально размышляя об участи брата, или прогуливаться большими шагами по мраморным плитам, сжав кулаки, стиснув зубы, с отчаянием в сердце. Но он не раскаивался, не колебался в своем фанатическом решении. Если бы можно было переделать дело снова, он и теперь действовал бы точно так же.

Только одно воспоминание не мог отогнать он, воспоминание неопределенное и печальное, которое порой как бы успокаивало его, порой доводило до безумия. Образ Мариамны вставал перед ним; он видел ее не такой, какой она была теперь – красивой, созревшей женщиной, но маленькой, любящей девочкой. С протянутыми ручонками, с покрытыми слезами щеками, она бежала к нему, умоляя его пощадить любимое животное, которое он вместе с остальным стадом вел для одного великого жертвоприношения, совершавшегося у евреев во время их священных праздников. Это был ягненок, товарищ ее игр, которого он, отец, выкупил бы, если бы было возможно, ценой целой гекатомбы баранов и быков, лишь бы он не пал под жреческим ножом. У ребенка в ту пору уже не было матери, и со странной ясностью мыслей старик вспоминал, как взял свою малютку на колени и успокаивал ее с непривычной нежностью. А она водила своей ручонкой по его шее и прижимала крошечную щечку к его щеке, поддаваясь его утешениям и засыпая на его руках от всхлипываний.

После этого случая между отцом и дочерью родилось молчаливое доверие, страстная, хотя и не выражаемая словами любовь. Они обменивались на дню только немногими словами, а иногда даже только взглядами. Невозможно было найти двух людей, менее похожих и имеющих менее общего. Между ними была только эта слабая связь, и, однако, как сильна была она!

Через несколько времени он почувствовал раздражение, видя, что это воспоминание, неотразимо действуя на него против его воли, расслабляло его. Он решил тотчас же увидеть Мариамну и прямо идти на грозу.

Она знала, что отец избегал ее, но уважение, испытываемое ее к нему, было слишком велико, чтобы она могла решиться оскорбить его надоедливостью. Хотя ей неизвестен был арест Эски, однако инстинктивный страх, являющийся в женщине по поводу любимого человека, заставлял ее смутно подозревать опасность, какой он подвергся во время ее долгого отсутствия. Поэтому она искала случая повидать отца и, если возможно, узнать новости о дяде и бретонце.

Время шло, и палящее в полдень сирийское солнце уже бросало свои лучи на белые притворы и улицы святого города. Безмолвие субботы царило всюду. Но оно скорее походило на ту зловещую и необычайную тишь, какая предшествует землетрясению или буре, чем на спокойствие, отличающее день, посвященный мирным радостям и покою.

В этот час дня ее отец обыкновенно выпивал кубок вина, и Мариамна принесла ему его, дрожа от страха, как бы ее опасения не оказались правдой. Неверным шагом она вошла в комнату, где сидел он, и поставила перед ним кубок с той грациозной робостью, которая, казалось, парализовала его досаду. Казнь Элеазара уже наступила. Его дочь стояла перед ним, бледная, но прекрасная в своем беспокойстве, напоминая ему свою мать.

– Отец, – кротко спросила она, когда он взял кубок из ее рук и молча поставил его около себя, не поднеся к губам, – где наш родственник Калхас… и… бретонец Эска? Отец, скажи мне все. Как ни печальна будет весть, я, твоя дочь, сумею ее перенести.

В ее ожиданиях, если бы она могла ясно осознать свои смутные опасения, печальная весть касалась не старика, но юноши. Ей казалось, что он был тяжело, даже опасно ранен, но не убит, о, конечно не убит!

Он остановил на ней свой суровый и даже гневный взгляд, но у него не хватило силы признаться ей во всем, прежде чем он взял кубок и осушил его до дна. Теперь губы его перестали дрожать и лицо сделалось еще более жестоким, еще более мрачным, чем прежде, когда он заговорил:

– Дочь Бен-Манагема! Отныне у тебя нет ничего общего ни с тем, кто еще вчера был твоим родственником, ни с язычником, сыном моего дома, евшим мой хлеб, пившим из моего кубка и бок о бок сражавшимся со мной на укреплениях против римлян.

От горя она стиснула руки, и даже губы ее побледнели, но она сказала правду: она была его дочерью и не пошатнулась, не упала в обморок. Ровным тоном она повторила свои первые слова:

– Скажи мне все, отец, я сумею вынести.

Теперь, когда он начал, дело казалось ему уже более легким, и он пришел в настоящий гнев, рассказывая события предыдущего дня, обвинения, брошенные ему Иоанном Гишалой, суд перед синедрионом, опасность, какой он избежал, и сознание двух виновных, признавшихся в гнусном преступлении и даже хвалившихся им. Он сам отдавался иллюзиям с софизмами энтузиаста и фанатика. Обманывая себя, он силился поверить, что отступничество осужденных действительно оскорбило и унизило его. Зилот выказал все красноречие, которое могло бы оправдать его перед Матиасом и его собратьями, даже если бы обвинение Иоанна было основано на доказательствах. Девушка как бы окаменела, до такой степени она была поражена напором речей. Наконец, он обвинял и ее самое в том, что она с готовностью выслушивала кроткое учение брата своего отца, жила дружественно с чужеземцем, которого он сам первый привлек к себе и устроил под своей кровлей. Только раз она попыталась сказать слово в защиту Эски, но он заставил ее молчать, прежде чем она кончила просьбу.

– Отец, – сказала она, – хотя он язычник, но он согласовался с обычаями нашего народа, и, несмотря на его чужеземное имя, я слышала, как ты сам объявлял, что в наших рядах не было воина, который сражался бы отважнее за свой город, чем твой гость, храбрый и честный Эска.

Он прервал ее проклятием:

– Дочь Бен-Манагема! Пусть в тот день, когда ты дерзнешь снова произнести это запрещенное имя, твои глаза помутнеют, члены расслабнут, сердце оледенеет в груди, пусть ты будешь наказана в ту же минуту, как согрешишь, отвалишься, как сгнившая ветвь, от породившего тебя ствола, падешь в прах и исчезнешь, как вылитая на песок вода, пусть твое имя никогда не будет начертано в списке дев Иудиных и дочерей дома отца твоего!

Ярость отца привела ее в ужас, но она не сдержала себя. Другие женщины в ужасе убежали бы от него или бросились на колени, стараясь смягчить его мольбами и слезами. Но Мариамна пристально посмотрела на него в немой муке, которая задела его за живое и удвоила гнев.

– Отец, – кротко сказала она, – мне больше не остается ничего в этом мире. Убей меня, но не проклинай!

Образ из ее детства, воспоминание о ее матери, печаль, написанная на ее лице, наконец, убеждение в собственной несправедливости – все это только усиливало ярость Элеазара.

– Убить тебя! – повторил он, сжав зубы. – Клянусь костями Манагемов, головой великого священника и завесою самого храма, что, если я еще услышу из твоих уст это проклятое имя, я убью тебя своей рукой!

Это была не пустая угроза для дочери ее народа[42].

Она смотрела на него скорее с изумлением, чем с ужасом, и этот полный упрека взгляд, выдававший ее глубокую рану, поражал его в самое сердце.

– Отец! – воскликнула она. – Ты не можешь сделать этого! Возьми назад свои жестокие слова. Разве я не дочь тебе?.. Отец!.. Отец!.. Ты любил меня некогда, когда я была маленькой!..

Тогда его дикая ярость прошла. Он привлек ее к себе и заговорил, как некогда, ласковым, успокаивающим тоном.

– Ты дочь Манагема, – сказал он, – дева Иудина. Не пристойно тебе иметь сношения с врагами твоего народа и дома отца твоего. Эти люди признались, что исповедуют гибельное учение назореев, называющихся теперь христианами. Вот почему они сделались омерзительными в наших глазах и должны быть отсечены от нашего народа. Мариамна! Если я могу без мучения снести казнь моего брата, то, конечно, не тяжелое испытание для тебя отречься от этого чужеземца. Мое сердце не из стали, хотя ты часто видишь, что я суров даже с тобой, но теперешние люди, предприняв защиту Иерусалима от язычников, должны отрешиться от всех человеческих привязанностей и слабостей, как ребенок отрывается от груди матери. Я говорю тебе, дочь моя, что жизнь всех моих родных в моих глазах не выше спасения Иуды, и хотя я люблю тебя, Мариамна, горячо и гораздо больше, чем ты думаешь, потому что кто теперь остается у меня, кроме тебя, дочь моя? Но если бы я подумал, что и ты можешь изменить своей земле и вере, то я… говорю без гнева… я пронзил бы моей саблей твое сердце, хотя ты моя плоть и кровь!

Если бы на лице Элеазара было соответствующее его словам выражение, то Мариамна, находясь в возбужденном состоянии, после такой угрозы могла бы признаться, что и сама она христианка, и смело презреть опасность. Но на челе ее отца лежало такое бремя печали, а в глазах была написана такая грустная нежность, что она была глубоко растрогана, и все иные чувства ее уступили место одному чувству глубокой жалости к страданиям этого жестокого, решительного, но глубоко несчастного старика. На минуту она почти забыла об опасности, грозившей Эске, до такой степени сильно было в ней сочувствие к явным мучениям отца, обыкновенно столь твердого и самоуверенного. Она придвинулась к Элеазару и без слов взяла его за руку. Он с нежностью посмотрел на нее.

– Мариамна! – сказал он. – Люби меня еще несколько дней. Мы с тобой одни в мире.

Затем он закрыл лицо руками и умолк, по-видимому погрузившись в печальные размышления, какие она не смела нарушить. Так просидели они мучительные часы этого долгого и знойного субботнего дня. Всякий раз, как она делала малейшее движение, он поднимал голову и делал знак, чтобы она не меняла места. Это была пытка, но она боялась ослушаться его, а между тем время шло, тени становились длиннее, поднимался ветерок, и она знала, что с каждой минутой тот, кого она любила, становился все ближе к ужасной смерти. Он должен был умереть. Известие об этом пробудило в ней всю пылкую энергию ее народа, и она решила спасти его.

Много планов шевелилось в ее работающем уме, пока она сидела перед своим отцом, боясь теперь, помимо всего прочего, словом или движением возбудить у него подозрение о своих намерениях и сделать свое бегство невозможным. Из всех ее предположений одно казалось осуществимым, хотя и представляло почти не преодолимые для женщины трудности.

Она знала, что по крайней мере до завтра ей еще можно действовать. Никакая казнь не могла быть совершена в день субботний, и, хотя с закатом солнца священный день оканчивался, однако у ее народа был обычай умерщвлять преступников не ранее следующей зари. Итак, ей оставалась вся ночь. Но, с другой стороны, ее отец не выйдет, пока длится суббота, и она вынуждена будет быть с ним до вечера. Она решила ускользнуть ночью, и, воспользовавшись потайным ходом, который был известен только семейству ее отца и через который Калхас проник в римский лагерь, явиться к самому Титу и предложить ему провести солдат этим путем в город под условием, что за эту измену он немедленно отдаст приказ о приступе и оставит в живых Калхаса и его злополучного товарища. По своей неопытности она и не подумала о том, что Тит мог не поверить истинности ее слов и взглянул бы, вероятно, на это предложение как на хитрость, завлекающую его войско в ловушку. Единственная трудность для нее заключалась в выходе из города. Она не сомневалась в том, что если ей удастся пройти в римский лагерь, то ее слезы и мольбы достигнут цели и, какова бы ни была судьба ее самой, Эска будет спасен.

Не без жестокой внутренней борьбы, однако же, пришла она к этому отчаянному решению. В ее жилах текла благородная кровь, и всякий раз, как она думала об этой измене своему народу, на лице ее выступала краска позора. Ей ли, дочери Иуды, вводить врага в святой город? Ей ли, дочери Элеазара Бен-Манагема, отважнейшего воина еврейских войск, храбрейшего защитника городских стен, делаться изменницей, выдающей Иерусалим под чужеземное иго? Она смотрела на сидящего рядом с ней отца, удрученного мрачными мыслями, и силы изменяли ей, когда она думала о его мучительном позоре, если бы он, оставшись в живых, узнал истину, и о том, что, вероятно, этого не случится и он из-за нее доблестно погибнет, отчаянно сопротивляясь неожиданному нападению. Затем она думала об Эске, привязанном к столбу, о криках народа, о жестоких, насмешливых лицах и голых руках, готовых бросить камни. После этого представления в ней уже не было ни сомнений, ни колебаний, – было только одно упорное, непреодолимое решение, обличавшее ее происхождение.

Когда солнце зашло, Элеазар, казалось, вышел из того уныния, какое угнетало его целый день. Теперь суббота кончилась, и ему можно было предаться душой и телом необходимой работе. Он велел Мариамне зажечь ему светильник и принести известные части лат, сослужившие ему хорошую службу и нуждавшиеся в поправке. Это было занятие, которое всякий еврейский солдат выполнял с гордостью и умением. Люди наиболее высокого положения с сожалением отдавали эту починку в чужие руки, и Элеазар принялся за дело с удовольствием, какого давно уже не выказывал. Когда он заделывал дыры одну за другой с надлежащим терпением и умением, каждый удар его молотка, казалось, отдавался в голове его дочери. Она видела, что ей необходимо быть пленницей, а время бежало с такой ужасной быстротой! Наконец, когда ночь уже наступила, мощное тело Элеазара начало поддаваться влиянию голода, возбуждения, усталости и жажды покоя. Раза два или три он склонил голову над доспехами, затем с новой силой взялся за дело и, наконец, снова опустил голову. Она упала на его грудь, молоток выскользнул из ослабевших пальцев, и старик заснул.

Мариамна в нетерпении смотрела на отца несколько минут, казавшихся ей долгими, как часы, пока, услышав его мощное дыхание, не уверилась в том, что ее движения не разбудят его. Тогда она погасила светильник и тихонько вышла из комнаты, сдерживая дыхание, пока не оказалась в безопасности вне дома. Она вышла через потайную дверь, выводившую на большую террасу, возвышавшуюся над садами. Каменная балюстрада и ее широкая лестница были залиты серебристыми лучами луны, делающей ночь под прекрасным небом Иудеи светлее дня туманного севера. Она остановилась, чтобы перевести дыхание и сосредоточить все свои способности на предпринятом деле, и не могла не подивиться открывшейся у ног ее картине. Перед ней расстилались сады, где она играла ребенком, много мечтала, будучи девушкой, отдыхала в тени этих черных кипарисов, подставляя свое молодое лицо под дыхание шептавшего в их ветвях ветерка, веющего из-за холмов Моава, сливавшихся вдали с летним небом. И еще не так давно, среди ужасов и опасностей осады, она ходила по этим ровным лужайкам вместе с Эской, спрашивая себя, как это она могла быть такой счастливой, когда всюду кругом была борьба, разгром и горе? Эта мысль заставила ее действовать немедля, и она поспешно продолжала свой путь. Но уже одного взгляда, брошенного кругом, достаточно было для того, чтобы этот прекрасный, очаровательный пейзаж навсегда запечатлелся в ее памяти.

Мариамна могла бы сосчитать огни римского бивуака, уже зажженные в центре нижнего города и мелькавшие через правильные промежутки на вершине Голгофской горы.

Вид неприятельского лагеря и мысль об опасности для Эски возбуждали ее волю. Она перешла террасу спустилась в сад и направилась по знакомой ей тропинке, которая должна была привести ее к мраморному бассейну, где была скрытая дверь в потайной ход.

Глава XI

«Распущенный легион»

Плита, еще совсем недавно сдвинутая с места Калхасом, легко уступила ее усилиям, и она не без страха спустилась по сырой и кривой лестнице, которая, казалось, вела в самые недра земли.

Лишь только камень упал на свое место, она оказалась в совершенном мраке. Она пробиралась ощупью под влажным сводом этого длинного, таинственного подземелья, невольно дрожа при мысли, на что она может здесь наткнуться, прежде чем снова увидит дневной свет. Страшно было подумать о гадах, которые могли ползать под ее ногами, о неведомых существах, которых можно было коснуться ежеминутно, об опасности быть заживо погребенной обвалом. Но страшнее всего было то, что какой-нибудь безумец мог избрать себе жилищем это место, по странной причуде бесноватых. Здесь она была бы обречена сделаться его добычей, и бегство было бы невозможно.

Подобные опасения были, конечно, не из тех, которые могли бы сделать ее путь веселым, и потому Мариамна с большим облегчением и с чувством глубокой сердечной благодарности заметила по лучу света, проникавшему через густой мрак, что она наконец достигла другого края прохода.

Несколько искусственно разбросанных охапок хвороста скрывали выход. Хворост был недавно раздвинут Калхасом, приходившим в римский лагерь, и Мариамна могла смотреть сквозь него, не будучи замеченной, всецело погрузившись в размышления о том, что делать далее.

Тем не менее девушка несколько обеспокоилась, увидев, что римский часовой находится в двадцати шагах от нее. Она могла слышать звук его лат всякий раз, как он двигался, и различать даже белые перья орла над гребнем его каски.

Невозможно было выйти из прохода, не пройдя подле часового, и как ни незначителен был отведенный ему для караула участок, он, казалось, хотел насколько возможно воспользоваться им, прогуливаясь с одного края его до другого. При ярком свете луны не было никакой надежды проскользнуть незамеченной, и Мариамна напрасно искала какое-либо облачко на усеянном звездами небе. Часовой, по-видимому, не хотел даже отвернуть головы от города, куда был устремлен его взор, и, словно заколдованная, девушка следила за ним, думая, на что решиться.

Но даже в минуты такого замешательства она не могла не заметить грациозного телосложения и изящных очертаний воина, когда он, утомленный, оперся на копье. В его оружии и одежде можно было заметить больше пышности, чем допускало обычное вооружение простого солдата, и его плащ из дорогой ярко-красной материи был украшен каймой и прикреплен на плечи золотой застежкой. Машинально, сама того не желая, Мариамна не упустила из внимания и того, что время от времени он подносил руку к глазам, как бы утирая невольные слезы. Скоро, призвав к себе все присутствие духа, она стала внимательно присматриваться. Ей показалось, что часовой с какой-то достойной сострадания страстностью протянул руку к Иерусалиму, потом печально склонил свою покрытую каской голову на обе руки и оперся на копье.

Теперь впервые ей представился удобный случай, и она воспользовалась им. Но первое же ее движение привлекло внимание часового, и она поняла, что тот увидел ее, так как тотчас же раздался его окрик: «Кто здесь?» Даже теперь Мариамна не могла не заметить, что голос его не был груб и поднятое копье в его руке дрожало, как тростинка.

Она решила, что всего благоразумнее для нее избегать обмана. И, подойдя прямо к часовому, она попросила у него пропуска и умоляла тотчас же провести ее через лагерь к палатке главнокомандующего. По-видимому, часовой не знал, что делать, и вовсе не обнаруживал той быстрой военной решимости, которой так славилась римская армия.

Помолчав, он дал ответ, и его мягкий и мелодичный, даже в этот момент смущения, голос, раздавшийся в ушах Мариамны, без всякого сомнения, принадлежал женщине – женщине, которая по какому-то ревнивому инстинкту признала ее, прежде чем она начала говорить.

– Ты та девушка, которую я видела в амфитеатре, – сказала она, положив свою белую, сильно дрожавшую руку на руку еврейки. – Ты смотрела на него в тот день, когда он лежал распростертым на песке, под сетью. Да, я тебя узнала. Я видела, как ты побледнела, когда рука трибуна поднялась для удара. Ты его тогда любила. Ты его любишь и теперь. Не отказывайся из боязни, как бы я не пронзила тебя этим копьем или не привела тебя к посту, выдав за шпиона, захваченного на месте преступления. Ты тоже бледна и несчастна, – прибавила она, вдруг меняя тон. – Зачем ты здесь? Зачем ты оставила его одного за стенами? О, я не покинула бы тебя в опасности, Эска… потерянный мой Эска!

Мариамна задрожала, услышав имя своего возлюбленного, произносимое так страстно устами другой. Как настоящая женщина, она с самого начала подозревала, что любимый ею человек завоевал любовь какой-то знатной римлянки. Ее подозрения подтвердились признаниями самого Эски, которые он сопровождал ненужными заверениями в своей верности и преданности. Но, однако, даже теперь, в минуту величайшей опасности, ее огорчило то, что старая рана снова открылась от той руки, которая и нанесла ее, и в своем беспокойстве и изумлении она сохранила горькое, тяжелое сознание необычайной красоты этой бесстыдной женщины, неизвестно для чего одевшейся в одежду римского воина.

Но юная еврейка была крепка, как сталь. Подобно той матери из ее народа, которая добровольно отказалась от всяких прав на свою плоть и кровь, лишь бы не дать разрубить сына надвое, по повелению мудрейшего из царей, и она спасла бы своего возлюбленного бретонца ценой какой бы то ни было жертвы, даже ценой своей постоянной и беспредельной любви. Она бросилась на колени перед часовым и обеими руками схватилась за его ярко-красный плащ.

– Я не буду спрашивать тебя, кто или что ты такое, – сказала она. – Я в твоих руках и в твоей власти и счастлива, что это так. Но ведь ты мне поможешь, не правда ли? Ты употребишь всю свою красоту и все влияние, чтобы спасти того, кого… кого мы обе любим?

С каким-то колебанием произнесла она последнюю фразу. Теперь она как будто добровольно отрекалась от него и признавала, что делится им с другой. Но речь шла о жизни Эски, и разве можно было думать в эти минуты о том, что ее сердце обливалось кровью и в душе клокотала недобрая ревность.

Собеседница пренебрежительно посмотрела на коленопреклоненную девушку.

– Ты, кажется, также много выстрадала? – сказала она. – Значит, правда все то, что я слышала о разорении и бедствиях, царящих в городе? Но не хвастайся своими скорбями: не думай, что ты одна заслуживаешь жалости. Есть измученные умы и истомленные сердца и среди осаждающих, как и среди осажденных. Скажи мне правду: что сталось с Эской? Ты его знаешь? Ведь и теперь ты идешь от него? Где он? Здоров ли?

– Он связан во внешнем дворе храма, – воскликнула Мариамна, – и осужден на смерть завтра с восходом солнца!

Теперь его участь казалось ей еще более ужасной и неизбежной, когда она вынуждена была выразить это словами.

Стоявшая на карауле римлянка сделалась смертельно бледной. Она сняла каску с золоченым нашлемником, чтобы освежить голову, и ее прекрасные темные кудри рассыпались по белой, как слоновая кость, шее, нежным плечам и белой груди, трепетно вздымавшейся под броней. Мариамна должна была признать, что эта женщина, которой она так боялась и к которой, однако, чувствовала полнейшее доверие, была столько же прекрасна даже в этой мужской одежде, сколько, по-видимому, была дерзка и развращенна.

Необузданна и отчаянна была шайка гладиаторов, приведенных Гиппием для осады Иерусалима. Не нашлось бы среди них ни одного не запятнанного кровью. На большинстве тяготело какое-нибудь преступление, и все вообще они были людьми, закореневшими в зле и делавшими его с тщеславием и без страха. Многими отважными приступами и стычками лицом к лицу с неприятелем, столь же страшным и почти столь же искусным, они завоевали свое зловещее наименование. Сами воины легиона, хотя и относились с напускным презрением к дисциплине гладиаторов и подвергали сомнению их стойкость во время продолжительной войны, должны были признать, что в войске не найти солдат, которые могли бы вести колонну в атаку, направлять стенобитные орудия под оплоты крепости, бросаться с диким криком на загроможденные развалины пролома или исполнять какую-либо опасную и отчаянную службу подобно воинам «распущенного легиона».

Железо и болезни, правда, беспощадно сократили их ряды, но все же их оставалось еще пять или шесть сотен, и это был лучший и сильнейший элемент шайки. Они все еще составляли отдельный легион, так как неблагоразумно было включать их в какой-либо другой, где солдаты не весьма охотно приняли бы их и куда сами гладиаторы вступили бы без большого желания. Они выполняли прежние обязанности и гордились тем, что и теперь еще охраняли те же самые посты, какие занимали ранее, будучи втрое многочисленнее.

В подобных обстоятельствах новый набор был бы большим благодеянием для «распущенного» легиона и так как надобность в людях возрастала со дня на день, то не приходилось пренебрегать даже и одним новобранцем. Время от времени в шайку вступал какой-нибудь сирийский союзник или член какого-либо неупорядоченного отряда, резко выказавший свою удаль, но и эти прибавки становились все реже, по мере того как первоначальное число уменьшалось со дня на день.

Обращение к доброму сердцу старика Гирпина и значительная сумма денег, данная одному из его центурионов, дали Валерии возможность встать в ряды этой беспорядочной и опасной шайки, а благодаря упадку в ней дисциплины и предвкушению немедленного приступа она могла не очень бояться любопытства новых товарищей. Даже в римском лагере, имея деньги, можно было достать вина, а за вино можно было купить все. И вот Валерия по-серьезному облеклась в оружие, какое часто надевала ранее для забавы и развлечения.

– Гиппий научил меня пользоваться им, – говорила она себе с горьким и гордым воодушевлением, – завтра он увидит, как я воспользовалась его уроками.

Затем она решила занять свое воображение рассматриванием стен Иерусалима. Ей не стоило большого труда убедить одного из товарищей, которому она принесла кувшин крепкого сирийского вина, что он не худо бы сделал, если бы позволил ей достоять за него последний час или два его караула.

Валерия решила, так сказать, вырвать свое сердце и не испытывать более чувств женщины. Она знала, что она жалка, унижена и находится в отчаянии, но верила, что с честью перенесет свое положение, так как превратилась в камень.

Но в ту минуту, когда она, при свете луны, опершись на копье, смотрела на город, заключавший то, чего она так страстно желала и что было для нее потеряно, она должна была признать, что ее сердце, которое, как ей казалось, она вырвала и бросила далеко от себя, все еще сохраняло свои чувства. Несмотря на все происшедшее, она все еще любила его с невыразимой нежностью, и глаза этой потерявшейся, обезумевшей и отчаявшейся женщины наполнились слезами такой глубокой и бескорыстной любви, какая могла вызвать слезы самой Мариамны, в ее чистой и непорочной юности.

Валерия – Гиппий знал это по горькому опыту – была одинаково решительна и на добро, и на зло. Эта-то решимость характера, вместе с привычкой действовать по первому впечатлению, неизбежно связанной с неупорядоченной жизнью, и доставила ему победу над ней. Но из-за этой самой решимости оказывались бесплодными все его усилия возыметь на нее то влияние, которое вообще является следствием подобной связи, и она-то побудила патрицианку спустя немного времени порвать эту связь без боязни и сожалений. Гладиатор понял, что при всей своей энергии и привычке начальствовать он не мог возобладать над гордой римской дамой, которая в минуту каприза склонилась головой до земли и последовала за ним. Он не мог ни запугать ее до такой степени, чтобы она стала повиноваться ему, ни довести ее до отчаяния, хотя и прибегал к многочисленным угрозам и даже к недостойным намекам на ее позор. Все было бесполезно, и так как он не хотел ни на йоту уступить ей во время споров, то мир нечасто царил в палатке отважного начальника, с такой стойкостью управлявшего «распущенным легионом». Оба они последовательно пережили все фазы, обыкновенно являющиеся в подобных отношениях людей, но перемены были быстрее чем обыкновенно, и разрыв должен был случиться непременно, так как их сумасбродство не могло быть извиняемо даже действительной обоюдной любовью. Валерии первой надоела эта связь, гладиатор же любил ее настолько, насколько по своей натуре мог любить что-либо, кроме своей профессии, и одного этого, быть может, было достаточно, чтобы бросить горечь в чашу, которую они оба уже находили довольно неприятной. Как обыкновенно бывает, за пресыщением последовало отвращение, сменившееся раздражением, нерасположением и недовольством. За этим последовали обидные слова, гневные жесты и открытое нападение со стороны мужчины, на которое женщина отвечала легкомысленным подзадориванием, молчаливым вызовом и постоянным презрением. Помимо этого, глубокая и безнадежная любовь Валерии к другому не могла не усугубить ее бремя, не могла усмирить ее беспокойства или сделать ее более восприимчивой ко всем попыткам примирения. Брешь увеличивалась с часу на час, и в тот день, когда Гиппий вошел в свою палатку с военного совета, пред которой был приведен Калхас, Валерия вышла из нее, поклявшись более никогда не возвращаться туда.

Теперь у нее была только одна цель в жизни. Она обезумела от позора, была приведена в ярость оскорблениями гладиатора, и ее страстная любовь с неодержимой силой охватила ее сердце. Она решила снова еще раз увидеть Эску, хотя бы вся еврейская армия должна была устремиться на нее с поднятыми копьями. А после свидания ей ничего не стоило бы умереть тотчас же у его ног.

Приблизиться к укреплениям было делом нелегким. Римляне так внимательно следили за всяким движением между враждебными лагерями, столь близкими в данный момент, что невозможно было выйти из лагеря Тита и соединиться с осажденными, находящимися по ту сторону стены, хотя евреи, несмотря на надзор своих соотечественников, десятками перебегали в лагерь осаждающих, чтобы вымолить защиту у победителя и обратиться к его всем известному милосердию.

И Валерия составила отчаянный план проникнуть в город во время завтрашнего натиска. С этой целью она оделась в одежду и оружие воина «распущенного легиона». Так, в отчаянии говорила она себе, она могла бы, по крайней мере, еще раз увидеть Эску. Если бы он встретил ее вооруженной и, не узнав ее, уложил к своим ногам, она знала бы, что ее поразила рука славного и возлюбленного бретонца. Была какая-то тихая и странная грусть той мысли, что, быть может, она умрет от его руки.

Ум ее был погружен в эти мечтания, воображение возбуждено, отвага воспламенена, нервы крайне напряжены, и для нее ужасно было бы узнать, что ей могло быть отказано даже в этом последнем утешении, что ее могут лишить возможности снова встретиться с тем, кого она любила. Неужели же она вынесла столько пыток, подчинилась всем этим унижениям, ничего не достигнув? Неужели Эска должен умереть, не узнав, что она любила его до конца? Она не могла верить этому без тихой печали и надежды, какую читала в глазах Мариамны.

На минуту Валерия закрыла лицо и оставалась молчаливой, затем с презрением посмотрела на еврейку, все еще стоявшую на коленях и державшуюся за кайму плаща римской патрицианки, и сказала ей холодным, пренебрежительным тоном:

– Связан и осужден на смерть, а ты здесь! Должно быть, на самом деле ты сильно любишь его, если покинула его в подобный момент!

Отчаяние сделало Мариамну нечувствительной к сарказму.

– Я здесь, – отвечала она, – для того, чтобы спасти его. Только одно это остается мне. О, помоги мне, помоги! Хотя бы только ради него!..

– Что же ты от меня хочешь? – с нетерпением спросила Валерия. – Разве я могу повалить вашу укрепленную стену голыми руками? Разве мы с тобой можем взять приступом оплот и вырвать его от врага, чтобы разделить меж собой, как воины легиона делят добычу?

И с этими словами она засмеялась странным, подавленным смехом.

– О, не смотри на меня так гневно, – продолжала еврейка, стоя на коленях. – Прошу тебя… умоляю тебя помочь мне…

Да, хотя бы даже ты должна была убить меня затем собственной рукой, если я не угодила тебе словом или делом. Выслушай, благородная матрона, я могу провести римскую армию в город, я могу ввести солдат Тита в Иерусалим, отряд за отрядом и когорту за когортой. Они застанут врасплох моих соотечественников и легко завладеют городом. Только одно прошу я за это, за весь мой позор, за мою черную измену – пусть они пощадят двух узников, прикованных в наружном дворе храма, пусть пощадят их жизнь ради той, кто продал в этот вечер честь, отечество и семью!

Несколько минут Валерия размышляла. План обещал много хорошего. С зоркостью женщины она угадала тайну еврейки. Тысячи предположений быстро зародились в ее уме – предположений любви, торжества, мести. Выполнимо ли было это? Она приняла в соображение положение стены, направление, какому следовала Мариамна, сопоставила все, что знала по картам, изученным ею в шатре Гиппия (эти карты, добытые отчасти путем измены, отчасти путем наблюдений, представляли каждую улицу и площадь Иерусалима), и сказала себе, что препятствий не было. В чистосердечии же просительницы у нее не было сомнений.

– Так есть тайный ход? – спросила она, все еще сохраняя сухой и надменный тон с целью скрыть испытываемые в действительности мучения. – Какой он длины и сколько человек могут пройти по нему в ряд?

– Он не должен быть длинен, – отвечала еврейка, – так как идет только от этой кучи хвороста к террасе дома моего отца. Три человека пройдут по нему в ряд. Заклинаю тебя, проведи меня к Титу, чтобы я могла склонить его начать приступ, пока не поздно. Я сама поведу солдат в город.

Благородство Валерии не могло устоять против ее эгоизма. Как у многих женщин, в ней был сильно развит инстинкт обладания, и, как только она увидела, что еще можно спасти Эску, грубое желание перехватить его овладело ею.

– Ты просишь у меня спасти бретонца для еврейки, – отвечала она с насмешкой. – Знаешь ли ты, с кем говоришь? Слушай, девушка! Ведь я и сама любила этого Эску, я его любила так, что в сравнении с моей любовью твоя любовь то же, что блеск моего шлема перед ярким заревом этого бивуачного огня у подножия холма… Я любила его, как тигрица любит детенышей, а иногда как тигрица любит свою жертву! Неужели ты думаешь, что я спасу его для другой?

Лицо Мариамны теперь казалось смертельно бледным, но голос ее был ясен, хотя слаб и печален, когда она отвечала:

– Ты также любишь его! Я это знаю и потому-то и прошу спасти его. Не ради меня, о нет, не ради меня! Когда он будет освобожден, я не увижу его более. Ведь этого ты требуешь от меня? Я охотно соглашаюсь на это от всего сердца, только спаси… спаси его! Ты спасешь его, не правда ли? Ты немедля проведешь меня к Титу? Смотри, полночная стража почти уже окончена.

Но расчетливый ум Валерии начинал уже вырабатывать форму для ее планов. Она видела препятствия, какие встретились бы ей, если бы она тотчас же повела девушку к Титу. Тогда пришлось бы открыть, что она переодета, а римский генерал не был человеком, способным не заметить подобного нарушения законов дисциплины и приличий. Она была бы наказана или, по крайней мере, подверглась бы публичному позору и была бы взята под надежную охрану. Помимо того, государь мог бы не поверить в историю Мариамны и подумать, что весь план ее был только заговором, имеющим целью поймать осаждающих в засаду. Наконец, ей не хотелось уступить еврейке счастье и преимущество спасти того, кого она любила. Нет, у нее был лучший план. Она знала, что Тит предрешил на утро падение города. Ей было известно, что приступ будет произведен на заре. Она убедит Мариамну вернуться в город, а сама хорошо заметит тайный ход. Когда гладиаторы устремятся в атаку, она проведет избранную шайку этим путем в самое сердце города. Эска будет спасен в последнюю минуту, и, конечно, он признает ее власть, когда она придет к нему, как освободительница и завоевательница, как какая-нибудь баснословная героиня родной ему варварской страны. Ей удастся отомстить Гиппию за неприятности многих месяцев; она засмеется в лицо Плациду в знак презрения к ничтожности его планов, к неодержимой смелости и военному искусству, которым он гордился. Даже сам Лициний вынужден будет увидеть ее триумф и признаться, что, как ни запятнана, как ни унижена была его родственница, однако она доказала, по крайней мере, что принадлежала к благородному роду и была достойна имени римлянки. Была, правда, какая-то горечь в воспоминании, какое вызвали в ней слова Мариамны. Их тон напомнил ей слова Эски, также предлагавшего пожертвовать своей любовью, лишь бы спасти ту, кто был ее предметом, и она думала о различии между их сердцами и своим собственным. Но горе только побудило ее к деятельности, и, подняв все еще стоявшую на коленях девушку, она сказала ей с жестом благоволения и ободряющей улыбкой:

– Ты можешь положиться на меня, что он будет спасен, но неблагоразумно будет открывать твой план Титу Он ему не поверит. Он ограничится только тем, что тебя будут стеречь, как узницу, а мне помешают выполнить мой план в должное время. Покажи мне потайной ход, и клянусь тебе всем, что может быть у женщины самого святого, тем, что я всего выше ценила и что потеряла, что орлы развернут свои крылья в храме завтра по восходе солнца и я разрублю узы Эски этим самым мечом, какой ты видишь у меня на привязи! Возвратись прежней дорогой и берегись, как бы тебя не увидели. Если ты увидишь снова Валерию живой, то положись на ее дружбу и заступничество ради того, кого мы обе спасаем от смерти.

Женщины созданы так странно, что, казалось, еврейка и римлянка обменялись лаской, пока одна говорила, а другая слушала эти торжественные слова. Однако Мариамна только скрепя сердце повиновалась доводам Валерии. Медленно и с неохотой вернулась она к скрытому проходу, но выбирать ей не приходилось, а уверенность, с какой римская матрона говорила об успехе, вдохнула веру и в сердце опечаленной и удрученной еврейки.

«По крайней мере, – говорила себе Мариамна, – если я не могу спасти его, я могу умереть с ним, и тогда ничто не в силах будет разлучить нас!»

Несмотря на эту грустную мысль, она чувствовала от нее облегчение в то время, когда спешила скорее соединиться с милым ее сердцу.

Нельзя было терять времени. Когда она бросила последний взгляд назад, на римского часового, снова неподвижно стоявшего на посту, и, прежде чем раздвинуть хворост, сделала ему жест рукой, казалось, просившей его помощи и выражавшей полное доверие, римские рожки нарушили тишину ночи, огласив пространство так называемым «пением петуха», совершавшимся перед рассветом.

Глава XII

Вера

В истории древних и новых времен нет ничего, что могло бы помочь нам составить верное представление о чувствах, с какими иудеи смотрели на свой храм. Для них священное здание не было только образом и олицетворением их религий, оно вместе с тем служило выразителем величия их богатств, горделивой силы, славы, древности и общенародного патриотизма. Величественное по своей архитектуре, подавляющее своими размерами, блещущее украшениями, это сооружение было одновременно и храмом, и крепостью, и дворцом. Если еврей хотел выразить силу, симметрию или великолепие, он сравнивал предмет удивления с храмом. Пророчества постоянно упоминали об этом народном памятнике, отождествляли его с самой нацией, и говорить о разорении или осквернении храма равносильно было угрожать стране разгромом чуждыми войсками или нашествием врага. Его разрушение всегда было синонимом всеобщего разгрома Иудеи, так как иудей не мог допустить возможности национального существования без этого оплота своей веры.

Эта наклонность иудея отождествлять самого себя с местом своего поклонения сильно поддерживалась обычаем народа, ежегодно массами стекавшегося в Иерусалим на праздник пасхального агнца, так что среди потомков Авраама, рассеянных в Сирии, очень мало было таких, которые бы в известный период своей жизни сами не были очевидцами чуда, составлявшего их гордость. В ту эпоху, когда римская армия обложила святой город, в его стенах собралось большее, чем обыкновенно, число поклонников. Они значительно уменьшили уже и тогда редкие запасы пищи и увеличили все иные невзгоды, неизбежные при осаде.

Иудеи защищали свой храм до конца. В то время, когда ужасное кольцо суживалось все более и более со дня на день, когда пригороды были отнимаемы один за другим и башни одна за другой постепенно падали, они скучивались и, так сказать, постепенно, но верно стягивались в верхнем городе и в самом священном месте. Они толпились вокруг храма и полагались на его защиту, как будто сами камни здания были воодушевлены тем возвышенным культом, ради которого они были нагромождены.

Заря еще не занялась, и наружный двор храма, называемый двором язычников, был погружен во мрак, в этот час более густой, чем во всякое другое время ночи. Глаз не различал окружающих колоннад, и только там или здесь выступал какой-нибудь столб или свод арки, рельефно оттененный глубоким мраком, царившим в окружавшей их пустоте. Две-три звезды слабо блестели на открытом небе, но слабый мутный цвет уже предвещал утро, и с далекого моря начинал дуть сырой и холодный ветер, который свистел и крутился вокруг столбов и башенок, терявшихся в пространстве, окружавшем колоссальное здание.

За исключением самой священной ограды, быть может, это место было единственным, где защитники Иерусалима могли быть в безопасности, и здесь-то, на расстоянии копья один от другого, лежали скованными два христианина, осужденные синедрионом на смерть. С куском хлеба (как он ни был редок) и с кружкой воды, данными им той неестественной гуманностью, которая старается сохранить жизнь осужденного для того, чтобы казнить его смертью, они должны были видеть, как медленно и печально тянулись нестерпимо знойные часы субботы, как прошли долгие часы следующей ночи, и теперь должны были видеть рассвет того дня, который будет для них последним днем на земле.

Эска с болью передвинулся на своем месте, и, казалось, его движение вызвало его сотоварища из глубокой задумчивости, которая, судя по радостному тону его голоса, по-видимому, не была из числа удручающих.

– Тоскливы были эти бессонные часы, – сказал Калхас, – и я рад, что они миновали. Взгляни, Эска, небо становится все более и более мутным, как и наша участь на земле. Еще минута, и засияет день, а вместе с ним придет время и нашего окончательного триумфа. Как славен будет тот свет, что воссияет над нами в другом мире, через час после рассвета!

Бретонец с изумлением взглянул на товарища, почти завидуя его искренней радости и довольству, проглядывавшим в тоне его голоса, так как он сам не достиг еще вершины того здания веры, куда с такой уверенностью возносился его друг.

– Через час наступит день, – сказал Эска далеко не таким радостным тоном, – и эти трусы повергнут нас мертвыми на мостовую своими беспощадными каменьями. Хотел бы я освободиться от своих уз и в последнюю минуту иметь под рукой оружие, чтобы умереть, защищая себя с саблей в руке!

– Будь благодарен за то, что от человека не зависит выбор смерти, – кротко отвечал Калхас. – В какое бы смущение приведена была бедная человеческая природа, отыскивая лучший способ и подходящий момент! Особенно же будь благодарен за благо самой смерти. Только бесконечная благость заставила смерть, эту неизбежную освободительницу, подчиниться греху. Какое проклятие могло бы сравниться с бессмертием зла? Неужели ты захотел бы вечно жить в подобном нашем мире, если бы мог? Ты, молодой, сильный и красивый, неужели захотел бы оставаться на земле до той поры, когда тело твое согнется, борода поседеет и глаз потускнеет? Подумал ли ты о тех бесчисленных видах смерти, какие могли бы поразить тебя? Тебя могла бы поразить проказа, и ты, скорченный, сидел бы, как собака, в каком-нибудь скрытном уголке города. Изнуренный голодом, ты мог бы глодать какой-нибудь кусок мертвечины, уже давно объеденный каким-либо несчастным, уже умершим. Ты мог бы погибнуть в огне или задохнуться среди пылающих укреплений, как отряд римских солдат, смерть которых ты сам видел несколько дней назад во время атаки башни Антонии.

– Но это была бы зато смерть солдата, – ответил Эска, для отважной натуры которого казалось столь тяжелым потерять жизнь без боя. – Я мог бы умереть от удара меча или копья и пасть под стенами, как прилично человеку. Но быть побитым насмерть каменьями, как пастухи побивают шакала в его норе, эта участь ужасна и позорна!

– Неужели же ты хотел бы отказаться от предназначенной тебе великой славы? – торжественно спросил Калхас. – Ужели ты предпочел бы умереть как язычник или один из наших жалких грабителей и зилотов, которые все, до самого худшего, не колеблясь, проливают кровь за Иерусалим? Не лучше ли, не отважнее, не благороднее ли ты их всех? Слушай, юноша, слова христианина, который даст отчет за все сказанное перед великим судилищем ранее, чем пройдет час. Ты должен гордиться тем благоволением, какое оказывает тебе Тот, Кого тебе дано будет сегодня узреть и прославить. Ты должен поистине радоваться, что тебе, юному и неопытному ученику, удалось встать в ряды начальников и героев истинной веры. Взгляни на меня, Эска! Ты видишь меня здесь связанным и подобно тебе ожидающим смерти. Сорок лет старался я следовать моему Господу; правда, я шел медленно, очень часто заблуждался, часто низко падал. Сорок лет я молился вечером и утром, прося прежде всего силы устоять на начертанном мне пути, чтобы всегда считаться среди Его служителей, хотя бы последним и самым низким, и чтобы затем, если наступит минута, когда я буду удостоен пострадать во имя Его, мне не возгордиться этой славой, которую я всегда так горячо желал заслужить. Я говорю тебе, дитя мое, что через час тебя и меня встретят те святые и великие люди, о которых я тебе так часто говорил. Они выйдут к нам богато одетые, примут нас в открытые объятия и поведут к вечному свету, о котором я не решаюсь говорить тебе даже теперь, поведут в жилище, которого никакое око не видело и ухо не слышало, которое не представлял ум человека. О, Эска! Я любил тебя, как сына и, однако, от души не могу пожелать тебе другой участи, как видеть тебя связанным рядом со мной в эту черную ночь.

Энтузиазм старика не мог не сообщиться его товарищу.

– О, – сказал он, – когда они придут, они найдут меня готовым. Верь мне, Калхас, теперь и я не хотел бы удалиться от тебя, если бы и мог. Да! Если такова воля нашего Господа, пусть я буду побит камнями во внешнем дворе храма. Ты научил меня, старый друг, принять мой жребий с благодарностью и смирением. Однако я человек, Калхас. Ты сказал правду, мне недостает долгого и святого воспитания твоих сорока лет. Есть узы, привязывающие меня к земле. Но ведь не грех любить Мариамну, и я горячо хотел бы снова увидеть ее.

Слеза смочила ресницы старика. Как ни чиста и ни целомудренна была его душа, готовая отлететь в свое жилище, однако он сохранял сочувствие к человеческой любви. Даже узы родства были еще так же сильны в нем, когда он страдал здесь, как и тогда, когда они оба были у очага брата.

Он радовался тому, что исповедание им веры перед синедрионом, послужившее к прославлению его Учителя, не погубило в то же время репутации Элеазара в глазах народа. Но радость, вызванная в нем ожиданием принять вместе со своим учеником славу мученика, омрачена была мыслью, что Мариамна будет страдать ужасно, прежде чем ее благородная и святая душа примирится с потерей. Минуту он хранил молчание, хотя его губы шевелились в молитве за двух любящих, а Эска обратился к прежнему предмету.

– Сильно хотелось бы мне увидеть ее, – повторил он мечтательно, – я так люблю ее, мою прекрасную Мариамну! И однако мое желание эгоистично и недостойно. Она слишком много страдала бы, увидя меня связанным и беззащитным. Когда все будет кончено, она узнает, что моя последняя мысль была о ней, и, быть может, заплачет о том, что ей не пришлось принять мой прощальный взгляд. Скажи мне, Калхас, я, конечно, найду ее в том ином мире? Ведь не грех любить так, как я любил ее!

– Нет, это не грех, – важно повторил Калхас. – Сколько мужчин вышло на путь, ведущий к небу, только после того, как им указала его рука женщины! Может быть, женщина шла впереди их и с улыбкой надежды делала им знак рукой, чтобы они шли за ней, когда тропа исчезала из виду. Нет, Эска, не грех любить так, как любил ты, и за то, что ты ради славы своего Господа отказался даже от этой любви, великого и драгоценного сокровища своего сердца, ты не потеряешь своей награды… Верь, надейся и молись! Здесь, на дворе смерти, как и там, на укреплениях, или подле возлюбленного очага, ты одержишь победу, ибо вот наступает уже час битвы. Ночные часы прошли, и пора уже облечься нам в наши доспехи для боя.

Говоря это, старик указал на восток, где первые лучи зари слабо показывались на небе. Взглянув на лицо своего товарища, видимое теперь в предрассветной полутьме, он был поражен переменой, какую несколько часов страданий и лишений произвели в этих юных и прекрасных чертах. Казалось, Эска постарел на десять лет в одни сутки, и Калхас не мог сдержать порыва воодушевления, подумал о том, как сильно внутреннее убеждение поддерживало его собственное истощенное тело и слабую комплекцию. Впрочем, это чувство было только минутным, так как христианин тотчас же отождествился со страдающим и несчастным. Исполненный искреннего самоотречения, какому его научила его вера, он, не колеблясь, взял бы на свои плечи бремя, казавшееся столь тяжелым для его менее утвердившегося брата. Не уверенность в себе давала добровольному мученику столь несокрушимое мужество, но полное отречение от себя, всецелое доверие к Богу, Который один только не изменяет в час нужды. Это была пламенная вера, столь ясно видевшая сквозь туман времени и человеческих слабостей, что она могла принимать вечное и бесконечное как видимое, осязаемое и реальное.

Казалось, теперь они поменялись ролями, эти два осужденных человека, ожидавшие смерти в узах. По-видимому, приближение дня пробудило в старике воинский пыл и дало юноше покорность святого.

– Молись за меня, чтобы я сочтен был достойным, – прошептал последний, показывая на мутный свет, все более и более охватывавший небо над их головой.

– Мужайся! – отвечал другой, и лицо его озарилось улыбкой триумфа. – Вот день наступил, и мы оба навсегда покончили с ночью!

Глава XIII

Фанатизм

Если вера имеет своих мучеников, то и фанатизм имеет своих воинов и героев. Калхас в своих узах был не более убежденным человеком, чем Элеазар в своих доспехах. Но ревность, доставлявшая мир одному, внушала другому беспокойную, полную вызова энергию, равносильную пытке.

Вождь зилотов готовился к великой битве, несомненно предстоящей на рассвете, как подсказывала ему его военная опытность и слова его брата, сказанные перед синедрионом и еще теперь с надоедливой монотонностью раздававшиеся в его ушах. Немного спустя после полуночи он очнулся от того забытья, в каком его оставила Мариамна, и, не осведомляясь о дочери и даже не подумав о ней, он тотчас же вооружился и приготовился при первом рассвете зари обойти восстановленные укрепления. Для этого ему нужно было пройти через двор язычников, где лежали связанные его брат и друг, так как осажденные возлагали последние надежды на силу храма, а его безопасность была теперь тем более важна, что нижний город был весь во власти врага. Элеазар решил, что в случае необходимости он оставит остальной город римлянам, сам же с отборным отрядом бросится в крепость и твердыню веры, будет сопротивляться там до конца и скорее обагрит священную ограду своей кровью, чем выдаст ее язычникам. Иногда, в минуты величайшего воодушевления, он убеждал себя, что если даже они будут доведены до последней крайности, то небо вмешается и спасет избранный народ. Как член синедриона и один из высшей национальной знати, он не мог не знать основных положений той магической науки, которая называлась наукой волшебства. Прежде, когда, уступая обычаю, он знал ее основы, его сильный ум с пренебрежением смотрел на власть, будто бы предлагаемую этим искусством, и на те тайны, какие оно претендовало открывать. Но в этот день, измученный постоянным беспокойством, сломленный несчастием и лишениями, расстроенный неотвязной мыслью об одном и том же, этот здравый ум искал в неосязаемой области сверхъестественного убежища от нужд и ужасов окружающей действительности.

Он вспомнил о чудесах, которые, хотя и не совершались перед его собственными очами, однако же дошли до него через свидетельства людей, достойных доверия и внимания. Эти чудеса, говорил он себе, были совершены не только для того, чтобы поразить и изумить невежественную массу. Знамения и чудеса должны были совершиться перед ним и ему подобными, перед вождями и властителями народа. Он не сомневался теперь в том, что огненный меч был виден на небе над городом ночью; что телка, приведенная в храм для жертвоприношения, родила агнца посреди священного здания; что великие медные врата того же здания в полночь открылись сами. Он верил, что огненные колесницы и всадники видны были разъезжающими по небу и от горизонта до зенита происходили ужасные сражения, подобные происходящим на земле, с кровопролитиями, победой и поражением, какие ведет за собой смертный бой.

Эти соображения породили в нем экзальтированную уверенность, близкую к безумию. Как мечтатель чувствует себя одаренным сверхъестественной силой и отвагой и выполняет дела, которые признавал невозможными, так и Элеазар, идя сквозь рассеивающийся мрак к храму, верил, что его десница спасет страну, почти надеялся, что найдет подле себя ангела или демона, приставленного для помощи ему, и решил принять содействие от того или другого с одинаковой благодарностью и радостью.

Но, когда он вошел под колоннады, окружавшие двор язычников, его надменная голова опустилась на грудь и шаг сделался более медленным и менее верным. На минуту естественное чувство овладело им, и ему сильно захотелось подойти к этому мрачному углу и сказать несколько добрых прощальных слов брату. Он подумал даже, что возможно извлечь свою саблю, рассечь в мгновение ока узы пленников и велеть им спасаться во мраке, как им угодно. Но фанатизм, уже так давно вносивший фальшь в его суждения, в самом начале подавил этот добрый порыв.

«Быть может, – говорил себе зилот, – это последняя великая… жертва, какая требуется от меня, Элеазара Бен-Манагема, избранного для того, чтобы сегодня спасти мой народ от разгрома. Сожалеть ли мне теперь о жертве, когда она у алтаря связана веревками? Нет, хотя бы кровь моего брата обагрила ступени его, когда эта жертва испустит дух! Ужели мне щадить молодого, храброго язычника, бывшего для меня как бы родным, хотя и чуждым моему дому, если его жизнь необходимая жертва? Нет, хотя бы сердце моей дочери должно было разбиться, когда она узнает, что он отошел в небытие, чтобы никогда из него не выходить! Иевфай не сожалел о своей дочери, выполняя обет, неужели же мне роптать, принося в жертву жизнь всех моих столь же охотно, как и свою собственную, ради спасения Иерусалима?»

Подобные размышления закалили его против всякой нежности, и он решил даже не прощаться с узниками. Они не могли рассчитывать на него. Их присутствие могло бы смягчить его, ослабить его отвагу и даже оскорбить Бога-Мстителя, которого он надеялся умилостивить. Кроме того, если бы стало известным, что он входил в общение с двумя признанными христианами, куда делись бы его известность и влияние, на которые он надеялся, чтобы достигнуть торжества в предстоящей великой и решительной битве? Лучше следовало погасить эти порывы слабого сердца, окаменеть и продолжать свой путь мимо них. Тем не менее он на минуту остановился и с тоской протянул руку к тому углу где лежал его связанный брат. В это мгновение легкий шум шагов раздался подле него в темноте. Это была Мариамна, возвратившаяся из римского лагеря и проскользнувшая в тени колоннад к тому кого она любила.

Глава XIV

На заре

Вскоре холодный и бледный день засиял над башнями и вышками храма. Высокий купол, казавшийся серым и неопределенным, рисовался на необъятном небе, как масса облаков, исчезающая перед ясным и чистым утром; мало-помалу он засиял своим фиолетовым цветом и, наконец, засверкал своим белым отполированным мрамором, когда лучи поднимающегося солнца полностью позолотили его вершину. Немного спустя золотая крыша разбросала туда и сюда огненные лучи и сделалась ослепляющей, пламенной скатертью. Но двор язычников все еще был погружен во мрак, и два узника, связанные в самом темном углу, обратили свои бледные лица к небу, чтобы приветствовать приход нового дня, последнего для них на земле.

Но внимание их тотчас же обратилось на самый двор, так как через темные арки колоннады двигалась зловещая процессия тех, кто судил их и теперь приближался довершить осуждение. Одетые в длинные одежды и ведомые нази, они медленно, торжественным шагом и с суровым видом парами двигались вперед. Было ясно, что синедрион строго соблюдал тот пункт своего кодекса, который предписывал им совершать суд без милости.

Важно продолжая свой путь тем же медленным и степенным шагом, они расположились полукругом подле узников, затем все остановились в одно мгновение и, показывая, что они собрались все и проникнуты единодушием, воскликнули в один голос:

– Вот мы перед лицом Божиим!

И снова воцарилось мертвое молчание, невыносимое и бесконечное для осужденных. Даже Калхас почувствовал, что в нем поднимается жгучее сознание несправедливости и странное желание противодействия, между тем как Эска, выпрямившись во весь рост и, несмотря на узы, скрестив свои смуглые руки на груди, бросил на беспощадное собрание вызывающий взгляд, который, казалось, ободрял судей и побуждал их делать свое дело.

Тогда Матиас, сын Боэса, выступил вперед своих товарищей и, по обычаю, обратился к самому младшему синедриона.

– Финеас Бен-Эзра, обнародовано ли осуждение?

– О нем возвещено от одного края страны до другого, – сильным и звучным голосом отвечал Финеас. – До севера и юга, востока и запада, всему народу Иуды возвещен неизбежный приговор. Обвинитель говорил и вышел победителем. Обвиненные были судимы и приговорены к казни. Да будет этот приговор выполнен без замедлений.

– Финеас Бен-Эзра, – спросил снова Матиас, – не могут ли осужденные сослаться на что-нибудь, взывающее к прощению или отсрочке?

Согласно древнему обычаю, нази должен был в последний момент сделать этот призыв к состраданию, никогда, однако же, не дававший даже минутной отсрочки самым невинным из осужденных. Прежде чем Калхас и Эска могли сказать хотя одно слово в свою пользу, Финеас взял на себя дать узаконенный ответ:

– Голос синедриона произнесен! Нет ни извинения, ни пощады, ни замедления.

Тогда Матиас поднял обе руки над головой и заговорил тихим и торжественным тоном:

– Обвиненным – правосудие, виновному – смерть. Синедрион выслушал обвинение, синедрион судил, синедрион осудил. Писано есть: «Если человек признан виновным в хулении, да будет он побит каменьями насмерть!» Снова говорю тебе, Калхас Бен-Манагем, и тебе, Эска – язычник, пусть кровь ваша падет на ваши головы!

Он опустил руки, и по этому сигналу поспешно вошли двадцать молодых сильных людей, заранее собранных вне двора. Они были обнажены до пояса и подпоясаны. Одни держали в голых руках огромные камни, другие поднимали булыжники рычагом и ломом, наклонялись и с жестокостью хватали их, как будто им пришлось слишком долго дожидаться этого.

Они принадлежали к партии Иоанна Гишалы, и их вождь, хотя и не принимавший никакого участия в их действиях, стоял во главе их. Сначала во взгляде его выразилось зверское торжество, но оно сменилось не менее грубым недовольством, когда он увидел, что место Элеазара в собрании судей было пусто: военные обязанности, ввиду близости врага, освобождали его от присутствия в данном случае. Иоанн рассчитывал на этот критический момент в надежде на полное поражение соперника, но последний, при всей своей неимоверной отваге, с трудом мог бы вынести это угрожавшее ему испытание и потому избежал его, взявшись вести отборный отряд сторонников на опасный пост, где внутренняя сторона была всего слабее, а недавно сделанная брешь была заделана наскоро и далеко не достаточно.

В этом отсутствии Иоанн увидел новый триумф своего непобедимого противника. С проклятием на устах он отвернулся в сторону и приказал молодым людям тотчас же начинать позорную казнь. Ему казалось, что он должен, не теряя ни минуты, соединиться с соперником на укреплениях, и, однако же, не мог устоять против жестокого удовольствия видеть, как упадет мертвым брат этого соперника, подвергшись ужасной смерти, какая ему присуждена.

Камни уже были подняты, жестокие лица нахмурились, и голые руки угрожающе вытянулись в воздухе; беспощадные исполнители казни уже готовы были начать свое дело, и члены зловещего синедриона переглянулись между собой, отчасти приведенные в нерешительность, отчасти растроганные представляющимся их глазам зрелищем. Как вдруг женщина выбежала из-под темной колоннады, перебежала двор и упала к ногам Эски, со странным, безумным криком, который не был ни криком торжества, ни криком отчаяния. Взглянув на Мариамну, бретонец прижал ее к груди с нежным шепотом, выражавшим мужество, которого не могло подавить даже подобное критическое положение, и, как загнанный дикий зверь защищает своих детенышей, он прикрыл ее своим телом от угрожавших камней с нежностью, смешанной с вызовом.

Она провела руками по лицу Эски, лаская его с совершенно безотчетной нежностью. Повинуясь инстинкту сострадательной и нежной женщины, она осторожно прикоснулась к его рукам в том месте, где веревки оцарапали их и содрали кожу, затем любовно улыбнулась ему и совсем тихо сказала:

– Милый, они никогда не разлучат нас. Если я не могу тебя спасти, мне позволено, по крайней мере, умереть с тобой. Я счастлива, о, я так счастлива, как никогда в жизни!

Странное чувство побуждало его уклониться от этой любимой женщины, избежать желанной ласки и умолять Мариамну покинуть его. Но хотя первым его движением было сжать ее в объятиях, однако кровь застыла в его жилах при мысли об опасности, на какую она шла, и о той участи, которой неизбежно должны были подвергнуться эти хрупкие члены, это столь юное, прекрасное и нежное тело.

– Нет, нет, – сказал он. – Ты слишком молода, слишком прекрасна, чтобы умирать. Мариамна, если когда-либо ты любила меня… во имя твоей чистой любви, заклинаю тебя, оставь меня.

Она взглянула на Калхаса, которого ей еще не удалось разглядеть, и улыбка показалась на ее устах. Да, она улыбалась, стоя здесь, среди двух узников, выступая против всего этого собрания с непреодолимым мужеством и горящими глазами. Ее прекрасное нежное лицо было центром всех взглядов, единственным предметом, привлекавшим внимание всего двора.

– Слушайте, – сказала она ясным кротким голосом, который, как музыка, отозвался под самой далекой колоннадой. – Слушайте вы все и будьте свидетелями. Князи дома Иудина, старейшины и знатные, священники и левиты народа! Вы не можете отступить от своего долга, не можете попрать священную букву закона. Взываю к вашему учреждению и вашей ужасной присяге. Вы клялись повиноваться советам беспощадной мудрости, требованиям суда без милости. Я требую, чтобы вы осудили меня, Мариамну, дочь Элеазара Бен-Манагема, на побитие камнями до смерти, ибо и я также из числа тех назореев, которых называют христианами. Да, и я с радостью разделяю их веру и хвалюсь их именем. Вам не нужно доказательств: я сама осуждаю себя собственными устами. Священники веры отца моего, здесь, в самом храме, я отрицаю вашу святость, отрекаюсь от вашего богослужения, отказываюсь от вашей веры. Этот самый храм будет свидетелем моих признаний. Может быть, он сегодня же обрушится на вас и задавит вас своими обломками. Если эти люди виновны в хуле, то виновна и я; если они осуждены на смерть, и я заслужила ее!..

Щеки ее горели, глаза сверкали, все тело словно выросло, когда она протянула свою белую руку, как бы делая в своей смелости вызов всему собравшемуся синедриону. Странно было видеть, как она походила на Элеазара в эту минуту, когда в ее жилах кипела древняя и благородная кровь Манагема, и с какой силой отвага ее предков, некогда боровшихся в пустыне с вооруженными филистимлянами и одолевавших гордых сынов Моава, пробудилась в час опасности в этой прекраснейшей и нежнейшей дочери народа. Все в ней, до самого тона голоса, заставляло трепетать сердце Калхаса, не столько за Мариамну, сколько за брата, которого он так горячо любил и которого, казалось, слышал теперь, слушая еврейку. Эска смотрел на нее с удивлением и лаской, а Иоанн Гишала, стоя на своем месте, вздрогнул, подумав о своем благородном враге и его наследственной отваге, которую лучше было бы не доводить до отчаяния.

Но напряжение ее нервов превзошло силы женщины. Она смело бросила в лицо собрания свой вызов, затем, дрожа всеми членами, оперлась на мощное тело бретонца и снова скрыла свое лицо на его груди.

Сам нази был растроган. Суровый, холодный и неумолимый, и он, однако же, вне своего служения не был чужд человеческих привязанностей и слабостей. Он оплакал не одного храброго сына, он любил не одну черноокую дочь. Если бы можно было, он пощадил бы Мариамну, и старик больно закусил губу под длинной белой бородой, напрасно стараясь преодолеть дрожь. Он обратил умоляющий взгляд на своих сотоварищей и встретил много взоров, видимо сочувствовавших его склонности к милосердию, но Гишала вмешался и воскликнул громким голосом, что правосудие должно совершиться немедленно.

– Вы слышали ее! – воскликнул он, напуская на себя священное негодование. – Она осудила себя своими устами. К чему другие доказательства или длинные рассуждения? Осуждение произнесено. Взываю к синедриону, чтобы правосудие совершилось во имя нашей веры, нашего народа, храма и святого города… Только подобные действия, согласные с законом, могут еще спасти его от разгрома, стоящего у дверей!

Такое воззвание, обращенное к подобному собранию, не могло быть отвергнуто. Семьдесят старцев переглянулись и печально склонили головы, но их нахмуренные брови и важные, суровые лица не обнаруживали склонности щадить виновных. Уже Финеас Бен-Эзра дал обычный знак, уже молодые люди, исполнители казни, собрались вокруг трех осужденных с огромными неровными камнями и приготовились бросить их, как новое препятствие еще раз отменило жестокую жертву, которую иудейский синедрион именовал справедливостью.

Голос, уже слышанный часто, но никогда еще не казавшийся столь пронзительным и ужасным, как в эту минуту, огласил двор язычников и отдался, казалось, под самыми верхами храма. Этот голос поразил сердца всех слышавших его. Он походил на голос, иногда во время сна наводящий ужас, леденящий кровь и повергающий тело в дрожь под влиянием безотчетного, но гнетущего страха. Казалось, этот голос вместе и угрожал и предостерегал, и жаловался и осуждал. Завывания и вопли всегда были непрерывны и одни и те же. «Горе Иерусалиму, горе святому граду! Грех, скорбь и разгром. Горе Иерусалиму, горе Иерусалиму!»

Высокий человек, весь голый, если не считать пояса из верблюжьей шерсти, облегавшего его бока, с черными густыми волосами, сбившимися и спутавшимися с бородой, спускавшейся ниже пояса, с черными глазами, горящими диким пламенем, с длинными, худыми руками, размахивающими в воздухе, как у безумца, появился на середине двора и, остановившись перед нази синедриона, начал разбрасывать кругом по мостовой горящие угли из жаровни, какую он нес на голове, сопровождая это действие жалобным пророческим криком. Молодые люди замерли с поднятыми руками; нази был неподвижен и изумлен; синедрион казался парализованным от ужаса, а пророк горя продолжал свою песнь мщения и укоризны своим согражданам.

– Горе Иерусалиму! – еще раз возгласил он. – Горе святому граду! Глас от Востока, глас от Запада и от всех четырех концов земли, глас на Иерусалим и святой дом, глас на жениха и невесту, глас на весь народ.

Затем он повернулся и обошел кругом узников, продолжая разбрасывать по мостовой горящий пепел.

Матиас, как и его сотоварищи, не знал, что делать. Если бы это был бесноватый, он питал бы по отношению к нему естественное чувство ужаса и омерзения, еще более увеличенное распространенным среди его соотечественников верованием, будто одержимый демоном имеет силу двадцати человек; но что, если это был истинный пророк, вдохновленный небом? Тогда затруднение увеличивалось бы еще более. Попытка заставить его замолчать, быть может, тотчас же вызовет божественную кару, а позволить ему идти в народ и распространять обвинения, перед которыми смолчал верховный совет нации, это значило бы тотчас же привести в отчаяние жителей и отказаться от всякой надежды на серьезный отпор в близкой атаке. Но то самое лицо, о котором нази думал в эту минуту, вывело его из затруднения. Указав своей исхудавшей рукой на узников, пророк потребовал, чтобы они были тотчас же отпущены, угрожая, в случае отказа синедриона, божественным мщением, и затем, обратясь к трем пленным с теми же неистовыми жестами и несвязными словами, велел им развязать веревки, соединиться с ним и вместе выполнять его пророческое дело с одного конца города до другого.

– Я имею власть связывать, – воскликнул он, – и власть разрешать узы! Я повелеваю разбить эти узы, повелеваю вам выйти вперед и соединиться со мной, пророком горя, чтобы возвестить весть, которую я призван проповедать во всеуслышание и без замедлений. Горе Иерусалиму, горе святому граду, горе Иерусалиму!

Тогда Калхас, протянув свои связанные руки, остановил его спокойным, кротким и торжественным тоном, с терпеливостью доброго и святого человека и инстинктивным сознанием превосходства, свойственным тому, кто уже стоит одной ногой в могиле.

– Неужели ты хочешь помешать Божьему делу? – спросил он – Неужели ты хочешь запретить нам пронести свидетельство, которое мы готовы пронести перед лицом Божьим? Смотри, вот эта девушка, при всей своей телесной слабости, достаточно сильна духом, чтобы стоять твердо и крепко на своем посту. И кто ты, чтобы вмешиваться между ней и ее славной наградой?

Взор пророка медленно перешел с лица Калхаса на слушателей. Лицо его нахмурилось, как будто он боролся с какой-то внутренней силой, которой не мог противостоять, затем все его тело как бы застыло в бездействии, и, сбросив жаровню на землю, он сел рядом и начал раскачиваться справа налево, по-прежнему, как бы помимо воли, напевая свой заунывный мотив слабым жалобным голосом.

Меж тем, пока затихший и замолчавший после вызванного упрека пророк сидел на земле, бормоча свой припев и размышляя среди своего потухающего пепла, пока синедрион вместе с нази оставался в оцепенении, Иоанн Гишала в нетерпении и мстительной злобе кусал губы, а молодые люди собирались вокруг своих жертв, как волки вокруг добычи, Мариамна подняла голову с груди Эски и, отбросив волосы со своих ушей и висков, на мгновение выпрямилась и осталась неподвижной. Все способности ее сосредоточились в чувстве слуха. Затем она перевела свои заблестевшие глаза, оживленные надеждой и торжеством, хотя и полные беспокойной нежности, на лицо бретонца и сказала прерывающимся голосом, в котором смех смешивался с рыданием:

– Спасен, спасен, милый! И благодаря моим усилиям, хотя ты и погиб для меня!

Она расслышала далекий звук римских рожков, трубивших наступление.

Глава XV

Первый камень

Но молодые люди не хотели более оставаться в бездействии. Раздосадованные замедлением, по знаку начальника, они устремились на пленников. Эска заслонил своим телом Мариамну; бледный и неподвижный Калхас терпеливо ждал своей участи. Гиора, сын Симеона, замечательный боец среди сикариев, бросил в него гранитный булыжник с беспощадной силой, и окровавленный старик упал на землю. Но в ту минуту, когда камень только что вылетел и рука еще была поднята в воздухе, римская стрела пронзила сердце зачинщика. Холодея, он упал навзничь к ногам своей жертвы. Случайно брошенная стрела была первым сигналом к бою. Через минуту огромная каменная глыба вылетела из грозной катапульты по направлению к укреплению, но она не достигла цели, ударила пророка, который, дрожа, сидел скорчившись на земле, и смяла его своей тяжестью. Затем крик отчаяния долетел от наружной стены, послышался смешанный шум битвы, торжествующие восклицания, звук рожков, оживленные голоса победителей и вопли вызова и отчаяния осажденных. Скоро толпа бегущих показалась во дворе; она искала убежища в самом храме. Не было уже времени выполнять казнь и думать об арестованных. Иоанн Гишала, призвав своих сторонников и отдав приказ юношам поспешно одеться в латы, занял свой пост в священной ограде. Синедрион бежал в ужасе, но спустя несколько часов Матиас и отважнейшие из его товарищей пали убитыми на улицах, с оружием в руках. В несколько минут двор язычников опустел снова. Теперь здесь оставались только арестованные, из которых один был связан, а другой лежал, как мертвый, в крови на мостовой. Склонившись на колени подле своего родственника, Мариамна ухаживала за ним, онемев от скорби и ужаса. Осколок глыбы, брошенной в храм, лежал посредине на раздавленном и смятом трупе пророка, и из-под огромной глыбы высовывались только его рука и плечо. Но двор не долго оставался пустынным. Шаг за шагом отстаивая свои границы и отбиваясь от врага во время вынужденного отступления, цвет иудейской армии скоро в стройном порядке перешел двор и столпился у храма. В числе оттесненных бойцов был и Элеазар. Теперь у него уже не было надежды: он знал, что все потеряно, но все еще был отважен и неукротим. Бросив любящий взгляд на тело брата, зилот с изумлением и упреком посмотрел на склонившуюся перед ним дочь, но, прежде чем ему можно было подойти или хотя бы сказать ей слово, его увлек неудержимый поток побежденных, теснимых римской армией.

Тогда глаза Эски вспыхнули, и его кровь закипела при хорошо знакомых криках войны. Этот крик поражал его ухо в цирке, на осыпающейся бреши, всюду, где сильным дождем сыпались удары, ручьями текла кровь и люди бились с упорством и отчаянием, не имея ни возможности, ни желания выйти живыми. Его сердце сильно билось, когда раздались торжественные крики гладиаторов, превосходившие яростью, беззаботностью и дерзостью все разнообразные крики боя, и он знал, что его старые товарищи, недавние его противники, сломили укрепления со своей обычной отвагой, ведя римскую армию на приступ.

«Распущенный легион», в самом деле, достойно вел себя в этом случае. Начальник не щадил солдат; Гиппий знал очень хорошо, что в этот день со своей горстью людей, оставленных ему железом и болезнью, он должен был поставить свою последнюю ставку, для того чтобы достигнуть богатства и отличия, и его люди отважно отвечали на его призыв. Хотя им приходилось биться с самим Элеазаром и лучшими войсками, какие он мог собрать, они завладели брешью с первой же атаки. Они погнали евреев перед собой, смяв их неистовым натиском, перед которым не могла бы устоять никакая отвага, и пришли к ограде храма почти одновременно с его разбитыми защитниками.

Звуки их рожков, трубивших наступление, и слышала Мариамна, стоя во дворе язычников в ожидании возмездия, которое она сама вызывала.

И среди этой храброй шайки два бойца особенно ознаменовали себя подвигами необычайной отваги. Один был старик Гирпин, который чувствовал себя совершенно в своей сфере посреди этой сумятицы и природная сила которого удвоена была еще сознанием того превосходства, какое имеет солдат перед бывшим гладиатором. Другой был новым лицом, которое никто не мог назвать по имени. Он был столько же замечателен по своим вьющимся волосам, прекрасным формам и золотым доспехам, сколько и по отваге, с какой искал опасности, и той неуязвимости, какая выпадает на долю всех действительно презирающих смерть.

Следя за золотым шлемом и длинными темными волосами этого богатыря, так умело прокладывавшего себе путь среди боя, не один гладиатор склонен был думать, что какое-нибудь покровительствующее божество его страны приняло человеческий вид, чтобы прийти на помощь римским войскам. Сам Тит спросил – хотя и не получил ответа, – кто был этот смелый воин, с белыми руками и сверкающей кольчугой, который так отважно повел гладиаторов на приступ.

Но старик Гирпин знал его, и во время боя на его лице, закрытом шлемом, скользила улыбка.

– Начальник отвязался от нее, – говорил он, довольный тем, что на его долю не выпали подобные неприятности— Несмотря на ее красивое лицо и очаровательную улыбку, я бы предпочел держать в своей палатке спущенную с цепи тигрицу, чем эту красивую, непостоянную фурию, которой щит и копье столько же по душе, как челнок и прялка другим женщинам.

Строго говоря, Валерия не заслуживала большой похвалы за свою храбрость. Страх опасности не овладевал ею ни на минуту; боевое оживление, казалось, приносило временное облегчение ее разбитому и терзаемому упреками сердцу. Среди разгара сражения у нее не было времени останавливаться на тех мыслях, какие недавно делали ее безумной от горя, и сам физический труд, требуемый подобным делом, приносил с собой верное лекарство от нравственного страдания, хотя она и не сознавала его жестокости. Помимо того, безнаказанность, с какой она преодолевала одну опасность за другой, вселяла в нее полную уверенность в своей счастливой звезде и всецелое презрение к предстоящим случайностям. Она готова была вообразить, что одарена какими-то чарами, и между тем как во время битвы окружавшие ее падали один за другим, ей суждено было выполнить свое дело, не получив царапины, и вовремя достигнуть Эски, чтобы помешать его гибели, хотя бы минуту спустя ей нужно было умереть у его ног.

Первыми из осаждающих вступили во двор язычников Валерия в своих золоченых доспехах и Гирпин, размахивающий своей ужасной короткой саблей, какой он владел так мастерски. Они были очень недалеки друг от друга, но Валерия остановилась, чтобы оглядеться кругом, а гладиатор, продолжая путь, встретил своего старого товарища, которого тотчас же узнал. Однако его стремительность едва не оказалась для него роковой. Его сандалии давали ему слишком слабую устойчивость на гладких плитах. Нога его поскользнулась, и он тяжело упал навзничь. «Habet!» – по привычке воскликнул Гиппий, показавшийся в нескольких шагах позади него. Но он тотчас же подбежал защитить упавшего товарища и вдруг очутился в борьбе с двумя десятками иудейских солдат, которые, как рой пчел, вернулись назад с целью броситься на упавшего гладиатора. Гирпин умело закрылся щитом и отважно защищался саблей. Не один роковой удар нанес он противникам, безрассудно считавшим его побежденным только потому, что он упал. По мере появления другие гладиаторы вступали в схватку с группами иудеев во главе с Элеазаром, сделавших отчаянную вылазку из храма, где они столпились. Началась ужасная рукопашная битва, продолжавшаяся несколько минут, около Гирпина, в центре двора. Когда он наконец поднялся, он дал почувствовать свою мощную руку, и иудеи, все еще стойко сопротивляясь, вынуждены были снова отступить перед возрастающим числом нападающих.

Тем временем Валерия, бежавшая через двор к тому месту, где она увидела хорошо знакомую фигуру человека, старавшегося вырваться из уз, встретила на пути Элеазара. Боясь, как бы он не воспрепятствовал ей, она занесла над ним яростный удар. Грозный иудей, у которого было слишком много дела в эту минуту и который торопливо бежал в самый разгар битвы, удовольствовался тем, что отразил удар своим дротиком и направил свое оружие в миновавшего его врага. Беспощадное оружие слишком хорошо исполнило свою миссию. Широкое, наточенное острие пробило отверстие золотой кольчуги и вонзилось в белый, нежный бок, нанося смертельную рану воительнице, стремившейся выполнить свою роковую задачу. Сломав древко дротика руками и далеко от себя отбросив обломки с презрительной усмешкой, Валерия нашла довольно силы перейти двор, не ослабев от скорой ходьбы. По ее гордому виду нельзя было узнать, что она ранена, до тех пор, пока она не подошла к Эске. Кроткая благодарная улыбка, два удара острой стали – и он был свободен! Но, когда перерезанные веревки упали с его рук и он был полон радости, чувствуя себя освобожденным, его освободительница, отбросив саблю и щит, схватила одну его руку своими руками и, конвульсивно прижав ее к своей груди, обессиленная, рухнула на плиты к его ногам.

Глава XVI

Ценой жизни!

Мариамна отвела глаза от бесчувственного тела Калхаса и с горечью посмотрела на прекрасное даже в эту минуту лицо Валерии, когда оно побледнело от изнеможения и было искажено агонией. Кротко и нежно она сняла золоченый шлем с ее головы; кротко и нежно пригладила ее роскошные темные волосы и стерла холодный пот приближающейся смерти. Сострадание, благодарность, пламенное желание утешить и облегчить раненую не оставляли в сердце Мариамны места какому-либо недостойному чувству. Собственной жизнью заплатила Валерия за исполнение своего обещания. Этой ужасной ценой она приобрела право на того человека, которого они обе так страстно любили, и иудеянка могла думать только о том, как ей отплатить этой римской матроне, могла заботиться только об уходе за ней, облегчении, удовлетворении ее нужд и поддержке в тот ужасный момент, какой, видимо, быстро надвигался. Лицо умирающей было обращено к ней с нежной и печальной улыбкой, но, когда Мариамна положила свою руку на острие дротика своего отца, все еще сидевшее в ране, Валерия остановила ее движение.

– Еще рано! – прошептала она с усилием, придавшим твердость ее голосу и преодолевшим смертельную агонию. – Не нужно, потому что я слишком хорошо знаю, что ранена насмерть. Пока сталь в моей ране, она не даст жизни отлететь вместе с кровью. Если я выну ее, останется только посыпать мне на голову горсть земли и положить на язык обол покойника. Я хочу пожить еще несколько мгновений, чтобы только посмотреть на твое милое лицо, Эска! Поднимите меня оба. Мне нужно кой-что сказать, и потом все будет кончено!

Бретонец поднял ее своими мощными руками, и она, с видом блаженства и облегчения, оперлась головой на его плечо. Очаровательные глаза ее еще ничуть не потеряли своей прелести, хотя смерть скоро должна была смежить их. Может быть, никогда не светились они таким мягким и нежным блеском, как теперь, когда были устремлены на предмет безумной, глубокой и всепоглощающей любви. И в то время как одна рука ее касалась острия дротика, удерживая его на месте, другая ласкала лицо Эски, орошавшего ее слезами.

Голос ее быстро слабел, и силы оскудевали, но непреклонное мужество рода Муциев оставалось твердым и непобедимым.

– Я торжествую, – сказала римлянка прерывающимся голосом, с трудом переводя дыхание. – Я торжествую, хотя достигла этого ценой жизни. Что же! Победа никогда не может считаться слишком дорого добытой. Эска, я поклялась спасти тебя, поклялась, что ты будешь мой, и я сдержала свою клятву: я купила тебя своею кровью и даю тебя… даю тебя… этой отважной девушке, которая тоже рисковала своей жизнью, чтобы спасти тебя, и тоже сильно любит тебя, но не так, как я, даже не наполовину! Эска, милый мой, наклонись ко мне, наклонись ко мне ближе!..

Она все более и более склоняла голову бретонца к своей голове и в то же время положила его руку на острие дротика, все еще находившегося в ее боку.

– Я не могу больше выносить этой пытки, – прошептала она, – но не горько умереть на твоих руках и от твоей руки.

С этими словами она сжала руку Эски в своей руке и заставила его тихо вытянуть железо из раны. Как только рана открылась, кровь хлынула из нее темно-красной струей, потекла сильным ручьем, и источник жизни быстро иссяк. Нежные члены ее затрепетали, улыбка на прекрасном лице делалась все слабее и слабее, глаза с той же нежностью смотрели на любимого человека, и губы не оставляли его руки. И душа этой прекрасной, гордой и самовластной женщины отлетела в вечность.

Ничего не видя от слез, Эска и Мариамна минуту не могли думать ни о чем ином, кроме печальной судьбы той, кто дважды спас одного из них от смерти и к кому другая еще так недавно обращалась с мольбой о помощи в смертельной опасности. Как ни сильна была любовь бретонца к сидевшей рядом с ним девушке, он не мог не выказать горькой печали при виде умершей Валерии, лежавшей у его ног. В свою очередь и Мариамна забыла о своих печалях и страданиях, проникшись святым чувством жалости к той, которая пожертвовала своим счастьем, богатством, даже самой жизнью ради человека, любимого так страстно, как редко может любить что-либо на земле слабая человеческая природа.

Но теперь уже живые требовали внимания, и бесполезно было уделять его мертвым. Хотя и страшно раненный, Калхас начал подавать признаки жизни. Камень, сваливший его на мостовую, действительно причинил ему роковую рану, но, оглушив его на время, он, однако, не убил его насмерть. Краска снова показалась на его лице, он испустил тяжелый и долгий вздох, затем поднес свою руку ко лбу, показывая этим печальным жестом, что сознание вернулось к нему.

Пренебрегая опасностью и почти не замечая неистовой борьбы, совершающейся кругом, Эска грустно склонился над старым другом, думая только о том, как бы помочь Мариамне, старающейся облегчить страдания старика.

А между тем поток сражающихся повсюду увеличивался и схватка становилась все более и более ужасной. «Распущенный легион», опьяненный успехом и уверенный, что его поддержкой является позади вся римская армия, теснил иудеев с удвоенной энергией и торжеством охотника, готового схватить свою добычу. Евреи, как дикие звери захваченные в тенета, отступая, боролись со страшной отвагой отчаяния. Под предводительством Элеазара, являвшего всюду, где необходимо было его присутствие, они делали постоянные вылазки из храма, силясь отвоевать отнятое пространство, по крайней мере до входа во двор язычников. Этот двор сделался теперь ареной, где шел смертельный рукопашный бой, и несколько раз переходил из рук в руки.

Гиппий, как и всегда, выделялся в схватке. У него была честолюбивая мысль ввести гладиаторов в священную ограду до прихода Тита, и, достигая этой цели, он, казалось, превзошел сегодня все свои прежние блестящие подвиги, сделавшие его заметным. Гирпин, лишь только поднялся, снова отдался делу, как будто ему, как мифологическому Титану, ласки матери-земли придали новую силу. Не раз замечал он своему начальнику, что тот слишком рискует, отважно вступая в бой с сильнейшим врагом, но на всякое предупреждение получал один и тот же ответ. Показывая своим мечом, с которого капала кровь, на золоченую крышу храма, блестевшую над их головами, начальник бойцов говорил:

– Вот где выкуп царства. Я хочу сам завоевать его для легиона и разделить всем вам поровну.

Такая перспектива внушала гладиаторам более чем обыкновенную отвагу, и хотя не один сражающийся смельчак падал на землю перед лицом врага и не одни смелые глаза останавливались в последний раз на страстно желанной добыче, прежде чем навсегда потускнеть, – однако оставшиеся в живых сражались еще с большей яростью, вступали в рукопашный бой, наносили удар за ударом, пока двор не покрылся трупами и мостовая не сделалась скользкой от залившей ее крови.

Во время минутной передышки Гиппий, расставлявший своих людей, снова оттеснивших иудеев в храм, с целью попытать новую решительную атаку, очутился в том углу двора, где Эска и Мариамна все еще стояли на коленях подле распростертого на земле Калхаса. Без малейших признаков изумления или ревности, но просто с полуравнодушной-полупрезрительной улыбкой начальник бойцов узнал своего старого ученика и девушку, виденную им когда-то в Риме, под портиком дома трибуна. Сняв свою тяжелую каску, он отер пот и на минуту оперся на щит.

– Пройди назад, – сказал он, – и уведи эту девушку с собой, потому что она, кажется, повиснет у тебя на шее, как собачонка, везде, где нужно будет биться. Пройдите к десятому легиону и скажите Лицинию, командующему им, что вы мои пленники. Это для тебя, красавица, единственное спасение, и ни одна женщина до этого дня не может пожалеть о том, что доверилась Гиппию. Ты можешь также сказать ему, Эска, что если он не поторопится, так я сумею и без него взять храм и все находящееся в нем. Ну, двигайся, дружище! Тут не место женщине. Уведи ее как можно скорее.

Но бретонец показал на снова потерявшего сознание Калхаса, голова которого опиралась на колени Мариамны. Его жест привлек внимание Гиппия на землю, усыпанную трупами. Он уже готов был разразиться зверским хохотом и сказать своему ученику, чтобы он оставил эту падаль коршунам, но слова замерли у него на устах, внезапно покрывшихся смертельной бледностью, глаза бессмысленно уставились вперед, и щит, на который он опирался, упал на мостовую с громким шумом.

Здесь, прямо у его ног, на золотых латах лежал бездыханный труп Валерии, и сердце отважного, смелого и беспринципного солдата сжалось от боли. Что-то подсказало ему, что его гордость и эгоизм начали то дело, которое закончилось здесь перед ним, к его вечному укору.

Никогда не думал он, что любил ее с такой страстью. Он вспомнил, как будто это было только накануне, о том дне, когда он увидел ее в первый раз, прекрасную, разодетую, надменную, свысока смотрящую из своей ложи с подушками в рядах всадников[43] с тем пренебрежительным видом, который в его глазах придавал ей такую заманчивую красоту. Он вспомнил, как презрение Валерии перешло в поощрение, когда глаза их встретились, и он, гладиатор, почувствовал, что сердце его забилось под щитом, хотя он стоял лицом к лицу со смертельным врагом. Он вспомнил, с каким наслаждением встречал ее взгляд, который она подарила ему в знак знакомства. Этот взгляд являлся единственной связью между ними, и она смотрела на него все с большей смелостью и свободой, по мере того как игры шли далее, до тех пор, пока он, желая встретить этот взор еще раз в критический момент борьбы, не упал, тяжело раненный неотраженным ударом противника. Но как щедро он был вознагражден за это, когда во время упорного боя, опустившись коленом на землю и в этом невыгодном положении торжествуя наконец победу над врагом, он различил среди тысячи восторженных криков толпы спокойное и мелодичное «euge!», прозвучавшее так ясно и нежно для ушей, хотя и произнесенное одними лишь губами этой гордой патрицианки, которую с этой минуты он возымел смелость любить.

Позднее, когда он был допущен к ней в определенные дни, как сладостны были для него эти перемены надежд и страха, вызываемые ее обращением с ним, то как с почетным гостем, то как с простым человеком низшего положения; как отрадно было видеть ее благосклонность, не чуждую осторожности, которая пробуждала в его сердце, совершенно бесстрастном, как казалось ему, – такие пылкие желания! Как счастлив был он, зная, что в определенные часы он увидит ее, или сохраняя приятное воспоминание о последней встрече с ней до той минуты, когда уже можно было думать о новом свидании! Она была для него как бы прекрасною розой, распустившейся в саду: сначала довольствуются только созерцанием ее красоты, прежде чем возникает желание насладиться ее благоуханием, и, наконец, хотят грубо сорвать ее со стебля, чтобы прижать к сердцу Тогда она вянет и быстро умирает, и с какой печалью и горечью сожалеют о том, что не оставили ее на кусте, где она красовалась во всем блеске! Много остается других цветов в цветнике, но ни один из них не может сравниться с розой.

Странная вещь! Гиппий почти совсем не думал о недавнем прошлом. Валерия Рима, а не Валерия Иудеи заставляла обливаться кровью его сердце. Только недолго он мысленно переносился к тем немногим упоительно счастливым дням, когда она сопровождала его на Восток, и не останавливался ни на безумной радости, ни на том чувстве торжества, которое длилось так недолго. Он забыл, как будто этого вовсе и не было, о капризном и самовольном нраве патрицианки, о скуке, какую она все более и более испытывала подле него, и о том презрении, какое она почти не старалась скрыть. Теперь не оставалось ничего от той стесненности, того отвращения и нетерпения, какие они оба испытывали в палатке, в присутствии друг друга, от тех язвительных обид, горьких и оскорбительных упреков и окончательного разрыва, которые в эти минуты нельзя было ничем ни извинить, ни загладить. Она снова была той, прежней Валерией, с надменным видом, обольстительных взором, со звучным и веселым голосом, идущим от сердца, еще не ведающего ни борьбы, ни поражения, той Валерии, во всякой прихоти которой, во всяком жесте было что-то опасно-привлекательное, что-то неуловимое, нераздельно присущее таким женщинам, как она. Само по себе бесценное, это свойство является роковым, так как влечет обладательницу к собственной гибели и вместе с тем гибели другого.

О, почему она не могла говорить с ним еще один раз, только один раз, хотя бы ее словами суровой укоризны или обидного презрения! При мысли о том, что он никогда более не услышит ее голоса, ему казалось, что он спит, но все чувства доказывали ему, что он бодрствует, что это холодная действительность, так как Валерия лежала здесь, перед ним, бездыханная и окруженная убитыми людьми его верного легиона. Да, она пала здесь, в первом ряду, прекрасная и юная, и погибла среди всех их!

Больше он не обращал внимания ни на Калхаса, ни на Эску. Он не оглянулся и не посмотрел ни на новую атаку своих собратьев, ни на усилившийся яростный бой. Гиппий наклонился над телом убитой и почтительно прикоснулся губами к ее бледному, похолодевшему лбу. Затем он поднял одну из ее длинных темных прядей и, не обращая внимания на то, что она была обагрена кровью, осторожно и тщательно отрезал ее мечом и, расстегнув латы, положил прядь под железо к своему сердцу.

Потом он обернулся и попрощался с Эской. Бретонец едва узнал его, до такой степени изменился его голос и вид. И, следя за ним взором, пока он с мечом в руке не исчез в толпе сражающихся, Эска инстинктивно понял, что он в последний раз сказал прости гладиатору Гиппию.

Глава XVII

Орлы над трупом

Испустив хорошо знакомый гладиаторам военный крик и став во главе горсти героев, оставшейся от «распущенного легиона», Гиппий повел свой отряд, чтобы сделать последнюю попытку против защитников храма, которые с целью обороны торопливо выстроили баррикаду из кой-каких бревен и дубовых досок, взятых из священной ограды. Баррикада легко могла защитить их от дротиков, стрел и метательных снарядов римлян и остановить неодержимый набег нападающих, которые в нерешительности стояли перед этим препятствием, смотрели по сторонам и требовали военные машины и другие снаряды, обеспечивающие успех атаки. Напрасно Гиппий несколько раз увлекал их вперед с целью взять эту неожиданную крепость. Она была высока, тверда, покрыта копьями, усеяна стрелками, ко всему этому, находилась под защитой неукротимого Элеазара, и гладиаторы с уроном отступали после каждого набега. Сам начальник их был тяжело ранен. Он не поднял своего щита после того, как уронил его подле Валерии, и, взбираясь на баррикаду, получил удар от неизвестной руки. Удерживая кровь складками туники и отыскивая под броней прядь волос Валерии, он с беспокойством смотрел назад, стараясь увидеть, не приближается ли обещанное и теперь совершенно необходимое подкрепление. Он был уверен, что его сократившийся отряд уже не может овладеть храмом без содействия легионов.

Гиппий ослабел от потери крови, и его сила и отвага в эту минуту изменили ему. Страдание сменило то опьянение триумфом, какое незадолго владело им, но мысленно он всегда был с гладиаторами. Движением руки и словами он приказал им устроить посредством щитов так называемую черепаху, чтобы защитить себя от града стрел, сыпавшихся с вышины баррикады. Спокойные, самоуверенные, прекрасно дисциплинированные гладиаторы тотчас же прибегли к этому превосходному средству обороны, и едва лишь слова приказа начальника слетели с его уст, как он уже стоял один, подле этой крепости из движущейся стали.

Когда он стоял, отвернувшись от врага, и обсуждал, насколько безопасны его люди, его бок на минуту остался незащищенным, и секунду спустя иудейская стрела поразила его в сердце. Верный себе, он, прежде чем упасть, взмахнул мечом над головой и издал крик торжества, так как его ослабевшее ухо услышало звук римских рожков, а помутившиеся глаза увидели сверкающие копья и блестящие каски легионов, приближавшихся твердым шагом, в грозном боевом порядке, чтобы докончить дело, начатое им с горстью героев.

Подняв голову в этот момент, Эска увидел, как начальник бойцов, падая, сделал пол-оборота, чтобы его мертвое лицо было обращено к врагу.

Наконец необходимые подкрепления пришли. От башни Антонии до самого храма римские солдаты в последние минуты сделали широкую и удобную насыпь. В армии, где каждый солдат был столь же хорошим инженером, сколь и бойцом, не могло быть недостатка в нужных для подобного дела руках. Большая часть прилежащей стены, равно как и сама башня, поспешно были разобраны для материала, и в то время как гладиаторы брали приступом двор язычников, их товарищи из этого материала устроили широкий, удобный и отлогий скат, стройно восходя по которому целые колонны могли прийти на помощь первым осаждающим.

Эти колонны вел Юлий Плацид со своим обычным искусством и хладнокровием. В недавней схватке с Эской он получил настолько серьезную рану что уже не мог сесть на коня, но среди азиатских союзников было много дрессированных для войны слонов, и он выступал вперед, сидя на одном из этих огромных животных и управляя с высоты этой двигающейся башни движениями своих войск. Несколько стрелков, вместе с ним сидевших на этом терпеливом и умном животном, при удобном случае беспокоили врага, пуская в него стрелы.

Управляемый вожаком, черным, подвижным сирийцем, сидящим за его ушами, слон с комической и торжественной осторожностью карабкался на отлогий скат. Хотя и встревоженный запахом крови, он выступал твердым шагом, и его массивность поражала ужасом иудеев, не привыкших встречаться на войне с подобными врагами.

Оружие трибуна было еще блистательнее и одежда еще великолепнее, чем обыкновенно. Казалось, войдя на парадную восточную лошадь, он усвоил отчасти роскошь и пышность Востока. Но, как всегда, он воодушевлял солдат теми остротами и грубыми шутками, какие они понимали и всего лучше ценили в минуту опасности.

Как только он вошел во двор через пробитые в стене и наполовину разрушенные ворота, его глаз увидел еще горящие угли, разбросанные на мостовой пророком горя. Эти головни подсказали ему средство разрушить баррикаду, и, подшучивая над отбитыми гладиаторами, он упрекнул их саркастическим тоном, что они не придумали воспользоваться этим для своей цели.

Подозвав Гирпина, командовавшего теперь остатком «распущенного легиона», он велел ему собрать своих людей и построить их в форме «черепахи», чтобы перенести головни к основанию деревянной баррикады.

– Защищающимся не найти капли воды, – сказал он, смеясь, – и им невозможно будет погасить пылающего снаружи огня. В пять минут все это сухое дерево будет охвачено пламенем, и меньше чем через десять минут у ворот будет такой густой дым, что я пройду в них со своим слоном и солдатами!

Подкрепленные свежими войсками, гладиаторы быстро повиновались его приказаниям. Горящие головни были собраны и притиснуты к деревянному оплоту, так быстро возвысившемуся. Высушенные палящим солнцем и беспорядочно нагроможденные в кучу на скорую руку, эти доски немедленно дали пищу пламени, и осажденными овладело отчаяние, когда залетавшие искры и треск дерева показали им, что теперь медленно разрушалось и последнее средство защиты.

Трибун улучил минуту и, наклонившись, спросил Гирпина о его начальнике. С печатью печали на лице и с болью в сердце старый храбрец-гладиатор показал пальцем на то место, где лежал Гиппий со спокойным, неподвижным лицом, с крепко зажатой в правой руке саблей.

– Habet! – со зверским смехом воскликнул трибун, и в то время как недовольный и расстроенный Гирпин удалялся от него, в его уме мелькнула мысль о том, что его последний соперник убит, последняя помеха устранена, что теперь остается еще раз бросить кости, и блестящий выигрыш будет принадлежать ему.

В самом деле, Плациду оставалось теперь сделать один шаг, и он достигал того, чего всего более желал и жаждал на земле. В двенадцати шагах от него лежал соперник, внушавший ему опасения, что он будет в первом ряду среди сегодняшних триумфаторов, пользовавшийся, как ему было известно, благоволением Тита и лишивший его благосклонности любимой женщины. Он не простил Валерии и не забыл прошлого, но он не менее ненавидел и того, с кем она добровольно бежала. Когда он соединился перед Иерусалимом с римской армией и встретил прекрасную, но несчастную, униженную патрицианку в шатре гладиатора, он прибег к хитрости и отложил свое мщение, дожидаясь случая унизить еще более эту женщину и нанести смертельный удар мужчине. Теперь этот последний лежал у ног его слона, а женщина, одиноко оставшаяся там, в лагере, без друзей и всеми покинутая, неизбежно и немедленно должна была, по его мнению, сделаться его добычей. Он не мог и подозревать, что эти люди, так отравлявшие жизнь друг другу, соединились наконец в холодном объятии смерти. Ко всему этому, он подоспел как раз вовремя, чтобы увенчать свое чело венком, уже сплетенным для него «распущенным легионом» и его вождем. Опоздай он хоть немного, и Гиппий, получивший поддержку в новых войсках, удостоился бы чести первым войти в храм. Приди он чуть-чуть позднее, и его триумф разделил бы с ним Лициний, уже двигавшийся в арьергарде со своим десятым легионом. Теперь же ему представлялся великолепный случай, и его отделяло от победы не больше двух десятков иудейских копий и нескольких куч горящего дерева.

Наклонившись к вожаку, он приказал ему вести слона через огонь, чтобы тот своей тяжестью немедленно уничтожил все, что еще оставалось от баррикады, и проложил солдатам дорогу к храму. Честолюбие заставляло его не терять ни минуты. Сириец развернул шаль, прикрепленную к своему поясу завязал глаза животному и, сделав его посредством этого слепым, погладил его, заставляя идти вперед. Хотя и сильно перепуганный, слон повиновался, и нечего было и думать, что полусожженная и разломанная преграда могла бы устоять под давлением такой чудовищной массы. Последняя надежда осажденных, казалось, исчезла, как вдруг Элеазар соскочил с баррикады в дым и, быстро подбежав под животное, проскользнул под его поднятым хоботом и с яростью несколько раз вонзил свою саблю в его живот. С каждым новым ударом слон издавал громкий и ужасный рев, крик боли и ужаса, смешанного с бешенством. Затем, опустившись на колени, он медленно и грузно упал на землю, задавив самоотверженного зилота своей страшной тяжестью и сбросив кучку стрелков во двор.

Никогда более Элеазар не произнес ни одного слова. Лев от Иуды умер – умер, как жил, жестоким, стойким, непобедимым, преданным Иерусалиму. Мариамна узнала его в ту минуту, когда он бросился с баррикады, но отец и дочь не обменялись взорами. Бледная и неподвижная, она видела, как он исчез под слоном, и крик ужаса, вырвавшийся из ее побледневших уст, когда она поняла его участь, был заглушен неистовыми криками боли, гнева и ужаса, наполнившими воздух в ту минуту, когда грузное животное заколыхалось и упало.

Плацид ринулся на мостовую, как брошенный из пращи камень. В бессилии, хотя и в полном сознании, лежа на земле, он тотчас же узнал Эску и мертвую Валерию. Но страшная досада на неуспех и ненависть, клокотавшая в его сердце, изгнали из него всякую боль или угрызения совести. Он злобно уставился на бретонца и заскрипел зубами от ярости, чувствуя, что не может даже поднять свою обессилевшую руку. Но иудейские воины приблизились к нему, подняв оружие для удара, и Эска только одну минуту видел красивое и мрачное лицо трибуна, искаженное отчаянием.

И однако прошли годы, прежде чем это зрелище изгладилось из его памяти. Часто его мысленным взорам представлялась богатая туника, прекрасные латы, стройное дрожащее тело, блуждающие глаза с выражением безнадежности, ненависти и вызова и к тому миру, который он покидал, и к тому, в который отходил.

Двор быстро наполнялся темным, желтоватым дымом, обвивавшимся вокруг коньков храма, и в этом дыму все вновь и вновь прибывавшие бойцы казались мрачными привидениями, беснующимися и сражающимися, как в сновидении. Скоро огненные языки вырвались из-под облака, окружавшего стены и столбы здания. Они скользили и играли по золотой поверхности крыши и поднимались там и сям огненными пирамидами. Через несколько мгновений послышался шум и треск, которым опустошительная стихия возвещает свою победу, и целое море искр, посыпавшихся как град во дворе язычников, показало, что огонь охватил храм со всех четырех углов.

Один из гладиаторов, в минуту безумной забывчивости, схватил пылающую головню с баррикады, остатки которой были разбросаны во время атаки его товарищей после смерти Элеазара, и бросил ее в окно храма, открытое над его головой. Упав на резное дерево, украшавшее раму окна, головня тотчас же превратилась в сильный сноп огня, для которого совершенно сухое дерево здания с резными орнаментами представило хорошую пищу. Пожар охватывал одну галерею за другой, пока наконец все здание не сделалось одним колоссальным костром. Во всех углах города, от стены Агриппы до Елеонской горы, от Ассирийского лагеря до долины Энномской, лица друзей и врагов, побледневшие от страха, негодования или изумления, наблюдали, как этот огненный столп катился, расширялся, изменял направление, восходил все выше и выше в летнее небо и как при каждой перемене направления ветра колыхалось это багровое знамя разгрома, все более усиливавшегося в объеме, силе и жестокости.

Тогда иудеи поняли, что их великое несчастье исполнилось до конца, что проклятие, доселе бывшее для них только мертвой буквой и непонятным свитком, буквально пало на их голову в потоках огня, что святилище их было разорено, счастье исчезло навеки, национальная самостоятельность уничтожена и место, знавшее их, уже не признает их снова.

Римляне, когорты которых двигались вперед сжатыми колоннами с целью помочь товарищам и легионы которых выстраивались плотными четырехугольниками во всех открытых местах города, чтобы целиком завладеть им, смотрели на пожар храма с любопытством и ужасом. Сам Тит, возбужденный победой и полный безумной радости удовлетворенного честолюбия, со вздохом сострадания отвернулся от зрелища: он хотел бы оказать пощаду врагу, если бы только тот доверился ему, и спас бы этот памятник иудейской нации и религии сколько для ее славы, столько же и для своей собственной.

В то время как пламя поднималось, дым заволакивал всю окрестность, когда всюду среди града пылающих головней рушились огромные дубовые балки, самый мрамор горел и трескался от жары, а драгоценный металл лился с крыши в виде пылающей расплавленной массы, в это время Эска и Мариамна, почти задыхающиеся во дворе язычников, не в силах были искать себе спасение в бегстве и бросить на явную смерть обессиленное тело Калхаса.

Жестокие крики, вопли страдания и отчаяния, возвестили им, что храм, хотя и пылавший как горнило, все еще был театром смертельной и бесполезной резни. Защитники подавали пример беспощадного кровопролития, и римляне, раздраженные до бесчеловечности, не старались брать в плен и не оказывали пощады. Иоанн Гишала и его сторонники, приведенные в безвыходное положение легионами, все еще оказывали сопротивление, тем более неистовое, что источником его являлось отчаяние. Выгоняемые с одной стены на другую, с крыши на крышу, из одного яруса в другой, они сражались, пока у них оставалась жизнь и сила. Даже те, у кого не было оружия и кто был со всех сторон окружен врагом, превосходящим их численно, как безумные бросались вперед и гибли в огне ужасной смертью.

Но, хотя повсюду раздавалось бряцание оружия, текла кровь и тысячи сражающихся отчаянно бились, двор язычников, окутанный дымом, как куполом, и усеянный трупами, был безмолвен и пуст. Единственными живыми существами были здесь только те три человека, которых восходящее солнце видело здесь же связанными и приговоренными к смерти. И один из них уже стоял на рубеже, отделяющем время от вечности.

– Я не покину его никогда, – говорил Эска своей бледной подруге. – Но ты, Мариамна, ты можешь теперь рассчитывать на спасение. Может быть, римляне отнесутся к тебе с уважением, если тебе удастся добраться до какого-нибудь начальника или если ты попадешь в какую-нибудь запасную когорту, кровь которой еще не разогрета зрелищем резни. Что сказал Гиппий о десятом легионе и Лицинии? Если только ты в состоянии будешь коснуться края его одежды, ты будешь спасена ради меня.

– И ты хочешь, чтобы я оставила тебя умирать здесь! – отвечала Мариамна. – О, Эска, какой тогда будет смысл в моей жизни? И разве у нас не хватило веры в эту ужасную ночь или не хватит впереди? Я знаю Того, Кто стоит за меня. Я не забыла того, чему научил меня лежащий здесь пораженный и бездыханный родственник. Смотри, Эска, он открывает глаза, он узнает нас! Теперь, может быть, мы можем спасти его!

Калхас, казалось, в самом деле пришел в себя, и жизнь, по-видимому так скоро готовившаяся отлететь, снова показалась на его бледных щеках. Так мигающий огонек светильника в последний раз бросает свет, прежде чем навсегда погаснуть.

Глава XVIII

Победа

Десятый легион, предводительствуемый Лицинием и обязанный охранять личность любимого князя, быстрым шагом приближался к храму. Легионеры считались цветом римской армии и обыкновенно сражались на глазах самого Тита. Никакой неуместной торопливости незаметно было в движениях этих удивительно дисциплинированных войск, они не проявляли той неистовой стремительности, которая иногда делает набег неодолимым, но иногда является и весьма опасным свойством солдата. Одинаково и в атаке, и в отступлении десятый легион не пренебрегал ни ровностью строя, ни механической верностью шага. Бойцы, составлявшие его ряды, были одинаково спокойны и в удаче, и в несчастье[44] и справедливо гордились этим достоинством. Успех не опьянял их, так как победа была для них просто платой, которую они считали заслуженной. Неудача не лишала их мужества, так как у них было утешительное сознание, что десятый легион сделал все возможное для солдат, и один факт их отступления был сам по себе достаточным доказательством того, что этого требовала искусная стратегия.

Когда с дикими криками «распущенный легион» в неудержимом порыве ринулся в атаку, воины десятого легиона служили ему поддержкой, сохраняя свой строй и верный шаг. Улыбка презрения видна была на их загорелых, спокойных и выразительных лицах. Если бы им было приказано, они могли бы, по их мнению, взять храм, с меньшим шумом и вдвое скорее. И они безмятежно сдвигали ряды теснее, по мере того как люди падали один за другим под иудейскими метательными орудиями, и сохраняли во время движения свою суровую, неизменную и высокомерную осанку, чем всего более любили выказывать свою отвагу. Став во главе их, Тит обратился к ним с речью, не для того чтобы внушить им стойкость, силу или полное повиновение своим приказаниям – во всем этом он мог положиться на них, как на собственных детей, каким именем он и любил их называть – но для того, чтобы склонить их оказать пощаду побежденным и, насколько возможно, отнестись с уважением к имуществу и личности жителей города. Сверх всего, он надеялся спасти храм и по этому поводу говорил с Лицинием, ехавшим верхом подле него, до той минуты, пока с прискорбием не увидел вытянувшегося перед собой столба дыма и желтоватого пламени, вырвавшегося из него, и не убедился собственными глазами в том, что милосердие пришло слишком поздно.

Даже и теперь, предоставив своему генералу заботу докончить взятие города и блокировать укрепления, он дал шпоры лошади и во весь опор помчался к зданию, призывая солдат помочь ему погасить пламя. Но крики и жесты его не достигали цели. Хотя десятый легион был тверд как скала, однако остальные войска не могли удержаться от опьянения успехом, и солдаты, возбужденные примером гладиаторов, скорее способны были раздуть, чем прекратить пожар. Впрочем, даже при всем их желании самые деятельные усилия их не могли бы уже противостоять огненной буре.

Хотя битва продолжалась под колоннадами и в галереях храма, Иоанн Гишала все еще был жив, грабители все еще крепко держались там и сям небольшими, значительно поредевшими группами; хотя зилоты поклялись последовать примеру своего вождя и умереть до последнего, защищая священное здание, а сикарии не были окончательно истреблены, однако уже можно было считать Иерусалим принадлежащим римской армии. Лициний, введя десятый легион во дворе язычников, чтобы занять храм прочнее и воспрепятствовать, если возможно, его совершенному разрушению, встречен был в самом входе Гирпином, который отдал ему честь своим мечом, багровым от крови.

Латы старика-гладиатора были иззубрены и иссечены, одежда опалена и лицо закоптело от дыма, но, несмотря на страшное утомление, раны и истощение, в его голосе слышалась все та же грубая, вызывающая смелость и на лице была написана отвага и благодушие, не покидавшие его среди всех бедствий осады.

– Привет тебе, претор, – сказал он. – Я буду жить, чтобы повидать, как ты еще раз воссядешь на триумфальную колесницу на улицах Рима. Храм наконец в твоих руках со всем находящимся в нем, если только мы могли бы спасти что-нибудь от проклятого пламени. Теперь бой окончен, и я пойду поискать пленника, который бы мог мне указать, где найти воды. Желтая крышка блестит, как факел в смоляной бочке, и надо слишком сильно любить золото, чтобы иметь смелость брать его руками, покуда оно огненным потоком течет по кровельным желобам. Наши перерезали горло всем иудейским пленникам, как только они попали им в руки, и я не могу найти ни одного живого еврея, который бы показал мне колодец или цистерну. Светлейший! Я завоевал сегодня достаточно добычи, чтобы купить провинцию… но я отдал бы все за столько воды, сколько может вместить моя каска. Самый почтенный старик во всей Сирии умирает там в углу, оттого что не имеет глотка воды!..

Вернувшись во двор, согласно приказаниям государя, велевшего собрать людей и, если возможно, добыть воды, чтобы погасить пожар, Гирпин с большим изумлением и радостью узнал своего юного друга Эску. Он увидел затем и Калхаса, к которому, после его отважной проповеди гладиаторам в фехтовальном зале, питал искреннее уважение. Теперь старик лежал полузадохшийся от дыма, готовый испустить здесь, на мостовой, последний вздох. Старый гладиатор был растроган состраданием, и вместе с тем в душе его шевельнулось что-то похожее на гнев и стыд при сознании бессилия оказать помощь умирающему. Он говорил правду, уверяя, что охотно отдал бы свою долю добычи за наполненную водой каску, но, если бы даже он предлагал за это вместо провинции целое царство, и тогда ему не легче было бы достигнуть желаемого. Кровь текла ручьями, но воды не было ни капли. И скорее отчаяние, чем какая-либо надежда, побудило его рассказать об этом печальном случае Лицинию, на которого, естественно, полагался всякий воин армии, когда был в затруднительном случае.

Отдав трибунам ясные, определенные и властные приказания, римский генерал последовал за Гирпином в тот угол двора, где лежал Калхас. Рухнувшие балки и груды закоптевших дубовых досок дымились там и сям, окостеневшие в судорогах смертной агонии трупы были разбросаны повсюду, но на лице измученного, пораженного и умирающего от мучительной раны христианина царили тишина и счастье. Лежа на жестких камнях, он ожидал смерти, как человек, наслаждающийся сладким сном на пуховой постели.

Когда его кроткие глаза обратились на Лициния и узнали его по дружескому взору, в них засветилась та улыбка, которая появляется на лице путника, уже далеко отчалившего на своем челне от берега. Этой улыбкой он как бы говорил свое радостное и полное надежды прости тем, кого ненадолго покидал, без грусти отдаваясь холодному ветру и мрачным волнам, так как они увлекут его в желанную гавань. Нежно склонившись над ним и улавливая каждую новую тень, пробегавшую по его спокойному лицу, Мариамна и Эска понимали очень хорошо, что скоро пробьет его последний час.

Силы Калхаса были совершенно истощены, но, указав на свою племянницу и бретонца и посмотрев на Лициния, он сказал ему:

– Отныне они будут поручены тебе. Я подарил тебе бесценное сокровище… там… в Ассирийском лагере[45]… Обещай мне за это позаботиться о них.

Лициний положил свой щит на мостовую и взял руку умирающего.

– С сегодняшнего дня они – мои дети, – сказал он. – О, мой руководитель, я никогда не забуду твоих наставлений и твоей просьбы.

Калхас бросил взгляд на Гирпина. На расстроенном лице гладиатора написана была живая скорбь, смешанная с уважением, сочувствием и проблеском рождающейся надежды.

– Привлеките к себе эту овцу, – прошептал Калхас всем троим; затем громким и сильным голосом, в котором слышалось торжество, он продолжал: – Быть может, и он, этот муж крови, будет одним из цветков в моем венце. Слава Тому, Кто принял мою смиренную дань и воздает награду за несколько кратких часов моей убогой службы. Один удар неведомой руки рождает вечное блаженство, дарует золотой венец. Я увижу тебя снова, друг! Мы вновь встретимся, едва лишь расстанемся. Ты не забудешь меня в этот краткий промежуток и возрадуешься вместе со мной, во смирении благодарного сердца, по поводу того, что мне суждено было научить тебя божественному и небесному и указать тебе путь.

Изнемогший от этих усилий говорить, он упал, прежде чем кончил последнее слово. Слушавшие его смотрели на его спокойное, мертвое лицо, еще озаренное лучезарной улыбкой, и им уже не было надобности более сторожить его. Они знали, что душа мученика уже отлетела в небеса и была теперь в общении с ангелами.

Примечания

1

Первая глава представляет собой род пролога, где автор в отрывочных картинах, смутно проходящих в уме спящего героя романа, предлагает читателю сведения о его жизни до той поры, когда он выступает на страницах книги. Надлежащее разъяснение этих отрывочных и смутных картин дается в своем месте на протяжении романа. Царица ада – Прозерпина, супруга Плутона, по мифологии, посылающая голубей, приносящих сны человечеству.

2

Орлы – знаки римских легионов, заменявшие у римлян знамена во времена республики и империи. Синоним римской армии.

3

Кадуцей – жезл, оканчивающийся двумя крыльями и переплетенный двумя змеями. Один из атрибутов Меркурия и символ мира. По мифологическому рассказу, Меркурий, встретивший двух борющихся змей, кинул между ними свой жезл и положил конец их ссоре.

4

Завтрак у римлян совершался около 12 часов и состоял из хлеба, рыбы и жареного холодного мяса.

5

Локуста – знаменитая составительница ядов в Риме при Гальбе и Нероне, доставившая, между прочим, последнему яд для отравления молодого Британника. Благоволивший к ней Нерон поместил ее в своем дворце на жалованье и хотел, чтобы она подготовила себе преемников, но впоследствии приказал умертвить ее.

6

Форум – главное общественное место в Риме, расположенное почти в середине города, между Квириналом и Капитолийским холмом, где происходили народные собрания. Различались еще другие, менее замечательные места: – Forum boarium – рынок быков. Forum piscarium – рыбный рынок и др.

7

Стиль – stylus, железный грифель с широким и плоским концом вверху и острием внизу употреблявшийся у римлян для писания по навощенным дощечкам.

8

«Семья» – термин, каким обозначалась гладиаторская школа, находившаяся в ведении одного начальника.

9

Таран – одно из стенобитных орудий римлян. Все метательные орудия римлян были основаны на упругой силе тетивы, которой в различных орудиях давали различную толщину. Катапульты метали стрелы почти прямолинейно, баллисты выбрасывали снаряд с навеса, иногда под углом в 45°.

10

Сикарии – правильно организованная шайка наемных убийц, образовавшаяся в Иудее перед осадой Иерусалима. Распространившись в Палестине, они возбуждали народ на мятеж и грабили дома тех, кто признавал власть римлян.

11

Иевфай – судья иудейский (1243—37 до P. X.), покоривший аммонитян и ефраимов. Вступая в решительную битву с аммонитянами, Иевфай, как известно, дал обет: в случае победы принести в жертву Богу первое живое существо, какое выйдет ему навстречу из дома. По возвращении с победы он встретил прежде всех свою дочь, приветствовавшую его. Верный обету, Иевфай посвятил ее Богу.

12

По старинному обычаю, римляне делали на пороге домов мозаичное изображение собаки с подписью «cave canem» – бойся собаки. Этот обычай не чужд был и грекам.

13

Сестерций – sestertius, мелкая серебряная римская монета, в четверть динария.

14

Ахиллес – сын Пелея и Фетиды.

15

Анион – Anio, ныне Теверона, маленькая река Лациума, впадавшая в Тибр и известная своими водопадами.

16

Цирцея – знаменитая волшебница мифологии, дочь Солнца и нимфы Персы, своими чарами превратившая спутников Одиссея в свиней и внушившая самому герою страстную любовь к себе.

17

Эндимион – мифологический пастух из Карии или Элиды, отличавшийся необычайной красотой. Взятый на небо Юпитером, он был оттуда изгнан и осужден на вечный сон за то, что осмелился посягнуть на честь Юноны. Почувствовав к нему горячую любовь, Диана перенесла его на гору Латм в Карии, куда часто являлась к нему насладиться его лицезрением.

18

Адонис – замечательной красоты юноша, по мифологии, плод кровосмешения Цинираса и его дочери Мирры. Любовь к нему Венеры возбудила ревность Марса, и последний, приняв образ вепря, умертвил его, когда тот охотился в лесах Ливана. Уступая слезам Венеры, Юпитер позволил Адонису снова увидеть свет, но под условием, чтобы он одну половину года проводил в царстве Прозерпины. По-видимому Адонис являлся образом солнца, а время, проводимое им на земле или в преисподней, означало шесть летних и шесть зимних месяцев.

19

Вот в каких выражениях описывает Тацит роскошь пиров Вителлия и его страсть к чревоугодию: «Позорная и неумолимая страсть была у него к обжорству. Все раздражающее вкус привозили из города и Италии. Дороги от обоих морей оглашались криками везущих. Главные сановники городов разорены были устроением пиров. Словно какое опустошение проходило над самыми городами. Воин отвыкал от трудов и мужества, привыкая к наслаждениям и презрению к вождю» (Taciti. Historiarum lib. II, с. 6).

20

Так называемые praegustatores.

21

Эти награжденные рапирой гладиаторы известны были под именем rude donati.

22

Янус – древний римский царь, причисленный к лику богов. По древнему сказанию, он принял изгнанного с неба Сатурна и разделил с ним свой трон, в благодарность за что Сатурн одарил его редкой мудростью и дал ему знание прошедшего и будущего. Царствование его было сплошь мирное, почему имя его сделалось символом мира. Ромул построил ему в Риме храм, двери которого были открыты во время войны и закрыты во время мира. До времен Августа храм был закрыт только два раза: при Нуме и после первой пунической войны. Янус был богом времен и поэтому изображался с двумя лицами, из которых одно смотрело в будущее, другое – в прошедшее.

23

Cave – осторожно, берегись. В данном случае значение надписи «яд».

24

Клитемнестра – дочь короля Спарты Тиндара и Леды, жена Агамемнона. Во время участия мужа в осаде Трои она отдалась преступной любви к Эгисту. По возвращении из похода Агамемнон был умерщвлен любовниками. Смерть его была отомщена Орестом, сыном убитого.

25

Галерия – жена Вителлия.

26

Хирон – центавр, родившийся от Сатурна, принявшего вид коня, и Филиры. Он жил на горе Пелион в Фессалии, был воспитателем Геркулеса и позднее Ахилла. Случайно пораженный стрелой, омоченной в крови гидры Лернейской, Хирон умер, по воле Юпитера, и, взятый на небо, образовал созвездие Стрельца.

27

Кария – область в Малой Азии, занятая сначала финикийскими, позднее греческими, ионийскими и дорийскими колониями. Карийцы в глазах греков были варварами, и имя их было синонимом слова «раб».

28

Салмацис. По рассказу Овидия (Метаморфозы, кн. IV), эта нимфа, влюбленная в сына Меркурия и Цитереиды, бросилась в воду, когда в ней купался предмет ее страсти, и была превращена в Гермафродита.

29

По преданию, Ромул и Рем были вскормлены волчицей.

30

Аякс, сын Теламона, и Аякс, сын Филея, – два выдающихся героя троянской осады. Первый погиб от собственного меча в порыве безумия, второй за нечестие был поражен Нептуном.

31

«Интерес женщин к зрелищам, – пишет Л. Фридлендер в своих «Картинах из истории римских нравов», – распространялся и на выступавших на сцене артистов. Атлетам, кучерам цирка и гладиаторам, особенно же последним, нередко удавалось приобретать благосклонность женщин высшего сословия. «Железо» имело для них непреодолимую прелесть. Знаменитые фехтовальщики, хотя бы даже безобразные… собой, казались им Гиацинтами». «Знатные дамы, – говорит Ювенал, – чтобы дать возможность гладиатору соблазнить себя, готовы подвергнуться морской болезни». Женщинам «представлялось немало искушения переступить предел, указанный природой и обычаем, стремиться к преимуществам, в которых отказывали их полу, и избирать занятия, несовместные с женской природою». Женщины упражнялись в гимнастике и сражались в одежде гладиаторов. Смотри об этом у Ювенала, сатира VI, с. 246–267.

32

Эсквилин – один из семи главных холмов Рима, на восток от Квиринала и на север от холма Coelius. Был включен в город Туллом Гостилием. Здесь совершалась казнь преступников.

33

«Будем жить, пока мы живы!»

34

Клепсидра – водяные часы, изобретенные греками для измерения времени. Из стеклянного или вообще из какого-либо прозрачного сосуда вода по капле сочилась вниз через очень узкое отверстие, и уровень воды в шаре позволял с достаточной точностью определять время, прошедшее с момента наполнения приемника водой.

35

Береника – дочь старшего и сестра младшего царя Агриппы, бывшая замужем за дядей Иродом и за Полемоном Киликийским. Тит находился под сильным ее влиянием.

36

Историк Тацит (Taciti, Historiarum lib. Ill, cap. 84–85).

37

См. Иосифа Флавия, De bello judaico, lib. V, 5.

38

Зилоты – каннаим, национальная партия строгих ревнителей иудаизма.

39

Пение петуха – так назывался первый звук труб в римском лагере, раздававшийся часа за два до наступления дня.

40

Бандерилья – небольшое копье, украшенное яркого цвета флагами, которым раздражают быков во время их боев в Испании.

41

Не раз встречающаяся далее личность пророка горя не поэтический вымысел романиста, но действительность. (См. об этом у И. Флавия в 6-й книге его истории «Об иудейской войне».)

42

«Сказав это, он взглянул на свою семью, окружавшую его, глазами, полными сострадания и ярости, – семья же состояла из его жены, детей и старых родителей – затем схватил сначала своего отца за его седины и поразил его мечом. Затем той же участи подверг он свою мать, добровольно воспринявшую казнь, и с тем же неистовством умертвил жену и детей, которые почти бросались на его меч, как бы желая избежать вражеских ударов. Покончив со всей семьей, он возвысился на груде трупов, так что стал виден всем, и, протянув кверху правую руку, чтобы все видели, вонзил меч в свою утробу» (Иуд. война, И. Флавия, кн. II, гл. 18.).

43

Всадники – сословие римского народа, среднее между патрициями и плебеями. Начало его возводили к дням Ромула, но формально оно установлено не ранее VI в. от основания Рима. Число их было безгранично. Чтобы войти в штат их во времена императоров, необходим был имущественный ценз в 400 тысяч сестерциев. Всадники пользовались привилегией иметь лошадь, содержащуюся на счет государства, носить золотую цепь и занимать на общественных играх четырнадцать первых скамей.

44

«Utrinque parati».

45

Местность, занимаемая римскими войсками во время осады.

Content

Джордж Джон Вит-Мелвилл
Гладиаторы

Часть первая

Глава I В царстве снов

Глава II Под мраморным портиком

Глава III Гермес

Глава IV Афродита

Глава V Рим

Глава VI Культ Изиды

Глава VII Истина

Глава VIII Иудей

Глава IX Римлянин

Глава X Трибун

Глава XI За водою

Глава XII Миррина

Глава XIII Волей-неволей

Глава XIV Цезарь

Глава XV За кубком фалернского

Глава XVI В оружейной зале

Глава XVII Скрытное сердце

Глава XVIII Благая весть

Глава XIX На арене

Глава XX С трезубцем и сеткой

Часть вторая

Глава I Подслушивающий раб

Глава II Нападение и отпор

Глава III Furens quid femina

Глава IV Кубок любви

Глава V Surgit amari

Глава VI Увядшие листья

Глава VII Навет

Глава VIII Слишком поздно

Глава IX Западня

Глава X От Сциллы к Харибде

Глава XI Правила «семьи»

Глава XII Учитель фехтования

Глава XIII Эсквилин

Глава XIV Церковь

Глава XV Воскресший

Глава XVI «Morituri»

Глава XVII Германская стража

Глава XVIII Занятие цезаря

Глава XIX В безвыходном положении

Глава XX Тихая пристань

Часть третья

Глава I «Царство, восставшее на себя»

Глава II «Лев от Иуды»

Глава III Мудрость змеи

Глава IV Владыки мира

Глава V Благовестие

Глава VI Разрыв

Глава VII Обвиненный в государственной измене

Глава VIII Синедрион

Глава IX Исповедники

Глава X Зилот из зилотов

Глава XI «Распущенный легион»

Глава XII Вера

Глава XIII Фанатизм

Глава XIV На заре

Глава XV Первый камень

Глава XVI Ценой жизни!

Глава XVII Орлы над трупом

Глава XVIII Победа

Примечания