Джонатан И. Израэль

ГОЛЛАНДСКАЯ РЕСПУБЛИКА.

Ее подъем, величие и падение 1477–1806

Том I. 1477–1650

ПРЕДИСЛОВИЕ

В начале такого масштабного труда кажется уместным дать некоторые пояснения к подходу и описательной структуре изложения.

Моя цель заключалась в том, чтобы представить Нидерландскую Революцию и Золотой Век в более широком контексте всего раннего Нового времени. Во время работы над этой книгой, я все более и более убеждался в том, что сущность Революции и Золотого Века можно постичь только в том случае, если мы установим полную картину событий. Это означает, с одной стороны, что нам следует вернуться к Бургундскому периоду, а затем дойти до эпохи Наполеона, с другой. Утрехтская Уния 1579 г. — учредительный договор об образовании Соединенных Провинций, как официально называлась Нидерландская Республика между 1579 и 1795 гг., часто рассматривается, как внезапный разрыв связей с прошлым; тем не менее, договор приобретает совершенно другое значение, если рассматривать его на фоне событий XIV и XV вв.

Одной из главных ждущих своего объяснения проблем, с которыми можно столкнуться при решении подобной задачи, является представление взаимосвязей между Северными Нидерландами, приблизительно той областью, которая превратилась в современное королевство Нидерландов, и югом, приблизительно той областью, которая позже стала современными Бельгией и Люксембургом. Когда в 1982 г. я приступил к работе над книгой, я был убежден, как и любой мой коллега, что до начала Революции между севером и югом Нидерландов не существовало никакого значимого разделения, что были только одни Габсбургские Нидерланды, в границах которых существовавшие в то время семнадцать провинций (несмотря на значительные различия между ними) были в большей или меньшей степени объединены под властью Габсбургского двора в Брюсселе. Казалось ясным, что центр политической, экономической, и культурной тяжести располагался на юге, и что север был во многих отношениях придатком и второстепенной областью по отношению к югу. С этой точки зрения раздел севера и юга, которым закончилась Революция 1572 г., и подтвержденный событиями 1579–85 гг., выглядит неправдоподобным, противоестественным разрывом отношений, для которого не было предпосылок в предшествующей истории. Питер Гейл — историк, который первым отчетливо увидел, что до Революции не существовало такого понятия, как «специфически северное сознание», или голландское национальное осознание, отличное от южного, был в этом отношении совершенно прав. Правильными, как кажется, оказались и дальнейшие его выводы — что исход Революции, приведший к разрушению великого единения, стал событием случайным, не имевшим оснований в прошлом. Я думаю, справедливо будет сказать, что убежденность в существовании великого Нидерландского единства, искусственно разорванного в 1570-х, впоследствии стало общим мнением. Но, по мере продолжения работы, я пришел к убеждению, что только первая часть ревизионистской позиции Гейла является верной. До 1572 г. не существовало, конечно, никакой «голландской» или, в частности, северо-нидерландской идентичности, также как и южно-нидерландского самосознания. В самом деле, сомнительно, чтобы существовала какая-либо из этих разновидностей сознания в каком-либо смысле до конца XVIII в. Однако, несмотря на это, политические, экономические, и географические факторы отделили друг от друга север и юг задолго до великой «Революции 1572 г.». Рассматривая эти события на фоне Позднего Средневековья и начала XVI в., можно со всем основанием полагать, что события 1572 г. и окончательный раздел севера и юга стали лишь завершением и логичным следствием той двойственности, которая существовала веками.

На протяжении большей части истории Соединенных Провинций лояльность и идентичность были основаны скорее на провинциальных, гражданских, а также порой местных сельских настроениях населения, чем на верности Республике в целом. В этом отношении, сложившаяся здесь слабо скрепленная федеральная структура вполне отвечала наклонностям и умонастроениям ее населения. В частности, внутренняя политика Республики постоянно вращалась вокруг напряженных отношений между главной провинцией Голландией и остальными провинциями, которые все время старались защитить свои местные интересы и избежать установления господства над ними. Однако, на мой взгляд, именно эти напряженные отношения на протяжении ряда веков до начала Восстания способствовали формированию политической системы к северу от устья рек Шельды и Мааса.

Но если север и юг сформировали ранее два крупных отдельных пространства с политической и экономической точек зрения до, а также и после 1572 года, верно то, что в отношении религии, идей, искусства, а также в значительной степени (насколько это касалось говорящих на нидерландском языке южных провинций Фландрии, Брабанта и Лимбурга) языка и литературы они образовали до Восстания одну единую культуру. В этом плане, Восстание действительно означало беспрецедентный и решающий разрыв отношений. В результате введения кальвинистской Реформации на севере, и торжества католической Контрреформации на юге, Восстание разделило то, что раньше существовало как одна культура и заменило ее двумя непримиримыми, антагонистическими культурами. В этом отношении, можно сказать, что Восстание расширило и укрепило ту двойственность, которая давно уже присутствовала в политике и экономической жизни.

Предмет моего изучения — Голландская республика. Однако я не хотел следовать узкому подходу в хронологическом порядке или в географическом масштабе. Для того, чтобы понять суть Республики и оценить полное значение ее достижений в искусстве, науке, интеллектуальной жизни также, как и в торговле, судоходстве, социальном обеспечении и технологиях, необходимо не только начинать с изучения истории намного раньше 1572 года (а также хотя бы бегло рассмотреть Батавскую республику, которая сменила Голландскую в 1795–1806 годах), но также и применить более широкой ракурс, чем тот, который использовался при рассмотрении северных Нидерландов. Хотя в центре моего внимания, в первую очередь, находился север, я пытался объяснить взаимоотношения между севером и югом, выявляя различия и черты сходства, так что, даже несмотря на то, что югу уделяется меньше внимания, он останется неотъемлемой частью рассказа. Но кроме того, я придерживаюсь мнения, что между Нидерландами и Германией до XVIII века не существовало никаких жестких и непреодолимых границ, и что переплетение юрисдикций, споры из-за пограничных территорий, и, прежде всего, религиозное и культурное взаимодействие между Нидерландами и соседними немецкими государствами представляют неотъемлемую, и весьма значимую, часть истории, которой слишком часто пренебрегают. Поэтому я не только часто упоминал о Восточной Фрисландии, Бентхайме, Лингене, Мюнстерланде, Гельдерне, Марке и Юлихе-Клеве, но и старался до некоторой степени охватить эти территории в рамках основной темы работы.

В заключение, мне, возможно, стоит объяснить, что в своей книге я сознательно был краток в описании последней части восемнадцатого века. Конечно, было бы невозможно остановиться на 1780 годе, той хронологической вехе, с которой начинает свой рассказ Э. X. Коссман, автор книги «The Law Countries, 1780–1940 гг.» (Оксфорд, 1978 г.), ибо тогда бы читатель остался в неведении, не имея представления о том, как закончилась история. Однако, также и не было очевидным то, что была необходимость или желание приводить подробное описание последних лет существования Республики, если сравнить его с трактовкой, которую я привел в остальной части истории. Поэтому моя единственная цель в последних двух главах этой работы заключалась в том, чтобы вкратце подытожить главные темы, рассматриваемые в основной части книги.

БЛАГОДАРНОСТИ

При написании такой огромной книги, как эта, охватывающей большой исторический период, у любого человека, скорее всего, накопится очень много благодарностей. Те, что набрались у меня, можно разделить на два вида — строго научные и те, которые классифицируются под заголовком «поддержка и поощрение». Первые включают в себя проверку в ходе научных обсуждений идей и подходов, а также помощь в вопросах библиографии, поиска труднодоступной информации, и многое другое. В частности, обширными были предложения и помощь от недавно ушедшего из жизни К. В. Сварта, Ричарда Г. Попкина, Яна де Фриса, Саймона Гроенвельда, Хенка (X. К. Ф.) ван Ниропа, Вейнанда Мейнхардта, Эрнестина ван дер Валля, Яна ван ден Берга, X. П. X. Нустелинга, Аластера Дюка и Грэма Гиббса. Но самая большая по значимости научная благодарность — это та, которой я обязан главному редактору серии, Роберту Эвансу, чья профессиональная способность быстрого восприятия информации, и потрясающий научный взгляд, предоставили мне большую и самую лучшую конструктивную критику и улучшили образ многих частей книги. Что касается помощи в целом, то я, в первую очередь, хотел бы поблагодарить, в особенности, свою семью — не в последнюю очередь за то, что она охотно мирилась с тем, что я был столько времени занят этим делом. Несомненно, я бы хотел, чтобы Дэнни и Наоми считали эту книгу отчасти своей. Другими людьми, оказавшими мне ценную помощь в отдельных аспектах, являются Роберт Ореско, Кристофер Браун, Саския Лепелар и Элизабет Эдвардс.

Я хотел бы также воспользоваться этой возможностью для того, чтобы выразить свою благодарность Британской Академии и Фонду «Twentyseven» за выделение грантов на проведение научных исследований, которые очень помогли в моей работе с голландскими архивами и библиотеками и, в первую очередь, из числа всех учреждений, выражаю благодарность Нидерландскому Институту Передовых Исследований по гуманитарным и общественным наукам (NIAS), расположенному в Вассенаре, где мне посчастливилось провести академический год (1991–1992 гг.), и предоставляющий самые идеальные условия, каких только может пожелать ученый, для того, чтобы осуществить выполнение огромной работы в сфере гуманитарных наук.

И в заключение, за предоставление большого количества иллюстраций, я хотел бы поблагодарить типографию (Prentenkabinet) Лейденского университета, Rijksmuseum (Государственный музей) Het Catharijneconvent в Утрехте, Библиотеку Амстердамского университета, а также Фреда Бахраха.

1.

ВВЕДЕНИЕ

То, что по праву называют «Новым Миром Голландской Республики»{1}, производило глубокое впечатление и на европейцев, и на другие неевропейские народы на протяжении семнадцатого и восемнадцатого веков, независимо от того, вступали ли они в контакт с этим другим «Новым Миром» непосредственно или косвенно посредством его судоходства и торговли, либо посредством обмена печатными изданиями и книгами. Это были общество и культура, которые постоянно вызывали восхищение у современных дипломатов, ученых, купцов, священнослужителей, солдат, путешественников, моряков и ценителей искусства из разных стран, и до сих пор сохраняют особую значимость в истории современной западной цивилизации. Наблюдателей раннего Нового времени особенно впечатляло бесчисленное количество «нововведений» и новшеств, с которыми сталкивался там каждый человек практически во всех сферах деятельности. Гостей постоянно поражали объем голландского судоходства и торговли, техническая изощренность производства и размер доходов, красота и порядок, а также чистота городов, высокая степень религиозной и интеллектуальной терпимости, которую можно было заметить там, превосходное качество условий в приютах и больницах, ограниченный характер духовной власти, подчинение вооруженных сил гражданской власти, а также выдающиеся достижения голландского искусства, философии и науки.

Само собой разумеется, что к удивлению, которое выражали чужеземцы, нередко примешивалась критика, возмущение, презрение и открытая враждебность. Многочисленные особенности голландского общества в эпоху Республики казались отклонением от норм или вызывали отвращение у посторонних. До конца семнадцатого века многие были потрясены большим разнообразием церквей, которые разрешали посещать власти, а также относительной свободой, с которой обсуждались религиозные и интеллектуальные проблемы. Другие не одобряли излишнюю свободу, которой, как им представлялось, пользовались определенные группы населения, в частности женщины, слуги и евреи, которые в других европейских странах были вынуждены вести более скудный и ограниченный образ жизни. Иностранные аристократы были склонны высмеивать буржуазный оттенок голландской жизни и политики, а также отсутствие должной социальной иерархии. Многие знатные иностранцы, путешествующие на голландских пассажирских баржах — обычное транспортное средство, которое больше нигде нельзя было найти в Европе в семнадцатом веке, — испытывали недовольство, когда самые обычные люди случайно вступали с ними в беседу, словно с равными себе, не проявляя ни малейшего уважения к их социальному положению{2}. Немецкий наблюдатель в 1694 г. отмечал, что служанки в Голландии вели себя и одевались так же, как и их хозяйки, поэтому было тяжело сказать, кто был кем{3}. Соединенные Провинции, — пользуясь официальным названием Республики, — воспринимались по всей Европе в качестве рассадника теологической, интеллектуальной и социальной разнородности, которая разрушала общепринятые и соответствующие моральным нормам отношения между мужчинами и женщинами, христианами и нехристианами, хозяевами и слугами, дворянами и людьми недворянского происхождения, солдатами и гражданским населением, упрямо отказывая дворянину, солдату и даже главе семейства в подобающем уважении и статусе. Тем временем, политические учреждения республики, по словам большинства иностранных исследователей, скорее заслуживали презрения, чем восхищения.

В итоге, иностранцы практически никогда не хотели принимать за образец подражания «Новый Мир» Голландской Республики во всей его полноте. Как правило, самый большой интерес проявлялся к принятию тех или иных новшеств из обильного числа нововведений, внесенных в каждую сферу жизни. Те, кто стремился к экономическому успеху, изучал голландские методы ведения торговли и финансов и заимствовали много из того, что находили. С 1590-х по 1740-й год, на протяжении приблизительно полутора веков, Республика сохраняла гегемонию по части мирового судоходства и торговли, а также являлась главным местом для хранения товаров любого типа. Она являлась главным хранилищем не только для товаров из всех уголков земного шара, но также и центром информации о них, технологиях хранения и обработки, методах сортировки и проверки качества, а также способах создания рекламы для товаров и ведения торговли. На протяжении семнадцатого века, даже самые великие противники голландского успеха в торговле, такие как министр Людовика XIV Кольбер, или английский посол, сэр Джордж Даунинг — в честь которого названа улица Даунинг-стрит — старательно применяли голландские методы и пытались привлечь к себе голландских специалистов. С голландским превосходством в мировой торговле был неразрывно связан тот факт, что Республика, с конца шестнадцатого века до начала восемнадцатого века, являлась также лидером в технологическом развитии Европы и многие приезжие гости — среди них российский царь Петр Великий, который посещал Голландию в 1697–1698 годы и вновь в 1716–1717 годы — в первую очередь обращали свое внимание на технические изобретения, от новых методов судостроения до усовершенствованных шлюзов, портовых кранов, лесопилок, ткацких станков, ветряных мельниц, часов и уличного освещения{4}. Сравнительно немного иностранцев проявляли интерес к сельскохозяйственным новшествам. Но те, кто интересовался этими вопросами, обнаружили очень много нового в голландской дренажной системе, садоводстве, выращивании зерновых культур и методах восстановления плодородия почвы, что можно было бы не без пользы применять где угодно. Сельскохозяйственная революция в Англии в восемнадцатом веке была, в значительной части, основана на методах и новых идеях, позаимствованных у Соединенных Провинций. Другие наблюдатели были поражены порядком в городской жизни Голландии, эффективностью системы благотворительности, тюрем и уголовных наказаний, и удивительно низким уровнем преступности, которые характеризовали голландское общество. Военные проявляли большой интерес, в частности, в период до начала 1648 года, к военной революции, которая была проведена в Соединенных Провинциях с 1590-х годов Морицем и Фредериком-Хендриком, революции, характеризовавшейся не только новшествами в артиллерии, тактике, искусстве фортификации, методах ведения осад и транспортировке военного снаряжения, но и значительным улучшением дисциплины и порядка в армии. Северные и южные Нидерланды, вместе взятые, являлись главной школой военного искусства как в протестантской, так и в католической Европе с 1580-х до середины семнадцатого века и стали вновь одной из основных школ военного дела для Европы с 1672 до 1713 года, тот период, в который Нидерланды являлись стратегическим центром великого противостояния между Людовиком XIV и европейской коалицией, выступавшей против него. Наконец, в Республику постоянно приезжало много посетителей из других стран, больше преследовавших научные и художественные цели — среди них несколько величайших философов раннего Нового времени, таких как Декарт, Локк, и Бейль — которых привлекло изобилие библиотек, научные коллекции и издатели в Соединенных Провинциях и, в первую очередь, интеллектуальная и религиозная свобода, которую можно было там увидеть. Не существовало никакой другой страны, утверждал Декарт, «где можно наслаждаться такой неограниченной свободой» (фр. ou l’ion puisse jouir d'une liberté si entière){5}.

На протяжении семнадцатого и восемнадцатого веков люди, которые не проживали в Республике, считали, что она дает своим гражданам, а также живущим там иностранцам, больше «свободы», чем другое европейское общество того времени, и верно то, что политика и культура Золотого Века придавала особое значение понятию «свободы». Так, в единственной из многих пьес Вондела, величайшего автора Золотого Века Голландии, посвященной конкретно голландской тематике — «Batavische Gebroeders» («Батавские Братья») (1663 г.), — драматизируется борьба древних племен батавов (которых голландцы семнадцатого века считали своими предками) за то, чтобы отвоевать «свободу» у римлян{6}. «Жители (Голландии), — утверждал тот самый немецкий писатель, который оставил комментарий о служанках, — ничто не любят так сильно, как свою свободу»{7}. Эта прославленная «свобода» в Голландской Республике была основана на свободе совести. Но, как писал английский посол сэр Уильям Темпл приблизительно в 1672 году, она простиралась намного дальше, создавая «общую свободу и непринужденность, не только в отношении совести, но и в отношении всех остальных качеств, которые служат на благо удобства и спокойствия жизни, и каждый человек следует своим путем, занимаясь своими делами, и мало интересуясь делами других людей»{8}. Итальянский протестантский писатель Грегорио Лети, который поселился в Амстердаме в 1683 году, проживая ранее в Италии, в Женеве и в Англии, восхищался окружающей его атмосферой, сравнивая истинную «свободу», царившую в Голландии, с коррупцией, узаконенным деспотизмом и отсутствием уважения к личности человека, которые, по его мнению, были присущи пришедшим в упадок итальянским республикам Венеции и Генуи{9}.

«Свобода» была поднята на щит Вильгельмом Молчаливым и его пропагандистами в качестве основного принципа оправдания Восстания против Испании. В своих манифестах 1568 года, объясняя, почему он восстал с оружием в руках против законного правителя Нидерландов, Вильгельм, с одной стороны, ссылается на нарушение испанским королем «свобод и привилегий» провинций, используя понятие «свобода» в ограниченном смысле; но также он провозглашал себя защитником «свободы» в переносном, ранее не существовавшем смысле. Он утверждал, что народ «в прежние времена пользовался свободой», однако теперь был низведен королем Испании к «невыносимому рабству»{10}. После Революции, «свобода» осталась ключевым элементом в определении соответствующих точек зрения противоборствующих идеологических группировок. Характерно то, что одним из самых известных указов, изданных Штатами Голландии в эпоху Республики, является так называемый «Вечный эдикт» 1667 года, отменявший штатгальтерство в Голландии и оправдывавший эту меру как необходимость для гарантии защиты и развития Свободы (Vryheid){11}. В 1706 году Ромейн де Хоге, один из величайших художников конца семнадцатого века, а также активный пропагандист Вильгельма III Оранского, опубликовал двухтомное описание Соединенных Провинций, называя Республику «самым свободным и самым безопасным государством» для жизни, «из всех, какие только известны в мире»{12}.

Однако, большинство самых творческих и новаторских гениев, которые принимали активное участие в жизни Республики на протяжении Золотого Века, оказывались разочарованы, узнав о том, что эта прославленная свобода на самом деле была ограничена. Декарт, поначалу полный энтузиазма, к 1640 году был обеспокоен ограничениями этой свободы. Спиноза был постоянно встревожен. Эрик Вальтен, один из ведущих республиканских писателей Голландии семнадцатого века, почитавший «свободу» и презиравший «деспотизм», умер в тюрьме Гааги, находясь под следствием за богохульство. Де Хоге был вынужден покинуть Амстердам и уехать в Харлем, чтобы избежать суда за распространение картин эротического содержания. И, кроме этого, Гроций, Епископий и многие другие известные люди имели причины для жалоб. Однако, с точки зрения многих людей, относительная свобода была одним из самых ценных из всех тех благ и преимуществ, которые предлагала Республика.

Республика, в контексте своей эпохи, несомненно, служила необычайно удобным местом для того, чтобы способствовать развитию интеллекта, воображения и талантов, в которой предлагались научные книги, коллекции научно-исследовательских работ, художественные материалы и большое количество разных теологических точек зрения, которые больше невозможно было найти нигде. В Северных Нидерландах родилось или нашло свою вторую родину достаточно большое число великих умов и деятелей культуры ранней современной Европы, среди них Эразм, Липсий, Скалигер, Гроций, Рембрандт, Вондел, Декарт, Гюйгенс, Вермеер, Спиноза и Бейль. Такое удивительно большое скопление талантливых людей в одном небольшом месте не только совпало с первенством Голландии в торговле, судоходстве и финансах, а также в сельском хозяйстве и технологическом прогрессе, но и было связано с ним. К тому же, ничего из этого не смогло бы появиться на свет или сохраниться, если бы Соединенные Провинции не стали одной из военных великих держав Европы на протяжении более века, а также одной из главных военно-морских держав на протяжении более долгого времени. Все это было достигнуто обществом, в котором проживало намного меньше населения, чем у его главных конкурентов. В Голландии население по численности не доходило до двух миллионов человек даже в эпоху величайшего апогея Республики.

Периоды яркого творчества и достижений в многочисленных областях на одной территории, без сомнения, в истории встречаются редко. Когда они действительно наблюдаются, как в случае с античными Афинами или Ренессансом (Возрождением) Флоренции, часто удивляет то, что непрерывная творческая деятельность ограничена достаточно узким географическим пространством. Также, именно из-за того, что эти периоды редко встречаются, а также из-за их творческой силы, таким золотым векам не так просто дать оценку с точки зрения стандартных исторических критериев. Представить полную картину Золотого Века в Голландии — сложно и, неизбежно, многое остается трудно постижимым. Таким образом, у историков возникает невольное, хотя и вполне обычное искушение сосредоточить свое внимание всего лишь на одном или другом аспекте голландских достижений — в искусстве, сельском хозяйстве или судоходстве — и затем сравнить уровень развития в этой сфере с аналогичным явлением в другой части Европы и в мире в целом. Рассматривать в совокупности такую весьма богатую живописную картину — не столь обычно и более сложно. Тем не менее, как же стоит иногда приложить усилия! Для всех, кто уже успел по достоинству оценить любой частный аспект Голландской Республики, стремление понять общую картину неизбежно поможет составить более глубокое и полное представление как о каждой отдельной ее стороне, так и о предмете в целом.

Часть I.

СОЗДАНИЕ РЕСПУБЛИКИ, 1477–1588

2.

НА ПОРОГЕ НОВОГО ВРЕМЕНИ

ВОЗВЫШЕНИЕ ГОЛЛАНДИИ

Политическим, экономическим и культурным ядром Республики Соединенных Провинций после 1572 года была Голландская провинция, именно поэтому наш рассказ стоит начать с возвышения Голландии в Исторических Нидерландах в тринадцатом веке. Тринадцатый век был важным периодом в формировании голландской культуры, и большая часть того, что в дальнейшем повлияло на возникновение северных Нидерландов, повлекшее немалое удивление в Европе и мире, было заложено именно в этот период. Раньше на этой территории была примитивная система дамб и плотин, предназначенных для контроля за движением воды, а также небольшое количество осушительных каналов. Но до начала 13 века эта система была недостаточно развита для регулярной культивации низинных западных регионов Нидерландов. Остальные регионы страдали от частых наводнений. Голландия в двенадцатом веке, включая Зеландию, большую часть Фрисландии, Гронинген, Утрехт и часть Фландрии в эстуарии реки Шельды, представляла собой заболоченные земли, опасные, малонаселенные и не играющие особой роли в жизни Исторических Нидерландов. Большая часть сельскохозяйственной и торговой деятельности осуществлялась на более высоких землях, где не было наводнений, — на юге и востоке страны. В то время Утрехт, Кампен, Девентер, Зволле, Неймеген и Зютфен, расположенные к северу от главных рек, были основными городами. И только после 1200 года началось систематическое и масштабное строительство дамб и осушение земель в низинных регионах от эстуария реки Шельды до эстуария реки Эмс. В тринадцатом веке значительные территории были осушены, сделаны пригодными для выращивания урожая и заселены. Так начались внутренние изменения в северных Нидерландах, население и жизнеспособность низинных территорий, особенно Голландии, стали стабильно расти по сравнению с более высоко лежащими регионами на юге и востоке.

Строительство гигантских морских дамб из земли и булыжников, начавшееся в тринадцатом веке, несмотря на простоту конструкции, имело большое значение для дальнейшего развития. Эти изменения стали началом нового этапа в борьбе между человеком и морем в большой части Нидерландов, которая продолжается по сей день. Начиная с тринадцатого века огромные территории были осушены, введены в использование и обезопасены. Но достигнутая степень безопасности менялась в зависимости от условий. Дамбы и насыпи нуждались в постоянном ремонте и могли также просто разрушаться, как и улучшаться, что периодически приводило к неудачам, а иногда даже к катастрофам. Но, несмотря на это, происходило постоянное совершенствование технологий и увеличение скорости и производительности польдеризации и дренирования, и кульминацией стал ранний период Золотого века (1590–1648). За этим последовало значительное ослабление, а после 1672 года — застой, который продолжался до середины восемнадцатого века, и только после 1850 года прежняя интенсивность осушения и мелиорации земель первой половины 17 века была восстановлена.

Но даже в сравнении со значительным прогрессом в период с 1590 по 1672 год, достижения в осушении и освоении земель в тринадцатом веке были впечатляющими. Более того, этот век не только стал свидетелем начала этого значительного процесса, одного из наиболее впечатляющих примеров влияния человека на его физическую среду, но и стал периодом, в который развились системы институтов и права, необходимые для поддержания этих изменений. Для постройки и ремонта дамб, плотин и дренажных каналов и для нахождения необходимых ресурсов были созданы местные руководства по осушению и созданию польдеров. На голландском они назывались heemraadschappen, это были комитеты, состоявшие из представителей деревень, городов и местной знати, и обеспечивавшие механизм взаимодействия между ними. Несмотря на их локальность и спонтанность образования, уже в начале тринадцатого века граф Голландии и правители соседних регионов оказывали значительное влияние на эту еще развивающуюся, но уже необходимую структуру, контролирующую плотины и каналы. В частности это влияние выражалось в создании более крупных, региональных органов управления, которые контролировали работу местных структур и назывались hoogheemraadschappen. Они также представляли собой «коллегии» представителей городов, деревенских общин и знати, но их полномочия устанавливались графом и контролировались dijkgraaf, или «дамбовым графом», которого в Голландии и Зеландии обычно назначал граф и который был из числа его местных официалов. Этот человек обычно совмещал свои обязанности по обслуживанию плотин и контролю наводнений с рядом фискальных, полицейских и судебных обязанностей.

Голландия, Зеландия и значительные части Утрехта, Фландрии, Фрисландии и Гронингена к 1300 году составляли, по сути, новую страну, защищенную и введенную в сельскохозяйственную деятельность, благодаря плотинам, дамбам, польдерам и огромным обвалованиям речных берегов, и предоставляющую гораздо больше возможностей для заселения, сельского хозяйства, навигации и торговли, чем в прошлом. Кроме того, увеличение населения и его активности повлияло на политический и культурный баланс. Незначительная еще в 1200 году, Голландия к 1290-м годам заняла доминантную позицию среди небольших государств, находящихся на севере от главных рек, и по своей мощи уже почти могла сравниться с Фландрией и Брабантом.

КАРТА 1. Исторические Нидерланды с главными реками, осушенными территориями, дельтами рек и озерами в период средневековья и начала нового времени.

В четырнадцатом веке южные части Исторических Нидерландов по-прежнему были более развиты экономически и в других аспектах, чем север. Как и северная Италия, южные Нидерланды были наиболее урбанизированной территорией в Европе. В то время как в четырнадцатом веке на территории современной Бельгии было как минимум десять городов с населением более 10 тысяч жителей — первыми в списке шли Гент (около 60 000), Брюгге (около 35 000), Брюссель (около 17 000), Лёвен (около 15 000), — на севере от рек было только три города-десятитысячника, и ни в одном из них не было многим больше 10000 жителей{13}. Кроме того, лишь один из них — Дордрехт — располагался на морском побережье. И если львиная доля торговли и индустрии Исторических Нидерландов располагалась во Фландрии и Брабанте, то в северной части подобная деятельность сосредоточилась главным образом на Эйсселе — в Кампене, Зволле, Девентере и Зютфене, а также в Утрехте, но не в Голландии.

Но, несмотря на значительное превосходство юга во многих сферах, будет неверно сделать вывод, что северные Нидерланды проигрывали югу в политическом или экономическом аспекте или были своего рода довеском. Разнообразные государства на юге, среди которых наибольшее значение играли Фландрия и Брабант, главным образом ориентировались на запад и юг (Брабант также имел некоторое политическое влияние на востоке), но почти не имели влияния на севере. Величественные реки, протекающие через Исторические Нидерланды, в особенности Маас и Ваал, были настолько внушительным политическим и стратегическим барьером, что ни одно южное государство не имело возможности осуществить военное или серьезное политическое вмешательство к северу от этих рек. И хотя Брабант и герцогство Гелдерланд (Гельдерн — прим. ред.) неоднократно сталкивались на реке Маас, а брабантские герцоги несколько раз вторгались на территорию Гелдерланда, этот конфликт был ограничен выступающей южной частью Гелдерланда — Overkwartier (Верхним Гелдерландом), или Рурмондской четверью (см. карту 4){14}. Трения между Брабантом и Гелдерландом никогда не переходили на северный берег реки Ваал.

Реки были эффективным барьером, поэтому вмешательство со стороны Фландрии или Брабанта в связи с попытками голландских графов достичь господства над северными княжествами было минимальным. В период позднего Средневековья вплоть до пятнадцатого века в Нидерландах сформировались две отдельные политические арены, и так продолжалось еще долгое время. На севере маленькие государства, расположенные на более высоких землях, пытались противостоять проискам Голландии и защитить свою торговлю и судоходство. Но хотя недостатка неприязни к голландцам не наблюдалось, эти территории и города были недостаточно удачно расположены для того, чтобы противостоять Голландии. Сделавшись защищенным от моря и пригодным к земледелию, этот западный регион с тяжелой глинистой почвой был гораздо более плодородным, чем по большей части довольно бедные песчаные грунты внутренних территорий{15}. Таким образом, плотность сельского населения на северо-востоке оставалась относительно низкой. Наибольшее количество городов было в то время в Утрехте и других восточных землях, но там не хватало политической структуры, способной защитить и продлить коммерческое превосходство своих городов. Что касается политической ситуации, все государства на востоке и севере от Голландии были органически слабы. Князь-епископ Утрехта, будучи не в состоянии контролировать ни своих непокорных дворян, ни население города, лишь время от времени мог быть достойным противником графа Голландии. С начала четырнадцатого века он временами фактически играл роль протеже всё более амбициозного графа.

Расширение Голландии на север началось благодаря успешному присоединению территории, известной как Западная Фрисландия (см. карту 2), графом Флорисом V (1256–96) в 1280-х годах. Таким образом, появился своего рода мост, ведущий собственно к Фрисландии. Вскоре Голландия начала расширять свое влияние дальше на север за Зёйдерзе. Конечно, были и поражения. После многочисленных попыток подчинить себе Фрисландию граф Вильгельм IV был убит во время сражения с фризами в 1345 году. Но попытки Голландии не прекращались, и к середине четырнадцатого века она заручилась значительной поддержкой со стороны Фрисландии. В особенности она исходила от городов, которые были склонны подчиниться ради ради надежды на более стабильные условия. Голландские города, особенно Амстердам, поддерживали политику своего графа в надежде защитить свои корабли, идущие на север, от фризских пиратов, так что в 1396 году они приняли участие в финансировании крупной экспедиции, которая закончилась завоеванием большей части Фрисландии и Оммеландов[2] в союзе с фризской группировкой известной как веткоперы (vetkopers)[3]. Жаждущий расширить свою власть и территории граф Голландии противостоял князю-епископу Утрехта, у которого были планы на Гронинген и Дренте, и был вынужден действовать в связи с потенциально разрушительным влиянием нарастающей вражды среди голландской знати. Было необходимо объединить их и перенаправить энергию на внешнее завоевание{16}. И на какое-то время ему это удалось. Но антиголландская группировка во Фрисландии и Оммеландах, схирингеры (schieringers), не сдавалась, и к 1414 году Голландия, испытывающая трудности в других областях, потеряла контроль над Фрисландией.

Более прочным стало расширение власти Голландии над Зеландией. Как мы уже видели, Фландрия и Брабант не имели особого влияния севернее рек. Но Зеландия представляла собой особый случай, как в области культуры и экономики, так и политически. Вклиниваясь между севером и югом, она была промежуточной зоной, за которую долгое время сражались графы Голландии и Фландрии. Борьба началась в двенадцатом веке, и Фландрия изначально имела преимущество. Но по мере роста власти и ресурсов Голландии, уже в тринадцатом веке ситуация изменилась{17}. В 1253 году граф Вильгельм II (1234–56) одержал победу над фламандской армией на Валхерене, главном острове Зеландии, и по Брюссельскому договору 1256 года контроль над Зеландией отошел к Голландии. Тем не менее граф Фландрии продолжал оспаривать этот результат до тех пор, пока он не был побежден французами и голландцами в морской битве неподалеку от города Зирикзе (1304 г.). Согласно Парижскому договору 1323 года граф Людовик Фландрский оставил все фламандские притязания на эту провинцию и признал графа Голландии также и графом Зеландии. Голландия еще не была такой же сильной, как Фландрия или Брабант, но борьба за Зеландию продемонстрировала не только превосходство Голландии на севере от рек, но и то, что она превзошла Фландрию и Брабант на их берегах и между ними. После 1323 года подчинение Зеландии Голландии больше не обсуждалось.

После Черной смерти 1348 года большая часть Европы страдала от сокращения населения и спада в экономике, а также городов, что продолжалось около столетия. И хотя Исторические Нидерланды не имели таких серьезных потерь, активность и население главных фламандских и брабантских городов всё же сократились{18}. Однако в Голландии и Зеландии городская жизнь продолжала развиваться в течение всего долгого периода депрессии, что было уникально для Европы. Таким образом, соотношение сил между Голландией и остальным севером, а также между Голландией и южными землями непрерывно смещалось в сторону Голландии{19}. Если в 1300 году в городах Голландии с населением более 2 500 человек проживало всего 8000 — ничто в сравнении с северо-востоком, не говоря уж о Фландрии и Брабанте, — то уже к 1400 году в таких городах жили уже примерно 42000 человек. К 1514 году около 120000 человек, что составляло 44 процента населения Голландии, обитали в городах, и четыре ведущих голландских города превзошли основные города северо-востока, за исключением Утрехта, который в начале и середине шестнадцатого века по-прежнему был самым крупным городом северных Нидерландов. Правда, большие южные города были по-прежнему крупнее и имели большее значение, чем северные. Население Гента и Антверпена в 1500 году превышало 40 000 человек, а Брюгге и Брюсселя — 30 000 человек, в то время как четыре главных города Голландии — Лейден, Амстердам, Харлем и Делфт — оставались в рамках десяти-пятнадцати тысяч. Но с точки зрения общего населения и уровня урбанизации Голландия теперь имела значительное превосходство на севере и постепенно увеличивала свое значение на юге (см. таблицы 1 и 2).

В конце 15 века Фландрия и Брабант по-прежнему оставались двумя наиболее населенными и экономически развитыми провинциями. Но Голландия теперь неоспоримо заняла третье место по значению и, несмотря на отсутствие больших городов, выделялась необычайно высоким процентом городского населения. Ни одна другая нидерландоязычная провинция не могла сравниться по своему значению и населенности с Фландрией, Брабантом и Голландией. Из всех остальных провинций Исторических Нидерландов только франкоговорящая провинция Артуа достигала хотя бы половину населения Голландии (см. таблицу 1).

Таблица 1.

Население основных провинций Исторических Нидерландов в 1477 году{20}

Провинция

Население

Общая доля в % от населения Нидерландов

всего

% сельского населения

% городского населения

Фландрия

660000

64

36

26

Брабант

413000

69

31

16

Голландия

275000

55

45

10,5

Артуа

140000

78

22

5,5

Эно

130000

70

30

5

Льеж

120000

—

—

4,5

Гелдерланд

98000

56

44

3,8

Валлонский регион Фландрии

73000

64

36

2,8

Фрисландия

71000

78

22

2,7

Люксембург

68000

85

15

2,6

Оверэйссел

53000

52

48

2

Несмотря на успехи в урбанизации и увеличении численности населения, Фландрия и Брабант превосходили Голландию в торговле, производстве, богатстве и налоговых поступлениях. Но надо сказать, что к пятнадцатому столетию Голландия могла похвастаться большим числом кораблей и моряков, чем обе провинции вместе взятые. Но морские силы Голландии были ограничены сухогрузами — перевозкой навалочных грузов с низкой стоимостью, в частности зерна, древесины, соли и рыбы, — и рыбацкими шхунами, а это значило, что в то время у Голландии практически не было крупных купцов, богатой торговли и ориентированного на экспорт производства, как во Фландрии или Брабанте{21}. Габсбургская администрация в шестнадцатом веке определила голландские фискальные обязательства на половину меньше, чем у Брабанта, а Брабант оценили на одну шестую меньше, чем Фландрию{22}. Низкое положение Голландии больше всего ощущалось в сфере торговли и производства дорогостоящими товарами. Объем промышленного производства Голландии, оцененный в конце шестнадцатого века, составил менее одной пятой объема производства во Фландрии и только одну двадцатую всего объема южных Нидерландов{23}.

Критически важной чертой, ключевым отличием между Голландией и двумя другими крупными провинциями Исторических Нидерландов была значительно большая концентрация на юге населения, а также активности, богатства и влияния в нескольких очень крупных городах, которые доминировали в делах провинций. Гент, Брюгге, Антверпен, Брюссель, Лёвен и Хертогенбос были крупнее, чем любой город Голландии. Но три города во Фландрии и четыре в Брабанте имели превосходство каждый в своем округе. Так, три главных города Фландрии — Гент, Брюгге и Ипр — вместе выплачивали 35 процентов общей квоты для всей провинции, ни один другой фламандский город не платил сравнимой доли. Так, например, следующий по размеру город, Дюнкерк, вносил только 1,2 процента{24}. В Голландии же не существовало доминирующих городов, но было шесть или семь наиболее крупных, примерно одинаковых по размеру и имеющих население около 10 000–12 000 — Лейден, Харлем, Дордрехт, Делфт, Амстердам, Гауда и Роттердам, — и ни один из них не мог иметь контроль над провинцией или ее частью. Превосходство нескольких крупных городов во Фландрии и Брабанте усугубляло разобщенность этих провинций и их уязвимость к гражданскому партикуляризму, в то время как более равное рассредоточение городского населения в Голландии способствовало тенденции к единству, заметной с давних времен.

В возвышении Голландии решающей стала первая половина пятнадцатого века. Именно тогда голландцы впервые создали морские суда с полной парусной оснасткой, и это стало основой для быстрорастущего грузооборота{25}. Начиная с 1400 года, голландские корабли стали совершать большое количество путешествий в Прибалтику за зерном и древесиной и в западную Францию и Португалию за солью. Именно в это время был создан голландский «селедочный бусс» (бойс)[4] с полной оснасткой, судно, обеспечившее господство Голландии и Зеландии в рыболовных районах Северного моря более чем на три столетия. Растущая зависимость от грузоперевозок и сельдевого рыбного промысла провоцировалась нарастающими трудностями в сельском хозяйстве и контроле уровня воды{26}. К 1400 году освоение земель постепенно замедлялось, поскольку были исчерпаны технологические возможности того времени. В то же время значительная часть осушенных земель продолжила высыхать и, как следствие, опускаться, так что ранее безопасные земли снова стали предрасположенными к затоплению{27}. Кризис голландского сельского хозяйства, включавший в себя череду разрушительных наводнений, затопивших немалые территории Голландии и Зеландии, повлек за собой переход от пахотного сельского хозяйства к молочному, который стимулировался также импортом дешевого балтийского зерна в растущих количествах. В результате понадобилось еще больше импортного зерна, меньше людей стало работать в деревнях, больше людей стало переселяться в город, также образовался значительный избыток сыра и масла, который можно было экспортировать. Сочетание таких факторов, как нарастающие сложности в сельском хозяйстве в пятнадцатом веке и наводнения, с успехами в морских грузоперевозках и рыболовстве привели к тому, что деятельность, жизнеспособность, а с ними и население переместились из деревни в города, что стало причиной быстрой урбанизации Голландии, в то время как остальная Европа переживала сокращение активности и застой{28}. Южные Нидерланды затмили Голландию и Зеландию в торговле дорогостоящим товаром и ремесленном производстве, особенно в производстве товаров для заморского экспорта. Однако Голландия не была страной с исключительно морской экономикой. Четыре из шести «крупных» голландских городов — Лейден, Харлем, Делфт и Гауда — находились внутри страны и не имели доступа к морским грузоперевозкам или рыболовству. Это были скромные ремесленные города, производящие большое количество пива, в основном для продажи на месте или в южных Нидерландах, а также ткани среднего качества{29}.

КАРТА 2. Голландия в пятнадцатом и шестнадцатом веках

В условиях развития голландской морской торговли и увеличения мощи страны, внутренним государствам северных Нидерландов оставалось только одно: создавать союзы против Голландии в северной Германии и Прибалтике. Фландрия и Брабант не могли оказать помощь, поскольку их влияние и сила не распространялись к северу от рек, и они были не в состоянии противостоять расширению голландского влияния. Экономика, политика и культура Фландрии и Брабанта были ориентированы на запад и юг и полностью опирались на посредников — города Эйссела, Ганзу, а также Голландию и Зеландию, — в ведении торговли на севере. Так что развитие Голландии повышало не только ее собственное взаимодействие с северной Германией и Прибалтикой, но и ориентацию в том же направлении остальной части северных Нидерландов. Например, в 1441 году Кампен стал полноценным членом Ганзейского союза, а Девентер и Зволле, которые уже числились в нем, усилили свои связи с Любеком и другими ганзейскими портами. Северогерманские ганзейские города, со своей стороны, с готовностью заинтересовались Нидерландами, нуждаясь в союзниках и средствах контроля над растущим влиянием голландцев в Прибалтике. По мере увеличения голландской доли морских грузоперевозок, что и происходило в течение всего пятнадцатого столетия, напряжение между голландцами и их немецкими ганзейскими соперниками неумолимо нарастало. Любек, как главный город Ганзейского союза, стремился всеми силами исключить присутствие голландцев в «богатой торговле» текстилем и другими дорогостоящими товарами и поэтому сотрудничал с торговыми и производственными центрами Фландрии и Брабанта{30}. В северных Нидерландах Ганза поддерживала соперников Голландии, особенно Кампен и Девентер.

Таким образом, Голландия стала более сильной и в определенной степени богатой и приобрела ни с кем не сравнимое число кораблей и моряков, но при этом богатой торговой элиты так и не появилось{31}. В то же время возвышение Голландии создало политическое и экономическое напряжение не только между ней и ее соседями, но и внутри провинции, поскольку, по мере роста территории, населения и количества кораблей, Голландия приобрела также зачатки более целостной административной системы, и в то же самое время влияние городов усилилось за счет деревень. Для финансирования администрации и войн графы Голландии усилили фискальное давление, что в свою очередь повлекло расширение управленческого аппарата. В результате увеличился разрыв между двумя группами: с одной стороны, той знатью и городским патрициатом, которые поддерживали графа и были в фаворе при дворе, и с другой, теми, кто был лишен положения и благосклонности и был, как следствие, недоволен{32}. В то же время, попытки графа контролировать торговлю и мореходство и руководить водными путями, плотинами, насыпями и шлюзами создавали определенные модели контроля и привилегий, что вызывало недовольство в городах. Особенно спорными были штапельные права, затрагивавшие навигацию по нижнему Маасу, которые были проданы Дордрехту Вильгельмом IV в 1334 году, что очень негативно настроило Делфт и Роттердам.

Кульминацией этого внутреннего напряжения стал 1350 год, когда ведущая группа знатных семей — Вассенары, ван Поланены, Бредероде, Кралингены и Рапхорсты, монополизировавшая влияние при дворе, — была смещена с постов своими противниками, что привело к всплеску ожесточенной гражданской войны. Новая доминирующая группировка получила поддержку всех основных городов кроме Дордрехта и по загадочным причинами стала известна как «Треска» (Cabeljauwen){33}. Их противников стали называть «Крючки» (Hoeks) — то есть «враги Трески».

Борьба между «Крючками» и «Треской» в Голландии и Зеландии продолжалась в течение полутора столетий и запечатлелась в голландской жизни и культуре так же сильно, как средневековая вражда между Гвельфами и Гибеллинами в Италии. Спустя какое-то время «Треска», которая изначально представляла оппозицию, стала ассоциироваться с группой, поддерживающей режим и правящую группировку знати, а «Крючки» стали «внешней» партией оппозиционного дворянства и патрициата. По этой причине несколько знатных семей, в том числе Вассенары, изначально бывшие среди «Крючков», перешли в лагерь противника. С другой стороны, те, кто находился на более низкой ступени общества и имел причину для недовольства, симпатизировали «Крючкам».

Несмотря на измену со стороны большей части дворянства и патрициата, «Крючки» оставались внушительной группировкой и стали еще более значительными по мере роста налогообложения и давления со стороны графской власти. К середине пятнадцатого века партия «Крючков» была широко распространена среди цехов и народного ополчения городов, так что конфликт приобрел не только местный, гражданский, но и более широкий, внутри- и межпровинциальный характер{34}. В Лейдене и Гауде, где производство шерстяной материи приобрело некоторую важность, ткачи поддерживали «Крючков», выражая свою лояльность не только через баллады и песни, но и через спорадические вспышки насилия. В то же время торговцы тканями поддерживали «Треску». В Амстердаме сложилось похожее разделение между ремесленниками с одной стороны и торговым сообществом с другой.

Вскоре борьба в Голландии и Зеландии переплелась с параллельными междоусобицами, терзавшими все северные Нидерланды{35}. В позднее средневековье все северонидерландские княжества были социально и политически нестабильными. В Утрехте конфликт между дворянскими и патрицианскими партиями был так тесно переплетен с голландским, что его стороны, в конце концов, стали называться «Крючками» и «Треской». Но традиционные местные названия всё же сохранились во Фрисландии, где враждующие группировки по-прежнему назывались веткоперы и схирингеры, а также в Оммеландах, Оверэйсселе и Гелдерланде, где противники назывались Бронкхорстами и Гекеренами (Bronkhorsten и Hekerens) по имени знатных семей, предводительствовавших каждой из сторон.

ПОД ВЛАСТЬЮ БУРГУНДЦЕВ

До 1425 года Исторические Нидерланды образовывали две отдельные политические арены, и события на севере, разворачивающиеся вокруг стремящейся к господству Голландии практически не были связаны с происходящим на юге, где существовало целых два центра власти — во Фландрии и Брабанте. Оба эти государства были глубоко разделены не только по причине противостояния городов и знати, но и четвертей[5] друг другу, а также патрициата и цехов. Более того, в то время как ни Франция, ни Англия не оказывали влияния на северную часть территории Нидерландов, на юге вмешательство этих стран было решающим в оформлении (и дальнейшей фрагментации) противоборствующих сил.

Почти полное разделение севера и юга завершилось в 1425 году со смертью последнего независимого графа Голландии. К 1428 году новым правителем Голландии и Зеландии стал герцог Филипп Добрый Бургундский (1419–67), таким образом впервые после эпохи Каролингов часть севера (Нидерландов — прим. ред.) стала частью крупного европейского государства, чьи основные силы располагались на юге. Бургундское правление началось в Нидерландах после смерти Людовика Мальского, последнего независимого графа Фландрии, в 1384 году. Принадлежавшие ему земли перешли в наследство к его дочери, Маргарите и ее мужу Филиппу Смелому, герцогу Бургундии, младшему брату короля Франции Карла V (1364–80). Изначально Бургундской династии принадлежали Фландрия (вместе с ее валлонской частью) и Мехелен, и у нее были близкие связи с Артуа и Франш-Конте, а также с герцогством Бургундским. Но это государство постоянно расширялось и в Нидерландах, и в северо-восточной Франции. Присоединение Брабанта и Лимбурга в 1404–1406 годах утвердило доминирующее положение бургундцев в Нидерландах. Вслед за тем они присоединили к себе Намюр (1421 г.), Эно (1428 г.), Голландию и Зеландию (1425–28 гг.), Люксембург (1451 г.) и, наконец, Гелдерланд (1473 г.).

После очередной вспышки борьбы между «Крючками» и «Треской» в период с 1425 по 1428 год, когда «Крючки» выступили против бургундцев, в Голландии и Зеландии наступил более спокойный период, и они прочно заняли место в быстроразвивающемся Бургундском государстве. В 1430-х годах герцог Филипп начал реализовывать программу административной реорганизации и развития государственных структур, направленную на превращение Бургундских Нидерландов в более монолитную общность. Среди новых центральных институтов, созданных в этот период, были Генеральные Штаты, собрание представителей различных провинциальных Штатов (сословий — прим. ред.) Бургундских Нидерландов; центральная Счетная палата с генеральным казначеем; и, наконец, знаменитый орден Золотого руна{36}. Хотя Бургундские Нидерланды и были первым государством в Нидерландах со времен династии Каролингов, которое протянулось и на юг, и на север от больших рек, его основная территория, бесспорно, лежала на юге{37}. После 1451 года и постройки герцогского дворца в Брюсселе, двор располагался в основном в этом городе, временами также в Лилле, Брюгге и Мехелене и иногда в Дижоне{38}. Брюссель стал столицей. Принятие решений, высокие посты, герцогская благосклонность и награды были закреплены за крупными магнатами, чьи земли и подданные располагались на юге, а также горсткой законоведов и священнослужителей, обычно также южного происхождения. Более того, французский, а не голландский, стал языком управления и двора. Это устраивало магнатов, происходивших в большинстве из валлонских франкоговорящих династий, и не создавало сложностей для патрицианских элит Фландрии и Брабанта, где говорили по-голландски, но где существовала давняя традиция (особенно в первом случае) использования французского языка. На севере Нидерландов, впрочем, французский язык стал в некоторой степени отчуждающим фактором, поскольку для местных элит его использование было непривычным.

Подобным образом импульс, данный культуре и искусству герцогским двором, дворами магнатов и высшим духовенством, был ограничен преимущественно югом. Хотя основание первого и единственного университета Бургундских Нидерландов в Лёвене (фр. Лувен — прим. ред.) в 1425 году и стало в какой-то степени объединяющим фактором для всех Нидерландов, но сделало центральный Брабант центром притяжения академической жизни, а через четверть столетия там расположился герцогский двор. После 1430 года начался заметный подъем в создании гобеленов, картин, изящной мебели, скульптуры, шелкового убранства, украшений, цветного стекла и утонченной музыки. Но удивительно то, что создание такой продукции и произведений искусства, как и специализация, и усовершенствование технологий, позволившее искусству и декоративным интерьерам Бургундских Нидерландов подняться на невиданно высокий уровень, концентрировались в Брюсселе, Генте, Брюгге, Лёвене, Мехелене и Антверпене. Эта утонченная роскошь, аналогов которой не было нигде в Европе пятнадцатого века севернее Альп, стала результатом не общего увеличения достатка в бургундском обществе, а концентрации состояний в руках герцогского двора, высших магнатов и главных священнослужителей{39}. Искусство и декор интерьеров стали одним из основных занятий в городах Брабанта и Фландрии. Талантливые художники и мастера приезжали в эти города из прилегающих территорий. Рогир ван дер Вейден (около 1399–1464 гг.) был валлоном, который учился в Турне, но рисовал свои шедевры в основном в Брюсселе. Дирк Баутс (умер в 1475 г.) родился в Харлеме, но работал в Лёвене. Ганс Мемлинг (умер в 1494 г.), уроженец и ученик Рейнланда, стал выдающимся художником Брюгге. Ткачество гобеленов в бургундском периоде также концентрировалось в Брюсселе, Лёвене и Генте{40}.

Голландия в политическом и культурном аспектах в какой-то мере подчинилась нуждам и интересам южных элит и бургундскому герцогскому двору, располагавшемуся в Брюсселе. Во время правления Филиппа Доброго Голландия и Зеландия находились под властью наместников герцога, или штатгальтеров (статхоудеров) — как назывались провинциальные управляющие в Нидерландах, — которые почти всегда выбирались из числа южных магнатов. Сам герцог лишь изредка совершал визиты на север и оставался там совсем ненадолго. Что еще более важно, лишь немногие представители голландской и зеландской знати, в отличие от валлонов или брабантцев, удостоились места при герцогском дворе{41}.

Ориентация бургундского государства на юг отразилась на функционировании его центральных ведомств. Генеральные Штаты всегда собирались в Брюсселе или другом южном городе. Орден Золотого руна, основанный в 1430 году как средство привлечения знати ко двору и персоне герцога Бургундии, с самого начала почти полностью состоял из южных дворян. Среди двадцати пяти изначально принятых в Орден дворян не было ни одного из северных Нидерландов{42}. Позднее в том же столетии два или три северянина были приняты, но к тому моменту общее число членов Ордена увеличилось приблизительно до сорока. Орден Золотого руна собирался двадцать три раза в период с 1430 по 1559 год, и, за исключение двух раз, всегда на юге Нидерландов.

Как оказалось на практике, единственное, что интересовало герцога Филиппа в северных провинциях, — это их молчание и подчинение в выплате налогов, и его политика в отношении дворянских и патрицианских фракций была направлена именно на это. На должности бальи (нид. baljuw — прим. ред.), так назывались главные окружные судебные чиновники, он выбирал главным образом представителей партии «Трески», прибавляя чуточку «Крючков», дабы не отчуждать их совсем. Той же политики герцог придерживался в отношении и других должностных лиц. В городские советы он специально назначал людей с обеих сторон, поддерживая баланс между партиями, чтобы сделать обе стороны зависимыми от его благосклонности и снизить обоюдную ненависть{43}. Кроме того, это было хорошим средством для предотвращения возможных восстаний и устранения препятствий его власти.

Интересы Голландии и Зеландии как таковые меньше заботили бургундцев. Голландцам, погрязшим в борьбе с Ганзейским союзом за морское и торговое господство на севере, особо не приходилось ждать помощи от герцога, который был поглощен Столетней войной во Франции и отношениями с Англией, и поэтому не имел ни времени, ни ресурсов для дел с Германией и Прибалтикой{44}. Фландрия и Брабант также не испытывали особого сочувствия к голландским жалобам на Ганзу, поскольку в случае успеха Голландии выросла бы не только голландская торговля, но и производство текстиля, находящееся в прямой конкуренции с производством во Фландрии. Вследствие этого, по мере нарастания конфликта на севере, Штаты Голландии, всегда действуя от имени герцога, фактически стали выступать как независимое правительство. Фландрия и Брабант пытались предотвратить грозящий конфликт между Голландией и Ганзой. В разгоревшейся войне (1438–41 гг.) Голландия боролась с Любеком и его северогерманскими союзниками, ее Штаты собирали огромные суммы денег со всей провинции для снаряжения флота и оказались глубоко вовлеченными в политику Дании-Норвегии и северной Германии. Особого внимания заслуживает способность Штатов Голландии действовать как целостное и более-менее эффективное правительство, действуя без государя, или же вдали от него{45}. Шесть городов, заправлявшие в Штатах, работали сообща, при этом внутренние города поддерживали прибрежные.

В большей части нидерландских провинций знать была глубоко разобщена, и, более того, городской партикуляризм был сильнее провинциального единства. В этом отношении Голландия была уникальной, и, без сомнения, особенности ее экономики и структуры общества объяснялись теми же причинами. Однако два аспекта заслуживают наибольшего внимания. Поздняя колонизация значительных территорий, сельскохозяйственный кризис пятнадцатого века и параллельный рост городской экономики привели к тому, что в Голландии и Зеландии было огромное множество городов. Города превалировали над деревней в гораздо большей степени, чем в остальной части Нидерландов. В результате, городской патрициат со временем получил верховенство в провинциальной ассамблее — Штатах Голландии. Но, что еще более важно, оба главных экономических актива Голландии — морские грузоперевозки и лов сельди — не располагались в шести «больших» городах — Дордрехте, Харлеме, Лейдене, Амстердаме, Делфте и Гауде, — которые главенствовали в Штатах, — а также не управлялись ими напрямую. То же самое касается плотин и шлюзов, которые защищали и города, и сельскую местность. Последствием, в отличие от северной Италии и южных Нидерландов, стало сокращение городской автономии и партикуляризма. Городам в них было мало пользы, если они не могли с их помощью контролировать свои основные жизненные ресурсы. Грузовые и рыболовные флотилии концентрировались в аванпортах на севере — Энкхёйзене, Хорне, Медемблике и Эдаме, — а также в Роттердаме и около него, и в эстуарии реки Маас. И единственным способом, как шестерка «больших городов» могла контролировать и защищать эти ресурсы, основу своей общей экономики и процветания, была их совместная деятельность. Даже Дордрехт, неоднократно имевший в прошлом столкновения с остальными городами, связанный с Ганзой и находящийся в борьбе с Делфтом и Роттердамом за штапельное право, должен был это признать. Ибо в пятнадцатом веке в процветающую торговлю Дордрехта вдоль Рейна неоднократно вмешивались гелдерландцы, по причине чего его патрициат решил выйти из Ганзейского союза и сблизиться с другими голландскими городами{46}.

Герцог Бургундии по-прежнему держался в стороне от голландской войны на Балтике и ее балтийской политики. Он не пытался ни направлять, ни ограничивать Штаты Голландии{47}, поскольку, только позволив Голландии идти своим путем, даже если тот не соответствовал интересам Фландрии и Брабанта, можно было добиться успешной ее аккомодации внутри Бургундского государства. Итак, Бургундские Нидерланды пятнадцатого века представали собой двойственное образование, в котором юг и север были разделены политически и экономически едва ли менее, чем в прошлом.

Стратегия герцога Филиппа, направленная на примирение голландских фракций в городских советах и среди ridderschap (дворянства)[6], провалилась в конце 1440-х годов, когда произошло очередное восстание «Крючков» во главе с недовольной знатью. Города стали теперь основным элементом управления в Голландии и Зеландии. Но дворяне по-прежнему имели большой вес, и многие из них были негативно настроены по отношению к существующему распределению должностей и патронажа. В то же время, несмотря на то, что патрициаты голландских городов работали совместно, большинство из них испытывали трудности со своими цехами и недовольными ремесленниками. В 1445 году герцог лично посетил Голландию. Это был его первый визит после 1433 года, и он был направлен на восстановление порядка и введение изменений в провинциальном административном аппарате. Он очистил городские советы от представителей «Крючков», снова ввел запрет на использование кличек «Крючки» и «Треска» и перестроил городское управление в пользу патрициата, который являлся основой стабильности в Голландии и Зеландии{48}. Для сокращения влияния цехов и народного ополчения он значительно уменьшил численность городских советов — vroedschappen. Например, в Харлеме он уменьшился с восьмидесяти до сорока представителей. Это сделало советы более управляемыми и сократило количество представителей простого народа{49}. Большая часть городских советов Голландии теперь состояла из сорока, тридцати шести (как в Амстердаме) или двадцати четырех представителей. И если сначала бургомистры, которых было, как правило, четверо в каждом городе, по-прежнему избирались широкими коллегиями выборщиков от цехов и городских кварталов, то вскоре этот элемент демократии был устранен, и бургомистров, высших должностных лиц города, стал выбирать сам совет (vroedschap). Таким образом, в середине пятнадцатого века в Голландии и Зеландии появился политически и экономически привилегированный правящий патрициат, резко выделявшийся из общей массы горожан, который будет определять гражданскую жизнь в северных Нидерландах вплоть до наполеоновской эры. Такая ситуация устраивала и герцога Бургундии, который за свою благосклонность мог ожидать от них поддержания стабильности и правосудия, сбора налогов, и патрициев, которые приобрели больше власти, но все еще нуждались в том, чтобы герцог сохранял и защищал их привилегированное положение.

В государственном строительстве, в том числе и в реорганизации Голландии и Зеландии, герцогу Филиппу помогал небольшой круг представителей высшей знати, чьи земли и влияние располагались в основном на юге. Среди них выделялся Иоанн IV, граф Нассау, чья семья — скромные принцы в Германии — присоединилась к высшему рангу бургундской знати в 1403 году после женитьбы Энгельбрехта I фон Нассау на Иоанне ван Поланен, одной из богатейших наследниц Нидерландов. Ядром владений дома Нассау в Нидерландах стал северный Брабант, где семья расположилась в своем городе и замке Бреда. Другие ведущие магнаты происходили из валлонских домов Круа, Лален и Ланнуа, а также из дома Эгмондов, которые происходили из Голландии и имели земли в северной Голландии, но благодаря многочисленным бракам с валлонской знатью и расположением бургундского двора стали в той же мере южной семьей, что и северной.

Игнорируя проблемы Голландии в Прибалтике, бургундские герцоги вовсе не пренебрегали историческими притязаниями на господство в других частях северных Нидерландов, унаследованными от прежних графов Голландии{50}. Для расширения и объединения своего нового государства герцогам было необходимо нейтрализовать, в частности, негативный потенциал Гелдерланда и Фрисландии. Так что было вполне объяснимо, почему попытки Голландии доминировать на севере, начавшиеся еще до объединения с Бургундией, продолжились с прежней силой и после прихода бургундцев. И поэтому было логичным и даже неизбежным, что Филипп Добрый и его преемник должны были главным образом использовать ресурсы Голландии для покорения тех земель севера, которые не подчинялись бургундцам, ведь люди и деньги Фландрии и Брабанта были задействованы на юге и западе.

Герцог Филипп возродил притязания Голландии на Фрисландию, и в 1450-е годы какое-то время существовала возможность насильственного присоединения и Фрисландии, и Оммеландов к Бургундским Нидерландам. В то же время влияние герцога распространилось на Утрехт и Гелдерланд. Утрехт, как всегда охваченный внутренними распрями, вступил в вооруженный конфликт в 1455 году, когда церковные капитулы, заручившись поддержкой герцога Гелдерланда, выбрали князем-епископом антибургундского кандидата. Это был брат Рейнауда, сеньора Бредероде[7], лидера «Крючков», традиционного антибургундского элемента Голландии. Князь-епископ Бредероде пользовался поддержкой утрехтских цехов и «Лихтенбергеров», утрехтской знати, поддерживающей голландских «Крючков», а также своего брата, чей город и замок Вианен располагались на границе между Голландией и Утрехтом. Герцог Филипп быстро собрал армию в Голландии за голландский счет и вторгся в Утрехт. Князь-епископ Бредероде был изгнан, и на его место поставили незаконного сына герцога, Давида Бургундского, что незамедлительно было признано папой. Голландские войска вошли в Оверэйссел, другую часть владений князя-епископа, подавили сопротивление сторонников Бредероде и взяли Девентер после пятинедельной осады.

Своего наивысшего развития бургундское государство достигло во времена правления герцога Карла Смелого (1467–77 гг.). Карл был жестоким, авторитарным правителем с четко выраженной монархической тенденцией и не упускал возможности показать провинциальным штатам Нидерландов, кто в доме хозяин, и указать их место. Его политика была весьма прямолинейной: увеличить армию, завоевать новые территории, ускорить административную централизацию и увеличить налогообложение. Его методы были деспотичными и непопулярными. В 1468 году герцог объехал Зеландию и Голландию, назначая новых людей на должности в местной администрации и в городских советах, чтобы быть уверенным, что те, кто стоит у власти, подчиняются его желаниям и финансовым нуждам{51}. Впервые за все время Хоф (Hof), высший провинциальный суд, общий для Голландии и Зеландии, был поставлен под контроль центра. Наиболее известным достижением Карла на севере стало присоединение Гелдерланда в 1473 году после смерти бездетного герцога Арнольда[8]. Герцогство было захвачено, несмотря на значительные силы оппозиции, но местное дворянство было разрознено.

Сенсационная новость о смерти Карла Смелого в январе 1477 года в сражении со швейцарцами при Нанси моментально изменила положение в Нидерландах. Повсюду было множество недовольных политикой герцога и его методами, централизацией и концентрацией влияния и богатства в руках главных сторонников и чиновников герцога. Его смерть и потеря армии повлекли за собой кризис в бургундском государстве, который стал реакций на централизацию и распространение коррупции, связанных с правлением герцога. Преемником Карла стала его дочь, Мария Бургундская (1477–82 гг.), которой пришлось столкнуться со всех сторон с оппозицией и восстаниями, без денег и войска, в то время как армии французского короля захватывали французские провинции ее государства[9].

Основной толчок к восстанию против бургундского господства зародился на юге, в частности во Фландрии, где ведущим городом стал Гент. Спустя три недели после смерти отца Марии пришлось уступить под давлением фламандцев и подписать знаменитую Великую Привилегию (Grand Privilège) 1477 года, хартию, согласно которой Генеральные Штаты Бургундских Нидерландов получали право собираться по своей инициативе, когда это было им необходимо, а правитель теперь мог вводить налоги и собирать войска почти исключительно с согласия провинций{52}. С точки зрения государственного права, наблюдалось некоторое сходство между восстанием 1477 года и более поздним великим Восстанием против Испании{53}. И там и там наблюдалось сильное напряжение между общим движением и попытками провинций объединиться (при помощи Генеральных Штатов), — и партикуляризмом отдельных провинций. Фландрия взяла на себя руководство действиями во имя общих интересов, но при этом пыталась упрочить свою автономию, а внутри своих границ — господство своих основных «членов», особенно обоих главенствующих городов Гент и Брюгге{54}. В то же время, Голландия и Зеландия не выказывали желания сотрудничать с Фландрией и были лишь незначительно задействованы в делах, связанных с Великой Привилегией. Восстание Голландии против бургундской власти в 1477 году в действительности было еще и реакцией против Фландрии и Брабанта. Голландия и Зеландия разделяли желание Фландрии урезать власть бургундских правителей, но при этом не были заинтересованы ни в общей хартии, ни в увеличении роли Генеральных Штатов, ни в юге, ни в главенстве Фландрии. Им была нужна отдельная хартия специально для Голландии и Зеландии{55}. Мария пошла навстречу, выпустив в марте 1477 года еще одну «Великую Привилегию» специально для Голландии и Зеландии, где одним из главных пунктов было исключение «чужестранцев», под коими подразумевались прежде всего фламандцы и брабантцы, из администрации и суда обеих провинций{56}. Фламандский дворянин Лодевейк ван Грютхюзе, который служил штатгальтером (стадхаудером) Голландии и Зеландии в течение четырнадцати лет, был заменен на зеландца Волферта ван Борселена. Стоит отметить, что языковые различия также повлияли на реакцию Голландии против бургундского правления в 1477 г.: Голландия и Зеландия настаивали на использовании только голландского языка, а не французского, который бургундцы, а затем Габсбурги использовали в качестве административного языка{57}.

РАННИЕ ГАБСБУРГСКИЕ НИДЕРЛАНДЫ

Мария вышла замуж за Максимилиана Габсбурга (1459–1519 гг.), который сразу же предпринял попытку вырвать конституционные уступки, сделанные в 1477 г. Генеральным Штатам и провинциям, включая Голландию и Зеландию{58}. В этом он пользовался поддержкой крупных магнатов, которые по-прежнему играли важнейшую роль в правительстве Исторических Нидерландов, как и во времена правления бургундцев. После смерти Марии в 1482 году, магнаты поддержали регентство Максимилиана от лица их с Марией сына, Филиппа I Габсбурга (также известен как Филипп Красивый — прим. ред.), вопреки оппозиции Фландрии. Также вопреки Фландрии, они одобрили его политику продолжения конфликта с Францией. В период временного отъезда Максимилиана в Австрию в 1486 году, Габсбургскими Нидерландами управлял его доверенный военачальник, Альбрехт Саксонский, и государственный совет, состоящий из крупных магнатов, отличившихся своей преданностью Бургундскому государству, а теперь и Габсбургам. Среди них были ведущие представители валлонской знати, а также и Энгельбрехт II ван Нассау (1451–1504 гг.), глава дома Нассау в Нидерландах.

После возвращения Максимилиан потерпел поражение от французского короля Карла VIII, за которым в 1487 году последовало масштабное возобновление восстания во Фландрии. Под влиянием Гента этот новый мятеж получил поддержку цехов Брюгге, и во время их восстания Максимилиан оказался в ловушке в их же городе. Но даже внутри Фландрии восстание тянуло в разные стороны: ведущие города, Гент и Брюгге, не желали отдавать друг другу первенство. Гент, в отличие от Брюгге, поспешил вступить в формальный союз с Францией и принял французское гарнизон{59}.

Отец Максимилиана, император Священной Римской империи Фридрих III, отправил на помощь германские войска, чтобы наказать Гент и Брюгге, что поначалу лишь разжигало восстание, поднимая Брабант и тех членов партии «Крючков», кто поддерживал фламандских мятежников в Голландии. В Голландии мятежники из партии «Крючков» захватили Роттердам, Вурден и Гертрёйденберг. Но к 1489 году это обширное восстание против Габсбургов стало угасать. Поддержка французов оказалась нерешительной и недостаточной. Кооперация между основными городами Фландрии и Брабанта была минимальной. Один из основных сторонников Максимилиана, Иоанн (Ян), граф ван Эгмонт, служивший штатгальтером Голландии и Зеландии в течение тридцати лет (1484–1515 гг.), осадой вынудил Роттердам сдаться в июне 1489 года. Но восстание продолжалось еще три года. Гент сдался Альбрехту Саксонскому только в июле 1492 года. В Слёйсе сопротивление прекратилось в октябре, и лишь в Гелдерланде, где противник Максимилиана, претендент на герцогство, Карл (Карел) ван Эгмонд, — или Карел ван Гелре, как он был известен, — возглавил при поддержке французов антигабсбургское восстание в 1491 году, которое оказалось успешным[10]. Города и низшая знать Гелдерланда сплотилась вокруг «герцога» Карла{60}. Максимилиан был в ярости, но из-за большого количества других проблем он мог лишь пугать герцогство «полным разрушением страны» («totale destruction dudict pays»). Позднее, в 1504 году, его сын Филипп I начал полномасштабное вторжение в Гелдерланд, но у него так и не получилось вернуть герцогство обратно под контроль Габсбургов.

Это крупное восстание и глубокий политический кризис, поглотивший Габсбургские Нидерланды в 1477–1492 годах, очень похоже на более известный мятеж против власти Габсбургов в Исторических Нидерландах во времена правления Филиппа II{61} (короля Испании — прим. ред.). Можно увидеть некоторые параллели: во время обоих восстаний габсбургские правители были заняты враждой с Францией и проводили широкомасштабную европейскую политику, и поэтому нанимали иностранные войска, использовали авторитарные методы правления в Нидерландах и, нагнетая фискальное давление, встречали большое сопротивление со стороны городов и части дворянства. В обоих случаях усиление налогообложения, предполагаемые нарушения привилегий, использование иностранных войск и бюрократическая централизация фигурировали в качестве основных причин восстаний. Кроме того, целью мятежей в обоих случаях было ограничение власти габсбургского правителя и принуждение его к признанию конституционных ограничений, имевших в виду увеличение роли Генеральных и провинциальных Штатов. В обоих случаях также присутствовало и стремление совсем избавиться от власти Габсбургов{62}.

Но были и значительные различия, которые объясняют то, почему Восстание 1477–1492 годов провалилось, а Восстание 1572–1590 годов было частично успешным, несмотря на усилившуюся власть Габсбургов. Можно выделить четыре основных различия. В пятнадцатом веке не было Реформации, и, скорее всего, именно этот фактор ужесточил позиции сторон и предотвратил компромисс во время борьбы 1570-х и 1580-х годов. Но кроме этого стоит отметить, что в первом Восстании не было согласованного политического руководства на стороне восставших, и ни во Фландрии, ни в Брабанте не было внутренней сплоченности, и города и четверти зачастую действовали наперекор друг другу. С другой стороны, с 1572 по 1576, а затем с 1584 года и далее Голландия, благодаря своему прошлому, смогла предложить и зачастую даже навязать намного более цельное руководство. В-третьих, в первом восстании магнаты всецело поддерживали Габсбургов. Даже в Гелдерланде титулованные сеньоры, или bannerheren[11], как они назывались, не поддержали вместе с городами и низшей знатью герцога Карла{63}. Напротив, в 1572 году часть высшей знати присоединилась к восстанию против габсбургского правителя. И, наконец, в первом восстании правитель, Максимилиан, сам активно участвовал в борьбе, будучи с самого начала настроен на ликвидацию привилегий и полномочий Генеральных Штатов и провинций, полученных ими в 1477 году{64}. Во время второго восстания габсбургский правитель, правнук Максимилиана, Филипп II, находился в совершенно другом месте и периодически придавал более важное значение другим делам.

Необходимо выделить препятствия на пути к достижению политической координации в Штатах Фландрии и Брабанта, двух доминирующих южных провинций. Именно эти факторы прежде всего делали не просто сложным, а практически невозможным для провинций Южных Нидерландов развить конституционализм 1477 года. Фландрия, самая богатая и густонаселенная провинция Габсбургских Нидерландов, на самом деле представляла три отдельных образования: Гент, Брюгге и Ипр — главные города — имели свои прилегающие территории («четверти»), на которые они распространяли свою неоспоримую власть, и таким образом формировали обособленные политические и административные блоки{65}. Эти города доминировали в Штатах Фландрии и Брабанта. Несмотря на это, рост бургундского, а затем и габсбургского государства возродил власть дворянства и в чуть меньшей степени крупных монастырей, особенно в Брабанте, где дворянство и духовенство обладали достаточным влиянием в провинциальных Штатах, чтобы противостоять гегемонии четырех «главных» городов — Антверпену, Брюсселю, Лёвену и Хертогенбосу — в тех редких случаях, когда они объединялись{66}. В результате Штаты Брабанта были неповоротливым органом, находящимся в почти перманентном тупике{67}. Так что партикуляризм, пронизывавший политическую, институциональную, экономическую и культурную жизнь южных Нидерландов, был более гражданским и локальным, чем провинциальным. Но несмотря на это, Великая Привилегия 1477 года, хоть и отвергнутая на практике, превратилась в политический миф и это глубоко влияло на рассуждения и стремления многих оппонентов габсбургской власти на протяжении всего шестнадцатого века, особенно на юге страны{68}.

Только высшее дворянство могло стать той опорой, которая позволяла отвергать и местный, и провинциальный партикуляризм. Поэтому Максимилиан старательно обхаживал магнатов, как делали его бургундские предшественники{69}. По-другому и быть не могло, ведь в пятнадцатом веке дворянство заполняло высшие государственные должности и посты штатгальтеров, а их родственники и зависимая низшая знать занимали большую часть судебных и административных постов в сельской месности, а также должность схаута (schout, должность, условно соответствующая должности начальника полиции или шерифа — прим. ред.), в чьи обязанности входило поддержание порядка и контроль за соблюдением законов в городах. Кроме того, ведущие дворяне командовали армией правителя, а немало их родственников находилось в верхних эшелонах Церкви. В пятнадцатом веке не было иных способов построения государства, кроме сотрудничества с наиболее влиятельными и богатыми дворянами. И только в шестнадцатом веке, с развитием гуманизма, образовалось достаточное количество обученных в университетах чиновников, юристов и должностных лиц для наполнения административного аппарата исключительно из этого социального слоя. Особенно в период правления Карла V габсбургская администрация в Нидерландах стала более эффективной и организованной и постепенно научилась обходиться без сыновей и внуков тех, кто был основной опорой бургундцев и Максимилиана.

В августе 1493 года Максимилиана пригласили обратно в Австрию, чтобы стать императором Священной Римской империи вместо своего отца. Собрание Генеральных Штатов в этом же месяце скрепило успехи Максимилиана в Нидерландах. Его пятнадцатилетний сын Филипп[12] был объявлен правителем Габсбургских Нидерландов. В то же время Максимилиан достиг своей цели, добившись того, что широкие привилегии, данные Марией в 1477 году, были объявлены Генеральными Штатами недействительными{70}. Филипп Габсбургский во время своей инаугурации поклялся поддерживать только те права и привилегии, которым присягнули в свое время Филипп Добрый и Карл Смелый.

Вступление Филиппа на престол было встречено с радостью и дворянством, и патрициатом{71}. Магнаты поддерживали Максимилиана, но страдали от его приверженности имперским делам, деспотичной натуры, а также непрекращающейся вражды с Францией и беззастенчивого использования нидерландских ресурсов для целей, не связанных с интересами провинций. Филипп, в отличие от своего отца, родился в Нидерландах. Кроме того, он был сыном весьма популярной Марии, последней представительницы Бургундского дома. Еще важнее то, что в глазах магнатов он оставался неопытным юнцом, у которого не было другого выхода, кроме как управлять страной в согласии с теми, кто поддерживал его отца в столкновении с Гентом и Брюгге{72}. Всё это, а также тот факт, что Франция была теперь слишком занята Италией, чтобы представлять угрозу Нидерландам, сделало правление Филиппа 1(1493–1506 гг.) и последующее регентство Маргариты Австрийской (1506–15 гг.)[13] периодом необычайной стабильности и относительной гармонии в истории Нидерландов, особенно на юге.

Но несмотря ни на что, напряжение осталось. В Габсбургских Нидерландах наблюдалось постепенное усиление центральной власти в различных сферах. Значительный шаг был сделан в 1504 году, когда в Мехелене восстановили Большой совет (Grote Raad), который служил верховным судебным органом для большей части Нидерландов. Важным следствием централизации стало уменьшение региональной и корпоративной автономии. В то же время в городах, особенно во Фландрии, стало снижаться влияние цехов, составлявших хребет восстания против Максимилиана, а патрицианские элиты, поддерживаемые центральным правительством, усилили свою власть над городской администрацией.

В то же время, на севере главным было противостояние Габсбургских и «негабсбургских» Нидерландов. Отпор, который силы Филиппа получили в Гелдерланде в 1504–1505 годах, отметил начало движения против Габсбургов и Голландии, которое будет расти и дестабилизировать северные Нидерланды в течение нескольких десятилетий{73}. Кроме Гелдерланда, крупный конфликт нарастал и во Фрисландии, где Филипп в 1498 году назначил Альбрехта Саксонского (как часть награды за покорение Фландрии) делегированным правителем провинции (с титулом наследственного потестата — прим. ред.) — при поддержке фризских схирингеров. Максимилиан сделал Альбрехта в этой должности вассалом Римской империи.

Альбрехт подчинил Фрисландию, а после смерти в 1500 году его преемник, сын Георг[14], начал процесс централизации фризской провинциальной администрации, создав высший провинциальный суд (Хоф) по подобию Голландии и Зеландии{74}. Но Георг столкнулся с яростным сопротивлением веткоперов, поддерживаемых Гронингеном. В 1505–1506 годах, когда его государь, Филипп Габсбургский, не смог подчинить себе Гелдерланд, Георг был изгнан из Гронингена. Он потерпел еще одно поражение в 1514 году. Чтобы победить его, Гронинген обратился за помощью к герцогу Карелу Гельдернскому, который с этого момента стал лидером антигабсбургского движения на севере. Карел не только поддерживал Гронинген, но и вторгся во Фрисландию в союзе с веткоперами. Гелдерландцы и веткоперы захватили Снек и Болсвард, покончив с властью Габсбургов в большей части Фрисландии и Оммеландов{75}. Георг отстоял Леуварден, но сделав вывод, что его положение было безнадежным, передал свои права на Фрисландию и Гронинген своему новому государю, Карлу (чей отец Филипп умер в Испании), позднее известному как император Карл V[15]. Молодой Карл Люксембургский (так он был известен в то время) был объявлен правителем Габсбургских Нидерландов перед очередным собранием Генеральных Штатов в Брюсселе в январе 1515 года. Его инаугурация как герцога Брабанта прошла в традиционном стиле, в Лёвене, а затем он посетил Антверпен, Мехелен, Хертогенбос, Бреду, Берген-оп-Зом, Намюр, Гент и Брюгге. Наиболее важной задачей для нового правителя стало препятствие разрушению власти Габсбургов на больших территориях севера Нидерландов. При помощи голландских ресурсов была собрана армия, призванная подчинить Фрисландию и Гронинген. Флорис ван Эгмонд, граф Бюрена и Лердама, был назначен командующим и «штатгальтером Фрисландии»{76}. В результате операции некоторые части Фрисландии были захвачены, но веткоперы и гелдерландцы сражались упорно и имели большую поддержку, и смогли удержать сельскую местность, а также Снек и Болсвард. Вторжение, в конце концов, зашло в тупик, что обеспокоило Амстердам и западно-фризские порты, поскольку продолжение сопротивления фризов означало, что Зёйдерзе и голландские морские пути останутся без защиты. Зимой 1515–16 годов голландское судоходство было серьезно подорвано вооруженными фризскими суднами{77}.

В начале правления Карла V Нидерланды находились на переломном этапе. На юге было более-менее стабильно под властью будущего императора, но север погряз в смутах. Перспектива объединения всех Северных Нидерландов под властью Габсбургов приближалась, и это было явно в интересах Голландии{78}, поскольку антигабсбургское (и антиголландское) восстание во Фрисландии, Гронингене, Гелдерланде, а затем и в Утрехте, подрывало голландские морские и речные грузоперевозки. Но Карл, чьи мысли были направлены на иные обязанности и на наследование испанского трона (после смерти в 1516 г. его деда по матери, Фердинанда Арагонского), не мог уделить северным Нидерландам ни внимания, ни ресурсов, необходимых для восстановления стабильности. В конце концов Карл переложил поиск решения северонидерландской проблемы на своих северных штатгальтеров и на Штаты Голландии.

ИНСТИТУТЫ ВЛАСТИ В ГАБСБУРГСКИХ НИДЕРЛАНДАХ

В сентябре 1517 год Карл V (пока еще Карл I — прим. ред.) выехал в Испанию через порт Флиссинген, чтобы вступить в свое испанское наследство. И во второй раз Габсбургские Нидерланды оказались под регентством его тетки, сестры Филиппа Габсбургского, Маргариты Австрийской, чье правление на этот раз длилось тринадцать лет (1517–30 гг.). Перерыв оказал большое влияние на ее стиль правления, который теперь разительно отличался от прошлого. Она приобрела твердые династические и авторитарные взгляды и не выказывала склонности к поблажкам провинциальным Штатам или высшей знати{79}. Ее личными советниками выступали в основном иностранцы, например, Меркурино ди Гаттинара и Николя Перрено[16], отец будущего кардинала де Гранвелы, чиновник из Франш-Конте. Она игнорировала большую часть высшей знати, включая Генриха (Хендрика) III, графа Нассау (1483–1538), а единственным магнатом, с кем она хоть немного считалась, был Антуан де Лален, граф Хогстратен.

Холодные отношения между Маргаритой и высшей знатью вылились в петицию 1524 года, которую группа дворян отправила Карлу в Испанию с жалобой на то, что когда они приходили к ней с визитом, она заставляла их ждать и не желала обсуждать с ними важные вопросы. Карл написал своей тетке из Вальядолида, побуждая ее исправиться в этом отношении, уделять больше внимания дворянству и всегда обсуждать важные решения с графами Нассау и Бюрена, а также с Лаленом, прежде чем принимать их окончательно.

Карл смог оставить собственный след в управлении Габсбургских Нидерландов лишь в 1531 году, приехав и проведя почти весь год в Брюсселе. В течение этого года он уделил основное внимание реорганизации и усилению административного аппарата Нидерландов. Поскольку Маргарита умерла, он выбрал в качестве правительницы свою сестру, Марию Венгерскую (1531–40 гг.). Он специально выбрал неопытное подставное лицо, человека, мало знакомого с Нидерландами, и запретил ей брать с собой своих венских фаворитов. Карл хотел, чтобы она опиралась на его доверенных чиновников и оставляла им принятие наиболее важных решений.

В 1531 году император создал три новых центральных института: достаточно пышный официальный орган под названием «Государственный совет» Нидерландов, реорганизованный Финансовый совет и Тайный совет. Это была так называемые Коллатеральные советы в Брюсселе, которые продержались, примерно в том же виде, во главе администрации Габсбургских Нидерландов вплоть до 1788 года{80}. Официально Государственный совет был наиболее важным из всех, это было собрание основных сеньоров (seigneurs). Он состоял из двенадцати человек, большая часть которых была южными магнатами, и председателя, Жана Карондоле, архиепископа Палермо, юриста и священнослужителя. В отличие от этого, в Тайном совете не было магнатов, его членами были профессиональные чиновники и юристы, поднявшиеся до высшего уровня администрации{81}. Карл пытался примирить статус и стремления крупных магнатов с новой реальностью, где власть частично принадлежала профессиональным чиновникам, некоторые их которых были иностранцами. Он надеялся, что, формализуя две цепочки власти и патронажа, он достигнет примирения между ними и уменьшит противоречия{82}.

Главными представителями габсбургского государя в провинциях были провинциальные губернаторы, или штатгальтеры. Лишь Брабант и Мехелен, приближенные к брюссельскому двору, не имели губернатора. Остальные провинции были объединены в группы под штатгальтерами, которые неизменно выбирались из числа ведущих дворян. Так, у Зеландии и (с 1528 года) Утрехта был тот же штатгальтер, что и у Голландии, в то время как Фландрия, валлонский регион Фландрии и Артуа, как правило, были сгруппированы вместе, также как, позднее, Фрисландия, Гронинген, Дренте и Оверэйссел. Наиболее значительным штатгальтером Карла был сын графа Нассау Генриха, ставший известным как Рене де Шалон (1519 — 44), с тех пор как он унаследовал княжество Оранж (в южной Франции)[17]; Рене вступил во владение нассауским доменом в Нидерландах (баронией Бреда — прим. ред.) после смерти отца в 1538 году. Он родился в Бреде, был рыцарем Золотого руна с двенадцати лет, стал первым носителем титула «принц Оранский» из рода Нассау (после титул перешел к его племяннику Вильгельму Молчаливому) и был назначен штатгальтером Голландии, Зеландии и Утрехта в 1540 году. В 1543 году к этому списку добавился завоеванный Гелдерланд. Год спустя он был убит пушечным ядром при осаде французского города.

Карл видел опасность в отчуждении дворянства, но его штатгальтеры, большую часть времени находящиеся вне своих провинций, не имели достаточного количества времени, знаний и склонностей для контроля финансовых дел и судебного администрирования. Таким образом, уменьшение роли не только штатгальтеров, но и дворянства в управлении стало неотъемлемым процессом, который, приобретя собственную логику, продолжился во время правления Марии так же, как и в период власти Маргариты{83}. Коллатеральные советы в Брюсселе и Большой совет (Grote Raad) в Мехелене (высший судебный орган Габсбургских Нидерландов) неизбежно должны были работать, в отношениях с отдельными провинциями, не столько через административный аппарат штатгальтеров, сколько посредством постоянной судебной админстрации. Таким образом, наиболее важным звеном в управлении Габсбургскими Нидерландами была связь между центральными советами и провинциальными высшими судами, которые стремительно расширяли свои фискальные, политические, так же как и судебные функции. К концу пятнадцатого века большая часть советников этих высших судов, в том числе голландского Хофа (который также распространял свое юрисдикцию на Зеландию), все еще были дворянами. Но в первой половине шестнадцатого века роль знати в провинциальной администрации стала уменьшаться по мере того, как центральное правительство находило всё больше специально обученных юристов для этих постов, а в условиях усложнения системы управления была необходима большая компетентность, усердие и систематичность в работе. В 1520 году шесть из тринадцати советников голландского Хофа были дворянами, а к 1572 году количество дворян уменьшилось до двух-трех человек{84}.

КАРТА 3. Провинции Нидерландов в период правления Карла V

В прошлом дворянство доминировало также и в заполнении постов в сельской местности и «четвертях». Названий для таких должностей было множество, а полномочия значительно различались. Но во всех провинциях они были важным элементом административного процесса. На севере они назывались в основном бальи или дростами (drost), где были важным звеном между провинциальными высшими судами и сельской местностью, маленькими городами и деревнями, а в низинных регионах они также возглавляли региональные органы по управлению плотинами и дамбами (hoogheemraadschappen). Они назначались Брюсселем и, прежде всего, представляли габсбургского правителя на районном уровне, были уполномочены на публикацию и исполнение правительственных плакатов (так в Нидерландах назывались монаршьи указы — прим. ред.), поддержание порядка и наблюдение за соблюдением гражданского и уголовного судопроизводства и сбором налогов. Иногда они играли роль начальников королевских крепостей. Всего в Голландии было шестнадцать бальи и дростов.

Тогда как те из низших должностных лиц, кто отвечал за какой-либо королевский замок, по-прежнему были дворянами, большую часть остальных, не имеющих военных обязанностей (в том числе большинство бальи в Голландии и Зеландии), все чаще составляли незнатные люди. В 1530 году невоенные районные магистраты состояли примерно поровну из дворян и недворян{85}. К 1570 году практически все невоенные бальи Голландии были не из дворянства. Под началом бальи в сельских районах Голландии, а также в основных городах (которые были вне юрисдикции бальи) находился представлявший правителя схаут, низшая должность, в компетенцию которой входили полицейские функции. Здесь при Карле V также наблюдалась ярко выраженная тенденция замены дворян представителями других сословий{86}.

Основным компонентом городской администрации был городской совет (raad, или vroedschap, как он назывался в Голландии и Зеландии) под управлением бургомистров. Городское правительство и магистратуры оставались в руках патрицианской верхушки, как и раньше. Тем не менее и на них во многом сказался рост центрального правительства и изменения в провинциальном управлении, и они оказались не только под нарастающим финансовым давлением, особенно после 1540 года, но и под все более пристальным надзором со стороны центральных советов и, в особенности, высших провинциальных судов, чьи старшие чиновники назначались в Брюсселе.

Наконец, существовали провинциальные и Генеральные Штаты. Несмотря на прогресс в бюрократизации и централизации при Карле V, значительная автономия оставалась за провинциальными Штатами. Более того, как бы парадоксально это ни звучало, централизация шла параллельно с усилением провинциальных Штатов{87}. Габсбургские правители, поглощенные конфликтом с Францией, особенно начиная с 1542 года, настоятельно нуждались в большем доходе от Нидерландов, но, не имея возможности напрямую контролировать налоговый механизм на провинциальном и городском уровнях, решили, что лучше всего будет повысить налоги путем делегирования этого задания провинциальным собраниям и городам, позволив им таким образом расширить свои административные полномочия и финансовые операции. Города и провинции, помнящие судьбу Гента, который восстал против власти императора в 1539–1540 годах и потерял свои привилегии, предпочли сопротивлению сотрудничество. Таким образом, Штаты окрепли институционально, но в основном за счет того, что стали сообщниками режима в сборе большего количества денег для правителя, как в городах, так и вне их. Доходы Карла V в Нидерландах увеличились примерно в пять раз за период его правления, а цены за то же время поднялись всего в два с небольшим раза.

По-другому обстояло дело с Генеральными Штатами. Когда Филипп Добрый создавал их, его целью было упрощение процесса предъявления фискальных требований своим подданным и дальнейшее объединение Нидерландов при помощи стабилизации и согласования провинциальных валют{88}. Но под властью Габсбургов центральное правительство осознало, что наиболее эффективно предъявлять налоговые требования, увеличивать доходы и, как в случае Максимилиана, манипулировать чеканкой монет можно через провинциальные Штаты. Более того, Максимилиан неустанно возражал против расширения полномочий Генеральных Штатов в 1477 году (и затем в 1488), и особенно против принципа, согласно которому Штаты могли свободно собираться каждый год в любом городе Фландрии, Брабанта или Эно. В период с 1488 по 1559 год Генеральные Штаты собирались нерегулярно, но достаточно часто, в среднем, два раза в год. Часто их созывали просто с целью более быстрой коммуникации со всеми основными провинциальными Штатами одновременно. Если дело касалось финансовых требований правительства, было обычным делом представить сначала «общее предложение» для Генеральных Штатов, а затем «частные предложения» для каждой провинциальной делегации, дабы предотвратить по возможности обсуждение запросов правителя или соответствующих взносов провинций во время пленарных заседаний{89}. Привилегии, данные Штатам в 1477 году, были аннулированы, и Генеральные Штаты созывались только по решению правителя.

Учитывая всё вышесказанное, можно сделать вывод, что в середине шестнадцатого века Габсбургские Нидерланды представляли собой впечатляющее зрелище, где разноцветье процветающих провинций, богатых, густонаселенных, усеянных обнесенными внушительными стенами городами, под руководством покладистых ассамблей, судя по всему, успешно трансформировалось в жизнеспособную и цельную структуру, имеющую поддержку как со стороны магнатов, так и новоиспеченной элиты образованных в гуманистическом духе профессиональных чиновников. Будучи торговым, финансовым и индустриальным сердцем Северной Европы, а в условиях военных конфликтов шестнадцатого века еще и прекрасной стратегической базой, Нидерланды казались внушительным приложением к гегемонии Габсбургов в Европе и мире.

3.

ГУМАНИЗМ И ИСТОКИ РЕФОРМАЦИИ, 1470–1520

Подъем североевропейского христианского гуманизма, одного из наиболее значительных поворотов в западной истории, начался в Нидерландах в 1470-х и 80-х годах, в далеких северо-восточных провинциях Оверэйссел и Гронинген. Может показаться странным, что культурное явление, столь значительное для всей Европы, зародилось в месте, которое как раз в то время превращалось в экономическую и политическую заводь. Однако основы для этого значительного подъема мысли и духовности были заложены именно здесь благодаря изменениям в религиозности и образовании, уходящим корнями глубоко в Средние века.

Эта подготовка стала достижением Devotio Moderna, или «Нового благочестия», целостного религиозного и образовательного движения, берущего истоки в учении благочестивого горожанина Герта Гроте, что развивалось в Девентере и его окрестностях в конце четырнадцатого века{90}. Это движение развивалось и среди горожан, и в монастырях, и быстро ширилось, достигнув наибольшего влияние в середине пятнадцатого века в период правления Филиппа Доброго, время относительного спокойствия и стабильности, когда Девентер и другие города на реке Эйссел еще имели значительное экономическое и культурное влияние на Рейнланд и Вестфалию, а также на северную часть Нидерландов. То особое значение, которое это учение придавало улучшению и распространению школ и созданию библиотек, исходило из созданной бурно развивающейся торговли в городах вдоль Эйссела, возможности снабжать города ресурсами для увеличения количества учителей, школ и книг. И хотя движение распространилось по большой части Нидерландов, а также в Вестфалии, его центрами по-прежнему оставались Девентер, Зволле, Кампен и Гронинген.

Отличительной чертой «Нового Благочестия» как духовного движения было то особое значение, что придавалось внутреннему развитию индивида. В «Новом благочестии» вопросами догмы интересовались не сильно, равно как и организацией Церкви, и в основном избежали неодобрения папства и церковной иерархии, хотя некоторые более поздние его представители, в частности Вессель Гансфорт (1419–89), голландский богослов, чьи работы оказали влияние на Лютера в конце концов попали под подозрение в ереси. Наиболее известной книгой, созданной «Новым благочестием» стала «О подражании Христу» (De Imitatione Christi) Фомы Кемпийского (около 1379–1471), работа, широко распространившаяся по Нидерландам, сначала как манускрипт, а затем, после первого издания в 1473 году, и как печатная книга. Фома Кемпийский сумел выразить главную мысль движения, сделав акцент на важности внутреннего мира индивида: «человек, знающий, как идти по дороге внутренней жизни и не придавать значения тому, что вне его, не нуждается в особом месте или установленном времени, чтобы предаваться упражнению в благочестии»{91}. Разделив основы христианской жизни и жизнь общества, а также деяния Церкви, и сделав упор на внутреннем погружении индивида в Христа, «Благочестие» проложило путь для более поздней «Философии Христа» (philosophia Christi) Агриколы и Эразма, а также для религиозных идей реформаторов 1520-х годов. Фома оставил значительный след в культуре Нидерландов и, более чем какой-либо другой представитель средневековых нидерландоговорящих земель оставался источником вдохновения для голландской реформатской церкви в семнадцатом и восемнадцатом веках, даже среди самых непреклонных представителей кальвинизма{92}.

Но хотя «Благочестие» и помогло подготовить почву, оно не было предшественником христианского гуманизма{93}. В отличие от него и от Реформации «Благочестие» не отрицало (в прямой форме) конвенциональные религиозные формы и не критиковало аспекты Церкви той эпохи и ее богословов. В то время как христианский гуманизм отрицал схоластическую теологию, а Реформация прокладывала совершенно новые пути богословия, «Благочестие» было даже немного почтительным по отношению к теологии того времени. Если более поздние течения отрицали монашество, то для «Благочестия» монашеские идеалы были неотъемлемой частью. Тем не менее невозможно отрицать сильное влияние «Благочестия» на дальнейшие события{94}. Особый упор на грамотности и школьном обучении и попытки отделить духовную жизнь индивида от внешней, формальной религии создали основу для последующего духовного переворота. Это подтверждается тем, что зарождение и раннее развитие христианского гуманизма произошло именно в северно-восточных Нидерландах, средоточии бывшего «Нового Благочестия»{95}. Гансфорт, вернувшись в Нидерланды в 1475 году, работал сначала в Зволле, затем в Девентере и Гронингене, и служил живым мостом между двумя движениями. Воспитанный в рамках «Благочестия» в Гронингене, его родном городе, а затем в Зволле, он был выдающимся участником «академии», которая собиралась в 1470-х и 80-х годах в известном цистерцианском аббатстве в Адуарде, к северу от Гронингена. Это была группа, которая объединила интенсивное изучение Библии в традиции «Благочестия» с культивированием гуманистических приемов толкования текста, предложенных Агриколой{96}. Он соединил, кроме того, эти два направления в изучении Библии, где он был видным предшественником христианского гуманизма{97}.

Рудольф Агрикола, незаконный сын пробста из Бафло, одной из шести главных церквей Оммеландов, воспитывался согласно «Благочестию» в Гронингене и провел много лет на северо-востоке Нидерландов, прежде чем уехать в Италию. По возвращении в Нидерланды в 1479 году он был прославленным человеком, известным при бургундском дворе в Брюсселе, в образовательных кругах по всем Нидерландах, Германии и за их пределами. Ему предлагали, среди прочего, стать ректором Латинской школы в Антверпене. Но, несмотря на жалобы на грубость и отсутствие культуры в Гронингене, он ощущал привязанность к северо-востоку через семью и другие узы, поэтому провел свои оставшиеся годы (когда его влияние было на пике) в основном в этой местности{98}. Он стал отцом-основателем североевропейского гуманизма не только потому, что был первым, кто овладел, практиковал и распространял «добрые письмена» (лат. Ьоппае litterae — прим. ред.), методы толкования текстов в итальянском гуманизме, но также и потому, что он стал главным примером для подражания, вдохновляя остальных на изучение классического латинского, новой критической филологии и греческой культуры{99}. После смерти известность Агриколы выросла еще сильнее благодаря нескольким опубликованным сочинениям о его жизни. Его почитало не только следующее поколение голландских и немецких гуманистов, но и дальнейшие, включая Эразма, который с готовностью признал Эразм Агриколу «источником и началом» (лат. fons et origo — прим. ред.) северного гуманизма, как и то, что сам многим был ему обязан. Однажды в Латинской школе в Девентере в 1484 году молодой Эразм слушал лекцию Агриколы. Настоятель аббатства в Адуарде (Адверте), Хендрик ван Рес, собрал кружок, в котором участвовал Агрикола и его последователи — Александр Гегий, Антоний Л ибер (де Врейе) (лат. Liber, нид. de Vrije — «свободный» — прим. ред.) и Рудольф фон Ланген, а также Гансфорт и другие ученые. Это аббатство сделало большой вклад в пропаганду новых научных методов, которые Агрикола привез из Италии. Но в ранний период, до 1490 года, основным каналом, по которому христианский гуманизм наполнял культурную жизнь Нидерландов, были городские, или латинские, школы, особенно находящиеся под влиянием «Благочестия», расположенные на северо-востоке Нидерландов{100}. Главный последователь Агриколы, Александр Гегий, был ректором латинской школы Девентера в период с 1483 по 1493 год. Эта школа (которую в 1390-х гг. посещал Фома Кемпийский) была известна на всем северо-востоке Нидерландов и в Вестфалии и стала теперь рассадником голландского гуманизма. Эразм (около 1466–1536) посещал эту школу в 1475–1484 годах и, значит, был еще в Девентере, когда приехал Гегий и представил новые методы, которые прославили его, включая те греческие исследования, что он перенял от Агриколы{101}. Примерно до 1500 года Девентер был и ведущим центром гуманистического книгопечатания в северной Европе, выпуская больше изданий на греческом, чем Париж, а также внушительные серии изданий классических латинских авторов{102}.

Голландский гуманизм возник в 1470-х и 80-х годах в Девентере, Зволле, Гронингене, Кампене (где Либер в 1485 году стал городским секретарем) и близлежащих пунктах. С самого начала он представлял смесь ученых методик итальянского гуманизма и христианских духовных идеалов, питаемых традициями «Благочестия». Агрикола расчистил путь Эразму, в его «О построении изучения» (DeFormando Studio, 1484 год) уже использовался термин «философия Христа»{103}. Лишь после 1490 года гуманизм постепенно проник в Голландию, Брабант и Фландрию, а важную связующую роль при этом играли последователи «Благочестия». Молодой Эразм пронес свою оптимистическую веру в то, что «тёмные века» подходят к концу, с момента окончания обучения «Благочестию» в Хертогенбосе вплоть до монастыря в Стейне, около Гауды, где он начал свой путь гуманиста в 1489 году. Он пробыл в Голландии до 1493 года. Там его основным союзником был Корнелий Аврелий (около 1460–1531), монах из Гауды, который провел свою взрослую жизнь в августинских монастырях, погруженный в труды Фомы Кемпийского и несхоластическую, неспекулятивную духовность «Благочестия». Именно он помог впервые внедрить гуманистические штудии в Голландию, а в дальнейшем стал главным создателем мифа о прославленном Тацитом древнем племени батавов как предках голландцев{104}. Как и Эразм, Аврелий чтил память Агриколы.

Начало движения было медленным, но после 1490 года голландский гуманизм быстро набирал силу. Из городов Оверэйссела и Гронингена «добрые письмена» распространилась по всем ведущим латинским школам Голландии, Брабанта и Фландрии в течение 1490-х годов, включая такие ключевые центры, как Гауда, Алкмар, Хертогенбос, Гент и Антверпен. Растущая группа гуманистических наставников с энтузиазмом взялись за пропаганду нового течения, обучение классическому латинскому и греческому, сравнивая себя с армией, штурмующей ненавистную крепость, непримиримо враждебной схоластике, варварской латыни и методам обучения прошлого{105}. В этом отношении Эразм, будучи ревнителем, видящим христианский мир как арену, где два взаимоисключающих мира науки и культуры сражались за превосходство, был скорее типичной, нежели исключительной, фигурой. Возвышающееся величие Эразма как мыслителя и новатора заключалось в меньшей степени в его совершенном владении техническими методами гуманизма, — хотя в критическом толковании текстов он превзошел большую часть своих современников, — и в большей в цельном Weltanschauung (мировоззрении — прим. пер.), которое он выковал, соединив новый научный аппарат с более систематизированным выражением и более сильной приверженностью моралистической христианской философии, происходящей от традиций «Благочестия», видоизмененных ранними гуманистами.

В своей зрелой эразмианской форме христианский гуманизм был не просто революцией в исследовательской работе и светской культуре. Он стал революцией в религиозной мысли, благочестии, философии и искусстве{106}. Отдаление индивида от застывших шаблонов религиозности и самопогружение в Священное Писание начались еще до Эразма. Но именно Эразм продемонстрировал философию Христа во всех ее импликациях, распространяя новый взгляд на христианские истины, воодушевленный мощным духовным устремлением и рвением иконоборчества, что в соединении с его природной застенчивостью создало рафинированный и рационализованный дух ревнительства, временами поразительной силы. По мнению Эразма гуманистическая ученость лишь тогда имела смысл, когда она вела ученого к углубленной и очищенной приверженности ко Христу. «Добрые письмена» в философии Эразма были не более чем соблазном, бессмысленным и даже опасным, если не вдохновлены жаждой христианских истин, как их определяли гуманисты, в том числе сам Эразм, в неспекулятивном, моралистическом ключе. Таким образом, для Эразма новое время, пришедшее вместе с гуманизмом, принесло радостное оживление, но одновременно таило беспрецедентную духовную опасность. По его мировоззрению, современный христианский мир столкнулся с тремя основными опасностями, и ученым было необходимо уберечь общество от них{107}. Во-первых, как он понял во время своего трехлетнего пребывания в Италии (с 1506 по 1509 гг.), увлеченность классической античностью и литературой могла привести к падению в новое язычество (под которым Эразм подразумевал мирской дух, вдохновленный классическими идеалами язычества) — тенденции, к которой он относился с отвращением как к трагическому отступлению от Христа. Во-вторых, существовало «иудейство» — под которым он подразумевал нечто более широкое и далекоидущее, чем собственно еврейский иудаизм. Для Эразма «иудейское» влияние и «иудейство» означали господство церемоний, ритуалов и законничества, разрушение истиной благочестия, отступление от Христа через приверженность к внешнему выражению и формализму. И хотя страстная полемика Эразма против иудаизма не была антисемитской в общепринятом смысле{108}, он действительно считал евреев и иудаизм ядром более широкого «иудаизма», религии, основанной на догме и ритуале, что он порицал и считал более сильной опасностью для христианского мира, чем язычество. И третьей угрозой была опасность схизмы и все ее катастрофические последствия, как то разрушение общества и гражданские войны.

Все труды Эразма, включая «Похвалу глупости» (1511 г.), пропитаны его философией Христа{109}. Но наиболее четко его послание выражено в труде «Энхиридион» (1503 г.) и двух пояснительных трактатах, «Парацелъс» и «Метод», где было представлено его научное издание Нового Завета, опубликованное в 1516 году в Базеле{110}. Он призывал индивида создавать свою жизнь по подобию Христа и обращаться к Христу напрямую, отметая всю видимую сторону ложной набожности — образы, культы святых, паломничества, соблюдение постов, пустые повторения латинских молитв (которые большинство людей не понимало) и озабоченность всякого рода церемониями и ритуалами{111}. Никакое таинство, положение или статус не могли даровать спасение или святость. Он отрицал ценность идеалов монашества как таковых, но тактично утверждал, что остается нейтральным в данном вопросе и никак не проявлял своей враждебности{112}. Одним словом, Эразм ввел оппозицию между «истинным христианством» и ложной религией (убеждая читателей, что большая часть современной христианской практики относилась ко второй категории). Именно это убеждение лежит в центре его религиозной мысли и в основе Реформации.

Поразительной чертой Эразмовой философии Христа является идеализация (образованного) индивида. Индивид несет ответственность за поиск Христа и за формирование христианского содержания своей жизни, человечного, мирского и моралистичного. Вся его философия развивалась вокруг этого убеждения. Конечно, Эразму пришлось сделать некоторую скидку на необразованность и неграмотность большей части жителей христианских земель. В отношении культа святых, к примеру, он был склонен более терпимо относиться к тем, кто почитал святых «с простой и детской суеверностью» (хотя, по его словам, такое почитание почти не имело духовной ценности), чем к монахам и священникам, которые поощряли такое почитание, используя суеверия с мирскими целями, раздавая «сладостные благословения»{113}. Однако он не уточнял, считал ли он всех представителей духовенства виновными в предательстве Христа или только некоторых из них. Образованный индивид должен погружаться в священные тексты и тексты Отцов Церкви и искать помощи тех, чьи знания позволяли наилучшим образом истолковать эти тексты. Настоящий богослов не должен ставить себя выше обычных людей и пытаться обмануть их сухими догмами и замысловатой терминологией, которая лишь отвлекает внимание от истины Христа{114}. Одним из главных аргументов Эразма в пользу гуманистического исследования было то, что оно помогало лучше понять Евангелие и побуждало к этому последователей Христа, как он сказал в конце «Энхиридиона», такое знание «украшает храм Господний словесным богатством».

В течение трех десятилетий, с 1490 по 1520 год, христианский гуманизм значительно продвинулся в Исторических Нидерландах, больше, чем в других частях северной Европы. Гуманизм, охватив латинские школы, нашел много сторонников в городских правящих кругах и стал оказывать значительное влияние на образование, культуру и религиозное чувство. Тем не менее, как отмечал Эразм, защитники схоластический теологии, монашества и «суеверий» по-прежнему были сильны и не желали сдавать свои позиции{115}. Огороженная властью и привилегиями культурная и религиозная доктрина прошлого была слишком устоявшейся, чтобы просто отмести ее в сторону. Она испытала потрясение, но не разрушилась. В исторической перспективе это, конечно, неудивительно, ведь Исторические Нидерланды конца пятнадцатого века, по которым гуманизм шел семимильными шагами, были миром, где схоластическая теология и монашество по-прежнему процветали, культы святых существовали в изобилии, религиозное искусство усиливало воздействие таинств, а популярность паломничеств в Рим и Палестину была в самом зените{116}. Сосредоточенность на Христе распятом, Деве Марии и святых пронизывала и народную набожность, и религиозное искусство. Почти все нидерландские художники конца пятнадцатого века, кроме Иеронима Босха, продолжили художественную традицию Яна ван Эйка и Рогира ван дер Вейдена, изображая мир священных событий, благочестивых жестов, ангельских крыльев и нимбов. Так же как Баутс, Мемлинг, Хуго ван дер Гус в Брабанте и Фландрии, группа художников под руководством Гертгена тот Синт-Янса, собиравшаяся в Харлеме, первом значительном художественном центре Северных Нидерландов, представляла мир, наполненный чувственной сакраментальной религиозностью{117}.

В начале шестнадцатого века фундаментальная двойственность, столкновение миров, которое было характеристикой ученого мира, распространилось на восприятие религии и на искусство{118}. Некоторые мастера, например, Герард Давид и Квентин Массейс, упорно придерживались сакраментального позднеготического стиля религиозного изобразительного искусства вплоть до 1520-х годов и далее. Но в тот период изменения уже шли полным ходом. Три ведущих художника северных Нидерландов начала и середины шестнадцатого века — Лукас ван Лейден (1494–1533), Ян ван Скорел (1495–1562) и Мартен ван Хемскерк (1498–1574) — были категорически против стиля пятнадцатого века. Священные сцены Благовещения, Распятия, Воскресения, а также Мадонны с младенцем, базовые в старом искусстве, отошли на второй план{119}. Их место заняли разнообразные библейские эпизоды, представленные в земной и моралистической форме, словно сцены из классической истории и мифологии.

Чувствуя себя радикальными новаторами, меняющими искусство, ван Лейден и ван Скорел были такими же гуманистами, пусть и гуманистами кисти, как и гуманисты пера. Ван Скорел, каноник утрехтского собора, в юности совершивший паломничество в Иерусалим, считал себя главным распространителем методик и эстетических идеалов итальянского Ренессанса в художественные мастерские Нидерландов{120}. Он стремился к единству композиции, вводил принципиально новые цветовые сочетания и, как Эразм в сфере религии и морали, идеализировал индивида, преобразовывая религиозные изображения в «частицы истории» в своей величественной манере. Стиль ван Лейдена подвергся большему влиянию Дюрера и немецкого Возрождения, чем итальянского, но в остальном они были похожи с ван Скорелом. Он стал первым голландским художником, который часто обращался к Ветхому Завету, откуда взял большое количество историй и эпизодов. Инновации ван Лейдена начались во втором десятилетии века, а ван Скорел вернулся в Нидерланды из Италии в середине 1520-х годов.

Хотя изначально Эразм осторожно поддерживал лютеранскую Реформацию, с самого начала у него было двойственное отношение к Лютеру{121}. Частично это было связано с ужасом Эразма перед конфликтом и расколом; частично потому, что в период начала Реформации (1516–21 гг.) Эразм находился в Нидерландах, где противоборство лютеранству со стороны Карла V и Церкви было более мощным, чем в Германии; частично же потому, что страсти вокруг Лютера неблагоприятно отражались на гуманистических исследованиях. Эразму никогда не нравился резкий тон Лютера и его агрессивный стиль{122}. Со своей стороны Лютер имел сильные сомнения относительно Эразма, с самого начала осознав, что религиозное мышление великого гуманиста больше касалось людского и земного, нежели божественного{123}. Несмотря на это, вплоть до 1524 года, и Эразм, и Лютер держали свои сомнения друг о друге при себе. Лютер и его последователи надеялись, что Эразм открыто поддержит их, а Эразм тайно поддерживал нападки Лютера на Церковь и ее недостатки, а в 1521 году публично раскритиковал монашество.

У Эразма были свои сомнения по поводу Лютера. Но еще менее он хотел бы поддерживать современную ему Церковь. Эразма беспокоили не сами по себе нападки Лютера на Церковь или папство, а вероятность того, что мятеж Лютера даст противникам Эразма шанс мобилизовать Церковь, папство и европейских правителей и направить их против гуманистского учения. Он боялся связываться с Лютером, ведь в случае проигрыша последнего, он сам и гуманизм ушли бы на дно вместе с ним. Эразм снова и снова возвращался к этой теме в своих письмах. В сентябре 1520 года он написал о своих страхах Герарду Гелденхауэру, капеллану епископа Утрехта, гуманисту из Неймегена: «Я полон предчувствий об этом несчастном Лютере; заговоры против него сильны везде, и везде государей настраивают против него»{124}. Он предсказывал, что если победят противники Лютера, «они не успокоятся, пока не ниспровергнут совсем изучение [древних] языков и свободные исследования». В письме к Николасу Эверартсу, гуманисту и старшему судебному чиновнику в Гааге, в феврале 1521 года Эразм воскликнул: «Какое бремя непопулярности взвалил Лютер на гуманистическое учение и на истинное христианство!»{125} В другом письме Эверартсу месяц спустя он обвинил Лютера в провоцировании «большой враждебности к Рейхлину, еще большей ко мне и, что хуже всего, к свободным исследованиям»{126}. В еще одном письме Эверартсу он сожалел, что гуманизму «грозит исчезновение из-за деяний Лютера»{127}.

Опасения Эразма были вполне обоснованы. Критика Церкви со стороны Лютера вызвала смятение в Нидерландах, особенно в Голландии, где изначально активно поддерживали Лютера. После беспорядков в Дордрехте в 1520 году доминиканский доктор богословия, который читал проповеди против Лютера и был атакован рассерженной толпой, обвинял в этом Эразма. Этот монах, писал Эразм к великолепному ректору (лат. Rector magnificus, традиционное титулование ректора — прим. ред.) Лёвенского университета, винит меня за волнения Голландии, поскольку после глупейшей проповеди, которую он там произнес, его чуть не закидали камнями, в то время как я никогда не писал ни одному голландцу ничего хорошего или плохого о Лютере{128}. Эразм находился теперь на пике европейской славы и привлек к себе внимание образованной элиты Нидерландов, включая регентов, юристов и чиновников Голландии. В Гааге, согласно письму, адресованному Эразму в ноябре 1519 года, все важные и образованные лица безустанно восхваляли Эразма и читали его работы{129}. Но к 1520 году слава Эразма уже была неразрывно связана с феноменом Лютера: в другом письме, написанном в Гааге в то время, значилось, что «Лютер …здесь в большом почете»{130}. Лидеры эразмианского гуманизма в Делфте в 1520-х годах были именно теми, кто был наиболее заинтересован в деле религиозной реформы{131}.

Отношения Эразма с Лёвенским университетом и главными представителями нидерландской Церкви, непростые после публикации им критического издания Нового Завета в 1516 году, к 1520 году совсем испортились{132}. Лёвен, университет с примерно 3 000 студентов, второй крупнейший и важнейший университет в Европе после Парижа, был цветущим центром гуманистских исследований и книгопечатания. Эразм потратил много сил на продвижение известного колледжа «Трёх языков» (Collegium trilingue), открытого в 1517 году, для изучения греческого, латыни и древнееврейского. Но его библейское экзегетика и текстология, а с ними и сам колледж вызывали всё больше споров в университете и теологических кругах по всем Нидерландам. К 1519 году стало очевидно, как далеко Эразм отошел от текста Вульгаты[18], как нетерпим он был к научной критике и насколько серьезными могли быть последствия его библейских толкования{133}. Академический характер противоречий 1516–1519 годов уступил место чему-то гораздо более опасному. Появление Лютера позволило консерваторам считать Реформацию доказательством угрозы подхода Эразма и агитировать против него в светских и епископских судах, а также в Риме.

К 1520 году всё более жесткие официальные атаки на Лютера в Нидерландах начали затрагивать и Эразма{134}. Доминиканский богослов, подвергшийся атаке толпы сторонников Лютера в Дордрехте, отмечал: «Лютер пагубен, но Эразм еще хуже, ведь Лютер всосал весь свой яд из груди Эразма»{135}. Отказ Эразма осуждать Лютера в лихорадочной атмосфере Нидерландов, могли рассматривать только как скрытую поддержку Лютера. Более того, несмотря на попытки убедить руководство университета, что он не поддерживает Лютера, Эразм не скрывал отвращения к методам, использованным для создания негативного отношения к немецким реформаторам. Уже в мае 1519 года Эразм оплакивал анти лютеровскую кампанию в Нидерландах, назвав ее опасным подстрекательством «глупых женщин и невежественной толпы»{136}. «Я никогда не поддерживал, и никогда не стану», — писал он ректору Лёвена в октябре 1520 года, — «пресечение [Лютера] в подобное форме, общественными воплями, когда его книги еще не прочитаны и не обсуждены»{137}. Шокированный «диким и тираническим поведением», с которым университет публично осудил и сжег работы Лютера, Эразм продолжил так же упорно противостоять требованиям об осуждении Лютера, как и призывам Вольфганга Капитона, Ульриха фон Гуттена и Филиппа Меланхтона[19] открыто поддержать Лютера{138}. К 1521 году, когда Эразм навсегда покинул Нидерланды и обосновался в Базеле, его положение в жизни и культуре Нидерландов стало безнадежным.

Эразм уехал в Швейцарию, чтобы успокоить общественное мнение в Нидерландах. Но его духовное наследие, его огромный вклад в мышление и культуру Исторических Нидерландов остались. Страна находилась в состоянии духовной гражданской войны{139}. Сам Эразм высокомерно отрицал ответственность. Но какими бы примитивными ни были обличения монахов и консервативных богословов, всё же была большая доля логики в том, что именно Эразм и новый гуманизм стали причиной смятения умов{140}. Настаивая на том, что высший авторитет на толкование Священного Писания принадлежал ученым-гуманистам, Эразм фактически узурпировал авторитет папства, теологических факультетов и Церкви. Переопределив христианское спасение в смысле воли индивида и жизни по примеру Христа, он девальвировал церковные учения и таинства, даже если открыто порицал лишь невежественное и безнравственное духовенство. Не только монахи и богословы считали его истинным автором Реформации. Итальянские гуманисты, которые воздерживались от смешивания гуманизма с теологией, также придерживались этого мнения. В своем докладе Папе Римскому в феврале 1521 года о большом влиянии лютеранского мятежа в Нидерландах и, особенно, в Голландии папский нунций Джироламо Алеандро, гуманист, который когда-то жил вместе с Эразмом в Венеции, написал, что доктрины Лютера проповедуются в Голландии публично и что «всё это происходит из-за голландца Эразма»{141}.

Нигде в Европе столкновение между публичной властью и Реформацией не было таким заметным и напряженным, как в Нидерландах в 1520-х годах. Это происходило частично по той причине, что центральное правительство под управлением Габсбургского двора придерживалось более строгой политики в отношении Реформации, чем другие правительства. Но также это происходило из-за того, что влияние христианского гуманизма на общество было более глубоким и более распространенным, чем в Германии, Франции или Англии. Христианский гуманизм возник именно в Нидерландах, и в отличие от латинских школ таких городов, как Страсбург, Базель, Франкфурт и Аугсбург, школы Исторических Нидерландов приняли гуманизм достаточно рано, чтобы сформировать целое поколение образованной элиты к 1520 году. Кроме того, поскольку реакция богословов и пропаганда против Реформации в 1520 году были сильнее в Нидерландах, чем где бы то ни было, связь между Эразмом и Лютером здесь более отчетливо запечатлелась в народном сознании. Как писал Эразму Хуан Луис Вивес, великий гуманист из Брюгге, в 1522 году, «то, что здесь на тебя смотрят как на лютеранина, несомненно»{142}.

Во время отъезда в Базель Эразм был идолом для многих влиятельных лиц в Нидерландах, особенно в северной части, где зародился христианский гуманизм. Многие из тех, кто формировал образование и культуру страны, были убеждены, что существованием их нового и захватывающего интеллектуального и духовного мира они обязаны лично Эразму. Герард Листрий, ректор-гуманист латинской школы в Зволле в период с 1516 по 1522 год, писал Эразму: «Чего мог достигнуть такой человек как я, и к чему стремиться, если бы не вы? Всем, что у меня есть, я обязан вам»{143}. В общем и целом такие люди также были сторонниками Реформации{144}. И открытый разрыв межу Эразмом и Лютером на почве теологии человеческой воли в 1524 году не изменил это, да и не мог бы. Напротив, что важно, этот разрыв усилил связь между Эразмом и зарождающейся Реформацией в Исторических Нидерландах, поскольку догматичный и конфессионально мыслящий Лютер, в конце 1520-х годов уже не подходил на роль вдохновителя гонимой, тайной Реформации, испытывающей чудовищное давление со стороны государства. С начала 1520-х годов в течение нескольких десятилетий нидерландская Реформация могла в основном развиваться лишь как недогматическое тайное и неунифицированное направление протестантизма, что более соответствовало библейскому гуманизму Эразма, чем теологии Лютера{145}.

Принятие Эразма как центральной фигуры голландской культуры голландскими гуманистами и криптопротестантами не могло не оказать большое влияние на последующую историю Голландии. Сам Эразм наблюдал за этим с опасением. Он ненавидел конфликты и раскол и плохо относился к озабоченности национальной идентичностью, которую гуманистское учение вырастило в фон Гуттене и многочисленных немецких, французских и голландских гуманистах{146}. Споры гуманистов о национальной идентичности стали подспудной тенденцией более широких споров богословия и науки, которая оказывала едва различимое влияние на отношение к культуре, религии и национальности. Эразм не имел желания называться немцем, отказывался идентифицировать себя с французской культурой и подшучивал над батавским мифом, таким близким сердцам Аврелия и Гелденхауэра. Высмеивая кличку «батавы», он утверждал, что принадлежит ко всему христианскому миру{147}. Но если Эразм и пытался держаться в стороне от этого нового увлечения, батавский миф всё равно не обошел его стороной{148}. Ибо точно так же, как все голландские криптопротестантские течения, включая спиритуализм, который в дальнейшем стал ассоциироваться с Никласом и Коорнгертом, тянулись к Эразму, так и любой представитель библейского гуманизма в Нидерландах, противостоящий попыткам Габсбургов привести его к католической ортодоксии, был обречен искать вдохновение в трудах Эразма — что было и подходящим способом распространения криптопротестантизма — и черпать силы в древней героической борьбе батавов с римлянами за свободу.

Работы Эразма в переводе на голландский язык оказали значительное влияние на быстрые успехи Реформации в Исторических Нидерландах в ключевых 1520-х годах. Некоторые работы Эразма, имеющие сейчас большую известность, в то время не были в особом почете и не считались важными для широкой аудитории. Так, «Похвала глупости» не была еще слишком заметной, и ее издание на голландском языке появилось только в 1560 году{149}. Но «Энхиридион», комментарии Эразма к Новому Завету и сам его перевод, как считали криптопротестансткие публицисты и книгоиздатели, были очень эффективным средством для распространения прореформационных идей, поэтому на голландском языке они появились в 1523 году в Амстердаме, Лейдене, Делфте, Антверпене и Кампене{150} (в оригинале все произведения Эразма были написаны на латыни, за исключением нескольких стихов, написанных на древнегреческом — прим. ред.). «Энхиридион» неоднократно перепечатывался даже несмотря на правительственные запреты по причине явного подстрекательства к Реформации.

4.

ТЕРРИТОРИАЛЬНАЯ КОНСОЛИДАЦИЯ, 1516–1559

Объединение северной части Нидерландов под властью Габсбургов в 1516–1549 годах стало сложной политической драмой, имевшей многочисленные последствия. Оно стало кульминацией трехвекового процесса, в течение которого более маленькие государства Нидерландов становились частью единой сети под руководством правителей, а теперь одного правителя, трех больших провинций — Фландрии, Брабанта и Голландии. В течение трех столетий эти провинции всё больше и больше опережали остальные как по количеству населения, так и по экономическому влиянию. К 1540-м годам роль этих трех в жизни всех семнадцати провинций Габсбургских Нидерландов стала столь велика, что они приносили около 75 процентов от общего дохода, в то время как остальные четырнадцать вместе едва набирали 25 процентов (см. таблицу 2).

Таблица 2.

Налоговые взносы наиболее доходных провинций в 15401548 гг. (в % от общего дохода всех семнадцати провинций под властью Габсбургов){151}

(Провинция … %)

Фландрия … 33,8

Брабант … 28,76

Голландия … 12,99

Артуа … 5,65

Эно … 5,47

Зеландия … 4,37

Лилль, Дуэ, Орши (т.н. Валлонская Фландрия — прим. ред.) … 3,29

Гелдерланд … 1,14

Турне и Турнези … 0,93

Намюр … 0,90

Фрисландия … 0,59

Оверэйссел (с Дренте) … 0,55

При том что три крупнейшие провинции с 1420-х годов находились под одним правителем и власть бургундцев, а затем Габсбургов была сосредоточена в Брюсселе, Габсбурги, тем не менее добились объединения севера главным образом благодаря людям и ресурсам Голландии. Фландрия и Брабант отдавали огромные суммы в казну императора в Брюссель во время всего периода борьбы за объединение с1516по1543 год. Но вследствие растущего доверия правительства провинциальным Штатам и новых методов, которыми они пользовались для сбора денег на военные расходы (по крайней мере, в более развитых частях Нидерландов), габсбургскому правителю приходилось идти на значительные уступки этим трем провинциям в процессе распределения этих средств. Это значило, что постоянные отказы Фландрии и Брабанта уделять внимание тому, что происходило на севере, имели значительное влияние на использование ресурсов и дохода в Нидерландах. У Штатов Фландрии был принцип, что те деньги, которые они выделяли на военные нужды императора, не могли быть использованы на севере{152}. В каждом акте пожалования значилось, что деньги Фландрии должны быть использованы для защиты Фландрии от французов, а это значило, что единственной провинцией, где эти деньги могли быть использованы, была Артуа, которую Гент и Брюгге рассматривали как бастион Фландрии.

Действия социальных, экономических и политических сил на севере, которые привели к объединению и поддерживали его, в большей степени представляли собой взаимодействие — как привлечение, так и сопротивление — с Голландией. Ресурсы и армии, покорявшие более мелкие провинции севера, предоставлялись преимущественно Голландией. Но если притязания Карла V на сюзеренство на севере обосновывались его титулом графа Голландии и Зеландии, то его интересы и цели значительно отличались от целей Штатов Голландии, и он заботился о подчинении новых провинций не только как граф Голландии, но и как граф Фландрии и герцог Брабанта. Габсбургское правительство было заинтересовано в присоединении новых земель к Нидерландам и в сохранении центра власти, столицы и основного источника политической и церковной поддержки на юге, в Брюсселе. Основной целью всего этого было усиление бастиона Габсбургских Нидерландов против Франции.

Результатом стала взаимоисключающая двойственность властных структур, которые практически не были связаны между собой. Раскол 1572 года стал обратным движением от объединения 1516–1549 годов лишь поверхностно. В реальности восстание против Испании лишь подтвердило лежащее в его основе разделение севера и юга и длительное, постепенное подчинение севера господству Голландии. Во многом безрезультатные голландские попытки доминировать над мелкими провинциями севера к 1516 году длились уже несколько столетий и всё равно сталкивались с упорным сопротивлением. Но это противостояние отнюдь не было всеобщим. Голландские вторжения встречали поддержку, равно как и сопротивление, от городов и групп дворянства, и именно растущая зависимость, а также увеличение голландского богатства и влияния сделали объединение северных провинций логичным и необратимым.

Это подчинение Голландии, ставшее важным элементом процесса объединения, было одновременно политическим, экономическим и культурным. Как показывал прошлый опыт, сами по себе северо-восточные провинции оказывались в состоянии нестабильности и беспорядка. Провинциальное правительство в той форме, в которой оно было представлено, было слишком хрупким во Фрисландии, Гронингене, Оверэйсселе, Дренте, Утрехте и даже Гелдерланде, оно не могло обеспечить жизнеспособную основу для уничтожения хронической борьбы партий и установления стабильной администрации. Стабильность, если она и могла вообще появиться здесь, могла прийти только из единственного потенциально сильного центра — из Голландии.

Фландрия и Брабант не могли стать подходящей альтернативой. Реки и внутренние водные пути, а с ними и торговля, шли с запада на восток, а не с юга на север, так что для речных городов Гелдерланда и Оверэйссела большое значение в экономике имел поток товаров вдоль Рейна, Мааса и Ваала и через Зёйдерзе, — то есть взаимодействие с Голландией, — а не скудные контакты с Фландрией и Брабантом.

Сомнительный, двойственный характер процесса объединения севера 1516–1549 годов, а также предшествующая этому война между Голландией и Гелдерландом в 1506–1508 годах отразились и в гуманистских разногласиях, окружавших рождение батавского мифа{153}. Этот миф, привлекательная идея о том, что древние батавы, описанные Тацитом, — героические, добродетельные и любящие свободу, успешно восставшие против римлян во главе со своим лидером, Клавдием Цивилисом, — жили когда-то на территории северных Нидерландов или в какой-то ее части, внесла важный политический и культурный настрой в круги голландских гуманистов около 1500 года.

С самого начала миф о племени батавов был действенным фактором в создании нового, более широкого понимания патриотической идентификации с Голландией как политическим, моральным и культурным единством, patria или «нацией», — Аврелий часто использовал эти слова. Именно поэтому далее этот миф стал неотъемлемой частью голландской культурной идентичности во время Восстания и Золотого века{154}. Гуманисты сразу же поняли, что было на кону, ведь какие угодно люди, проживавшие в Исторических Нидерландах или неподалеку, являлись потомками древних батавов, что давало им политическое и моральное значение и потенциальную императорскую мантию, и всё это подтвердило бы их претензии на превосходство и поставило бы этот народ на ступень выше своих соседей. Никто не полагал, что батавы жили на юге, но южные гуманисты приложили руку к возникновению сомнений о заявлении Корнелия Аврелия, высказанного в его «Defensio Gloriae Batavinae» (1510 г.), о том, что именно Голландия была домом батавов и голландцы были их потомками. Но самый значительный вызов идеи Аврелия встретили с другой стороны. Гельдерландец Гелденхауэр в течение двадцати лет оспаривал идею Аврелия. Пиком этого стала публикация его «Historia Batavica» (1530 г.), где он заявил, что не «Голландия», а «Гелдрия» была территорией древних батавов{155}.

Таким образом, начало борьбы между Гелдерландом и Габсбургскими Нидерландами в шестнадцатом веке и нарастающий конфликт в Утрехте, Фрисландии, Гронингене и Дренте можно рассмотреть на двух уровнях. С одной стороны это была династическая борьба, в которой габсбургский правитель, чьи силы были сосредоточены в Брюсселе, столкнулся лицом к лицу со своими оппонентами, в частности с герцогом Гелдерланда. С другой стороны, для многих голландцев, включая Эразма{156}, и особенно в великой хронике Голландии 1517 г. под авторством Аврелия, это было соревнование между Голландией и ее беспокойными соседями, на контроль над которыми у Голландии было полное право. Голландский дворянин Йохан II ван Вассенар, командующий армией Карла во Фрисландии, убитый во время осады Слотенав 1522 году, представлял императора, но Аврелий восхвалял его как воплощение голландских достоинств и свободы и символ голландской знати[20].

Голландская экспедиция во Фрисландию в 1516 году провалилась, но не была окончательно разгромлена, война тянулась с переменным успехом, постепенно склоняясь в пользу Габсбургов. Первоначально крепкий союз между гелдерландцами и антигабсбургской фракцией Фрисландии рассматривался последними в первую очередь как способ сохранения «фризской свободы» и избегания ненавистных акцизных сборов, которые взимали Альбрехт и Георг Саксонские и которые, в случае победы Бургундско-Габсбургского государства, были бы введены заново{157}. Однако по мере продолжения конфликта, а также грабежей и набегов часто неуправляемых гелдерландцев, всё больше и больше фризов видели, что, будут или не будут у них привилегии, но единственным способом прекращения беспорядков была победа Габсбургов{158}.

По мере продолжения фризской войны поддержка схирингеров и Карла V росла. Схирингеры пытались спасти столько «фризской свободы», сколько могли. Карл давал размытые обещания уважать древние привилегии фризов. Схирингеры требовали ясных гарантий того, что власть императора будет минимальной, и Провинциальные Штаты Фрисландии, а не Карл со своими советниками, будут назначать основных судебных и фискальных чиновников провинции — сельских магистратов, или гритманов (grietmann)[21].

Затяжная борьба во Фрисландии стала большим неудобством для Карла, хотя у него и были более важные проблемы. Несмотря на то что император, коим он сейчас был, боролся с восстанием комунерос в Испании (1520 г.), французским вызовом в Италии и Реформацией в Германии, он осознавал, что антигабсбургское восстание в северных Нидерландах могло распространиться и выйти из-под контроля. Вскоре герцог Карел расположил гарнизоны в Кувордене и Зволле и распространил своё влияние на большую часть Дренте и Оверэйссела{159}. Но продолжающиеся беспорядки во Фрисландии и рост власти Гелдерланда были еще большей помехой для Голландии{160}. Втечение контрнаступления во Фрисландиив 1517 году веткоперы и гелдерландцы усилили атаку на торговые суда в Зёйдерзе, а рейдерский отряд, отплывший из Фрисландии, прибыл в Голландию и разграбил полосу территории от Медемблика до стен Амстердама. Эразм разделял злость, охватившую Голландию, находясь в то время в Брюсселе; Карл V и его окружение узнали неприятную новость в Мидделбурге, ожидая попутного ветра для поездки в Испанию.

В течение десятилетия после 1517 года Карл находился в основном в Испании и Германии, так что Нидерланды снова оказались под регентством Маргариты. Более того, после начала войны с Францией, в 1521 году, внимание Брюссельского двора и крупных нидерландских магнатов было приковано к границе с Францией, нежели к конфликту на севере Нидерландов. Окончание фризской войны и независимости в 1522–1523 годах произошло по двум важнейшим причинам: во-первых, поддержка войны и гелдерладского союза в самой Фрисландии ослабла{161}; во-вторых, Голландия была полна решимости подчинить фризов. В 1521–1523 годах Провинциальные Штаты Голландии направляли необычайно большие суммы в экспедицию во Фрисландию{162}, так что сильная армия под командованием Яна ван Вассенара, последнего представителя старшей ветви семьи, вторглась из Голландии. В 1523 году пало последнее фризское сопротивление.

Герцог Карел и гелдерландцы потеряли свою базу во Фрисландии. В Оммеландах его позиции были еще более слабыми. Здесь политика разворачивалась вокруг неумолкающего спора между Гронингеном (который, вероятно, имел более широкое экономическое влияние на свои пригороды, чем любой другой город Исторических Нидерландов) и оммеландскими йонкерами (нетитулованными мелкопоместными дворянами), или, по крайней мере, наиболее сильными и влиятельными из них. Поскольку городской совет (raad) занял сторону герцога Карела, ведущие йонкеры — ван Эвсумы, Рипперда, Ренгеры и Тамминга — поддерживали Габсбургов, как и городские цеха{163}. Городские патрициаты, однако, заполучили поддержку среди менее значительных оммеландских йонкеров, которые были возмущены их исключением из влияния и должностей.

Так что контрнаступление во Фрисландии не представлялось возможным и захват герцогом Карелом Гронингена и Дренте и Оверэйссела оказался непрочным. Несмотря на это, политическое будущее северных Нидерландов оставалось неясным. Критической точкой в борьбе стал 1524 год, когда умер Филипп Бургундский, князь-епископ Утрехта, Оверэйссела и Дренте, оплот габсбургского влияния[22]. Утрехт и Оверэйссел разделились под влиянием про- и антигабсбурских партий, и весь регион был на грани хаоса. Разделившиеся каноники утрехтских капитулов пришли к компромиссу путем выбора Генриха Баварского[23] новым князем-епископом, ведь он был нейтральной фигурой, имевшей связи как с императором, так и с герцогом Карелом. Последний согласился признать избрание Генриха и в обмен на компенсацию оставил Оверэйссел и Дренте.

Однако новичок оказался несостоятельным в вопросах подавления напряжения в Утрехте не в последнюю очередь по причине крупных акцизных сборов, которые он ввел, чтобы выплачивать откупные герцогу Карелу. Ситуацию усугубляли интриги Франциска I[24], который решил воплощать свои планы в Италии попытками дестабилизировать габсбургскую власть в Нидерландах. В 1525 году цехи Утрехта подняли восстание и завладели городом, создав новый совет с явным оттенком антиклерикализма, который сократил привилегии многочисленного и зажиточного городского духовенства. В частности, было отменено освобождение духовенства от уплаты акцизов на пиво и вино{164}. Утрехтские патриции при поддержке духовенства и дворянства начали борьбу за восстановление своей власти. После ожесточенных уличных схваток установленная народом власть была свергнута. В этот момент, в августе 1527 года, Карел под влиянием Франции вмешался, чтобы поддержать восставших против князя-епископа, и ввел свои войска{165}.

Герцог Карел был изобретательным оппортунистом, который неустанно боролся с господством Габсбургов на севере Нидерландов. У него было преимущество, ведь антигабсбурсгкие (и антиголландские) настроения и прижившийся институциональный партикуляризм сильно распространились в регионе. Во всяком случае его положение было шатким не столько из-за Карла, который был несравнимо более сильным правителем, но по причине разрозненности элит северо-восточных Нидерландов. Партикуляризм в Нидерландах сосуществовал со стремлением к миру и стабильности, которые могли быть достигнуты только путем принятия верховенства Габсбургов — и Голландии. Карел ограничил свою борьбу с Габсбургами политической сферой, не имея желания поддерживать Реформацию или объединяться с немецкими принцами-протестантами{166}. В своем открытом письме в 1526 году Герард Гелденхауэр призвал его к изгнанию монахов и конфискации церковной собственности{167}. Но это письмо не нашло отклика, и герцог предпочел бороться с распространением лютеранского влияния на своих землях, понимая, что пока он борется с протестантизмом, для императора он будет второстепенной проблемой в сравнении с Францией, лютеранством и турками, и тот смирится с неловкой ситуацией между войной и миром, которая больше всего подходила Гелдерланду ввиду его ограниченных ресурсов.

Вторжение в Утрехт и Оверэйссел в 1527 году, вероятно, стало самой большой ошибкой Карела, поскольку в ответ он получил именно то, чего пытался избежать{168}. Теперь Карел оказался под давлением как с севера, так и запада. Он так и не смог заполучить контроль над Оверэйсселом, где власть князя-епископа сильно ослабла, но города и дворянство предпочитали покориться императору, нежели Гелдерланду{169}. Тем временем князьепископ, не видя перспектив восстановления своей власти, был вынужден передать свои княжеские права в Утрехте и Оверэйсселе Карлу[25]. Провинциальные Штаты Оверэйссела признали императора своим правителем в январе 1528 года. Однако изгнание гелдерландцев из Утрехта требовало значительных ресурсов, которые могла предоставить лишь Голландия. И она с готовностью сделала это. В течение долгого времени внутренняя торговля через Гелдерланд и Оверэйссел затруднялась войной и беспорядками. Волнения в Утрехте причиняли большие неприятности еще до знаменитого рейда 1528 года, когда военачальник Карела, Мартен ван Россум, прошелся по южной Голландии и разграбил Гаагу. После этого Голландия внесла небывалую сумму, а также было специально собрано 3 500 человек для формирования ядра армии для захвата Утрехта{170}. Эта армия выгнала войска Карела из Утрехта, а затем захватила Хаттем, Элбург и Хардервейк в самом Гелдерланде. В октябре 1528 года Карел капитулировал, признав императора суверенным правителем Утрехта и Оверэйссела, правда, на таких условиях, которые оставили ему полноценный контроль над Гелдерландом, Гронингеном и Дренте.

Провинциальные Штаты Утрехта признали власть Карла V в Горинхеме (Горкуме), на территории Голландии, в тот момент, когда сам император находился в Толедо. Присоединение Утрехта к Габсбургским Нидерландам и принятие провинциальными чиновниками новой присяги на верность{171} прошло под руководством штатгальтера Голландии и Зеландии, Антуана де Лалена, графа Хогстратена (1522–40 гг.). Согласие папы Клемента VII, (Утрехт и Оверэйссел были церковными территориями) было дано с готовностью; Рим был разграблен императорской армией за год до этого, и папа оказался во власти императора{172}.

Авторитет Карла в северных Нидерландах значительно вырос после событий 1528 года. Но именно Голландия предоставила средства, так что теперь возникло напряжение между Провинциальными штатами Голландии и правительством Карла во главе с регентом — сначала Маргаритой, а затем сестрой императора, Марией Венгерской (1531–55 гг.). Регенты и рыцарство (ridderschap) Голландии ожидали соответствующей награды за их поддержку: не только усиления безопасности и улучшения условий торговли, но также и согласия императора на завершение давних споров между новоприсоединенными провинциями и Голландией в пользу последней. Амстердам и западнофризские порты, например, требовали отмены привилегии, запрещавшей голландцам рыбную ловлю вдоль берегов Оверэйссела на Зёйдерзе{173}. В отношении Утрехта Голландия надеялась на некоторую форму присоединения или хотя бы политическое подчинение ей этой провинции{174}. В 1530-х годах Провинциальные Штаты регулярно напоминали брюссельскому правительству, что Голландия сыграла ведущую роль в «редукции» Фрисландии, Утрехта и Оверэйссела и что это должно найти отражение в новой организации правительства этих провинций.

Карл не собирался позволять Утрехту присоединиться к Голландии. Но стратегические соображения и явная невозможность удерживать новые провинции без помощи Голландии повлияли на решение отдать Утрехт в распоряжение того же штатгальтера, что и у Голландии и Зеландии. В 1528 году началось строительство Вреденбурга, крупной цитадели внутри стен Утрехта, на голландские деньги. Это было сделано для того, чтобы держать в страхе местные непокорные цеха. Новый епископ Утрехта, Георг ван Эгмонт (1535–59 гг.), был отпрыском голландского знатного рода. Император, однако, отказался отдать судебную администрацию Утрехта в руки голландско-зеландского Хофа, создав вместо этого в 1528 году отдельный провинциальный высший суд, или Хоф, в Утрехте{175}.

Провинциальные Штаты Голландии использовали свою главную роль в присоединении новых провинций в качестве аргумента в течение 1530-х годов, не только чтобы требовать преимуществ перед этими провинциями, но и чтобы избежать нарастающего давления со стороны Брюсселя. Там хотели, чтобы Голландия вкладывала больше средств в защиту юга Нидерландов от Франции. Штаты Голландии не видели причин, по которым их должна была слишком волновать угроза со стороны Франции в отношении Фландрии и Брабанта. В июне 1536 года голландские Штаты, раздосадованные требованием денег, напомнили Марии, что в течение тридцати лет после смерти Филиппа Габсбургского Голландия сама, без помощи южных провинций, финансировала войны «против» Гелдерланда, Фрисландии и Утрехта и защиту своих кораблей в Балтийском море, параллельно с этим объединяясь с «другими землями» для финансирования защиты от Франции, в чем «они не видели своей пользы, однако же принимали такое участие, как если бы сидели у самого пекла»{176}. Голландские Провинциальные Штаты считали, что нужды и приоритеты северных Нидерландов фундаментально отличались от южных, как и было на самом деле.

В начале и середине 1530-х годов внимание императора было сосредоточено на Италии, Средиземном море и борьбе с Францией. В это время Голландию больше всего интересовали отношения с Любеком и Данией-Норвегией и необходимость защиты кораблей и рыболовства в Северном море. В Гелдерланде, Гронингене и Дренте сохранялась нестабильность и интриги против Габсбургов. Герцог Карел располагал несколькими гарнизонами в Оммеландах, но ни один не был расположен в Гронингене. Когда в 1536 году герцог попытался переместить туда войска, чтобы запугать цеха, совет перестал их поддерживать и решил завершить гражданскую войну в провинции путем принятия верховной власти Карла V над городом и его зависимых территорий, Горехтом и Олдамбтом. Штатгальтер Фрисландии, Шенк фон Таутенбург[26], вторгся на эту территорию, нанеся поражение силам Карела и его союзникам веткоперам в битве под Хейлигерле и оккупировав всю провинцию. Кроме того, он завладел пограничной территорией Вестерволде, которую Карл сделал его персональным фьефом и которая с тех пор осталась частью Габсбургских Нидерландов, но не стала частью провинции Гронинген[27]. Вскоре армия Шенка захватила Куворден и установила в Дренте власть Габсбургов. Согласно мирному договору, заключенному в Граве в декабре 1536 года, Карел передал верховную власть над Гронингеном, Оммеландами и Дренте императору.

Герцог Карел умер в 1538 году, не оставив наследника. Его преемником в качестве герцога Гелдерланда стал Йохан III, а чуть позже, в 1539 году — Вильгельм фон дер Марк, герцог Клевский. Герцог Вильгельм был последним князем, который противился объединению Нидерландов под Габсбургами. Стратегически позиция Карла V на севере в 1539 г. была значительно устойчивее, чем в начале его правления. С другой стороны, Вильгельм в некотором отношении представлял большую угрозу господству Габсбургов, чем герцог Карел{177}. Объединив Гелдерланд с владениями Клеве, Марк, Берг и Юлих, он обладал сравнительно большой территорией на границе Нидерландов и Германии. Кроме того, новый герцог принял лютеранство в 1541 году, так что под его покровительством оно стало стремительно развиваться в Гелдерланде, а также в соседних немецких герцогствах{178}. Было неудивительно, что учитывая это, а также альянсы герцога с немецким протестантским Шмалькальденским союзом[28], Францией и Данией, Карл сделал вывод, что независимость Гелдерланда стала слишком опасной. В 1542 году прошли последние рейды гелдерландцев под руководством Мартена ван Россума на габсбургскую территорию, во время которых был ненадолго захвачен Амерсфорт. Уже в следующем году император со своей немецкой армией прошел вниз по Рейну от Бонна, разгромил противника и по договору в Венло от сентября 1543 года получил признание своего суверенитета над Гелдерландом[29].

Процесс объединения практически завершился, последним штрихом в 1548 году стало обнародование Генеральными Штатами и Рейхстагом Священной Римской империи так называемой Прагматической санкции, в которой Габсбургские Нидерланды признавались как отдельная и неделимая общность, а также был заложен принцип, согласно которому власть над всеми Габсбургскими Нидерландами будет переходить к наследнику императора, от него к его наследниками, и так до бесконечности. Этот документ также имел целью определить будущие отношения между Нидерландами и всей остальной Священной Римской империей{179}. Статьи Прагматической санкции были затем скреплены подписями, и в течение 1549 года все провинциальные ассамблеи и высшие суды всех семнадцати провинций присягнули в верности ей{180}.

Объединение, завершившееся в 1548 году, повлекло за собой значительные изменения в политической, экономической и культурной жизни Нидерландов. Наиболее важным стало окончание политической нестабильности и эндемических беспорядков, граничащих с беззаконием, выпавших на долю северо-восточных провинций в течение столетий. Старая вражда фракций — фризских схирингеров и веткоперов, и их эквивалентов в других провинциях — прекратилась в середине шестнадцатого века. Гелдерланд последним, но достаточно быстро, в 1540-х и 1550-х годах, перешел от печально известной и опасной территории, где дворяне решали свои споры мечом, к «земле правосудия», где споры решались в судебном порядке{181}. В то же время, пограничные районы, как, например, Тил или Залтбоммел на западе Гелдерланда, разоряемые войнами с 1490-х гг., начали восстанавливаться. Голландия получила множество преимуществ, включая повышение уровня безопасности, отсутствие препятствий торговле вдоль рек, а также улучшенное управление плотинами и шлюзами вдоль границы с Утрехтом.

Хотя Карл не отрицал особую роль Голландии в усмирении и удержании провинций, его главной целью при реорганизации северных Нидерландов после 1522–1523 годов было привязывание новых регионов к Брюсселю, а не к Гааге, чтобы создать более интегрированное государство в Габсбургских Нидерландах{182}. Провинциальные Штаты Фрисландии не смогли удержать право назначать местных магистратов (гритманов). С 1523 года это полномочие принадлежало брюссельскому регенту, совместно со штатгальтером и судом (Хофом) Фрисландии{183}. Назначая штатгальтера, гритманов, главных городских магистратов и судей нового Хофа, созданного в окончательном виде в 1527 году, император имел гораздо больше рычагов влияния и возможностей для патронажа в провинции Фрисландии, чем какой бы то ни было прежний режим{184}. Кроме того, даже после присоединения Гронингена в 1536 году император оставил три гарнизона в цитаделях в Леувардене, Харлингене и Ставорене.

С самого начала Гронинген представлял административную проблему, поскольку он состоял из двух отдельных частей, которые постоянно враждовали друг с другом, — сам город с завоеванными еще в 15 веке округами Горехт и Олдамбт и Оммеланды. Оммеланды имели свою ассамблею и в свою очередь делился на три «четверти» — Хюнсинго, Фивелинго и Вестерквартир (см. карту 8), — каждая из которых также имела свою ассамблею. И хотя раньше город был настроен против Габсбургов больше, чем Оммеланды, после 1536 года габсбургское правительство пыталось контролировать провинцию путем поддержки претензий города{185}. Так, Император подтвердил юрисдикцию Гронингена в округах Горехта и Олдамбта, оспариваемую Оммеландами, а также поддержал широчайшие штапельные права этого города так, что большая часть экономической активности, включая пивоварение и торговлю частью сельскохозяйственной продукции, была разрешена в городе и запрещена в Оммеландах. В то же время Габсбургское правительство подтвердило контроль ведущих оммеландских йонкерских семей над сельскими магистратурами и местными учреждениями Оммеландов. Отношения между городом и Оммеландами оставались неразрешимой проблемой, и в этом регионе власть Габсбургов была слабее, чем в остальных провинциях вплоть до 1572 года{186}. Затруднения центрального правительства было усугублены судебными разбирательствами, инициированных оммеландцами в 1561 году перед судами Брюсселя и Мехелена, наняв в качестве представителя известного фризского юриста Аггея де Альбаду. Судебная канитель так и оставалась неразрешенной, когда в 1560-х годах беспорядки наводнили Габсбургские Нидерланды.

В Оверэйсселе Габсбургское правительство едва ли добилось большего. Три главных города — Девентер, Зволле и Кампен — гордились своими связями с Ганзейским союзом и Рейхстагом, и в 1528 году они попытались (без успеха) подчинить Оверэйссел Карлу как императору Священной Римской империи, а не как графу Фландрии и Голландии и герцогу Брабанта. В отличие от Фрисландии и Гелдерланда, именно города, а не дворянство, играли решающую роль в политической жизни. Но их целью всегда была максимизация своей автономии, а не власти провинциальных Штатов. Карл и его советники одновременно с этим боролись за усиление провинциального правительства и ослабление власти городов, делая при этом административные институты провинции более зависимыми от центрального правительства. Ключевым изменением стало лишение провинциальных Штатов их функций высшего провинциального суда и создание отдельного Хофа по аналогии с Фрисландией и Утрехтом{187}. Новый Хоф Оверэйссела, распространявший свои полномочия также на Дренте и Линген, и в теории, как и Хоф Утрехта, подчинявшийся Большому совету в Мехелене{188}, был учрежден в Зволле в 1553 году. Но Штаты стали настолько труднопреодолимой преградой, что суд едва начал свою работу только в 1566 году{189}.

В Утрехте, наоборот, габсбургская реорганизация оказалась более эффективной. До 1528 года князь-епископ был явно слабой фигурой, он жил в Вейк-бей-Дюрстеде, а его власть постоянно оспаривалась городом, с которым он находился в нескончаемом конфликте. Провинциальные Штаты к тому времени получили право собираться по собственной инициативе и создавать собственную программу работы, но теперь это право было отменено{190}. После 1528 года Штаты созывались только с разрешения штатгальтера и центральной администрации, а программа их работы составлялась высшим судом (Хофом) Утрехта, созданным в 15291530 годах. Утрехтские Штаты созывались достаточно часто в период правления Карла V, но обычно целью были всего лишь денежные субсидии центральному правительству, чей размер составлял 10 процентов от платежей Голландии{191}. Хотя структура Штатов сохранилась — три «члена»: церковные капитулы, рыцарство (ridderschap) и пять городов провинции, и у каждого по одному голосу — влияние духовенства значительно сократилось. Городская автономия также сократилась, что символизировало исключение из городского герба изображения Святого Мартина по приказу императора. С 1304 года городской совет Утрехта перевыбирался ежегодно коллегией, состоящей из представителей городских цехов, по «восточнонидерландской модели», подобно тому как это было принято в Гронингене, Неймегене и других восточных городах. Однако после 1528 года участие цехов подошло к концу. Теперь правитель через штатгальтера или Хоф назначал членов совета{192}. Таким образом, теперь главную роль в городском правительстве в Утрехте составляла элита из регентов и дворян, находящихся в зависимости у императора. В 1534 году Штаты постановили, что к рыцарству (ridderschap) принадлежат владельцы пятидесяти пяти определённых поместий, или hofsteden, с подъемными мостами, которые были предназначены, хотя это и не было формально оговорено законом, для покупки и продажи только дворянами этой провинции.

Политика Габсбургов принесла крупные изменения и в Гелдерланд. За исключением Гронингена, именно Гелдерланд — достаточно большая территория по нидерландским стандартам — являлся самой неразрешимой проблемой Брюсселя в плане политического и юридического объединения. Основной сложностью были многочисленные анклавы (территории, окруженные чужими владениями — прим. пер.), существовавшие (в большей мере, чем в других провинциях) в самом Гелдерланде и вокруг и претендовавшие на прямые связи со Священной Римской империей{193}. Группа титулованных дворян, или баннеретов (bannerheren), Гелдерланда формировалась с 1492 года почти независимыми князьками, которые либо сохраняли нейтралитет, либо открыто поддерживали Габсбургов в противостоянии герцогу Карелу. Графы ван Бюрен и ван Бронкхорст-Батенбург[30] особенно активно противостояли Карелу{194}. Когда Гелдерланд оказался во власти Карла V, графы ван Бюрен, ван Бронкхорст-Батенбург, ван ден Берг, ван Кюлемборг и фон Лимбург-Штирум, а также город Неймеген потребовали право прямого обращения в Имперскую канцелярию и Рейхстаг, а также освобождение из-под власти герцога Гелдерланда{195}. Некоторые земли этих феодалов, например, владения графа Берга вокруг Херенберга или Бредеворт, который принадлежал графу Бронкхорст-Батенбургу, находились вдоль границы между Гелдерландом и империей и, предположительно, являлись просто частью империи{196}. Кроме того, крупные анклавы принадлежали Клеве (герцогство на Нижнем Рейне у границ Нидерландов — прим. ред.).

Еще одной сложностью стал высокий уровень децентрализации провинциальной администрации и учреждений. Гелдерланд был разделен на четыре четверти (см. карту 4), — Арнем (Велюве), Неймеген, Зютфен и Верхний Гелдерланд, или Оверквартир (Рурмонд), — каждая из которых имела собственную ассамблею. В каждой из них были представители местного рыцарства и мелких городов, а также «главного города» данной четверти. Провинциальные Штаты Гелдерланда, или Landdag, обычно собирались только раз в году, по очереди в одном из «главных городов». Суды и финансовая администрация находились в состоянии беспорядка, когда провинция оказалась в руках императора в 1543 году.

КАРТА 4. Четыре четверти Гелдерланда и присоединенные полунезависимые владения в шестнадцатом веке

Карл назначил Гелдерланду штатгальтера отдельного от обоих северных провинциальных блоков — Голландии, Зеландии и Утрехта с одной стороны, и Фрисландии, Гронингена, Дренте, Оверэйссела и Лингена с другой. Такая схема разделения северных провинций между тремя штатгальтерами сохранилась вплоть до 1589 года. Но главным нововведением, с помощью которого император пытался добиться большей цельности Гелдерланда и интегрировать его с другими частями Нидерландов, был Хоф, или канцлерский суд, созданный в Арнеме в 1547 году{197}. Этот новый орган был создан для исполнения юридических и политических функций, как уже существующие высшие суды Голландии (с Зеландией), Фрисландии и Утрехта. Хоф стал основным связующим звеном между Брюсселем и Провинциальными Штатами Гелдерланда, а также с четырьмя «четвертными» ассамблеями. Хоф состоял из семи советников, которые назначались пожизненно и отбирались путем подачи двойных списков кандидатов от «четвертных» ассамблей, из которых штатгальтер осуществлял окончательный выбор. В качестве председателя Карл назначил «канцлера», выше которого по политическому значению в провинции, начиная с 1540-х годов, был только штатгальтер, чьи полномочия переходили к канцлеру в случае отсутствия штатгальтера. Через Хоф правительство стремилось определять повестку и контролировать собрания Провинциальных Штатов, а также навязывать правило, горячо оспариваемое Штатам, о том, что они (как и «четвертные» ассамблеи) могли собираться только при созыве центральным правительством через Хоф{198}.

Гельдерландский Хоф подтверждает немалое влияние габсбургской реорганизации на северо-востоке в середине шестнадцатого века. Провинция стала более организованной. Центральное правительство получило определенные рычаги влияния. В городах значимость цехов значительно снизилась, равно как и их коллегий представителей, или gemeenslieden{199}, а роль патрицианских олигархий соответственно возросла. Правительство Брюсселя и гелдерландский Хоф также урезали часть автономного статуса баннеретов (bannerheren) (см. карту 4). Часть этих сеньорий была включена в новую юридическую и финансовую структуру, сформированную после 1543 года, а связь баннеретов со Священной Римской империей была ограничена Прагматической санкцией, по крайней мере, в отношении земель, полностью находящихся внутри Гелдерланда{200}.

Тем не менее обособленность анклавов и баннеретов исчезла далеко не полностью, особенно если говорить о юридическом или психологическом аспекте, даже несмотря на успешность габсбургской бюрократизации и централизации. Титулованные землевладельцы всеми возможными способами защищали свою суверенную, или полусуверенную, независимость. Графы ван ден Берг в своем городе Херенберге и владетели Батенбурга продолжали чеканить собственную монету еще несколько десятилетий после 1543 года{201}. Такое положение порождало большое количество административных и судебных отклонений, а попытки Габсбургов преодолеть их вызывали возмущение, которое в дальнейшем негативно сказалось на существующем режиме. Гелдерландские графы, которые до этого были главными спонсорами бургундско-габсбургского влияния в провинции, после 1548 года стали не только первейшими противниками габсбургской политики государственного строительства, но и, ближе к 1580-м годам, местными предводителями Реформации.

Договор в Венло и последовавшая за ним Прагматическая санкция способствовали значительному объединению Нидерландов под властью Габсбургов. Но нельзя забывать, что процесс объединения был в некотором отношении поверхностным, скорее мнимым, чем реальным. Не только епископство Льежское, крупное независимое княжество, и присоединенное к ней графство Лоон, оставалась за пределами Габсбургских Нидерландов, но и, в значительной мере, также анклавы в Гелдерланде и рядом с ним, включая графства Бюрен и Кюлемборг, а также сеньории Лердам, Вианен и Эйсселстейн на границе Голландии и Утрехта. Кроме того, существовало около тридцати небольших владений за пределами Габсбургских Нидерландов, растянувшихся к югу от Оверквартира в долине Мааса, вокруг Маастрихта, которые юридически были под властью Священной Римской империи{202}.

Одно из них, Гронсвельд, непосредственно граничило с Маастрихтом на юге; другое, Ланакен, одно из крупнейших, практически граничило с городом на севере. Кроме всего этого, значительные территории Исторических Нидерландов, теперь в границах Королевства Нидерланды, включая Равенстейн, Сюстерен, Геннеп, Мок, Ситтард, Тегелен, Боркюло, Лихтенворде, Лимерс и Хёйссен были признаны Карлом V как часть соседних немецких государств Клеве, Юлих и Мюнстер (см. карту 5).

КАРТА 5. Территории под иным суверенитетом и автономные владения в Нидерландах после 1543 года

Реформы и успехи бюрократизации в середине шестнадцатого века снабдили Карла инструментом для наиболее длительной и настойчивой попытки подавить Реформацию административными методами, какую только видела Европа в этом столетии. Однако оказалось, что этого было недостаточно, особенно в таких провинциях, как Оверэйссел, Гронинген и Гелдерланд, где власть Карла по-прежнему была слабой.

Но, пожалуй, самым большим ограничением в объединении Габсбургских Нидерландов по-прежнему было разделение севера и юга, обусловленное реками и силой провинциальных институтов Голландии. Несомненно, во многих отношениях север и юг были так же далеки друг от друга после 1543 года, как и до этого. Карл объединил север при помощи голландских ресурсов, в то время как Фландрия и Брабант не внесли никакого вклада. Правда, при дворе и среди некоторых гуманистов и бюрократов распространялось понятие единой родины, единых Нидерландов, «Belgium Nostrum», охватывающих все 17 провинций, что было вызвано достижениями Карла{203}. Но подобные идеи были у считанных единиц, и даже среди гуманистов, особенно на севере, существовала более сильная приверженность батавскому мифу, — и местному патриотизму Голландии или Гелдерланда, — чем идее «Belgium Nostrum», объединяющей север и юг.

В целом в обществе, в Голландии, Фландрии и Брабанте, равным образом доминировало мнение, что жители других главных провинций являются «иностранцами» и не должны допускаться к государственной службе на «нашей» территории, и которой их интересы не должны касаться. В Голландии также присутствовало мнение, что интересы Утрехта, Оверэйссела и других северных провинций должны быть второстепенными по отношению к Голландии. Кроме того, поскольку Голландия всегда была единственным центром силы на севере начиная с тринадцатого века, такой взгляд стал решающим фактором, определившим будущее страны.

Противоречия в Габсбургских Нидерландах нашли отражение в сложной эволюции нидерландского языка. События шестнадцатого века отражали стремление к централизации и объединению под властью Габсбургов, но в то же время и отсутствие настоящего центра и сохраняющееся разделение основных территориально-политических блоков. Тот факт, что французский был официальным языком габсбургского правительства в Брюсселе, не только привел к языковому разделению между властью и большинством населения, но и, что более важно, не дал придворному влиянию распространиться на какую-либо из версий нидерландского. В поздние Средние века в стране было пять основных вариантов нидерландского — фламандский, брабантский, голландский, лимбургский и северо-восточный, или восточный (Oosters). Политическое разделение Исторических Нидерландов в период до 1543 года лишь укрепляло раздельность этих ветвей{204}. Коммерческое преобладание Антверпена и тот факт, что двор, пусть и франкоговорящий, находился в Брюсселе, способствовали, пусть и не самым решительным образом, продвижению брабантского. На севере успехи делал преимущественно голландский, чему способствовало раннее распространение книгопечатания в таких городах, как Амстердам, Делфт, Лейден, Гауда и Утрехт. Но восточный, подпитываемый своей связью с «Новым Благочестием», расцветом книгопечатания в Кампене и Девентере и антиголландскими настроениями в городах на Эйсселе, все еще сохранял свои позиции на северо-востоке и активно использовался некоторыми нидерландскими Реформаторами.

Во Фрисландии был свой собственный разговорный язык — фризский, — который продолжил существовать как язык большинства в начале Нового времени и до сих пор. Постепенно, в течение многих десятилетий, голландский (впитав в себя некоторые фризские черты) вытеснял фризский язык из церкви, культуры, образования и юриспруденции. Изначально это происходило, вероятно, по причине того, что многие представители регулярного духовенства, населявшие клуатры во Фрисландии, сами были не из фризов{205}. Но этот процесс ускорился с конца пятнадцатого века с развитием книгопечатания. Большая часть нелатинских книг во фризских библиотеках начала шестнадцатого века была напечатана на голландской версии нидерландского языка.

Несомненно, книгопечатание, ранняя Реформация и объединение под властью Габсбургов значительно усилили общее стремление к стандартизации и унификации нидерландского языка, и можно найти бесчисленные подтверждения этому. Новый Завет на нидерландском языке, опубликованный в 1525 году, претендовал на изложение Евангелия не на «голландском или брабантском, а на чем-то между ними», компромиссном «общем языке», понятном всем, кто говорит по-нидерландски{206}. Но в отсутствии особой языковой политики у государства и Церкви и в условиях эксклюзивного использования двором и высшей знатью французского языка завершение этого процесса было невозможным. Несколько вариантов нидерландского, в частности голландский, брабантский и восточный по-прежнему оставались основным передаточным средством религии и культуры в локальных масштабах.

5.

РАННИЙ ПЕРИОД НИДЕРЛАНДСКОЙ РЕФОРМАЦИИ, 1519–1565

ЦЕРКОВЬ НИДЕРЛАНДОВ НА ПОРОГЕ РЕФОРМАЦИИ

В Исторических Нидерландах Реформация началась достаточно рано и быстро заполнила все сферы жизни, прочно там укоренившись. Но в течение десятилетий это была бесплодная Реформация, процесс, сдерживаемый государством, в результате чего вся религиозная жизнь, а с ней развитие мысли и культуры пребывали в состоянии полной дезориентации и шока. Процесс Реформации здесь разительно отличался от Германии, Швейцарии, Англии и Скандинавии тем, что (особенно в наиболее важной предкальвинистской фазе) он шел исключительно снизу вверх, вместо того, чтобы спускаться вниз от правительства.

Нидерландский протестантизм, в конце концов, был вытеснен кальвинизмом. Но кальвинизм вышел на нидерландскую арену слишком поздно и не играл никакой роли до 1550-х годов. К тому времени наиболее значительные последствия Реформации — распространение протестантских настроений и подрыв основ Церкви — были уже хорошо заметны. К 1559 году, когда кальвинистское влияние только начиналось, католическая церковь в Исторических Нидерландах была настолько ослаблена, что под сомнением было ее выживание в традиционной форме. Король Филипп II лично заверил Святейшего Папу Римского, когда убеждал его создать четырнадцать новых епархий, что без радикальных изменений «я не вижу, как наша религия может сохраниться в этой стране» и что при наличии изменений сохранение нидерландской церкви будет сложным{207}.

Наиболее яркой чертой нидерландской церкви до плана Филиппа II «Новые епархии» была второстепенность церковной организации как на севере, так и на юге. На всей территории Нидерландов, где проживало более трех миллионов человек, было всего пять епархий — Аррас, Камбре, Турне, Льеж и Утрехт, — и четыре из них находились во франкоговорящих южных провинциях (см. карту 6 а){208}. Основная масса нидерландоговорящей части страны располагалась всего в двух епархиях — Льеже и Утрехте, — одна из которых располагалась за границей Габсбургской территории. Обе епархии находились в церковной юрисдикции архиепископа-курфюрста Кёльна, что ставило Карла V в странное положение, когда его владения находились под контролем соседнего мелкого вассала. Кроме того, Камбре находился в юрисдикции архиепископа Реймса, принадлежавшего давнему врагу императора, королю Франции, части северо-восточных Нидерландов находились за пределами епархии Утрехта, а большая часть Гронингена и часть Фрисландии составляли архидиаконство «Фризия», часть епархии Мюнстера. Старая граница между последней и епархией Утрехта также оставляла большую часть восточного Гелдерланда, включая Хенгело, Грол, Боркуло-Лихтенворде и Бредеворт в состав Мюнстера{209}. Неймеген находился под контролем Кёльна, а Вестерволде, анклав на границе между Гронингеном и Римской империй, был в юрисдикции Оснабрюка.

Это отсутствие слаженности беспокоило как бургундских, так и габсбургских правителей Нидерландов. Карл Смелый, Максимилиан, Филипп I и Карл V вынашивали планы церковной реорганизации, особенно, чтобы предотвратить контроль Льежа над обширными территориями бургундцев и Габсубргов. Но их недовольство было больше политическим, чем духовным, поэтому они не получили должного одобрения от Папы Римского. В конце концов из этих планов так ничего и не вышло.

Те немногие епископы происходили из основных знатных семей и демонстрировали совершенно мирское поведение. Шарль де Круа, епископ Турне (1525–64 гг.) был наследником одной из крупных валлонских дворянских семей и мало интересовался своими церковными обязанностями. Свою первую мессу он провел лишь в 1540 году и практически всегда отсутствовал{210}. Георг ван Эгмонд, епископ Карла V в Утрехте (1535–59 гг.), также имел знатное происхождение и также представлял собой старомодного дореформационного мирского епископа. Ко всей запущенности и беспорядку, возникших из-за нелогичной структуры церкви, добавлялись неравенство и дисбаланс, вызванные средневековым переселением народов. Распределение церковных приходов на севере, например, по-прежнему отражало состояние до тринадцатого века, когда большая часть населения и главные города располагались на северо-востоке. В Утрехтской епархии было больше тысячи приходов, но во внутренних провинциях, таких как Голландия и Зеландия, их было в два с половиной раза меньше{211}. В результате приходы в крупных голландских городах, таких как Амстердам и Делфт, были очень редки.

Несомненно, отсутствие церковной дисциплины, слабое обучение и прогулы были частым явлением на всех уровнях церковной жизни. Критика, направленная на церковь в начале и середине шестнадцатого века, касалась отсутствия у духовенства морали. Были также жалобы на неумение сдержать обед безбрачия и воздержания{212}. Есть подтверждения того, что внебрачное сожительство было очень распространено среди духовенства. В сельской местности в окрестностях Гертрёйденберга около 20 процентов низшего духовенства имели сожительниц; в других местах это было характерно для 25 процентов. Однако новым в этих жалобах был не сам факт сожительства, а меняющееся отношение к нему у светского населения.

Ниже епископов в церковной иерархии располагались архидиаконы и настоятели, которые также зачастую были из знатных родов. Но во многих местах самой богатой и наиболее влиятельной частью церкви были аббатства и монастыри, во главе которых опять же стояли равнодушно относящиеся к этому дворяне. Монастырей в Нидерландах было очень много. В 1517 году Утрехтская епархия имела в своем составе 193 мужских и 284 женских монастыря. Большинство из них были маленькими и незначительными. Но крупные аббатства серьезно влияли на политику, общество и культуру. На острове Валхерен, в сердце Зеландии, самым влиятельным представителем духовенства был аббат Мидделбурга, единственный представитель церкви в зеландских Провинциальных Штатах до 1572 года, хотя там он представлял свои обширные владения и доходы, а не духовенство. Когда в 1561 году была создана Харлемская епархия, одна из четырнадцати новых, большая часть ее дохода шла из Эгмондского аббатства на севере Харлема, где сан аббата теперь смешался с саном епископа. Знаменитое старое аббатство Адуард в Гронингене долгое время было центром духовной жизни провинции.

Несмотря на мирской характер и отсутствие связности, нидерландская церковь начала и середины шестнадцатого века была богатой и сильной и оказывала огромное влияние на общество. Самые крупные и важные художественные комитеты до 1572 года появились именно в церкви. Утрехт был основным центром искусств на севере просто по той причине, что он был главным духовным центром{213}. Как и предшественник, епископ ван Эгмонд был щедрым руководителем, он устанавливал витражные окна во многих церквях, а также алтарные картины, как, например, та, которую Мартен ван Хемскерк нарисовал для главной церкви Алкмара в 1540-1541 годах. Крупные аббаты также были значительными патронами. Ян ван Скорел стал вестником изменений в рисовании; но его поручения исходили из церковных учреждений того или иного уровня.

Отдаление общества от церкви началось, как мы уже видели, вместе с трансформацией образования и набожности через гуманизм. Из этого следует, что ослабление церкви началось до 1520 года. Снаружи католическая церковь в Нидерландах действительно сохраняла своё влияние и активность после 1519 года. В течение двух первых третей века было воплощено большое количество церковных строительных проектов, которые спонсировались частично светскими пожертвованиями. Среди этих проектов были церковные башни Бреды, Амерсфорта и Гронингена{214}. Постройка главной церкви Гауды, церкви Святого Иоанна, одной из наиболее великолепных церквей Нидерландов, была завершена в начале столетия, но в 1552 году сильно пострадала от пожара. Она была полностью восстановлена в годы перед восстанием, а ее известные витражные окна были установлены в 1555–1570 годах, в период нарастающих религиозных беспорядков. Несмотря на это, основные церковные учреждения были построены до 1480 года. Все крупные проекты, завершенные в середине шестнадцатого века, были созданы в пятнадцатом. Завершение крупных проектов после 1519 года отражало богатство и обилие ресурсов у церкви, но не сохранение ей былого престижа.

Внушительным было и число представителей духовенства. На севере от реки Маас, на территории, составлявшей около трех четвертей площади будущей Республики Соединенных провинций, в шестнадцатом веке было около 5 200 представителей низшего духовенства, около 3000 монахов разных типов и несколько тысяч монахинь{215}. Всего к духовенству принадлежало около 15 000 человек, что составляло чуть менее 2 процентов населения, а те, кто имел отношение к церкви — помощники, уборщики, сожительницы и незаконные дети, — составляли еще 1 процент. В некоторых местах процент духовенства был очень высок. Так, в Утрехте около 1500 года проживало примерно 360 представителей духовенства, что составляло 7 процентов от всего низшего духовенства в северной части Исторических Нидерландов. Церковь Святого Иоанна в Гауде и главную церковь Дордрехта обслуживало около 50 человек каждую. В Гронингене в 1522 году присутствовало около пятидесяти представителей белого духовенство и значительное число монахов. Даже в больших деревнях, как, например, Ойстервейк в северном Брабанте, могло быть до пятнадцати священников, обслуживающих до двадцати часовен.

Но эти внушительные цифры стабильно уменьшались по всей территории Нидерландов. Это началось еще до Реформации и даже до 1500 года{216}. Когда юный разочарованный Эразм в 1493 году в возрасте 25 лет покинул монастырь в Штейне, около Гауды, он участвовал в первых шагах великого общественного переворота, который в дальнейшем имел огромное влияние на Исторические Нидерланды. Повсюду пустели мужские и женские монастыри{217}. В монастыре в Ватерингене неподалеку от Гааги, где обитали тринадцать монахов с момента его основания в 1485 году, к 1553 году осталось всего трое. В аристократическом женском монастыре в Рейнсбурге около Лейдена в 1453 году было тридцать шесть сестер, к 1494 году их количество сократилось до двадцати девяти, а к 1553 году их осталось всего двадцать. Фрисландские и гронингенские монастыри традиционно были наиболее влиятельными и играли исключительно важную роль в Средние века. Количество монастырей во Фрисландии было больше, чем где бы то ни было — около пятидесяти. В 1511 году женское и мужское черное духовенство, почти 2 000 человек, составляло больше 2 процентов фризского населения (75000 человек){218}. Но по мере увеличения населения провинции число монахов стабильно уменьшалось.

Еще более значительной, чем уменьшение численности, стала потеря престижа и позиции в обществе{219}. В 1525 году Эразм отмечал общую неприязнь к монахам со стороны населения Голландии, Фрисландии и Фландрии. В 1567 году граф Аремберг{220}, штатгальтер Фрисландии, верный сторонник старой церкви, признал, что во Фрисландии черное духовенство «повсеместно ненавидели»{221}. Это признавали и некоторые ведущие инквизиторы. Более того, религиозные действия и отношение, насаждаемые старой церковью, явно теряли свое влияние на общество. Паломничества, которые еще в начале века были очень популярны, особенно в Иерусалим, к 1550-м годам потеряли свою привлекательность. Традиционные религиозные шествия проводились, как и раньше, городскими советами и гильдиями, но относиться к ним стали гораздо менее уважительно{222}. К началу шестнадцатого века широко распространилась открытая критика духовенства. Иероним Босх (около 1450–1516 гг.), возможно, был уникальным явлением в дореформационной культуре Нидерландов, но не было ничего необычного в его озабоченности скупостью монахов, грехами монахинь и распутством исповедников, которое он изображал на своих картинах.

ВЛИЯНИЕ ЛЮТЕРА

Процесс дискредитации старой Церкви и потери ей морального авторитета начался до 1520 года, и, несомненно, этот процесс значительно ускорился благодаря вкладу Лютера. Мартин Лютер, особенно в раннем периоде своей деятельности, оказывал огромное влияние на Исторические Нидерланды своим громким протестом против морального и религиозного упадка Церкви. Он привлек внимание к Евангелию, что повлекло за собой религиозную и интеллектуальную революцию, ведь замысловатые формы средневековой набожности в Исторических Нидерландах сосредотачивались на таинствах Церкви и поклонении и имели мало общего с Евангелием, которое, к тому же, было доступно только на латинском языке. Ранние издания Лютера появились в Эмдене, Дордрехте и Делфте в 1518–1519 годах{223}. В мае 1519 года Эразм писал Томасу Уолси[31] из Антверпена, что работы Лютера распространились «повсюду» в Нидерландах{224}. В июне 1521 года Альбрехт Дюрер, находящийся в то время в Антверпене, ответил, что он обменивался копиями текстов Лютера с Корнелиусом Графиусом, пенсионарием Антверпена и одним из немногих чиновников, которые открыто поддерживали Лютера. К началу 1520-х годов Реформация уже стала основной религиозной и культурной движущей силой на всей территории Исторических Нидерландов, поскольку она распространялась через работы Лютера, а также не встретила противостояния в Эмдене, где граф Восточной Фрисландии Едцард I Великий сам принял ее{225}.

Император Карл отреагировал на всё происходящее порицанием Лютера и его работ, публичным сжиганием книг и учреждением инквизиции. В мае 1521 года был опубликован императорский запрет на «книги, проповеди и иные произведения вышеупомянутого Лютера и всех его последователей и сторонников» и приказ сжечь все эти работы. За этим последовал поток аналогичных запретов как в Габсбургских Нидерландах, так и в соседних регионах, в частности в религиозных княжествах Льеж, Утрехт, Кёльн и Мюнстер. Публичное сожжение книг показывает, насколько сильно лютеранская литература проникла в культуру страны. В Лёвене в 1520 году было сожжено восемьдесят копий работ Лютера. В Антверпене в июле 1521 года в присутствии императора было уничтожено не менее 400 лютеранских книг, 300 из которых были изъяты у торговцев. В этом же месяце в Генте еще 300 томов были брошены в огонь, а в 1522 году последовало еще больше книгосожжений в Брюгге и в два раза больше — в Антверпене{226}.

Преобладание в этом списке южных территорий, однако, не значит, что волна лютеранских публикаций на севере была меньше. Во-первых, в связи со значительным расстоянием до центрального правительства и тем фактом, что большая часть региона была по-прежнему неподвластна Габсбургам, репрессии здесь были менее интенсивными. Но, несмотря на это, в мае 1522 года лейденский городской совет (vroedschap) приказал сдать все тексты Лютера в городе. В Девентере в сентябре 1524 года магистратура жаловалась, что работы Лютера широко распространялись, и их читали как миряне, так и духовенство{227}. В августе 1525 года Эразм отметил, что большая часть «голландцев, зеландцев и фламандцев знала доктрины Лютера»{228}. В императорском указе для Голландии от сентября 1525 года распространение влияния Лютера особенно порицалось за то, что многие представители духовенства приняли взгляды Лютера и что неискушенный простой люд читал его в переводе. Массовые сожжения лютеранской литературы на севере начали в епископском городе Утрехте в 1521 году, но на габсбургской территории первое сожжение произошло лишь в 1526 году в Амстердаме{229}. Английский посол, сэр Джон Хакетт, человек с глубоким знанием страны и нидерландского языка, доложил кардиналу Уолси в мае 1527 года, что влияние Лютера распространялось «значительно, особенно в Голландии, Зеландии, Брабанте и Фландрии» и что Исторические Нидерланды «находились в большой опасности, поскольку из каждых трех человек двое поддерживали мнение Лютера»{230}. Возможно это было преувеличением, но влияние Лютера действительно было очень широким, за исключением франкоговорящих территорий{231}.

Факт большего распространения публикаций и отрывков из Лютера на нидерландоязычных территориях, чем во Франции, Англии или Скандинавии, неудивителен. В первую очередь Нидерланды гордились высоким уровнем грамотности, а уровень урбанизации был выше, чем в соседних странах. Во-вторых, христианский гуманизм зародился именно в Нидерландах и уже к 1520-м годам значительно повлиял на латинские школы и общество в целом, более чем где бы то ни было. Среди наиболее известных нидерландских протестантов были ведущие гуманисты, такие как Гелдерхауэр и Герард Листриус, ректор латинской школы в Зволле. Листриус стал сторонником Лютера к 1520 году, и уже в 1521 году он был снят с должности по причине того влияния, что он оказывал на жизнь горожан{232}. В-третьих, Антверпен являлся, за исключением, возможно, Парижа, ведущим центром книгопечатания в Европе, а Нидерланды отличались большим количеством книгопечатников и книготорговцев. И, наконец, активная торговля с Германией вдоль рек и побережья сделала Исторические Нидерланды основным рынком сбыта немецкой литературы.

На север значительное количество лютеранской литературы попадало из Эмдена, городов Ганзейского союза и Антверпена, а также печаталось на месте до начала в середине 1520-х годов систематического правительственного преследования. Основными центрами книгопечатания были Девентер, Зволле, Амстердам и Лейден{233}. Несомненно, работы Лютера составляли сравнительно небольшую часть от общего объема печатной продукции в Нидерландах. В целом, около пятидесяти работ Лютера были опубликованы на нидерландском языке в различных местах, включая Оверэйссел, до его включения в состав Габсбургских Нидерландов, в период до 1540 года, не считая лютеранских переводов Священного Писания и отрывков, включенных в другие книги. Это достаточно скромное число, учитывая, что пятьдесят шесть наиболее активных книгопечатников Антверпена за четыре десятилетия — с 1500 по 1540 год — произвели 2480 книг, что составляет не более 54 процентов общего числа опубликованной в Нидерландах литературы{234}. Но количество изданий Лютера и частотность цитирования его в работах других авторов были бы гораздо меньше, если бы были меньше общий объем книгопроизводства и количество магазинов и библиотек.

Сначала Карл столкнулся с большими сложностями в борьбе с Реформацией в Нидерландах, особенно в северной части. Пока протестантизм медленно спускался вдоль Рейна мимо Кёльна, Реформация торжествовала в Бремене и Восточной Фрисландии уже в 1524 году. Кроме того, большая часть севера не была под властью Габсбургов, когда идеи Лютера начали наводнять регион. Ничто не могло победить Реформацию, пока в 1526 году штатгальтером Карла не был введен запрет на Лютера и его работы. В Гронингене ничего не действовало до конца 1530-х годов{235}. В Утрехте, где епископом был последователь Эразма Филипп Бургундский (ум. 1524 г.), благожелательный к идеям Лютера, не сожгли ни одного еретика вплоть до 1533 года. В городах Оверэйссела, где с 1520-х годов был распространен криптопротестантизм, никаких серьезных мер не предпринималось вплоть до прихода Альбы{236}.

Но, несмотря на сложности, Карл постепенно создал грозную систему репрессий[32]. Он проявил твердую решительность и, благодаря политическому расширению, распространил власть Габсбургов на северо-востоке, а также в Льеже, благодаря усилению гонений. Основой его стратегии стала голландская инквизиция. Главным инквизитором в 1552 году стал Франц ван дер Хюлст, а через год он был утверждён папой Римским. Также было назначено несколько заместителей, среди них — доминиканец Яков ван Хогстратег, известный мракобес, к которому питали отвращение немецкие и нидерландские гуманисты, и Николас ван Эгмонд, антигуманист, которого боялся Эразм. Изначально внимание инквизиции было обращено на монахов лютеранского ордера, августинцев, чьи нидерландские монастыри попали под подозрение в распространении лютеранской доктрины{237}. Двумя первыми людьми, казненными инквизицией, стали Гендрик Вут и Ян ван Эттен, августинские монахи из Хертогенбоса. Их сожгли на крупной рыночной площади в Брюсселе в июле 1523 года. Они стали первыми протестантскими мучениками не только в Нидерландах, но и во всей западной Европе, и новость об их смерти стала сенсацией, как в Германии, так и в Исторических Нидерландах. Это побудило написать его (Лютера — прим. ред.) известное открытое письмо из Виттенберга «всем возлюбленным братьям Христа в Голландии, Брабанте и Фландрии», оплакивая две потерянные «жемчужины Христа». За этим последовали новые казни, но первое сожжение в северных Нидерландах состоялось лишь в 1525 году{238}.

Казней протестантов в те годы было не так много, но они производили большой эффект. В сентябре 1526 года в Бинненхофе, административном центре Гааги, в присутствии инквизиторов, высших чиновников и судей был сожжен Ян Янсен из Вердена, бывший священник Гааги, который поддерживал дело Лютера и навещал его в Виттенберге{239}. Первой казненной женщиной в Голландии стала Венделмут Класдохтер из Монникендама — ее сожгли в Гааге в присутствии трех инквизиторов в ноябре 1527 года. Очевидно, что многие люди горячо сочувствовали мученикам. Элегии об их несчастной судьбе, чьими авторами были члены клубов риторики (см. ниже, стр. 137–138), распространили повсюду. Были и официальные препятствия. Вильгельм Гнафей, ректор латинской школы в Гааге, был арестован инквизицией за ересь в 1523 году, но Провинциальные Штаты Голландии освободили его; в 1525 году он снова был арестован и приговорен к смерти, но ему помогли бежать в Германию до казни{240}.

В то же время император усилил давление на власти северных Нидерландов, заставляя их действовать против Реформации. Преследования в Голландии начались в 1525 году. В этом же году новый епископ Утрехта отошел от политики своего предшественника и перешел к репрессивным мерам. Во Фрисландии первый еретик был сожжен в 1530 году{241}. Карел, герцог Гелдерланда, спровоцировал первую казнь в Неймегене и Арнеме{242}. Но к моменту, когда давление стало действительно ощущаться, прореформационные идеи и литература распространились настолько широко, что уже не было возможности подавить Реформацию как таковую. Инквизиторы были осведомлены, что протестантские книги в городе были практически везде, что все знали о них и обсуждали и что мало кто поддерживал Церковь{243}. Но это не значило, что действия инквизиции были бессмысленными. Наоборот, учитывая ограниченность ресурсов инквизиции, она эффективно помогала императору сдерживать и частично даже парализовывать Реформацию в Нидерландах. Нацеливаясь на интеллектуальную элиту — духовенство, книготорговцев, школьных учителей и чиновников, — инквизиция делала невозможной открытую поддержку Реформации без потери должности, собственности и жизни. Репрессии не заглушили голос протестантизма в Нидерландах, и не было такого средства, которое бы могло это сделать. Но они заставили интеллектуальную элиту скрывать свои религиозные убеждения, обсуждения и чтение, создавать двойственность, разрыв между убеждениями и реальностью. Всё это подорвало духовный мир Нидерландов. Различия между видимостью и реальностью, преобладание ухищрений, притворства и обмана быстро распространились во все сферы жизни в Исторических Нидерландах. Уже в 1522 году ректор латинской школы в Делфте отмечал, что большая часть людей скрывала свои симпатии к протестантизму и что город наполнился никодемизмом (ложью, притворством){244}.

Императорские репрессии сделали невозможным без риска для жизни создать какую бы то ни было открытую протестантскую организацию или сообщество. К середине 1520-х годов Реформацию широко поддерживали, по крайней мере в нидерландоязычных провинциях, где книгопечатание, гуманизм и лютеранство оказывали большое влияние и где люди ждали новых форм набожности и духовного предводительства. В 1527 году штатгальтер Голландии объявил, что «голландская земля и особенно Амстердам, Делфт и Хорн тяжело заражены [ересью, и] они полны лютеранства»{245}. Было желание, но не было возможностей. Есть свидетельства того, что в некоторых местах, например, в Лейдене, Утрехте, Хертогенбосе и Веере, во второй половине 1520-х годов существовали тайные собрания, где читали протестантские проповеди{246}. Но они существовали недолго, на что повлияло негативное отношение Лютера к тайным организациям{247}.

РАСПАД

Положение, сложившееся к концу 1520-х годов, когда у Реформации не было никакой структурности, оказало большое влияние на дальнейшее развитие протестантизма в Нидерландах. В то время как в Германии религия усиливала свои позиции, а доктрины всё больше укоренялись, в Нидерландах надежда на появление организованной религиозной структуры Реформации исчезла на десятилетия. Таким образом, разделение путей нидерландского и немецкого протестантизма и протестантской культуры произошло уже к концу 1520-х годов. Это не значит, что нидерландские криптопротестанты были оторваны или не реагировали на споры о причастии и других религиозных явлениях, которые нарастали в Германии и Швейцарии. Наоборот, влияние последователей Цвингли и в чуть меньшей степени Буцера[33] сильно ощущалось в Нидерландах, в том числе в Восточной Фрисландии с 1525 года{248}. В июле 1525 года, сам Буцер написал Цвингли из Стратсбурга, что (особенно в результате деятельности Хинне Роде[34], бывшего ректора школы Иеронима в Утрехте, который провел много месяцев в 1523–1524 годах в обществе Цвингли в Цюрихе) «вся Голландия и Фрисландия» знают о растущем конфликте между Лютером и критиками Реформации и принимают взгляды Цвингли-Буцера{249}. Но духовное состояние Исторических Нидерландов не позволяло доктрине укорениться. В таких условиях лютеранство в своей структурированной, догматической форме, появившейся после 1525 года, не могло продвигаться{250}. К 1530 году Германия и Нидерланды полностью различались в точках зрения и вопросах догмы. Характер нидерландского протестантизма — духовного мировоззрения, которое не исчезло, а лишь усилилось, несмотря на натиск кальвинизма, и стало неотъемлемой частью религиозного мира северных Нидерландов после 1572 года, — был не таким уж эразмовским и недогматичным, как часто заявляли, а скорее мультидогматичным и радикально децентрализованным, и представлял собой ошеломляющее изобилие доктрин и точек зрения, границы между которыми постоянно смещались. В Гронингене термин «цвинглианцы» по-прежнему использовался как общее название для всех протестантских движений вплоть до 1580 года{251}.

Ранний нидерландский протестантизм был настолько изменчивым, что его невозможно было разделить на течения. В 1530-х годах лишь один конфликт доктрин имел большое значение — между основным течением нидерландского криптопротестантизма и анабаптизмом{252}. До 1530 года в Нидерландах не было анабаптистов, а после 1530 года к этому течению принадлежали единицы. Анабаптисты были единственными, кто яро отделял себя от общества, отказываясь посещать церковь, и организовывали свои собрания для молений вопреки правительству{253}. Это были протестанты, которые не боялись рисковать и заплатили за это. Их противостояние повлекло за собой гонения, которые продолжались более трех десятилетий. Но если их бескомпромиссная позиция и уязвимость гарантировали, что они так и останутся меньшинством, отрицающим Церковь, они в то же время представляли большинство тех, кто безоговорочно работал на благо нидерландской Реформации. Они получали чувство морального превосходства от страданий и передовой позиции, где они защищали остальных, кто отступал, чтобы спастись. Сформировалась парадоксальная ситуация. Хотя они и представляли крошечное меньшинство, тем не менее они были в авангарде нидерландской Реформации в течение всего периода ее созревания, с 1530 по 1560-е годы. Исключение составляла Восточная Фрисландия{254}, где неанабаптистские нидерландские протестанты-изгнанники, как, например, Хинне Роде, могли свободно собираться в лютеранских анклавах вдоль границ Юлиха, Клеве и Гелдерланда.

Анабаптистское движение зародилось в Цюрихе в середине 1520-х годов и быстро распространилось по Швейцарии и Германии, но Нидерландов оно достигло лишь в июне 1530 года, когда из Стратсбурга в Эмден приехал Мельхиор Хоффман[35] и провел там несколько месяцев, организовывая сообщество. Эмден стал ядром раннего анабаптизма в Нидерландах. На габсбургской территории новообращенные анабаптисты, в частности, портной Сикке Фреркс из Леувардена и Ян Волкертс Трейпмакер из Амстердама, создали целую сеть анабаптистских коммун в Нидерландах. От этих лидеров анабаптизма вскоре избавились: Фреркса обезглавили в Леувардене в марте 1531 года, а Трейпмакер и еще восемь представителей амстердамской коммуны были арестованы и отправлены в Гаагу, где чуть позже в 1531 году их казнили. Однако эти казни лишь усилили интерес общественности к движению. Коммуны стремительно укоренялись, особенно в северной Голландии, Фрисландии, а также Гронингене и вне Габсбургских Нидерландов, где они были в относительной безопасности до 1537 года{255}.

Анабаптизм Мельхиора в Нидерландах, несмотря на энергичность, был хаотичным движением с точки зрения структуры и доктрины и склонным к разделению{256}. Это движение было радикальным, но не теологически, а, скорее, эмоционально и психологически. Усиливающиеся репрессии породили недовольство и сдерживаемую иконоборческую ярость, которая стала еще одной отличительной чертой нидерландской Реформации. В Нидерландах 1530 года у людей, которые не смогли сдержать свой гнев от того, что им приходилось скрывать недовольство Церковью, не было другого выхода, кроме как податься в анабаптисты. Те, кто не сдержался, оказывался там. Среди них был Давид Йорис из Делфта, один из наиболее значительных личностей нидерландской Реформации, чей период лютеранства (1524–28 гг.) уже характеризовался частой активностью, в частности грубыми упреками в сторону тех, кто преклонялся перед изображениями Девы Марии на улицах, а также распространением протестантских текстов в церквях. Этот толчок придал нидерландскому анабаптизму несколько другое значение, чем в Германии или Швейцарии, где анабаптизм являлся маргинальным фактором как социальной, так и религиозной жизни. В Нидерландах, начиная с 1530 года и вплоть до конца 1550-х годов, анабаптизм выполнял жизненно важную функцию — защиту и представление интересов Реформации{257}. Немало лютеран и цвинглианцев перешли в анабаптизм{258}.

Это движение быстро разделилось на тех, кто выражал своё неприятие старой Церкви, беря оружие, чтобы помочь Всемогущему уничтожить неугодный ему порядок, и тех, кто проповедовал пассивное сопротивление гонениям{259}. Более воинственное крыло особенно воодушевилось хилиасскими желаниями и апокалиптическими идеями. Те, кто пропагандировал революцию — Ян Матис, проповедник из Харлема, и Ян Бёккелсз, проповедник из Лейдена, начали агитацию, которую в 1534 году они перенесли в вестфальский город Мюнстер{260}. Местные анабаптисты вместе с новоприбывшими нидерландцами захватили город, изгнав всех, кто отказывался принять баптизм. Мюнстер бросил клич по всем анабаптистским коммунам, призывая их приехать с оружием и женами на постройку нового Иерусалима. Сотни вооруженных анабаптистов, в том числе около двухсот из Лейдена, отправились в Мюнстер из Голландии, Фрисландии и долины Мааса (около Рурмонда и Маастрихта), пересекая Эйссел и Рейн{261}. Впрочем, многие были задержаны властями и разогнаны.

Как только началась организованная осада, анабаптисты из других мест больше не могли попасть в город. Но осада лишь усилила ощущение, что люди находились на краю великих, неистовых, бесповоротных изменений. Волнение в Амстердаме (где по оценкам было около 3000 анабаптистов) повлекло за собой инцидент в марте 1534 года, когда небольшая группа людей пробежала нагишом по городу, потрясая мечами и угрожая безбожникам{262}. Было созвано городское народное ополчение, и начались репрессии. Первый поток казней начался в Харлеме и на площади Дам в Амстердаме в конце марта. Мюнстерские радикалы упрямо держались до конца, осада продлилась восемнадцать месяцев, что оказало дестабилизирующее влияние на нидерландоговорящие Нидерланды, в том числе Фландрию, Юлих-Клеве и Вестфалию{263}. Кроме Амстердама и Харлема волнения охватили и Делфт, где художник по стеклу Давид Йорис[36] всё больше принимал участие в собраниях местных анабаптистов, держась подальше от мюнстерских военных. Так же, как во Фрисландии под руководством Менно Симонса[37], восстание в Мюнстере вызвало у многих сильное стремление к миру{264}.

В марте 1535 года вооруженная группировка из 300 фризских анабаптистов, включая Питера Симонса, старшего брата Менно, захватили и укрепили цистерианское аббатство в Олдерклостере, неподалеку от Болсварда{265}. Они уничтожили иконы и алтари и создали свой Новый Иерусалим. Штатгальтер, Схенк ван Таутенбург, осадил аббатство, используя артиллерию для подавления его защитников. Когда аббатство пало, погибло много людей. Из оставшихся в живых двадцать четыре мужчины были повешены на месте или обезглавлены, а женщин утопили в ближайшей реке. Еще одна группировка, на этот раз из Гронингена, не смогла достичь Олдерклостера, и поэтому атаковала аббатство в Варсуме, безуспешно. Эти события, а также продолжающееся сопротивление Мюнстера привели к усилению гонений и увеличению числа казней в Амстердаме, Гааге, Лейдене, Маастрихте, Льеже, Мидделбурге, Девентере и Везеле (Клеве). 10 мая 1535 года вооруженное народное ополчение атаковало амстердамское здание муниципалитета, но было изгнано городскими властями после напряженной битвы, оставив после себя десятки мертвых и умирающих. За этим последовали новые казни. 15 мая в Амстердаме утопили семнадцать женщин-анабаптисток.

Сжимающаяся спираль насилия и репрессий, особенно после падения Мюнстера летом 1535 года, погрузила нидерландский анабаптизм в глубочайший духовный кризис. Движение распалось на воюющие друг с другом направления, которые по-разному отреагировали на потрясение{266}. Во время последней фазы мюнстерской революции Иоанн Лейденский и другие лидеры установили новый общественный порядок с иерархией власти и системой полигамных браков. Но мюнстерская программа и ее жестокость стали вызывать сильные разногласия. Лидеры направлений тщетно пытались вновь объединить движение в одно целое, организовав собрания делегатов со всех Нидерландов и Вестфалии в Бохольте в сентябре 1536 года и в Ольденбурге в 1538 году{267}.

После событий в Мюнстере анабаптистский мир Нидерландов северо-западной Германии состоял из пяти больших групп{268}. Первую группу составляли жители Мюнстера, которые придерживались программы Иоанна Лейденского и его фанатичных хилиастических ожиданий, состоящих их яростной эсхатологии и божественной мести неверующим. Второе направление было еще более радикальным, его составляли ярые экстремисты под руководством Иоанна ван Батенбурга[38], незаконного сына голландского дворянина. Они шайками скитались по сельской местности, грабя деревни, монастыри и церкви западной Вестфалии и северных Нидерландах. «Батенбуржцы» оказывали сильное влияние даже после того, как сам Батенбургбыл пойман в 1537 году и казнен. В декабре 1535 около шестидесяти вооруженных радикалов попытались захватить деревню Хазерсвауде неподалеку от Делфта; во время этого десять человек было убито, некоторых поймали, но большей части удалось сбежать.

На мирной стороне по-прежнему были последователи Мельхиора, давидйористы — последователи Давид Йориса — и меннониты, последователи Оббе Филлипса и Менно Симонса (последние в основном находились в Фрисландии и Гронингене). Анализ деятельности семидесяти известных анабаптистских учителей и лидеров 1536–1540 годов показывает, что в то время последователи Давида Йориса были наиболее важной группой, а меннониты представляли менее многочисленное течение{269}. На конференции в Бохольте в 1536 году, которая представляла из себя собрание примерно двадцати пяти делегатов из Голландии, Фрисландии, Гронингена, Оверэйссела, Гелдерланда, Юлих-Клеве и Вестфалии, Йорис представлял мирную оппозицию эсхатологии божественной мести неверующим, предлагаемой батенбуржцами и жителями Мюнстера{270}.

Что удивительно, Йорис выжил в 1530-х годах в убежище в Делфте, несмотря на большую цену, назначенную за его голову. Его движение яростно преследовалось государством. Двадцать семь последователей, включая его мать, были казнены в Делфте в 1539 году; еще как минимум двадцать три, включая тринадцать в Харлеме, подверглись казни в Голландии в тот же год{271}. Жестокое преследование, потеря своих соратников и последствия долгого нахождения на неотапливаемых чердаках сделали его крайне предрасположенным к визионерским переживаниям. Несмотря на обстоятельства, ему удалось в какой-то мере расширить своё влияние в Голландии, Фрисландии и Утрехте, а однажды он переубедил целую группу батенбуржцев.

Несмотря на распространение послания Йориса, центром его движения по-прежнему оставались голландские города. Из 219 давидйористов около двух третей, согласно исследованиям, проживали в основных городах Голландии{272}. Обычно они были «чужаками», зачастую ремесленниками-иммигрантами. Большая часть его последователей — это ремесленники, особенно ткачи, также было немного зажиточных людей и даже дворян. Городской характер движения помогает объяснить его наиболее существенное отличие от анабаптизма Менно Симонса, который стал основным течением нидерландского анабаптизма. Если последний имел сепаратистский и узкий характер{273}, полностью изолируя себя от мира неверующих в его учение, то у Йориса не осталось выбора, кроме как адаптироваться к городскому окружению, где настойчивое требование собираться в отдельных тайных местах было равносильно самоуничтожению. Йорис позволил своим последователям смешаться с окружением и посещать католические церкви.

Напряжение между никодемистским компромиссом[39] и неприкрытой приверженностью, ведущей к мученичеству, часто возникало в жизни и работе Йориса. Его движение в первую очередь иллюстрирует хаотичную натуру мирного анабаптизма в городской культуре Нидерландов того времени. Очевидно, что единственной жизнеспособной альтернативой никодемизму Йориса была партизанская война батенбуржцев. Пока Йорис находился в лагере анабаптистов, его захватила духовная дилемма. С одной стороны, он избегал жертвы, которая была необходима при открытом сопротивлении; с другой стороны, он опровергал обвинения в том, что он заставлял свою группу утаивать свои взгляды и избегать мученичества: «Я никому не советую пытаться удержать свою жизнь здесь», — писал он, — «или убегать от смерти … но вместо этого желать стоять напротив [врага] и ждать, пока тебя подадут как овцу на убой»{274}.

В 1539 году Йорис покинул Делфт, уехав сначала в Харлем, затем в Девентер и, в конце концов, в Антверпен. Там он нашел убежище в дворянском доме и занимался переучетом. Начиная с 1540 года учения Йориса стали всё больше отличаться от бывшей анабаптистской направленности{275}. Никодемистские тенденции взяли верх, и он погрузился в спиритуалистическое направление. Ядром его нового подхода стало признание двойственности всей реальности и доминирование внутренней правды над внешним видом. Все внешние методы, включая таинства и само Священное Писание, потеряли для него смысл. Теперь всё, что его волновало, как и всех спиритуалистов, — прямой вход духа господнего в сердца и умы верующих{276}. И хотя неизвестно, подвергся ли Йорис в то время влиянию великих немецких спиритуалистов Себастьяна Франка и Каспара фон Швенкфельда[40], тем не менее очевидно, что эти лидеры набирали известность в Нидерландах и что перед лицом усилившихся гонений повсюду, кроме Пиренейского полуострова спиритуализм в нидерландской Реформации занял важную позицию. Йорис отделился от анабаптистского движения в 1544 года, когда он переехал в Базель, где и провел остаток жизни.

После 1540 года нидерландский анабаптизм пошел по пути фризского движения Оббе и Дирка Филлипсов[41] и Менно Симонса. Мирный анабаптизм глубоко укоренился в Голландии, Утрехте и Оверэйсселе, а также на юге Антверпена, Фландрии и местами в валлонском регионе. Но усилился он во Фрисландии и Гронингене. Менно Симонс, наиболее значительная личность в истории нидерландской Реформации, был во многих отношениях типичной фигурой того времени. Как он сам отмечал, неофициально он поддерживал доктрины Лютера уже в начале 1520-х годов{277}. Затем, как и многие нидерландские криптопротестанты, Менно сменил Лютера на Цвингли. Наконец, около 1531 года он отверг подход Цвингли-Буцера и присоединился к анабаптистскому учению{278}. Несмотря на это он продолжал показывать внешнюю лояльность к старой церкви и служил католическим приходским священником в деревне Витмарсум во Фрисландии. В 1534–1535 годах он читал проповеди против жестокости мюнстеритов{279}. Только в 1536 году после десятилетия в криптопротестантизме он открыто разорвал все связи с католической церковью. Присоединившись к анабаптистам, он сбежал в Гронинген, но обнаружил, что и там его преследуют люди Габсбургов. Тогда он нашел тайное убежище во Фрисландии. Именно там он написал свою главную работу, «Фундамент» («Fondament-Boeck», 1539 г.), которую современные американские меннониты знают как «Фундамент христианского учения» (The Foundation of Christian Doctrine»). В периоде 1541 по 1543 год Менно работал в основном в Амстердаме, а после 1543 года главным образом на северо-западе Германии. Зона его влияния простиралась от Кёльна до Любека вдоль по балтийскому берегу. Но Менно по-прежнему посещал север Габсбургских Нидерландов, а также Эмден, и поддерживал общение с нидерландскими коммунами посредством писем.

Менно, при поддержке Дирка Филлипса, стабилизировал и оживил нидерландский анабаптизм. И хотя нельзя сказать, что он создал великую теологическую систему, он привел мирный анабаптизм к более организованному состоянию, а его «Фундамент» стал для анабаптизма тем же, чем кальвинские Institutes[42] были для кальвинизма{280}. Он не был великим мыслителем или толкователем библейских текстов. Его величие заключалось в его личности и умении через рукописи и образ жизни распространять образ реальной святости и подчинения пастве, образ дисциплинированной и трезвой жизни, основанной на Священном Писании{281}. Менно просил верующих быть покорными и преданно вести христианский образ жизни, какой вел и какому учил Христос. Женщин он также просил избегать «ненужных украшений и демонстраций и создавать или желать лишь ту одежду, которая необходима»{282}. Его идеи до сих пор остаются движущей силой христианского мира.

Менно осуждал жестокость. Но нельзя сказать, что он ничего не делал по отношении к габсбургской администрации и Церкви. Наоборот, есть особенный смысл в том, что он поддержал борьбу мюнстеритов, при этом отрицая их оружие. Его оружием было перо. В конце 1530-х годов во Фрисландии он закончил серию работ (на нидерландском) и лично принял участие в их распространении в Нидерландах. Одним из основных помощников в Амстердаме стал Ян Класзон, книготорговец и активный распространитель его работ. В 1544 году его арестовали и казнили, сразу после того, как Менно уехал в Германию. Работы Менно были нацелены на габсбургское правительство и на широкую общественность, а также на верующих анабаптистов. Они были не только выражением теологии, но и формой обороны от преследований, которым подвергался Менно и его последователи. В «Фундаменте» он призывает светские и церковные верхи «быть скромными во имя Иисуса»; «изучить, я прошу, нашу доктрину, и вы поймете с милостью Господней, что это чистое и подлинное учение Христа, Священное писание, меч Духа, которым все должны быть судимы на Земле»{283}. Менно был пацифистом, но, как анабаптистские военные и батенбуржцы, он убеждал своих последователей, что есть только одно правительство — Христос{284}. Нападки Менно были направлены не только на светское правительство, но и на Лютера и Буцера, ложных проповедников, как он их называл, которые делали вид, что обновляли христианство на основе Священного Писания, на самом деле игнорировали его. Он делал акцент на этом в обсуждении детского крещения: Лютер и Буцер в этом вопросе придерживались той же доктрины, что и католическая церковь, тем самым дискредитируя себя, «ведь мы знаем, что, по милости Божей, нет ни одной маленькой части Священного писания, которой они могли это подтвердить»{285}.

Дирк Филлипс, как и Менно, был фризом, пацифистом, сторонником дисциплины и приходов и великолепно владел пером против установленного порядка. Как прилежный ученик, он, в отличие от Менно, был хорошо ознакомлен с работами Эразма и Лютера и был также неутомимым организатором и проповедником. Он был более авторитарен и придавал большее значение подчинению индивида приходу и старшим. Его работа «Энхиридион» (Enchiridion), как и «Фундамент», основное утверждение мирной позиции анабаптистов, является одной из основных и наиболее важных работ нидерландской Реформации{286}.

Новый акцент на порядок и дисциплину придали анабаптизму Менно устойчивости и больше возможностей к расширению, чем имело любое другое немецкое или нидерландское анабаптистское движение. При помощи работ Менно, написанных на простом нидерландском языке, и их системы использования полноценных проповедей, а также установив строгую иерархию власти, Менно и Дирк создали достаточно целостное движение, захватившее не только северные Нидерланды, но и нидерландоговорящий юг, части Вестфалии и Восточной Фрисландии. Во Фландрии первичный подъем анабаптизма во время мюнстерского восстания был почти полностью подавлен жестокими гонениями, особенно в 1538 году. Но с начала 1550-х годов фламандский анабаптизм вновь ожил, вдохновленный учениями Менно и обращением в новую веру его помощников, в частности Ленарта Бауэнса, который постоянно был в движении, и Гиллиса ван Акена, который бесцельно перемещался между Ахеном, Антверпеном, Гентом и Кортрейком{287}.

Во Фрисландии, которая являлась пограничной провинцией, где гонения были формальными, большое количество людей примкнуло к меннонитам. По всем признакам к концу шестнадцатого века анабаптисты составляли 20 или даже 25 процентов населения Фрисландии{288}. В отличие от этого, во внутренних провинциях открытое неповиновение анабаптистов правительству и Церкви привело к тому, что именно они стали жертвами казней как на севере, так и на юге. В Антверпене в период с 1522 по 1565 год за ересь казнили 161 человека, включая шестерых лютеран, десяток кальвинистов и 139 анабаптистов всех разновидностей. Из пятидесяти шести мучеников, казненных в Генте, было пятьдесят анабаптистов; подобная ситуация была и во Фландрии{289}. То же самое происходило около Маастрихта и Рурмода, в долине Мааса и на нидерландоговорящем севере Льеже, где анабаптизм (как и лютеро-цвинглианское влияние) был гораздо сильнее, чем на франкоговорящих территориях на юге. Во Фрисландии общее число мучеников составило лишь несколько десятков, но почти все они были анабаптистами. В Голландии в 1530–1540-х годах казни были многочисленными{290} и опять же затрагивали в большинстве своем анабаптистов.

Сущность религиозного кризиса в Нидерландах в 1540-х годах трудно понять, исследуя лишь схему казней. Анабаптисты составляли малую часть населения, и среди них не было гуманистов, чиновников или регентов, и было совсем немного торговцев и образованных людей. Настоящим кризисом, не менее пугающим первых проповедников-кальвинистов, чем правительство и инквизицию, в 1550-х годах стало тихое и многообразное вероотступничество высокообразованных людей, элиты страны и значительной части общественности от старой Церкви. Многие предпосылки анабаптистов мало отличались от основной массы предпосылок тех, кто в душе отрицал существующую Церковь. Реальным различием между анабаптистами и всеми остальными было физическое отделение первых от Церкви. Анабаптисты создавали свои организации, в то время как большинство — криптопротестанты и никодемисты — остановилось на полпути между Реформацией и католичеством{291}. Первые проповедники-кальвинисты, такие как Ги де Брее[43], работавшие в Валенсьене и Турне, были потрясены, узнав, что куда ни повернись, везде анабаптисты и давидйористы, и, что еще хуже по мнению де Бреса, никодемисты и закоренелые лицемеры{292}.

Совершенно естественно, что в главных провинциях чиновники, регенты, знать и католические священники должны были неохотно сопротивляться габсбургскому режиму, защищая протестантизм. Среди высшего дворянства лишь такие представители, как Гендрик ван Бредероде из Вианена или граф Кулемборга, которые и не надеялись завоевать расположение правителя или получить высокие должности и кто чувствовал себя в безопасности в судебной автономии своих владений (в конце концов) стали более-менее открыто выражать свою симпатию к протестантизму{293}. В целом, широкая реакция нидерландской элиты представляла из себя стремления к тому или другому теологическому компромиссу, который бы позволил им в душе отрицать старую Церковь и разделять новые теологии, при этом внешне следуя католицизму. В северных пограничных провинциях, где правительственное влияние на судебные процессы было слабым, требовалось меньше хитрости{294}. В трех городах Эйссела в 1530-х годах казни подверглось малое число анабаптистов. Но даже в Кампене, где гонения тянулись дольше всего, их количество значительно сократилось к 1543 году. После этого в Оверэйсселе не преследовались ни «лютеране», ни реформаторы, ни анабаптисты до прихода Альбы. Городские магистраты открыто поддерживали деятельность протестантов. Попытка католического духовенства устранить известного криптолютеранского проповедника из Кампена в 1539 году спровоцировала восстание и была остановлена магистратурой. К 1540-м годам дросты Оверэйссела больше не пытались развешивать антиеретические плакаты. В Гелдерланде ситуация была такой же{295}.

В целом религиозная ситуация в Исторических Нидерландах в середине шестнадцатого века, до развития кальвинизма, была подобна положению дел в Вестфалии и на Северном Рейне в Германии: и там и там старая вера поддерживалась государством, но в обществе поддержка была слабой, за исключением валлонских провинций и франкоговорящих частей Льежа, где была не так широко распространена протестантская литература и где ранняя Реформация не произвела сильного влияния. В нидерландоговорящей части Нидерландов и соседних областях Германии (где говорили на нижненемецком языке, который был близок к языку северо-востока Нидерландов) были распространены разнообразные направления протестантизма. С обеих сторон нидерландо-немецкой границы (которая не была четко определена) существовало множество районов, где невозможно было устроить более-менее серьезные гонения. Большей частью Вестфалии и Северного Рейна правили духовные князья Кёльна, Мюнстера, Оснабрюка и Падерборна. Эти правители оставались верными союзниками императора в борьбе с Реформацией. Так что в Вестфалии, как и в Нидерландах, Реформация шла снизу, а не сверху, как это было в Скандинавии и большей части Германии{296}. Несмотря на анабаптистскую революцию 1534–1535 годов ситуация в Мюнстере не была особенной. Еще до революции там доминировало лютеранство, а разные направления протестантизма были широко распространены вплоть до начала семнадцатого века{297}. Кёльн был благосклонен к старой Церкви, там находился архиконсервативный антиэразмовский университет, но из-за торговых связей с Габсбургскими Нидерландами ему приходилось мириться и с протестантизмом. В других городах данного региона — Аахене, Эмдене, Бремене, Падерборне, Везеле и Оснабрюке (который был по большей части лютеранским городом к 1540-м годам) — активность протестантов была выше. Наконец, за исключением Восточной Фрисландии было мало протестанстких поместий, включая графство Бертхайм (вместе со Штайнфуртом), которое официально приняло лютеранство в 1544 году{298}, разбросанных вдоль границы, от Эмдена до Аахена, вклинивавшихся между христианскими странами и Габсбургскими Нидерландами.

СПИРИТУАЛИЗМ И ВЛИЯНИЕ РЕЛИГИОЗНЫХ ГОНЕНИЙ

В центральных провинциях Габсбургских Нидерландов были доступны разнообразные духовные и интеллектуальные стратегии, благодаря которым образованный человек мог надеяться переступить рубеж между католичеством и протестантизмом. Один из методов, любимый дворянами и регентами, — дипломатия{299}. Главным дипломатом был, несомненно, Вильгельм Молчаливый[44], самый великий нидерландский дворянин, который не только верил, что давление на индивидуальные убеждения было неверным, но и к началу 1560-х годов был готов перед Государственным советом доказывать, что подавлению индивидуального сознания нет места при надлежащем управлении страной и что пропаганда против ереси должна быть прекращена. Еще до женитьбы на лютеранке, наследнице Анне Саксонской в 1561 году[45], Вильгельм намекал немецким принцам-протестантам, что он, как и его отец, в душе был лютеранином{300}, хотя под этим он подразумевал, что симпатизировал протестатизму в широком смысле слова, не только в религии. Он тайно встречался с открытыми протестантами в Антверпене, чтобы обсудить, как можно остановить религиозную политику габсбургского правительства. На своей суверенной территории, в Оранже, в южной Франции он поощрял терпимость к кальвинизму уже в 1563 году.

Но дипломатическая позиция Вильгельма Оранского была по сути позицией политической с оттенком появляющейся идеи о государственных интересах (raison d'état) и терпимости. Большое количество нидерландцев — чиновники, магистраты, представители духовенства, зажиточные торговцы, академики и художники — нуждались в промежуточном решении, которое было более приятным в отношении религии, более удовлетворительным, чем простое отрицание приверженности, увиливание и компромисс{301}. Именно этим объясняется растущая привлекательность мирных спиритуалистических идей, идущих от немецкой Реформации как противовес Лютеру и Цвингли, и утверждавших разницу между внешней мнимой реальностью и внутренней правдой, разделение тела и духа{302}. В Германии спиритуализм пошел от Себастьяна Франка и Каспара фон Швенкфельда, но так и остался незначительным движением. А в Нидерландах благодаря другой политической ситуации спиритуализм стал одним из главных направлений Реформации. «Wonder-Boeck» Давида Йориса (1542 г.), пропитанная спиритуалистическим мистицизмом, превращала человеческое тело в его духовную противоположность, вызывающую внутреннюю силу и свет, единую с Господом, практически полностью освобождая веру от традиционных христианских догм{303}. Более поздний Йорис решительно защищал внешнее подчинение старой Церкви и поиск духовной правды внутри себя{304}. Еще одно влиятельное направление представляли фамилисты, или Семья Любви (Huys der Liefde, Familia Caritatis). Течение было основано Генрихом Никлаэсом (1502-около 1580 гг.){305}. Никлаэс, основавший движение в Амстердаме в 1540 году, на протяжении следующих двадцати лет находился главным образом в Эмдене, а затем, в 1560-х годах в Кампене и Роттердаме, и, наконец, в Кёльне. Он был богатым торговцем, имел последователей и связи по всей территории Нидерландов и в Вестфалии. Он учил людей внешне подчиняться той Церкви, которая доминировала в месте их проживания{306}. Он и его последователи избегали конфронтации, мученичества и обращения людей в свою веру и считали спасение исключительно внутренним, личным процессом, который возникал из прямого контакта с Богом. Внутреннее несогласие и сокрытие этого показались очень привлекательными ведущим испанским новохристианским торговцам в Антверпене, например, Луи и Маркусу Перезу, а также таким светилам науки, как Христофор Плантен, великий антверпенский книгопечатник, географ Абрахам Ортелий, известный гуманист Липсий и Бенито Ариас Монтано, испанский гуманист, проживавший в Нидерландах{307}.

Другие мистические направления спиритуализма исходили из разных источников. Фризский законовед Аггей ван Альбада (около 1525–87 гг.), ставший советником в Хофе Фрисландии в 1533 году, еще в молодости, обучаясь в Германии, был вдохновлен фон Швенкфельдом, среди последователей которого в таких городах, как Стратсбург и Ульм было значительное число аристократов и дворян. Альбада хотел создать Церковь со скромными встречами в неофициальных тайных местах, которая бы обходилась без ритуалов и духовенства, где можно было бы в тихой обстановке усваивать Новый Завет{308}. Несмотря на схожесть установок, Альбада держался обособленно от фамилистов и Никлаэса. Он был исключительным человеком в своей открытой приверженности к толерантности и отказу преследовать еретиков. К 1559 году его неортодоксальное мнение стало достаточно заметным, чтобы его сместили с должности, хотя больше в его жизнь никак не вмешивались. Но главным среди спиритуалистов был Дирк Волкертсзон Корнхерт, одна из выдающихся личностей нидерландской Реформации. Он был сыном торговца, родился в Амстердаме в 1522 году, а с протестантсткими идеями впервые столкнулся в Вианене в начале 1540-х годов при дворе Рейнауда ван Бредероде, одной из любовниц которого была свояченица Корнхерта. В Харлеме, куда он переехал в середине 1540-х годов, он в течение многих лет близко общался с Никлаэсом, который несколько раз проживал у него, а также с художником-спиритуалистом Мартеном ван Хемскерком. В 1566 году Корнхерт сыграл важную роль, помогая отговорить иконоборцев от набега на харлемские церкви. Он имел совершенно независимую натуру (см. илл. 5) и был равно против лютеранской и кальвинисткой Реформации, защищая остатки католической церкви, и в тоже время оставался верным спиритуализму и веротерпимости, которые полностью расходились с контрреформационным католическим учением, но поддерживал восстание против Филиппа II. Он был наиболее страстным защитником веротерпимости в период восстания, защищая ее на религиозном уровне, как и другие лидеры спиритуализма и анабаптизма, и цитируя фрагменты из Библии в ее поддержку{309}. Несмотря на верность теологии, имевшей множество общих черт с учениями Никлаэса и Альбады, Корнхерт испытывал отвращение к фамилистам, давидйористам и швенкфельдианцам, считая их слишком иерархичными и сконцентрированными на личностях своих лидеров{310}.

Критика Корнхерта по отношению к фамилизму и их библии — Glass of Righteousness под авторством Никлаэса — вылилась в работу Little Glass of Unrighteousness (1579 г.), где он обвинил Никлаэса в нахальстве, с которым тот посмел объявить свои слова новым Евангелием, а своё духовное лидерство необходимым. Мегаломания (мания величия — прим. ред.) Никлаэса действительно подорвала основы фамилизма, и многие его выдающиеся сторонники перешли в лагерь противника вслед за Гендриком Янсеном ван Баррефельт, сторонником, разорвавшим отношения с Никлаэсом в 1573 году. Но отказ Корнхерта от основных спиритуалистических направлений был связан не только с проблемой личности и лидерства. Он отрицал поиски «безопасного спокойствия» и нежелание фамилистов распространять свое учение{311}. Как и другие спиритуалисты, Корнхерт делал различие между внешней религией церемоний и внутренней религией истины. Но он был больше предан эразмовским корням течения — отрицанию необходимости наличия интерпретатора божественного слова между индивидом и Всевышним. В отличие от католиков и протестантов Корнхерт отрицал первородный грех и предопределение и считал, что человек свободен и может развиваться{312}. Для Корнхерта истинная религия состояла в индивидуальном подчинении Богу, восхвалению Бога и имитации Бога. Если фамилизм поддерживал политическую философию, утверждающую право церковной власти на установление единой религии, осуществление цензуры и наказание тех, кто открыто протестовал против нее, то Корнхерт настаивал, что у магистратуры не должно быть такого права и что с подобными доктринами необходимо бороться. А на тех, кто видел верный путь, лежала обязанность просвещать своих товарищей.

В конце 1540-х годов Корнберт и его окружение разрабатывали основанную на Библии набожность, не имеющую догм и фокусирующуюся на индивидуальных духовных стремлениях и попытках обрести спасение, обходящуюся без организованной религии{313}. Одним из главных методов пропаганды мистического эразмовского христианства Корнхерта были многочисленные печатные издания, которые он помогал создавать и публиковать{314}, включая известную серию, выпущенную в 1550 году совместно с ван Хемскерком (1498–1574 гг.), где отражались стадии, проходя которые, человек достигает искупления.

Интернализация Реформации расцветала по мере того, как усиливались репрессии против ереси. В 1545 году недовольный текущими результатами император решил создать сеть региональных трибуналов инквизиции, которые бы могли сами инициировать большое число казней, как в Испании. Недостаток персонала и ресурсов и нежелание провинциальных и городских властей совместно работать означало, что эта сеть в Нидерландах создавалась медленно, шаг за шагом, и к 1550-м годам лишь в нескольких провинциях инквизиция была активно занята борьбой с ересью. В апреле 1550 года для прояснения юридического положения монарх издал «Вечный указ», устанавливавший смертную казнь и конфискацию имущества за ересь и распространение еретической литературы{315}. Согласно этому постановлению люди, признавшиеся в ереси, должны были быть обезглавлены, а женщины сожжены заживо; те, кто упрямо не желал сознаваться, также сжигались заживо.

Самый активный трибунал, начиная с конца 1540-х и вплоть до кризиса 1565–1566 годов, находился во Фландрии, где с 1545 года главным инквизитором был Питер Тительман (1501–72 гг.){316}. Он был ярым противником ереси и неустанно пытался усилить репрессии, несмотря на малое количество персонала и ограниченность ресурсов. Он регулярно объезжал провинцию, а также районы Лилля, Турне и Дуэ, собирал информацию, арестовывал подозреваемых, допрашивал свидетелей и организовывал судебные процессы. Его стратегией было выделение ключевых групп населения, особенно книготорговцев, членов ораторских кружков и анабаптистских сообществ. В период с 1550 по 1559 год Тительман провел 494 судебных процесса о ереси и был ответственным за больше половины от общего числа казней за ересь — 105 из 200, — приведенных в исполнение во Фландрии. Он показал, каких результатов могла достичь инквизиция, но, как признавал Сонний, надежда на проведение таких же мероприятий на севере, в таких провинциях, как Голландия, Гелдерланд и Фрисландия, была мала, учитывая политические и юридические преграды{317}. Казни сильно волновали общественность, и люди стали бояться инквизиции даже там, где она не была активной, например, во Фрисландии или Гронингене, не говоря уж о местах, находившихся под ее сильным влиянием. Она стала настолько непопулярной, что иногда разозленная толпа силой освобождала заключенных, нападая на инквизиторов и солдат, которые их сопровождали. Кроме того, инквизиция рассматривалась многими как нарушение привилегий провинций и городов. Принцип, согласно которому осужденные еретики теряли всю свою собственность, что наказывало также и их семьи, шокировал как регентов, так и общественность, но он был уже введен правительством через провинциальные высшие суды в 1530-х годах. Но инквизиция пошла дальше, забрав право на преследования у городских магистратов, и зачастую увозила осужденных из родного города.

Тем, кто нес ответственность за продвижение политики Карла V в Исторических Нидерландах, было ясно, что суровые репрессии не могли ни остановить продвижение протестантской ереси, ни спасти католическую церковь в этом регионе. Всего в период с 1523 по 1565 год в Габсбургских Нидерландах казни подверглись около 1300 человек{318} — чуть больше, чем в последующие годы, в период репрессий Альбы, — но это было лишь верхушкой айсберга. Власти видели, что Нидерландская церковь нуждалась в радикальной реорганизации для ее усиления и блокирования дальнейшего развития протестантизма. Во время второго заседания Совета в Тренте, с мая 1551 по апрель 1552 года, Франциск Сонний, нидерландский делегат, впервые представил всестороннюю схему реорганизации церковной структуры{319}. Сама идея не была новой. Но задумка Сонния, сколько бы ни стоило создание новых епархий и семинарий, должна была финансироваться из перераспределенных доходов монастырей и аббатств, которые будут задействованы в длительном структурном преобразовании{320}. Однако, были и сложности, которые задерживали исполнение задуманного, в частности сильная ссора Карла V с папой Юлием III и влияние войны с Францией. Но Филипп II оказался более энергичным сторонником идеи, чем его отец, так что с 1556 года в обстановке строжайшей секретности в Брюсселе был составлен план по реализации схемы Сонния, а в апреле 1559 года он получил одобрение от папства.

Чувство крайней необходимости новых правительственных предложений о епархиях появилось в связи с пониманием к концу 1550-х годов, что официальная Церковь разрушалась не только изнутри, но и снаружи. Духовный кризис Нидерландов поднялся на новый уровень: растущее бойкотирование официальной Церкви. Были доказательства значительного снижения посещаемости обрядов причащения в Амстердаме{321}. Вильгельм Линданус, главный инквизитор, сообщил в 1559 году, что число прихожан, исполнивших свои пасхальные обязательства в Леувардене в тот год, было на тысячи меньше, чем несколько лет назад{322}. По оценкам, в Снеке регулярное посещение церкви сократилось на четверть в сравнении с предыдущими годами. В Доккуме приходы сократились вдвое. Брюссельское правительство стало уделять больше внимания методам привлечения населения в церковь. Голландские Провинциальные Штаты были шокированы предложением правительства в апреле 1564 года, согласно которому правонарушители, замеченные в регулярных пропусках церковной службы на протяжении более четырех месяцев подряд, «должны быть изгнаны с территории Голландии с конфискацией всего имущества»{323}. Это предложение не могло осуществляться принудительно, но оно стало знаком непоколебимой решимости Филиппа.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ КАЛЬВИНИЗМА

До 1550-х годов кальвинизм являлся незначительным фактором в нидерландской Реформации, за исключением нескольких валлонских городов, в частности Валенсьена и Турне, где кальвинизм появился и укоренился уже в середине 1540-х годов{324}. Историки долгое время считали, что преимущественно кальвинистский характер поздней нидерландской Реформации был связан с этим ранним его продвижением в Валлонии, и полагали в связи с этим, что кальвинизм пришел на нидерландоговорящие территории главным образом из Франции. Однако последние исследования показывают, что это было не так и что интеллектуальное и религиозное взаимодействие между двумя языковыми территориями было сравнительно небольшим. Даже в нидерландоязычных частях Фландрии, которые непосредственно граничили с Валлонским регионом, основной импульс, помогший реформатской церкви стать центром нидерландской Реформации, исходил не из валлонских городов, а от нидерландоязычных церквей для беженцев в Лондоне и Германии{325}. В Лондоне распространение кальвинизма среди нидерландских беженцев прервалось в 1553 году, когда на трон взошла Мария Тюдор, принеся с собой католичество. Но это лишь усилило рост влияния кальвинизма среди немецких церквей для беженцев, куда теперь приходили ведущие лондонские изгнанники. Кальвинизм в немецких церквях изгнанников — в Эмдене, Везеле, Дуйсбурге, Франкфурте и Франкентале — был частью ранней традиции Реформации, смесью влияния Буцера и Цвингли, которое по-прежнему было важной частью нидерландских, немецких и швейцарских реформационных традиций. Реформационное движение в Нидерландах не было полностью кальвинистским по происхождению и на начальных стадиях почти не имело прямой связи с Кальвином, Женевой или французским протестантизмом.

Люди, которые привели реформатскую церковь к успеху в большой части Нидерландов, в основном были беженцами, которые провели долгое время, особенно 1550-е годы, в Германии. Так, например, Питер Датен (1531–88 гг.), один из главных лидеров кальвинизма в Антверпене в 1566 году и кальвинистской революции в Генте в конце 1570-х годов, который стал злейшим врагом церковной политики Вильгельма Молчаливого, в прошлом был монахом-кармелитом. Он сбежал из Фландрии около 1551 года и служил проповедником в реформатской церкви во Франкцурте с 1555 по 1562 год. Именно там он установил связь с реформатскими коммунами по всей Германии и в Женеве{326}. Герман Модед, ключевая фигура в «разжигании» кальвинизма в Антверпене, до 1566 года также был беженцем, бывшим священником. Он принял протестантизм в Эмдене, в, пожалуй, самой важной из всех церквей для беженцев в Германии.

До Реформации Эмден был незначительным городом, где проживало всего около 4 000 человек. Под управлением Энно, графа Восточной Фрисландии (1528–40 гг.), и сам город, и вся Восточная Фрисландия официально приняли лютеранство. Но преемница Энно, графиня Анна, сменила направление и пригласила антилютеранского польского реформатора Яна Лаского взять контроль над восточнофризской церковью. Лаский ввел в Восточной Фрисландии новый вид Реформации путем обращения людей в веру и церковные ордеры традиции Буцера-Цвингли, избавляясь от лютеранской модели. Он выступал против анабаптистов, католиков и лютеран, и после публичной дискуссии с давидйористами (а в 1544 году с самим Менно) добился официального подавления анабаптизма в Восточной Фрисландии. В 1544 году Лаский создал церковный совет, или Kirchenrat, и религию Эмдена, основу для дальнейшего появления консистории, и реформатскую доктрину Нидерландов{327}. Однако продвижение реформатского протестантизма в Восточной Фрисландии было прервано победой Карла V в Шмалькальденской войне 1546–48 годов, которая окончилась договоренностью между императором и лютеранами, ценой дальнейшей Реформации, и которая вынудила графиню Анну обратиться в лютеранство. Лаский и другие лидеры восточнофризской реформатской традиции уехали в Лондон, где они помогали создать церковный порядок в новой церкви для нидерландских беженцев и религию, основанную на женевском опыте и теологии Кальвина. Затем, после 1552 года, церковь в Восточной Фрисландии вновь вернулась в реформатский лагерь, а после начала действия католических реакционных сил в Англии под руководством королевы Марии, Лаский и его помощники вернулись туда, откуда начали — в Эмден. В течение 1550-х годов сообщества нидерландских беженцев в Германии были оплотом Реформации для всей нидерландоговорящей части Нидерландов{328}. По мере того, как религиозная позиция восточнофризской реформатской церкви становилась всё более определенной, ее отношение стало менее терпимым: оставшиеся католические священники были изгнаны в 1557 году, а лидер спиритуалистов Никлаэс — в 1560 году. В то же время в городе увеличивалось население и росла его торговая значимость, благодаря большому наплыву торговцев и моряков, а также религиозных беженцев из Габсбургских Нидерландов, что укрепляло и так прочные связи между Эмденом и нидерландским побережьем.

Если же говорить о доктрине, сила кальвинизма, которая к 1550-м годам превзошла (но и впитала) буцеранское и цвинглианское течения Реформации в северной Европе, исходила из его прозрачного и систематического описания, в особенности в великой работе Кальвина «Наставление» (Institutes); из способности дать ту стабильную и упорядоченную структуру догм и организации, которая была необходима для противостояния дроблению и распространению теологических тенденций, что было так характерно для ранней нидерландской Реформации. Те, кто был напуган распространением Реформации вокруг, нашли в кальвинизме спасение, в котором нуждались. Таким образом, кальвинизм был создан на базе бесструктурного протестантизма, который в течение десятилетий пронизывал все уголки Исторических Нидерландов, и впитал в себя большую его часть. Но в сельской местности, которая не была затронута производственной деятельностью, мореплаванием и рыболовством, деревни, полностью занятые земледелием, встречались тут и там во Фландрии, Брабанте и Валлонии, и еще чаще в Люксембурге, восточном Оверэйсселе и Дренте. В этих местах гуманизм не оказал практически никакого влияния, и кальвинизм по большей своей части также не смог укорениться{329}.

Тем не менее видимый успех кальвинизма в Нидерландах в 1550-х годах был по-прежнему ограничен церквями для беженцев за границей. Тенденция к строгому набору дисциплин и стабильной организации сильно зависела от успешного создания консисторий, состоящих из старших, имевших сан проповедников. Это было одновременно и опасным, и сложным мероприятием на территории Габсбургских Нидерландов и в епархии Льеж. В конце 1550-х годов организованные собрания кальвинистов, которые общались между собой, и церкви для беженцев в Германии — или с французским протестантизмом в случае Валлонии — существовали в нескольких валлонских городах, в том числе Антверпене, но едва ли где-то еще.

После 1559 года кальвинизм в Исторических Нидерландах получил новый толчок от быстрого продвижения кальвинизма во Франции, Британии и Германии и от ослабления габсбургского влияния внутри страны. В начале 1560-х годов стали появляться организованные секретные собрания во Фландрии: в Генте, Остенде, Хюлсте, Ауденарде, Ондскоте и Брюгге; в Брабанте: в Брюсселе, Мехелене и Бреде, Мидделбурге и Флашинге; и предположительно в Голландии: в Амстердаме, Энкхаузене и Алкмаре{330}. Очевидно, что подъем кальвинизма до 1565 года был гораздо менее заметен на севере, чем во Фландрии, Антверпене и Валлонии. Тем не менее поскольку на нидерландоговорящей территории и вокруг нее работало большое количество обученных проповедников, которые были привязаны доктриной к реформатскому протестантизму, на севере неизбежно стал преобладать кальвинизм. По мере ослабления хватки габсбургского правительства в 1560-х годах, протестантское проповедование и прочая активность могли выйти на свет, как и произошло в 1566 году, и было очевидно, что кальвинизм сыграет главную роль.

Вместе с распространением консисторий кальвинизм начал расширять своё влияние в Нидерландах и всё больше усиливать единство доктрин. В начале 1560-х годов было созвано несколько тайных синодов, главным образом в Антверпене. Особое значение приобрело составление документа, названного «Бельгийским исповеданием» (Confessio Belgica) от 1561 года под авторством Ги де Бре, проповедника кальвинистского сообщества Валенсьена, и его быстрое принятие как символа веры реформатских сообществ на всей территории Нидерландов. Текст оказывал мощное влияние не только в период раннего подъема кальвинизма в Нидерландах, но и, будучи культурным и образовательным орудием, в течение всей истории нидерландского протестантизма{331}. Первое нидерландское издание было напечатано в Эмдене в начале 1562 года и стало ярким доказательством центральной роли Восточной Фрисландии в зарождении нидерландской реформации.

В конце 1550-х годов кальвинизм стал наиболее сильным течением нидерландского протестантизма. Его ясные доктрины и четкая структура сделали возможным становление протестантизма как более мощного движения, чем раньше. И хотя протестантизм частично впитал более свободные, разобщенные тенденции прошлого, он, несомненно, полностью заменил их, создав глубокое напряжение между четко контролируемыми и «распущенными» стремлениями, которое сохранилось в центре нидерландского протестантизма вплоть до Нового времени.

6.

ОБЩЕСТВО ПЕРЕД ВОССТАНИЕМ

ЗЕМЛЯ, СЕЛЬСКОЕ ОБЩЕСТВО И СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО

Начиная с XII и XIII вв. во всех Нидерландах получила развитие обширная тенденция к освобождению крестьянства от феодальных уз и повинностей. Осушение земель и колонизация новых территорий во Фландрии и Брабанте, так же как к северу от рек, наряду с высоким уровнем урбанизации привели к тому, что дворяне и Церковь стали предлагать более привилегированные условия и свободный статус, чтобы переманить к себе крестьян, обрабатывавших территории, недавно введенные в сельскохозяйственный оборот (и других, остававшихся на старых землях), а также противодействовать потоку миграции в недавно колонизированные области Германии{332}. Таким образом, набольшей части Нидерландов, северных и южных, значительно быстрее, чем во Франции или Англии, вошло в обычай сдавать земельные наделы в аренду крестьянам, свободным от сеньориальной власти, за фиксированную денежную ренту.

В то время как на юге и в центре страны сеньориальные узы исчезали, на территории, расположенной севернее — Фрисландия, Западная Фрисландия, Гронинген — феодальные формы и институты вообще так и не смогли полностью укорениться. В результате, к 1500 году большая часть Нидерландов была страной, в которой большинство земель принадлежало владельцам на правах полной собственности, и основная масса крестьянства была лично свободной{333}. Везде, на западе и на севере, существовала тенденция к дроблению земли на небольшие наделы, принадлежавшие дворянам, Церкви, горожанам или самим мелким фермерам. На вновь колонизированных территориях польдеров сельская местность покрылась большим количеством ферм среднего размера, построенных в соответствии с типичными стилями в каждой области, на маленьких участках земли стандартного размера, которые считались достаточными для того, чтобы прокормить отдельные семьи. Это была тенденция, которая сводила к минимуму сеньориальную власть и влияние деревенских органов управления. Кроме польдеров, кое-где сохранились старые общинные поля и пастбища, но, за исключением Фризских островов и округа Гои около Амстердама, с его песчаными почвами, представляли собой лишь незначительные остатки былого уклада. Большинство общинных земель было также разделено среди мелких фермеров.

Все Нидерланды, таким образом, были страной со сравнительно слабым сеньориальным контролем над землей, характерной чертой которых, особенно в провинциях с более высоким уровнем урбанизации, была система краткосрочной аренды ферм за денежную ренту. Кроме того, на севере, на этот раз в отличие от юга, наблюдалось сравнительное отсутствие больших, компактных земельных владений, принадлежавших крупным феодалам. Если высшая знать бургундских и габсбургских Нидерландов ориентировалась главным образом на юг, это происходило по той причине, что она обладала здесь более обширными землями и более прочным влиянием. Правда, некоторые из знатнейших семей имели крупные владения и на юге, и на севере, но в целом дворянство тяготело к югу. Когда земли принца Оранского были конфискованы габсбургскими властями в 1567 г. — а он был богатейшим дворянином в Нидерландах — то оказалось, что его земли во Фландрии, Брабанте, Люксембурге и Валлонии приносили вдвое больше дохода, чем те, которые были расположены к северу от рек{334}. Род Эгмонтов, возможно, происходил из Голландии, но ко времени правления Карла V свыше половины своих доходов граф получал от земель на юге, где также находилось большинство его усадьб.

Оранско-Нассауская династия владела в Брабанте и вдоль рек значительными территориями, которые были существенно расширены в результате первого брака Вильгельма Оранского в 1551 г. с Анной ван Бюрен[46], наследницей суверенных сеньорий Бюрен, Леердам, Иссельстейн и Кюйк (смотри карту 5){335}. Но кроме его владений, земель Эгмонта в северной Голландии и обширного домена Берг, зажатого между Габсбургским Гелдерландом, Мюнстерландом, Лимерсом и графством Бич (смотри карту 4), суверенной территории вокруг небольшого города Херенберг, на севере Нидерландов едва ли существовал какой-либо крупный земельный массив, принадлежавший высшей знати.

Правда, во внутренней части страны, в более лесистых, с песчаными почвами областях Оверэйсселя, Гелдерланда, Дренте, восточном Утрехте, Лимбурге и северо-восточном Брабанте, также как в Люксембурге и соседних районах Вестфалии, можно было обнаружить сельское общество, которое по своим чертам находилось ближе к тому, которое существовало в большей части остальной Европы. Здесь влияние деревни было сильнее, а сеньориальная власть — больше. Но, как подчеркивают недавние исследования, здесь сельская жизнь также была менее статичной и самодостаточной, чем предполагалось ранее, а крестьянство — сравнительно свободнее{336}. Глубокие и длительные различия между типом сельского хозяйства в приморской зоне (и на севере, и на юге), с одной стороны, и восточными, внутренними территориями, с другой, хотя отчасти и объяснялись контрастами почвы и социальной структуры, были в значительной мере обусловлены намного большим влиянием городских рынков на западе и сравнительной слабостью городов на востоке{337}. На востоке урожаи зерновых культур были заметно ниже, чем в прибрежной зоне (и к северу, и к югу от рек), а специализация и на пахотном земледелии, и на выращивании технических культур была менее распространенным явлением. Замедленный рост и отсутствие динамизма городов на востоке по сравнению с западом также означали, что стимулы к инвестированию и внедрению улучшений с целью повышения урожайности были существенно меньше. Наконец, главным фактором в Гронингене, который в этом отношении занимал почти уникальное положение на северо-востоке, было подчинение сравнительно большой территории обширным штапельным привилегиям, экономической власти одного отдельно взятого города{338}.

Большинство дворянских земель на севере принадлежало сравнительно большому количеству средней и мелкой знати и было раздроблено на разбросанные и, главным образом, небольшие владения. В Голландии около 200 семейств, составлявших дворянство провинции в 1500 г., владело приблизительно 5% общей обрабатываемой земли — довольно скромный показатель по сравнению с большей частью остальной Европы, но его никоим образом нельзя считать незначительным, особенно в связи с тем, что их владения включали львиную долю лучших земель{339}. В Голландии Церковь также отставала, владея около 10%, хотя и в данном случае это обычно были наиболее плодородные земли. В других северных провинциях доля дворянских земель была заметно выше, чем в Голландии, хотя, на большинстве территорий, она все еще была далека от доминирующей. В Дренте в собственности у дворян находилось едва ли больше земель, чем в Голландии{340}. В Оммеландах, накануне Восстания, дворянам принадлежало около 15% всей обрабатываемой земли{341}.

Треть земель в Голландии — и, вероятно, сопоставимая доля в Зеландии и западном Утрехте — принадлежала горожанам. В XV и XVI вв. жители городов часто вкладывали прибыль от коммерции в приобретение и осушение земель, сдавая их затем в аренду крестьянам на условиях уплаты фиксированной ренты. Иногда в этих провинциях существовала и более прямая связь между городскими деловыми предприятиями и эксплуатацией земель. Пивовары, которые занимали ведущее положение в кругах элиты регентов Харлема, Делфта и Гауды в XVI в., также владели значительными массивами торфяников по всей Голландии, которые они использовали для получения топлива для своих пивоварен. В Голландии и Зеландии горожане, таким образом, оставили позади дворян и Церковь в качестве владельцев и эксплуататоров земель{342}. Тем не менее и сами крестьяне владели крупнейшей долей земли на приморском западе: в Голландии, например, им принадлежало около 45% земель. Следует помнить, впрочем, что они редко владели самыми лучшими землями, и что доля земель, находившихся в их собственности, широко варьировалась в разных провинциях. Крестьянское землевладение получило большее распространение на севере, чем на юге провинции, и на территориях, удаленных от городов. Как и в Дренте и в Оверэйсселе, крестьянское землевладение зачастую было признаком бедности почвы. Доля земель, примыкавших к отдельным деревням, которыми владели крестьяне-фермеры, в Голландии колебалась от 100% на североголландских островах Тексель и Веринген, до столь низких показателей, как 8% на островах Южной Голландии{343}. Дробление земли на отдельные наделы с фермерской усадьбой на каждом из них оставалось значительным даже в тех случаях, когда деревенские жители владели сравнительно небольшим количеством земли. Эта собственность изредка концентрировалась в руках немногих лиц, либо деревенские жители были подчинены конкретным семьям или городам{344}. В Западной Фрисландии, например, в деревне Твик около половины земли принадлежало горожанам, но она была поровну разделена между жителями соперничавших городов Хорн и Медемблик, которые являлись центрами судоходства. В другой деревне, Аббекерке, где в 1514 г. половина земли принадлежала горожанам, она была поровну разделена между бюргерами Алкмара и Хорна, а некоторая часть принадлежала жителям других городов.

Хотя в целом покупка и продажа земли были распространенным явлением и были освобождены от законодательных ограничений, по соображениям престижа, традиций и юридического статуса, дворяне и Церковь иначе относились к земельной собственности, чем независимые фермеры и горожане, будучи более сосредоточены на социальных и сеньориальных аспектах, и проявляли меньшую готовность к отчуждению своих земель{345}. Соответственно, во внутренних провинциях и Фрисландии, где дворяне и Церковь владели большей частью земель, чем во Фландрии и Голландии, сельское общество было более статичным и управляемым, пусть даже и сравнительно более гибким, чем в других областях Европы. Во Фрисландии и Гронингене знать не образовывала отдельное сословие, обладавшее формальными привилегиями, как это было в других регионах. Тем не менее, даже без четко определенных юридических привилегий и особого юридического статуса дворяне в самых северных провинциях были могущественной, глубоко укоренившейся сельской элитой, и играли более важную роль в провинциальной жизни, чем их, обладавшие более привилегированным положением с юридической точки зрения, собратья в Голландии, Зеландии или Фландрии{346}. Исключениями из общего правила к северу от рек были Оверэйссел и Гелдерланд, так как большая часть земель в этих провинциях принадлежала дворянам. В конце XVI в. в оверэйссельском округе Салланд дворяне владели 35% земли, а в Твенте — не меньше чем 52%{347}. Гелдерланд также выделялся тем, что здесь проживало заметно больше дворян, чем в других северных провинциях. В конце XVI в. в трех округах Гелдерланда к северу от рек насчитывалось свыше 700 признанных дворян, большинство из которых владело поместьями относительно скромного размера{348}.

За пределами Фрисландии, Гронингена и (до конца XVI в.) Дренте статус дворян был юридически определен и узаконен. В 1578 г. 76 дворян обладали правом заседать в рыцарстве (ridderschap) в Штатах Оверэйссела, владея манорами (поместьями), которые являлись признанными дворянскими усадьбами. В Зеландии дворяне некогда представляли свои интересы (и претендовали на то, чтобы продолжали представлять) через посредничество первого дворянина. В Голландии, Фландрии и Брабанте критерием принадлежности к благородному сословию являлось не владение землей или выполнение какой-либо конкретной социальной функции, но юридические, политические и социальные привилегии, которые отличали дворян от остального населения и обеспечивали доступ к определенным видам власти и влияния{349}. В целом, дворяне обладали особым социальным статусом, правами старшинства, правами на охоту, правом требовать, чтобы к ним обращались в определенных почтительных выражениях, и, в большинстве провинций — кроме Зеландии — правом на отдельное представительство в провинциальных Штатах и окружных ассамблеях, где они существовали. Дворяне также были единственным элементом сельского общества, имевшим представительство в провинциальных Штатах и окружных ассамблеях, опять-таки за исключением Фрисландии, Гронингена и Дренте, где в этих сословных органах были представлены и другие землевладельцы, и Зеландии, где представительства не имела ни одна часть сельского общества. Наконец, примерно до 1500 года, дворяне всегда безраздельно занимали высшие судебные должности в сельской местности — дроста и бальи, а во Фрисландии — гритмана. Но к середине XVI в. именно эта решающая привилегия была в значительной мере упразднена Габсбургским правительством.

Территориями, где дворяне пользовались наибольшим влиянием, были Гелдерланд, внешние части Брабанта, к северу и югу от главных брабантских городов, и самые южные франкоязычные провинции, особенно восточное Эно, Намюр и Люксембург. Церковь также имела сильные позиции на этих территориях, равно как и в епископском княжестве Льеж и Утрехт, и в целом владела значительно большим количеством земель в Брабанте, Валлонии и на северо-востоке, чем в прибрежных провинциях.

Во Фрисландии 43 монастыря и обители провинции вместе взятые владели около 20% обрабатываемых земель; в Гронингене 25 местным мужским и женским монастырям принадлежала четвертая часть земель, причем еще более заметный процент угодий находился в собственности церковных капитулов{350}.

Но самыми поразительными чертами сельского хозяйства в Брабанте, Фландрии, Голландии, Зеландии, Утрехте, Фрисландии и Гронингене — высоко урбанизированном морском побережье — были его устойчивая интенсивность, разносторонность и более высокий урожай зерновых, чем где-либо в Европе. Нидерланды были единственной частью Европы, которая осуществила, в определенной степени, настоящую «сельскохозяйственную революцию», полностью завершившуюся во Фландрии и Брабанте к 1500 г.{351} Впечатляющие изменения, которые произошли в сельском хозяйстве только в этом регионе — хитроумные дренажные технологии, основанные на дамбах, каналах и ветряных мельницах, и систематическое использование навоза для удобрения почв, ставшее возможным благодаря стойловому содержанию скота и экстенсивному использованию кормовых культур — проистекали из уникальных условий: угроза наводнений, большое количество городов и исключительно высокий уровень урбанизации создали беспрецедентный спрос на злаки, молочные продукты, мясо и пиво для снабжения городского населения. Свой вклад в расширение сельскохозяйственных угодий и впечатляющую урожайность внесло давление, оказанное высокой рентной платой и разделом земли на большое количество мелких ферм.

Так как количество балтийского зерна, импортируемого в Нидерланды, возросло в пять раз за период с 1500 по 1560 гг., можно было бы ожидать, что пахотное земледелие, по крайней мере, на севере, уступит место увеличению объемов производства молочной продукции. Некоторые молочные продукты, особенно сыр, были ценными статьями импорта и пользовались значительным спросом. Но, как бы парадоксально это не звучало, сдвиг, даже во Фландрии, происходил в сторону расширения пахотного земледелия, — в первую очередь, под влиянием роста городов и потребностей промышленности во Фландрии и Брабанте{352}. Именно из-за этого рост численности сельского населения Голландии, Фрисландии и Утрехта происходил более быстрыми темпами (до 1585 г.), чем городского населения, несмотря на ускоренный рост заработков и постоянную нехватку рабочих рук в городах{353}. Это стремительное увеличение числа людей, занятых сельским трудом в прибрежной зоне севера, было следствием общей интенсификации сельскохозяйственной деятельности и растущей специализации. В начале XVI в. еще оставалось достаточно много пустошей и необработанных земель, особенно во Фрисландии и Гронингене, которые впоследствии были введены в сельскохозяйственный оборот. В Западной Фрисландии, преимущественно пастушеской области, рост продукции был вызван, главным образом, постройкой новых и более мощных ветряных мельниц и улучшенными возможностями дренажа и мелиорации, которые появились вместе с ними, позволив расширить территории, использовавшиеся под молочное животноводство{354}. Еще одним фактором, особенно в южной Голландии и Зеландии, была передача земель, ранее засеянных злаками, под выращивание технических культур, требовавших значительных затрат труда, таких как солод для пивоварения, пенька, лён и марена{355}.

Но растущая интенсификация и специализация сельского хозяйства на морском побережье северных Нидерландов — это лишь одна часть объяснения внушительного роста численности сельского населения Голландии со 148000 человек в 1514 г. до 220000 в 1575 г., тогда как население девятнадцати голландских городов выросло со 127 000 человек до примерно 180000. Поразительный контраст между сельской жизнью на морском побережье и во внутренних областях заключался в наличии большого и растущего элемента сельского общества в первом регионе, преимущественно незанятого сельскохозяйственной деятельностью, своеобразного сельского пролетариата, трудившегося, в основном, в морском деле и рыболовстве, а не в земледелии{356}. Большое число моряков и рыбаков жило скорее в деревнях, чем в городах. Прибрежная территория также была густо населена лодочниками, копателями торфа и судостроительными рабочими, также как деревенскими жителями, занятыми обслуживанием дамб. В 1514 г. в Южных Нидерландах безземельные бедняки, нашедшие занятие, главным образом, вне сельского хозяйства, уже составляли треть сельского населения{357}. Точно также Фрисландия давала приют существенному количеству рабочих, происходивших из сельской местности, но не связанных с сельскохозяйственной деятельностью.

Дамбы, осушение почв и технологии контролирования уровня воды в низменных зонах заметно улучшились в течение XV в. Главным фактором в этой сфере деятельности были новые ветряные мельницы и их более систематическое использование для дренажа. Хотя использование ветряных мельниц для откачки воды с польдеров, окруженных дамбами, восходило еще к началу XIII в., эта технология, подкрепленная радикальным усовершенствованием конструкции ветряных мельниц, получила намного более широкое распространение в XVI в. Но хотя способы контролирования уровня воды улучшились, и Нидерланды больше не знали катастроф, сравнимых по своему масштабу с опустошительным наводнением в день Святой Екатерины в ноябре 1421 г., которое затопило большую территорию Южной Голландии, скрыв под водой 72 деревни, причем море подступило вплотную к самым стенам Дордрехта и отрезало от материка некоторые части Западной Фрисландии, тем не менее, когда плотины не выдерживали натиска волн, происходили периодические природные бедствия. Особенно драматичными из них были: наводнение в день Святого Феликса в 1530 г., которое затопило большую часть острова Южный Бевеланд в Зеландии, и наводнения 1551 и 1555 гг., которые поглотили зеландский город Реймерсваль. Наводнение в День Всех Святых в ноябре 1570 г. причинило колоссальный ущерб в Голландии, Зеландии и Фрисландии.

УРБАНИЗАЦИЯ

На протяжении Позднего Средневековья в Европе было два центра коммерческого и промышленного развития, в которых процессы урбанизации протекали намного быстрее, чем в остальной части континента — северная Италия и Нидерланды. К 1300 г. южные Нидерланды были высоко урбанизированной областью, где проживало также многочисленное сельское население и которая — наряду с северной Италией, Парижским бассейном и южной Англией, — была также, в целом, одной из самых густонаселенных частей Европы. Это положение сохранялось и в 1500 г. Напротив, северные Нидерланды были в 1300 г. сравнительно малонаселенной областью, но к 1500 г. заняли уникальное положение: общая плотность населения здесь оставалась сравнительно низкой, но зато необычно большая доля их жителей проживала в городах.

В совокупности, общая численность населения территории, соответствующей позже Нидерландской Республике (включая северный Брабант), в 1500 г. составляла около одного миллиона человек{358}. Но за этим довольно скромным итогом скрывается совершенно разная структура. Хотя наиболее развитые города севера — Утрехт, Дордрехт, Лейден и Амстердам — еще не могли сравниться по количеству жителей с полудюжиной крупнейших городов южных Нидерландов, он представлял собой самый урбанизированный регион в Европе по части соотношения городского и сельского населения{359}. К 1560 г., когда навалочная торговля с Балтикой достигла своего апогея, Амстердам начал соперничать с Мехеленом или Брюгге, хотя все еще значительно уступал по численности населения Антверпену, Брюсселю или Генту (смотри таблицу 3). На севере Нидерландов, с учетом Мидделбурга и Хертогенбоса, к 1550 г. насчитывалось не менее 12 городов с более чем 10000 жителей — достойное внимания количество, учитывая сравнительно небольшую численность населения области в целом{360}. В этих 12 городах проживало в целом около 182 000 человек. Но поразительно, что совокупное население пяти из них, расположенных в провинции Голландия, составляло только 80000 человек, или чуть меньше половины от общей численности населения всех 12 городов вместе взятых. Примерно половина голландского населения проживала в городах{361}. Но этот феномен высокого удельного веса городского населения никоим образом не был ограничен только Голландией. Другие части — большинство частей — северных Нидерландов также были высоко урбанизированными. В конце XV в. в одних только трех больших городах Оверэйссела проживало 38% населения провинции, а вместе с малыми городами этот показатель составлял около 52%{362}. Кроме Дренте, ни одну другую провинцию севера нельзя было назвать преимущественно сельской в том смысле слова, который был применим к большей части тогдашней Европы. Даже во Фрисландии, самой аграрной провинции после Дренте, приблизительно 20% населения проживало в одиннадцати, обладавших признанным статусом, городах провинции{363}.

С другой стороны, если Фрисландия и Брабант были густо усеяны деревнями и имели большое крестьянское население, то на севере этот тип жилья — деревни, жители которых занимались сельским хозяйством, — представлявший собой обычную среду обитания европейцев того времени, получил довольно слабое распространение. Не только доля населения, проживавшего в сельской местности, была здесь сравнительно ниже, но и значительная его часть проживала на изолированных фермах или же, как мы показали выше, в деревнях, но зарабатывала себе на жизнь судоходством, речными перевозками, рыболовством и добычей торфа, а не земледелием. Таким образом, именно небольшое количество деревень и на редкость высокое соотношение городов к деревням, а не размер городов как таковых, являлись причиной того, что север Нидерландов был более высоко урбанизированной областью, даже накануне Восстания, чем какая-либо другая часть Европы.

На протяжении следующих 150 лет эта характерная особенность нидерландского общества стала еще более выразительной{364}. В 1500 г. север был заметно, но не намного более урбанизированным, чем юг. После Восстания разрыв между ними увеличился, также как по сравнению с Англией, Францией и Италией (смотри таблицу 4). К 1600 г. более чем один из четырех нидерландцев жил в городе с населением свыше 10000 человек, тогда как в Англии аналогичный показатель для того периода составлял менее чем 1:10{365}.

Таблица 3.

Население главных городов Нидерландов, 1300–1560 гг. (приблизительные данные){366}

1300

1400

1500

1560

1. Фландрия, Брабант и Лимбург

Антверпен

10000

45000

85000

Брюссель

25000

35000

50000

Гент

50000

40000

45000

Брюгге

35000

20000

30000

45000

Мехелен

12000

30000

Хертогенбос

9000

17000

17500

Маастрихт

5000

7000

10000

13 500

2. Голландия

Амстердам

1000

3000

12 000

27000

Харлем

2 000

7000

11500

14000

Лейден

3000

5000

14 000

14000

Делфт

2000

6 500

10 500

14000

Дордрехт

5000

8000

11500

10 500

Гауда

1000

3000

7000

9000

Роттердам

3000

5000

8000

Энкхёйзен

2000

3 500

8000

3. Северо-восточные провинции

Утрехт

5 500

9000

15000

26000

Гронинген

4000

5000

7 500

12 500

Девентер

4000

10000

8000

10 500

Зволле

10000

7000

10000

Кампен

3 500

12000

10000

8000

Неймеген

3000

6000

8000

11000

4. Валлония

Лилль

20000

12 000

20000

30000

Льеж

20000

20000

Турне

20000

Таблица 4.

Урбанизация в Нидерландах и Британии, 1375–1800 гг.{367}

(а) Количество городов с населением свыше 10000 человек

Северные Нидерланды[47]

1375

1475

1500

1550

1600

1650

1700

1750

1800

2(0)

9(4)

10(5)

те)

19(12)

19(12)

20(12)

18(10)

19(10)

Южные Нидерланды

11

11

11

12

11

12

12

12

18

Великобритания

1

1

5

4

6

9

13

23

47

(б) Общее население городов, для каждой территории где проживало свыше 10000 жителей, для каждой территории

Северные Нидерланды

1375

1475

1500

1550

1600

1650

1700

1750

1800

20

98

120

182

365

600

640

570

580

Южные Нидерланды

210

310

300

360

250

360

380

350

460

Великобритания

35

70

80

110

250

500

720

1020

1870

Динамизм севера в XVI в. был особенно очевиден по быстрому росту его приморских городов, а также Утрехта и Гронингена, и увеличению численности сельского, но не занятого в аграрной сфере пролетариата{368}. Хотя скорость процесса урбанизации менялась от города к городу, в Нидерландах, в отличие от Англии, Парижского бассейна и центральной Испании, урбанизация не была сосредоточена в одном месте, создавая метрополию, окруженную большим числом мелких городов и деревень. В этом отношении север страны снова занимал уникальное положение, даже по сравнению с Южными Нидерландами или Северной Италией, где не существовало единственной метрополии, но было несколько очень крупных городов, политически и экономически доминировавших в регионе с четко обозначенными границами. На севере Нидерландов скорее было много городов среднего размера, чем несколько крупных городов, ни один из которых, даже Амстердам или Утрехт, не обладал тем контролем над окружающей территорией, который осуществляли Брюгге, Гент и Антверпен над своими округами. Крупнейшим городом в Голландии, согласно переписи 1514 г., был Лейден с его 12 500 жителями — город, который никак нельзя отнести к числу особенно больших. Но в этой же провинции были еще четыре города сопоставимого размера — Амстердам (12 000 человек), Харлем (11 500 человек) и Делфт (10 500 человек){369}. Это отсутствие настоящего города-метрополии до начала Восстания и неравномерность распределения городского населения, особенно в Голландии, были обстоятельством первостепенного значения для последующего развития Нидерландского государства и общества, так как оно свидетельствовало о широком рассредоточении богатства и экономических активов, являвшихся неотъемлемой частью навалочной торговли, речных перевозок и промысла сельди, и о зависимости главных центров от большого количества перевалочных баз и вспомогательных складских узлов.

ГОРОДСКАЯ ЭКОНОМИКА

На протяжении XVI в. главным стимулом развития городской экономики Нидерландов была и «богатая торговля» — тканями, пряностями, металлом и сахаром — сосредоточенная в первую очередь в Антверпене, и связанные с ней отрасли промышленности — производство шерстяных тканей, полотна, гобеленов и переработка сахара — сосредоточенные в городах Фландрии и Брабанта, а также металлообработка с центрами в Льеже и Ахене. На севере, напротив, главной движущей силой городской экономики были навалочные грузоперевозки и рыболовецкий промысел. До 1585 г. «богатая торговля» фактически не играла никакой роли к северу от рек, за исключением только экспорта — ставшего с 1520-х гг. убыточным в связи с английской конкуренцией — лейденских тканей старого образца{370}.

Города к северу от рек, которые быстро росли в XVI в. Вплоть до 1580-хгг., были, по большей части, — а в Голландии исключительно — прибрежными городами. Амстердам, развивавшийся быстрее всех остальных, был, в сущности, большим складом для балтийского зерна и строевого леса. Коммерция Амстердама, на этом этапе не связанная с «богатой торговлей», была ограничена, главным образом, южным побережьем Балтики, портами Данцига, Кенигсберга и Риги с их оптовой торговлей зерном и строевым лесом. Мидделбург специализировался на импорте французских вин для Габсбургских Нидерландов (после получения правительственной привилегии в 1523 г.). В 1550 г. приблизительно 60% всех вин, импортировавшихся в Габсбургские Нидерланды (включая рейнские вина, сплавлявшиеся вниз по течению в Дордрехт на речных баржах), составляли французские вина, завозившиеся через Мидделбург. Как и Амстердам, западнофризские порты — Хорн, Энкхёйзен и Медемблик — развили процветающую коммерцию со странами Балтики, тогда как Хорн вдобавок импортировал большое количество строевого леса из Норвегии и соли из Франции и Португалии.

Ловля сельди также занимала важное место в структуре городской экономики и, как и навалочные грузоперевозки, непрерывно, хотя и не так быстро, расширялась. Количество судов, принимавших участие в этом промысле, выросло с 250 буссов с общей численностью экипажей около 3 000 человек около 1470 г. до приблизительно 500 буссов с командами около 7000 человек к 1560 г.{371} Ловлей сельди на севере занимались три большие флотилии — зеландский флот, базировавшийся на Зирикзе, в Веере и Броуверсхавене, южноголландский флот, базировавшийся в небольших портах к югу от Роттердама, в эстуарии Мааса, и североголландский флот, базировавшийся в Энкхёйзене (он был крупнейшим из всех). До Восстания существовал также небольшой рыболовецкий флот во фламандских морских портах — Дюнкерке, Остенде и Ньюпорте. Все города, принимавшие участие в промысле сельди, импортировали и складировали большие объемы соли для засолки рыбы, и в некоторых из них, особенно Хорне и Зирикзе, имелись значительные отрасли солеварной промышленности.

Судоходство и все связанные с ним виды деятельности, включая судостроение, оснащение и управление кораблями, изготовление канатов и парусины, а также производство бочек, бочонков и мешков, в которых перевозились и хранились товары, представляло динамично развивавшуюся отрасль экономики. К 1560-м гг. в одной только Голландии насчитывалось около 1 800 морских судов, около 500 из которых базировались в Амстердаме{372}. По количеству кораблей Нидерланды намного опережали все европейские страны. Венеция, в период своего наивысшего расцвета, около 1450 г., владела приблизительно 300 морскими кораблями. Подавляющее большинство голландских кораблей совершали плавания на Балтику, в Норвегию или западную Францию и Португалию. В середине 1560-х гг. свыше 1000 нидерландских кораблей (причем некоторые совершали по два рейса за навигационный сезон) ежегодно приходили в Балтийское море, что более чем в три раза превышало количество северонемецких кораблей{373}. Около 4/5 голландских судов, совершавших плавания в Балтику, базировалось в Амстердаме и портах северной Голландии, и около 20% — во Фрисландии{374}.

Ввиду отсутствия «богатой торговли» нидерландские судостроители спускали на воду сравнительно недорогие суда, предназначенные для перевозки максимального объема груза по низкой цене, простой конструкции, с минимальной оснасткой, без украшений, для управления которыми было достаточно небольших экипажей. Это были корабли, подходившие для перевозки не ценного груза, а навалочных дешевых товаров по цене, с которой не мог соперничать ни один иностранный конкурент. Венцом развития нидерландской техники судостроения, предназначенным для навалочных перевозок, стал знаменитый флейт, типовой образец которого был создан в Хорне в 1590-х гг.

Контраст между севером и югом в структуре коммерции и промышленности -«богатая торговля» против навалочных грузоперевозок — отражался в различии между их торговыми флотами. Флот, базировавшийся в Антверпене, был небольшим, но состоял из прочных, дорогостоящих кораблей, предназначенных для перевозки ценных товаров на большие расстояния. Много ценных грузов, таких, как английское сукно, привозилось в Антверпен на сравнимых по конструкции английских или генуэзских судах. Контраст между двумя сферами торговли и грузовыми флотами, в свою очередь, отражался в различии между бизнес-элитами северных и южных Нидерландов и их методами инвестирования в корабли. В Антверпене существовала прослойка очень богатых купцов, достаточно состоятельных, чтобы владеть собственными кораблями, или кораблями, принадлежавшими двум, трем и четырем собственникам. На севере, напротив, до 1585 г. практически не было богатых купцов и, несмотря на то, что корабли стоили намного дешевле, каждый из них находился в совместном владении более широкой массы сравнительно состоятельных пивоваров, мельников, торговцев зерном и строевым лесом, лиц, связанных с рыболовецким промыслом, и т.д. Таким образом, корабли на севере, также по контрасту с Англией и северной Германией, были разделены на множество долей, часто 32 и 64 части{375}, что позволяло снаряжать беспрецедентно крупные торговые флоты без сколько-нибудь значительной концентрации капитала.

Но на севере внутренние города, основу экономики которых составляли ремесла и мануфактурное производство, были намного менее процветающими, чем на юге. Ткацкая промышленность Голландии расширялась в XV в., но с 1520-х гг. пришла в упадок в главном центре, Лейдене, и Харлеме, Гауде и других городах, где изготавливались ткани{376}. Ранее голландские ткани занимали скромную нишу в структуре экспорта в страны балтийского региона, но к 1550 г. их объем сократился до незначительной величины. Кроме судостроения, засолки сельди и других ремесел, напрямую связанных с морским сектором и ограниченных прибрежными городами, промышленность в Голландии в XVI в. носила, по большей части, локальный характер или же была ориентирована на потребление в городах Южных Нидерландов. Самой значимой из этих отраслей было пивоварение, процветавшее в Голландии и Гронингене и некоторых других внутренних городах{377}. Из-за того, что пиво производилось и потреблялось в большом количестве и имело свойство быстро портиться, его производство было рассредоточено по всей стране. Тем не менее три внутренних города — Харлем, Делфт и Гауда — приобрели блестящую репутацию за качество этого напитка и специализировались на пивоварении и транспортировке пива в больших объемах по внутренним водным путям, особенно на юг.

Но даже пивоварение, хотя и оставалось основной отраслью промышленности, в Голландии XVI в. пришло в упадок, тогда как в Антверпене, Брюсселе и Лувене испытало бурный рост. В Харлеме пивоварение, главная городская индустрия, непрерывно и резко сокращалось после 1520 г.: к 1560 г. объем производства пива составлял здесь чуть более 1/3 от уровня 1519 г.{378} В Гауде, городе, где застой в промышленности проявился в XVI в. еще более ярко, производство пива упало с 290 000 ватов[48] в год в 1480-х гг. до 122 000 ватов к 1557 г. и позже до еще более низкого уровня{379}. Делфт находился в несколько более оживленном состоянии, чем другие города, но все внутренние голландские города после 1500 г. либо пребывали в застое, либо испытывали лишь незначительный рост, тогда как прибрежные города росли стремительными темпами.

Далее вглубь страны ряд городов добился более внушительного роста, особенно Утрехт и Гронинген (смотри таблицу 3). Но более распространенной была аналогичная тенденция к застою. Она особенно ярко проявилась в городах на реке Эйссел — Зволле, Кампене, Девентере и Зютфене — которые, отчасти из-за заиливания реки Эйссел, лишились своей морской торговли и, к середине XVI в., также значительной части своей некогда процветавшей торговли с Рейнландом.

ИНСТИТУТЫ ГОРОДСКОЙ ЖИЗНИ: ЦЕХА, ОПОЛЧЕНИЕ, ПАЛАТЫ РИТОРОВ

Экономическая жизнь в городах Нидерландов и северо-западной Германии была глубоко опутана цеховой системой. Каждый город мог похвастаться множеством цехов, в Антверпене их насчитывалось свыше 100, а в большинстве крупных городов — несколько десятков. Главные цеха, как это было на протяжении столетий, продолжали оставаться самыми влиятельными органами городской жизни. Они охватывали весь спектр экономики, в них входили разные виды купцов и торговцев, объединенные в цеха, также как ремесленники, содержатели лавок, представители свободных профессий, извозчики и портовые грузчики. Как и в остальной части Европы в XVI в., производство в городах в основном было сосредоточено в небольших мастерских, и часто один-единственный мастер работал на себя, имея в помощниках нескольких подмастерьев и поденщиков. Цеха и их уставы пользовались поддержкой и поощрением городских властей, и они всегда оказывали сильное влияние на экономическую жизнь, иногда доходящее до ее полного удушения.

Во всех городах существовали цеха пекарей, мясников, торговцев рыбой, бакалейщиков, портных, сапожников, а также, зачастую, носильщиков и лодочников, и там, где существовала текстильная промышленность, ткачей, сукновалов, красильщиков и т.д. Самая важная функция цехов состояла в закреплении права на участие в любой торговой или экономической деятельности только за членами своей корпорации, которые должны были быть общепризнанными жителями города и обладать соответствующей квалификацией, а также платить членские взносы. От членов цеха также ожидалось согласие с оговоренными условиями выполнения работ, формами контроля за качеством продукции — пункт, на котором часто акцентировали внимание городские власти, — и иногда еще и предписанными ценами на продукцию. Таким образом, основной целью цехов было ограничение конкуренции, регулирование продукции и, в первую очередь, обеспечение некоторой уверенности в завтрашнем дне для полноправных членов; в то же время, цеха в определенной степени защищали потребителя от фальшивых или некачественных товаров{380}. Существенной частью их деятельности, которая становилась более или менее приоритетной в зависимости от экономических и демографических обстоятельств, были дискриминационные меры против чужаков в пользу сыновей членов цеха. В Генте в начале XVI в. цех пивоваров ограничил прием в свои ряды, зарезервировав его почти целиком за сыновьями уже состоявших в нем мастеров{381}.

Все цеха имели собственную символику, коллекции церемониальных предметов и палаты для заседаний; основные цеха в крупных городах владели цеховыми домами, которые часто принадлежали к числу самых внушительных городских зданий. До начала Реформации все они также участвовали в религиозных празднествах и процессиях и содержали собственные часовни и алтари в приходских церквях. Из своих членских взносов и сумм, собранных по подписке, они покрывали административные издержки и спонсировали культурные, социальные и религиозные события и празднества, которые проводили. Цеха также вносили существенный вклад в плеяду городских благотворительных учреждений, уделяя особое внимание оказанию помощи заболевшим, потерявшим трудоспособность или престарелым членам цеха и их семьям.

Корпоративный и регламентирующий дух цехов самым тесным образом переплетался с нуждами городского управления. Трудовая деятельность в городах всегда была подчинена очень высокой степени регуляции. Торговцы рыбой, например, могли продавать ее только на городском рыбном рынке, придерживаясь целого ряда правил. Более того, по мере того как промышленность и экономика Голландии и других северных провинций на протяжении XVI в. (до 1580-х гг.) все больше погружались в застой, главные цеха, регулирующие ткачество, пивоварение и розничную торговлю, стремились расширить свой контроль и ужесточить свои предписания, чтобы обеспечить максимальную защиту своим членам и не допустить в город товары и конкурентов извне.

У художников также был свой цех, названный в честь Святого Луки, и опять-таки, в каждом городе, где они проживали, они имели тщательно отлаженную администрацию, с уплатой членских вносов, квалификационными разрядами и уставами. Несомненно, они привносили корпоративный дух в творческую деятельность в главных центрах Нидерландов, и продолжали делать это, учредив свои цеха и в таких городах, как Роттердам (1609 г.), где в предыдущем десятилетии их не было. Цеха по-прежнему играли ведущую роль в жизни художников в Голландии в XVIII в.{382}

Цеха представляли собой единую сеть корпораций, образуя один из главных институтов городской жизни. Но существовали и другие. Также ключевым компонентом являлись роты ополчения, или schutterijen, главный инструмент поддержания порядка и подавления волнений в городах, а также, в случае необходимости, их защиты. Голландские городские ополчения были метко названы «элитой второго ранга»: они занимали более высокое положение в социальной иерархии, чем наемные рабочие, но ниже, чем патриции{383}. Часто в них входили ремесленники, лавочники или торговцы молочными продуктами, сельдью или строевым лесом. Беднякам и наемным рабочим доступ в ополчение был фактически закрыт из-за сравнительно высокой стоимости приобретения экипировки и оружия и необходимости покрывать за свой счет издержки ополчения, особенно по части еды и питья. Исследования показали, что в лейденском ополчении едва ли 5% принадлежали к беднейшей половине населения. Подавляющее большинство ополченцев происходило из более состоятельной и влиятельной среды. Еще с конца XIV в. в нидерландских городах сложилась тенденция содержать от 100 до 150 солдат на каждые 5000 человек населения{384}. Так, в Лейдене и Харлеме в рядах ополчения в 1580-х гг. состояло в общей сложности около 400 человек, тогда как Амстердам содержал порядка 600 ополченцев. Офицеры рот ополчения обычно были тесно связаны с членами городского управления.

По своей организации и методу вербовки ополчения очень напоминали цеха и, действительно, назывались цехами стрелков (schutters). Как и цеха, они были не только функциональным, но и культурным, социальным и религиозным учреждением. Ополченцы регулярно собирались вместе для тренировки в стрельбе и по случаям, связанным с общественной жизнью, таких как участие в парадах и патрулировании городских ворот и стен. У каждой роты было свое собственное здание с примыкавшим к нему стрельбищем, и в летние месяцы оно обычно использовалось для проведения ежемесячных соревнований по стрельбе, которые заканчивались изысканными праздниками. Как и другие цеха, каждая рота имела собственные эмблемы, тарелки для сбора пожертвований и пышные наряды. С 1520-х гг., начиная с Амстердама, вошло в обычай вывешивать большие групповые портреты членов рот ополчения. В Амстердаме с 1522 г. существовали три роты ополчения, или цехов стрелков, состоявшие из 12 подразделений по 17 ополченцев в каждом. Старейший дошедший до наших дней групповой светский портрет ополченцев, или schuttersstuk, был написан в Амстердаме в 1529 г., изображая все подразделение из 17 человек. Первый групповой портрет ополченцев, на котором стрелки запечатлены сидящими вокруг стола, отмечая (хотя и довольно скромно) какой-то праздник, датируется 1529 годом.

Устройством праздников также занимались, и, опять-таки, были важным инструментом городской жизни и на севере, и на юге страны палаты риторов, или rederijkerskamers, ответвление французских «великих риторов» (rhétoriqueurs)[49], которые процветали в Нидерландах с начала XV в.{385}В XV в. эти группы, состоявшие из поэтов и актеров-любителей, главным образом разыгрывали благочестивые миракли и мистические пьесы. Но к 1520-м и 1530-м гг. гуманизм и его широкомасштабное влияние изменили деятельность риторов самым революционным образом, точно так же, как гуманизм радикально трансформировал религиозное искусство (см. стр. 61–62 выше). Новый кругозор не изменил ни позднесредневековой корпоративной организации этих литературных цехов, ни формы и народной атмосферы их представлений, но трансформировал их содержание, привнеся в него нравоучительные комментарии, аллегории, основанные на классической мифологии, и, зачастую, библейские сюжеты с тонко замаскированными актуальными посланиями, обращенными к зрителям{386}.

По своей организации палаты риторов напоминали цеха и ополчения. У них также были свои уставы и залы для собраний, и они управлялись диаконом и руководящими советами. Их деятельность носила социальный, общегородской и религиозный характер, наряду со специфическим театральным и литературным уклоном. До Реформации они играли выдающуюся роль в устройстве религиозных праздников и торжеств. Но, как и остальная часть общества, в 1520-х и 1530-х гг. они глубоко прониклись протестантскими идеями, как и эразмианскими воззрениями, и их настрой быстро стал антисакраментальным и враждебным иконам и священным реликвиям{387}. Что вполне объяснимо, это навлекло на них подозрения, если не открытую враждебность, со стороны Церкви и габсбургских властей, и много сценических постановок подверглось цензуре или же было запрещено Хофом Голландии и другими судебными органами{388}. Это привело к тому, что палаты риторов стали бастионом той же самой разновидности скрытого, подспудного протестантизма, которым было охвачено общество в целом. Они специализировались на завуалированном высмеивании старой Церкви и активной пропаганде негативного отношения к ней среди народных масс.

БЕДНОСТЬ И ГОРОДСКАЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ

Определенная часть городского населения, в целях налогообложения относимая к категории слишком бедных людей, чтобы платить имущественный налог, довольно широко варьировалась от года к году, на что оказывали радикальное влияние экономические взлеты и падения{389}. В Лейдене, городе, где сохранилась некоторая статистика для того периода, доля таких бедняков колебалась от 33% в 1514 г. до низшего числа в 1529 г. и около 40% к середине 1540-х гг.{390} Очевидно, в других мануфактурных городах, находившихся во внутренней части страны, существовало аналогичное соотношение. Тем не менее, так как те города северных Нидерландов, где бедность ощущалась сильнее всего — города внутренней их части — были также городами с наименьшим по сравнению с другими приростом численности населения, между 1550 и 1585 гг. проблема городской бедности в этой области была не столь острой, как в быстрее растущих городах юга, или Франции, или Германии. На севере количество бедняков в середине XVI в. мало изменилось по сравнению с 1500 г. — ситуация, совершенно отличная от той, что существовала в соседних странах. Это была, несомненно, главная причина, по которой городские власти на севере подвергались меньшему давлению за введение радикальных изменений в систему городской помощи бедным, чем на юге.

В наследство от позднего Средневековья всем городам западной Европы досталась разветвленная система благотворительных учреждений и заведений, основанных частными лицами, цехами и духовенством и управляемых самыми разными органами, хотя зачастую состоявшими из членов духовных орденов. Многочисленные благотворительные дома и учреждения, так же как религиозные братства и монастыри, раздавали милостыню, осуществляли уход за больными, снабжали их едой и дровами. В больших городах также существовали общие госпитали — в Харлеме он назывался «Приют св. Елизаветы» (St Elisabethgasthuis) — где могли жить заболевшие бедняки, так же как не столь крупные богадельни, сиротские приюты, и, зачастую, также hofies, — группы маленьких коттеджей, бесплатно предоставлявшиеся определенным категориям людей: прикованным к постели беднякам, часто престарелым собратьям по цеху или вдовам членов цехов. Такие группы коттеджей и большинство других благотворительных заведений имели тщательно разработанные уставы, ограничивавшие право на получение благотворительной помощи за определенными группами, связанными семейными узами, местом проживания или видом деятельности с основателем или органом-учредителем. Вся система была построена таким образом, чтобы исключить чужаков или новоселов, хотя подаяния и краткосрочное вспомоществование были доступны для паломников и бродяг.

В первой половине XVI в. западная Европа, и протестантская, и католическая, были охвачены новым отношением и новым подходом к проблеме помощи неимущим. Эта перемена была вызвана несколькими факторами. Отчасти, она стала результатом критики монахов и священников и принципов неограниченной раздачи милостыни и оказания благотворительной помощи нищим со стороны гуманистов. Отчасти, это был непосредственный результат Реформации, которая, избавившись от католического духовенства и конфисковав церковную собственность и доходы, оставила крупную прореху в системе городской благотворительности, которую неизбежно приходилось заполнять городским властям. Но отчасти эта перемена была вызвана ростом численности населения и быстрым расширением крупнейших городов в большей части Европы и обострения проблемы бедности.

Фундаментальная реорганизация была неизбежной, и только городские власти могли ее осуществить. И управление системой благотворительности, и ее цели изменились. Религиозность позднего Средневековья возводила бедность, нищенство и раздачу милостыни в ранг сакральных ценностей, однако новая гуманистическая философия помощи бедным не разделяла такого отношения. Приоритет теперь отдавался пресечению роста бедности, бродяжничества и тунеядства, поэтому новый подход был уже более сдержанным, если не напрямую враждебным к нищенству и раздаче милостыни. Амбициозные программы реорганизовали систему городской благотворительности во многих германских, итальянских и французских городах, а также городах южных Нидерландов{391}. В 1520-х гг. несколько фламандских городов запретили заниматься нищенством всем жителям, кроме определенных групп, приняли решительные меры по борьбе с бродяжничеством и централизовали свои системы благотворительности под управлением советов, или коллегий, учрежденных муниципалитетом. В 1527 г. Лилль, вслед за Брюгге и Ипром, принял новое «Постановление о нищих», запретив попрошайничество за исключением таких категорий, как паломники и сироты, ввел жесткие меры против тунеядцев, ограничив круг лиц, которым могла быть оказана благотворительная помощь, только теми, кто прожил в Лилле два года или больше, и учредив городскую коллегию для управления системой благотворительности и ведения списков лиц, которые могли рассчитывать на получение помощи, и в каком размере{392}. Ключевым шагом в наведении «дисциплины и порядка» в системе оказания помощи бедным была передача существующих пожертвований и денежных средств в казну центрального органа помощи бедным, контролируемого новой городской коллегией.

Эти фундаментальные изменения во Фландрии и валлонских городах не остались незамеченными в северных Нидерландах. В 1527 г. Штаты Голландии приступили к сбору информации о мерах, принятых Брюгге и Ипром. Но, несмотря на это, до Восстания в северной части страны не было предпринято ни одной крупной инициативы по оказанию помощи беднякам{393}. Поэтому на севере, в отличие от юга, система городской помощи нуждающимся была трансформирована только впоследствии, став неотъемлемой частью Восстания, которое упразднило монастыри, религиозные функции цехов и саму старую Церковь. Только в 1570-х и 1580-х гг., такие города, как Лейден и Харлем приняли меры по рационализации, стандартизации и централизации системы помощи бедным и больным под контролем городских властей.

РЕГЕНТЫ

Сословием, находившимся в авангарде городского общества, а впоследствии получившим наивысшее значение в истории Республики, были регенты. В целом, к регентам относились лица, которые участвовали в городском управлении в качестве членов vroedschappen, как назывались городские советы в Голландии, или raad на северо-востоке, либо же магистрата (magistraat) или вета (wet) в Брабанте. Регенты никогда не были олигархической группировкой, принадлежность к которой определялась рождением или социальным статусом, несмотря даже на то, что они, насколько смогли, стали замкнутой патрицианской олигархией с присущим им специфическим образом жизни, особенно после 1650 г., и стремились заключать брачные союзы исключительно между собой. То, что определяло их как группу и всегда составляло основу их влияния в городском обществе — это участие в городском управлении{394}. Так, молодые люди и женщины могли принадлежать к регентским семьям, но не были регентами в прямом смысле слова, поскольку не занимали должность в органах городской власти. Более того, хотя место в городском совете (vroedschap), полученное кооптированием или назначением, в принципе, было пожизненным, возникали ситуации, при которых члены совета уходили в отставку и больше не возвращались на прежнее место, и, таким образом, прекращали быть регентами. Итак, даже если кто-то становился регентом, он не обязательно оставался им до самой смерти.

Герцоги Бургундии, начиная с середины XV в., сознательно поощряли формирование замкнутых регентских олигархических групп, ограничив доступ к городскому управлению и сосредоточив его в руках только богатейшей части городского общества{395}. Богатство было основной причиной выдвижения класса регентов в конце XV и начале XVI вв.: регенты считались основными представителями самой состоятельной части городского населения. Богатство, как считалось, обеспечивало также необходимую свободу, досуг и средства, если кто-либо серьезно стремился посвятить себя общественным делам. Но одно только богатство никогда не было достаточным условием для доступа в городской совет. В первую очередь, считалось само собой разумеющимся, что члены совета должны были быть уроженцами провинции и, предпочтительно, города, в котором они были регентами, и что их семьи издавна были связаны с городом. Во-вторых, бургундские герцоги и их габсбургские преемники, или же их штатгальтеры всегда могли исключить или не допустить в совет лиц, которые их не устраивали. Кроме того, нежелательным кандидатам, включая бывших регентов, можно было помешать быть избранными городскими магистратами или эшевенами (schepenen), а во многих городах — также и бургомистрами, в обход совета, посредством отбора, который производил штатгальтер по двойным спискам претендентов на эти должности, которые ему были обязаны представлять городские власти. Более того, хотя регенты первоначально могли быть богатейшим элементом города, с течением времени и под влиянием изменения обстоятельств другие горожане также становились столь же богатыми, или еще богаче, чем они, и неравенство распределения богатства среди регентов расширялось, так что ни в XVI в., ни позже регентов нельзя было автоматически отождествить с богатейшим слоем городского населения. Напротив, их место внутри этого богатейшего слоя и отношения к нему всегда были сложными и часто изобиловали трениями, иногда приводившими к ожесточенному соперничеству среди городской элиты.

Хотя в принципе то или иное лицо становилось членом городского совета пожизненно, членство могло быть и временным. Напротив, магистраты выбирались всего на один год и они не должны были состоять членами совета, хотя, если они и не состояли в нем, то, как правило, по той причине, что место в городском совете занимал их близкий родственник. Редко магистратом назначали человека, который раньше или позже не входил в состав городского совета. Однако главный получавший жалованье чиновник в каждом городе, городской секретарь или «пенсионарий», не обязательно считался регентом, так как на эту важную должность требовался компетентный чиновник, имевший юридическое образование, которого могли нанимать извне, что часто и происходило{396}. Но, в одинаковой степени, он должен был принадлежать к регентской семье в городе, где служил пенсионарием, или в другом городе, как было позже с Гроцием, который происходил из регентской семьи в Делфте, но стал пенсионарием Роттердама и явно числился здесь «регентом».

Единство и однородность, которые придавал регентской группировке ее исключительный контроль над городским управлением, и влияние, которое он давал ей над патронажем в городах и администрацией в благотворительных учреждениях, было, в определенной степени, уравновешено разным социальным и экономическим происхождением регентского сословия. В Роттердаме, например, в середине XVI в. можно было провести четкую границу между сплоченным ядром, которое на протяжении десятилетий, со времени правления герцогов габсбургского периода, было частью городского патрициата, и представители которого были, по большей части, пивоварами или торговцами тканями, сельдью или молочной продукцией, и группой «новичков», как правило, не связанных со старейшим патрициатом, чьи семьи переехали в город из других мест, и зачастую лишь недавно разбогатели, хотя в некоторых случаях и принадлежали к регентским семьям в других городах{397}.

В Амстердаме в начале XVI в. регентская элита состояла преимущественно из купцов, торговавших со странами Балтики, которые заполняли вакантные места в совете с 1477 г. выходцами из своего круга. Но преемственность была нарушена из-за распространения протестантского влияния в городе. Как и многие другие элементы городского общества, группа амстердамских регентов прониклась протестантскими идеями и симпатиями, и после анабаптистского восстания в 1535 г. большинство из них было изгнано из совета габсбургскими властями и заменено на «истинных» католиков. Эти новые люди, часто принадлежавшие к семьям, лишь недавно перебравшимся в Амстердам или недавно разбогатевшим{398}, образовали тесно спаянную олигархию, которая продержалась у власти сорок лет (1538–78 гг.); они были, в основном, пивоварами, торговцами тканями, молочной продукцией или сельдью, или мыловарами, а не участниками заморской торговли{399}. Один из торговцев молочными продуктами, Ян Вестерзон (1520–91), родился в Хорне, другой из «новичков», юрист Арент Санделин (ум. 1607), впоследствии стойкий роялист, который после Восстания покинул Голландию и стал членом роялистского Хофа Гелдерланда, родился в Гааге, как и пивовар Ян Михил Лоэффзон. Двумя ключевыми представителями олигархии, «истинными католиками» 1538–78 гг., были Йост Буйк (1505–88), бургомистр Амстердама, семнадцать раз занимавший эту должность в 1549–77 гг., который был сыном пивовара, а сам торговал тканями, и Сибрант Окко (1514–87), во многих отношениях самая космополитичная личность среди них, который учился в Инголынтадте, Лёвене, Бурже, Орлеане и Болонье, и который, как и его отец до него, был амстердамским фактором (торговым представителем) крупнейшего немецкого банковского дома Фуггеров.

Во внутренних провинциях регентский патрициат также прошел через определенные стадии эволюции, но в другом направлении, менее полно, и в меньшей степени подвергался внешнему вмешательству. В отличие от модели городского управления, существовавшей в северо-западных Нидерландах — бургомистры, магистраты и обычные члены городского совета, осуществлявшие исполнительный контроль над городом и подчинявшиеся лишь вышестоящим властям, — в Утрехте и городах северо-восточных Нидерландов цеха традиционно обладали большим влиянием, и в них, в целом, существовал второй совет, кроме городского совета, орган с более широкими консультативными полномочиями, выступавший в качестве дополнительного инструмента власти и противовеса. В Утрехте цеха играли ведущую роль в городской политике до 1528 г., но инкорпорация в состав Габсбургских Нидерландов привела к тому, что городское управление было преобразовано по голландскому образцу, и влияние цехов закончилось. В других городах сложилась ситуация, в которой второй совет, обычно называвшийся «Присяжным советом» (Gezworen Gemeente), как в Гронингене и Девентере, или «Советом общин» (Gemeenslieden), как в Неймегене и других городах Гелдерланда, который был более многочисленным, чем городской совет, и представлял интересы цехов и всего населения, ежегодно выбирал бургомистров и магистратов{400}. На практике, городской совет стремился расширить свое влияние на Присяжный совет, включив его в состав регентской олигархии путем заполнения вакансий в его рядах при помощи кооптации патрициев, которые потом пожизненно занимали свои места и были тесно связаны с членами городского совета. Но влияние цехов никогда полностью не исчезало, и во времена агитации или трений среди населения становилось сильнее. Таким образом, ситуация на северо-востоке привела к большему рассредоточению власти в городской политике. Городской совет (raad) на востоке обычно был меньше по числу своих членов, чем городской совет (vroedschap) на западе: в Гронингене, например, он состоял из 16 человек, включая четырех бургомистров, тогда как Присяжный совет состоял из двадцати четырех. В случае принятия основных решений городской совет обычно консультировался с Присяжным советом и действовал от его имени, как и от своего.

В городах Фландрии и Брабанта патрицианская олигархия в период позднего Средневековья была вовлечена в затяжной и острый конфликт с главными ткацкими цехами и была вынуждена пойти на более многочисленные уступки в отношении участия цехов в городском управлении, чем это происходило на севере. Хотя Антверпен (с 1486 г.) и некоторые другие города впоследствии ликвидировали это вмешательство цехов в городское управление, или же радикально его урезали, в других случаях, например, в Генте (до 1540-х гг.) и Мехелене «диаконы» и «присяжные» представители цехов по-прежнему составляли большую и влиятельную часть городского совета, с которой приходилось считаться. По контрасту с городами севера, где обычно были четыре бургомистра (за исключением Зеландии, где в Мидделбурге, Зирикзе и Флиссингене их было по два), во фламандских и брабантских городах бургомистров, как правило, было двое. Как и на севере, количество магистратов варьировалось: в Лёвене и Брюсселе их было семь, а Генте — тринадцать, а в Антверпене с 1556 г. — не менее восемнадцати. На юге, не меньше чем на севере, брюссельский двор в правление Карла V в принудительном порядке и систематически осуществлял свои полномочия, обычно через штатгальтеров, по ежегодному избранию бургомистров и магистратов из двойных и тройных списков кандидатов, которые подавали городские советы. Только Антверпен пользовался фактической автономией. Гент после 1540-х гг. находился в особенно сильной зависимости от правителя (смотри ниже, стр. 148).

Во всех Габсбургских Нидерландах города управлялись патрицианской элитой, происходившей из среды богатейших и виднейших горожан. Но влияние двора в Брюсселе и штатгальтеров на избрание бургомистров и магистратов, в сочетании с тем фактом, что участие в работе городской администрации существенно ограничивало время для занятия частными делами, и тенденцией регентских элит (насколько это от них зависело) к закреплению за собой должностей на неопределенный срок, означало, что между регентскими элитами, в состав которых вполне могли входить иммигранты или недавно разбогатевшие люди, с одной стороны, и активными деловыми элитами городов, с другой, возникала все более растущая пропасть. Вызванные этим трения, начиная с 1520-х гг., еще больше увеличились из-за разногласий по религиозным вопросам и по отношению к лояльности режиму.

7.

КРАХ ГАБСБУРГСКОГО РЕЖИМА, 1549–1566

СЕМЕНА ВОССТАНИЯ

С 1492 г. в Габсбургских Нидерландах в целом царило спокойствие. В связи с ускорением объединительных процессов к северу от рек после 1522 г. Нидерланды, по всем признакам, успешно сплотились в единое, все более целостное государство, управляемое растущей, получившей университетское образование бюрократией{401}. По общему мнению, этот переход к более упорядоченным, однородным Габсбургским Нидерландам не во всех отношениях протекал гладко. Процессы унификации, централизации и бюрократизации неизбежно вызывали серьезные потрясения, особенно там, где эти перемены были наиболее обширными — на севере страны. Недавно аннексированные провинции упорно сопротивлялись признанию новых провинциальных высших судов и других новшеств, введенных габсбургскими властями. В Голландии политика режима, направленная на превращение Хофа в институт центрального правительства, укомплектованный получившими университетское образование юристами, порвавшая с бургундской практикой назначать судей Хофа из числа голландских и зеландских дворян, так же как общая (и растущая) опора на чиновников незнатного происхождения, посеяла семена разногласия между режимом и дворянами, которые в будущем имели серьезные последствия{402}. Голландские дворяне также сопротивлялись назначению на руководящие должности в провинции уроженцев Брабанта, людей, «которые не знали голландского языка», и других, которые «не являлись подданными имперских земель по эту сторону» — то есть в Нидерландах{403}.

Еще одной причиной недовольства среди дворянства всех трех крупных провинций было сознательное продвижение на влиятельные должности чиновников из малых провинций, которым режим особо доверял, тем самым передавая в руки таких людней патронаж, которым раньше обладали виднейшие дворяне. Один пример такой тенденции — назначение фризского юриста Виглия ван Аитты (1507–77), человека, гордившегося своим фризским происхождением (который стал одним из ведущих деятелей центрального правительства в Брюсселе при Филиппе II), хранителем хартий Голландии в 1550 г.{404} В то же самое время кампания по борьбе с ересью вызвала обострение напряженности между центральным правительством и местными властями, опасавшимися потери юрисдикции и нарушения «привилегий» во всех провинциях.

Но до 1550-х гг. эти трения, хотя и значительные, выглядели преодолимыми. Казалось, что габсбургское правительство успешно объединило Нидерланды, расширило и пополнило новыми кадрами аппарат центрального правительства, и сдержало, если не уничтожило, распространение протестантизма, не вызвав при этом большего сопротивления, чем то, с которым оно могло справиться. Но сравнительная легкость, с которой проходил процесс трансформации до 1540-х гг., была вызвана отчасти отсутствием давления, связанного с военными действиями. До тех пор, пока для Нидерландов не существовало крупной военной угрозы, Корона не испытывала необходимости повышать налоги с населения.

Период относительного спокойствия закончился в 1540-х гг. После 1540 г. Габсбургские Нидерланды снова были втянуты в затяжную конфронтацию и войну с Францией. В результате на все провинции было возложено новое тяжелое бремя налогов, вербовки, размещения на постой, снабжения продовольствием и переброски солдат{405}. Вплоть до этого времени Карл V и его преемник, Филипп II Испанский, удачно выбирали время этого усиления давления. Прогресс Антверпена в качестве основной перевалочной базы «богатой торговли» Европы вызвал бурный рост промышленной деятельности и способствовал обогащению юга, тогда как происходившее одновременно увеличение объема голландской навалочной торговли и рыболовецкого промысла привели к росту благосостояния и численности населения прибрежной зоны на севере{406}. Но сами экономические успехи представляли угрозу для режима. Растущее процветание Габсбургских Нидерландов по сравнению с Испанией или Габсбургской Италией и развитие антверпенской биржи неизбежно должны были вызвать у правительства искушение воспользоваться этими ресурсами для увеличения своей армии и военной сферы в целом. Легкость путей сообщения, быстрота, с которой можно было взять взаймы и собрать денежные средства, и доступность всего, что только могло понадобиться, слишком легко поощряли нездоровую финансовую, логистическую и стратегическую зависимость Габсбургской Короны от своих нидерландских провинций{407}.

Фундаментальная перемена 1540-х гг. стала результатом смещения центра тяжести конфликта Габсбургов и Валуа в Европе. До 1540 г. соперничество между Испанией и Францией за гегемонию в Европе происходило, прежде всего, в Италии. Две великих державы Западной Европы боролись за господство над Неаполем и южной Италией, а позже над Миланом. На протяжении десятилетий Италия была европейской «école de guerre» (фр. школой войны), стратегической ареной, где были разработаны новые типы фортификаций и военных технологий, общим «place d’armes» (фр. плацдармом), где ведущие державы демонстрировали свою мощь и воевали за главенство.

Однако к концу 1530-х гг. Франция была фактически вытеснена из Италии, и Франциск I стал искать способ расширить область конфликта и бросить более успешный вызов габсбургскому господству. Когда он начал перебрасывать войска и ресурсы к нидерландской границе и строить здесь цепь новых, возводившихся в традициях итальянского фортификационного искусства крепостей, способных выдержать артиллерийские обстрелы и представлявших собой стратегическую угрозу для Фландрии и валлонских провинций, Карл V не имел особого выбора, кроме как последовать его примеру{408}. Была возведена сеть крупных новых крепостей, таких, как в Монсе и Гравелине. Габсбургское правительство в Брюсселе начало все в больших объемах требовать у Нидерландов деньги, людей и припасы.

По мере того, как укрепление обеих сторон франко-нидерландской границы продолжалось, стало ясно, что смещение центра тяжести соперничества Габсбургов и Валуа в Европе было более выгодно Габсбургам, чем Франции. В 1540-х гг., и еще большее 1550-х, не вызывало сомнений, что Нидерланды были, во многих аспектах, идеальной стратегической базой для габсбургского владычества в Европе{409}. В Нидерландах не только существовала более удобная и эффективная система транспортировки и логистики, чем в Италии, здесь не только было проще кормить и снабжать войска и в кратчайшие сроки получать денежные средства, но и география Нидерландов была исключительно благоприятной для военных действий того времени. В то время, как Франциску было трудно построить достаточное количество крепостей, чтобы надежно обезопасить Францию от вторжения, и местность с французской стороны границы лежала гостеприимно открытая перед врагом, густая сеть крепостей, укрепленных городов, дамб, каналов и рек с нидерландской стороны превратила Габсбургские Нидерланды в фактически неуязвимый оборонительный редут. Более того, сам Париж находился недалеко от тогдашней нидерландской границы. Достаточно было просто пересечь границу сильной армии, чтобы вызвать панику во Франции. Таким образом, можно было более эффективно оказывать давление на Францию со стороны Нидерландов, чем из Италии или Испании — Карл V убедился на собственном опыте, насколько безрезультатным было вторжение с этих направлений в южную или восточную Францию{410}. Таким образом, вооруженные и укрепленные, Нидерланды были стратегической базой Европы par excellence (в высшей степени). В случае, если бы Испания утвердила здесь свою военную мощь, она получала постоянное преимущество, будучи способна атаковать Францию и прорваться вглубь ее территории почти в любом месте, тогда как Франция мало чего могла добиться против Нидерландов. Таким образом, Нидерланды стали, как выражались впоследствии испанские министры, «уздой» для Франции{411}.

Но для того, чтобы Нидерланды выполняли свою роль «узды» для Франции, нужны были немалые средства, и Карлу пришлось убеждать семнадцать провинций сотрудничать или, по крайней мере, молчаливо соглашаться с его требованиями. Это неизбежно должно было вызвать определенное противодействие, но вначале казалось, что справиться с ним будет несложно. Только Гент напрямую сопротивлялся требованиям императора, подняв восстание против его регентши, Марии Венгерской, в 1539–40 гг. Карл лично прибыл подавить восстание и жестоко наказал город, отменив его привилегии — эта мера должна была также послужить предупреждением для других городов, что их ждет в случае неповиновения{412}. В 1540-х гг. габсбургские власти, по-видимому, достигли всех своих стратегических, фискальных, административных и политических целей в Нидерландах. В 1542–1544 гг. провинции удовлетворили требования Короны, введя прямые налоги на имущество и целый ряд акцизов, особенно на пиво, вино, соль и сельдь, которые стали известны под названием «nieuwe middelen» — или «новых мер»{413}. Брюссельский режим добился существенного успеха, уговорив провинциальные Штаты принять метод (с которым в прошлом экспериментировали другие города) выпуска долговых обязательств с ежегодным процентным доходом или облигаций, известных как рента (renten). В Голландии, где Штаты готовы были сотрудничать с властями, пока война была направлена против Гелдерланда, передача контроля за сбором налогов центральному правительству на основе долгосрочного государственного займа под обеспечение в виде облигаций, которыми управляли сами Штаты, произошла именно во время завоевания Гелдерланда в 1542–43 гг.

Посредством этих приносящих процентный доход рент, которые мог купить любой состоятельный человек, можно было собрать большую сумму денег для покрытия военных расходов центрального правительства за счет провинциальных Штатов, которые обладали связями на местном уровне и статусом, необходимым для того, чтобы внушить доверие к регулярным выплатам процентов{414}. Хотя вначале определенная часть этих облигаций была принудительно навязана разного рода городским и церковным коллегиям, с самого начала к ним возник также неподдельный интерес со стороны общества. Ренты Штатов Голландии часто приобретали в качестве выгодного объекта инвестиций чиновники и в особенности городские магистраты и регенты самой Голландии{415}.

Поначалу новая, переложенная на плечи провинций система покрытия военных издержек правительства оказалась эффективным средством справиться с этим бременем, и смягчить разрушительный эффект повышения фискального давления. Но с течением времени и отсутствием всяких послаблений в требованиях правительства, стало очевидно, что император попросту использует Нидерланды в качестве своего главного стратегического бастиона и источника ресурсов, преследуя цели, которые были жизненно важны для него, но имели мало общего с интересами Нидерландов{416}. Это чувство было особенно сильно к северу от рек; Штаты Голландии традиционно придерживались точки зрения, что конфликт с Францией никоим образом их не касается. С самого начала войны Габсбургов и Валуа 1552–59 гг. недовольство быстро нарастало. Размах военных операций был теперь намного шире, чем в 1540-х гг., как и рост требований денег, людей и припасов у провинций. Военные расходы в Нидерландах во время войны вдвое превысили уровень 1542–44 гг., когда правительственные траты уже достигли беспрецедентного масштаба. Более того, на этот раз чрезвычайная ситуация продлилась гораздо дольше. Кроме повышения акцизов, провинциям приходилось часто облагать налогом имущество частных лиц. Когда государственный долг стал запредельным, возник необеспеченный дефицит, который к 1557 г. в семь раз превысил уровень 1544 г.{417}

Различные провинции отреагировали на финансовый кризис по-разному. Многие просто поддались нажиму правительства и выпустили беспрецедентное количество облигаций, приносящих процентный доход. Использовав этот вариант действий до предела, некоторые провинции и городские власти оплатили период сравнительного спокойствия ценой тяжелого финансового положения впоследствии. До 1562 г. Лилль, например, был в состоянии выплачивать проценты по огромному количеству долговых обязательств, выпущенных городом в 1550-х гг., но затем столкнулся с хроническими финансовыми трудностями{418}. Пока система нормально функционировала, самые состоятельные слои общества были достаточно рады сотрудничать с Брюсселем. Проценты по облигациям посредством косвенного налогообложения оплачивало население, поэтому долговые обязательства выглядели все более привлекательным объектом инвестирования капитала для богатых и состоятельных людей. После 1550 г. у Штатов больше не было необходимости принуждать кого-либо к их приобретению. В Голландии главная проблема заключалась в том, что правительство в конце концов стало требовать с провинции такие суммы, которые было невозможно собрать за счет продажи облигаций, в результате чего местным властям пришлось вводить дополнительные налоги.

Однако в тех провинциях, которые лишь недавно были присоединены к габсбургским владениям, положение было совершенно иным. Здесь поборы центрального правительства столкнулись с менее развитой финансовой системой и вызвали целый ряд конституционных и политических, а также фискальных проблем. Дворяне и регенты недавно покоренных провинций настаивали на том, что высокие налоги и другие правительственные инициативы нарушают те положения и условия, на которых они признали Карла V своим сюзереном{419}. Фрисландия, Оверэйссел и Гелдерланд взаимно подстрекали друг друга к неповиновению, утверждая, что они проголосуют за выплату дополнительных сумм Короне только в том случае, если будут услышаны их жалобы. Штатгальтер Фрисландии сумел склонить к сотрудничеству Штаты этой провинции в 1554 г., пообещав рассмотреть их жалобы после того, как будет согласована выплата субсидий. Но во второй раз эта уловка не сработала, и ко времени своего собрания в 1558 г. фризская ассамблея отказалась голосовать за выплату любых денежных средств вообще.

В недавно присоединенных провинциях эскалация финансового давления привела к ответному росту глубоко укоренившейся политики сопротивления из-за метода, при помощи которого Корона пыталась интегрировать их в остальные Габсбургские Нидерланды, и полномочий, которые присвоило себе центральное правительство. В Оверэйсселе и Гелдерланде яблоком раздора стали усилия императора по учреждению провинциальных высших судов и подчинению провинциальных властей центральному правительству{420}. Во Фрисландии, кроме недовольства новым Хофом, дворяне сопротивлялись присвоению Короной полномочий сельских магистратов, или гритманов. Габсбургская политика во Фрисландии с 1520-х гг. привела к тому, что гритманы, которые были фризскими дворянами, стали составлять меньшинство, из-за назначения на многие из этих ключевых должностей фризов незнатного происхождения или нефризов{421}.

В некоторых провинциях трения между провинциальными Штатами и провинциальными высшими судами, опиравшимися на поддержку центрального правительства, еще больше увеличились из-за того, что финансовая необходимость привела к расширению функций Штатов. Главной целью габсбургского режима было подчинение провинциальных администраций центральному правительству. Но под давлением войны и настоятельной необходимости в большем поступлении денежных средств у режима не было особого выбора, кроме как предоставить Штатам все большую и большую роль в сборе налогов и управлении финансами. Главный принцип государственного займа, заключавшийся в том, что облигации выпускались провинциальными Штатами{422}, которые гарантировали их погашение и одни только внушали доверие широким слоям населения, сделал это неизбежным. В результате возникло политическое противоречие, которое лежало в основе растущей напряженности, охватившей Нидерланды в 1550-х гг.{423}

Штаты повсеместно стали собираться на заседания чаше, чем раньше, и обсуждать более широкий круг вопросов. В 1542–1562 гг. Штаты Голландии собирались не менее 285 раз, в среднем 13,5 раз за год{424}. Тогдашний секретарь, или «адвокат» Штатов Голландии, Адриан ван дер Гоэс (1543–60), быстро расширил сферу своих функций и полномочий. Прямым результатом этого стала растущая борьба из-за того, имеют ли право провинциальные Штаты собираться по собственному усмотрению и определять повестку своей работы, или же могут собираться только тогда, когда их созывает правитель, или его штатгальтер, или Хоф, и обсуждать повестку, предложенную центральным правительством. На данный момент этот вопрос оставался нерешенным.

Ситуацию в середине 1550-х гг. осложнили внезапные разногласия при дворе. Передача власти от Карла V, который, устав от своих войн и бремени монарших обязанностей, решил отречься в пользу своего сына Филиппа II, оказалась сложной процедурой. Филипп прибыл из Испании в Нидерланды, где ему предстояло провести следующие четыре года, в сентябре 1555 г. 22 октября он был провозглашен магистром ордена Золотого Руна. Три дня спустя, перед собравшимися в полном составе Генеральными Штатами в Брюсселе, в присутствии делегатов от всех провинций, кроме Оверэйссела, пожилой император, опираясь на плечо молодого принца Оранского, торжественно объявил о своем отречении, провозгласив Филиппа новым правителем семнадцати провинций.

Но Нидерланды были первым владением императора, переданным Филиппу, и в данный момент Карл, похоже, не собирался полностью уступать свою власть. Он ознаменовал свой неминуемый, но, как он был воспринят в самых широких слоях общества, лишь частичный уход со сцены, сделав многочисленные назначения на высшие административные, церковные и военные должности, которые Филиппу осталось только утвердить{425}. Временное отсутствие четкого центра власти усугубилось тем, что в недавние годы, пока Филипп еще находился в Испании, отец и сын расходились во мнениях относительно целого ряда стратегических проблем, с которыми столкнулась их империя; кроме этого, ожидалось, что Филипп вскоре должен покинуть Нидерланды. Именно по этой причине Карл (по договоренности с Филиппом) вызвал в Брюссель Эммануила Филиберта, герцога Савойского (1528–80)[50], одного из своих доверенных военачальников, которого он посвятил в рыцари ордена Золотого Руна в 1546 г. (одновременно с герцогом Альбой) и поручил ему исполнять обязанности «лейтенант-губернатора», или на практике регента в Нидерландах. Карл оказал основное влияние не только на назначение герцога Савойского, но и на определение состава Государственного Совета, в который вошли молодой принц Оранский, Гранвела, Лален и Виглий{426}.[51] Тот факт, что Филипп, вопреки отцу, оставался в Брюсселе, несмотря на то, что был провозглашен королем Испании и Америки в январе 1556 г. и (с 1553 г.) являлся мужем королевы Марии Английской[52], и правил без консультаций с этим Государственным Советом, создал обстановку дублирования властных полномочий, причем, в связи с тем, что и сам Карл (все еще носивший титул императора Священной Римской империи) также до сентября 1556 г. оставался в Нидерландах, ситуация выглядела еще более запутанной.

Филипп обратился со своим первым списком финансовых требований к Генеральным Штатам в марте 1556 г. Острая нужда Короны в финансах была теперь такова, что король потребовал собрать неслыханную сумму в 3 миллиона гульденов посредством прямых налогов на имущество, включая налог в размере «сотого пенни», или 1%, на недвижимое имущество, и 2% на движимые активы{427}. Провинции, во главе с Брабантом, ответили отказом. Раздраженный этим, герцог Савойский снова созвал Генеральные Штаты в Валансьене в августе и обратился к ним с речью, в которой заявил, что военные нужды в настоящее время превыше всего и что Короне срочно требуются деньги. Уверенные в том, что Нидерланды платят слишком много по сравнению с Испанией и испанской Италией и что война ведется больше в интересах Испании и Италии, чем Нидерландов, делегаты в ответ только высказывали свои жалобы. Король был крайне недоволен. Только в 1558 г. Генеральные Штаты неохотно согласились выплатить большую часть требуемых денег, и даже тогда на собственных условиях. Субсидия, которую они предложили и которую Филипп за неимением другого выхода был вынужден принять, так называемая «Девятилетняя помощь» 1556 г., должна была выплачиваться на протяжении девяти лет, при этом Генеральные Штаты сами собирали, распоряжались и отчитывались за денежные средства. Ассамблея 1558 г., несмотря на то, ч то она проходила в напряженной атмосфере, была последней, на которой Корона, провинции и Генеральные Штаты смогли найти какую-либо основу для совместной работы.

Тем временем Филипп одержал победу в войне против Франции. В 1557 г., в полной мере использовав стратегические преимущества, предоставленные Нидерландами, его войска разбили французскую армию при Сен-Кантене (по ту сторону границы от Камбре), захватив город и окружающую территорию. В результате этой великой победы престиж испанской Короны заметно укрепился по всей Европе, хотя официальное объявление короля победителем было несколько омрачено тем фактом, что герцог Савойский был вынужден начать битву, пока Филипп еще находился на некотором расстоянии от Камбре. Тем не менее в стратегическом и психологическом отношениях это был триумф, так как Сен-Кантен лежал на полпути между Брюсселем и Парижем. Он вызвал панику в Париже и заставил Генриха II вступить в переговоры о мире с Испанией. Битва произошла в день Святого Лаврентия, 10 августа, — факт, который впоследствии нашел заметное отражение в иконографии великого дворца Эскориал, который Филипп посвятил «Сан-Лоренцо», и работы по строительству которого начались в 1563 г. Филипп II хотел сделать Эскориал и его внутреннее убранство, отчасти, грандиозным памятником не только своей победе в Нидерландах, но и своей борьбы за гегемонию в Европе, которая будет носить как религиозный, так и политический характер{428}. На фресках с изображением битвы при Сен-Кантене в «батальной зале» в Эскориале, написанных в конце 1580-х гг., это сражение сознательно сопоставлялось с победой христианской Кастилии над мусульманской Гранадой при Игеруэле в 1431 г. Одно из главных последствий битвы при Сен-Кантене заключалось в том, что она избавила Филиппа II от необходимости возобновления борьбы одновременно и против протестантизма, и против ислама.

КРИЗИС, 1559–1566

Решение Филиппа вернуться в Испанию после заключения мира с Францией в Като-Камбрези (апрель 1559 г.) правильно воспринималось в то время ключевым событием. Война с Францией закончилась, но тяжелые проблемы в Нидерландах, которые породил или усугубил этот кризис, никуда не делись. Королевские советники в Брюсселе, особенно его правая рука, Антуан Перрено де Гранвела (1517–86)[53], бюрократ незнатного происхождения родом из Франш-Конте, убеждали его остаться в глухо волнующихся Нидерландах, а не возвращаться в Испанию. Филипп, как и они, был глубоко обеспокоен. Огромный долг, накопившийся за годы войны у Короны, фиаско с созывом Генеральных Штатов в 1556 и 1558 гг., ропот в недавно подчиненных провинциях, отчаянная нужда в наличных деньгах для выплаты жалованья армии (большую часть которой теперь предстояло распустить), распространение протестантизма, — каждый из этих факторов по отдельности представлял огромную трудность, а в совокупности они составляли устрашающих масштабов вызов, брошенный режиму и католической вере. Отказ герцога Савойского продолжать исполнять обязанности регента в отсутствие Филиппа еще более осложнил проблему{429}.

Возвращение Филиппа в Испанию не было признаком его недооценки Нидерландов или недооценки кризиса, который теперь назревал в северо-западной части его всемирной монархии. Напротив, он был уверен, что ситуация в Нидерландах, особенно в том, что касалось религии, была чрезвычайно тяжелой{430}. Но он также полагал, имея на то определенные основания, что вся испанская монархия была охвачена кризисом. Он победил Францию — это так. Но Франция по-прежнему оставалась сильной, и, вероятно, могла снова бросить вызов испанской гегемонии, что подвергло бы дополнительному бремени ресурсы Филиппа. Кроме того, ему необходимо было противодействовать растущему продвижению осман в Средиземноморье — задача, осложнявшаяся тем, что на протяжении десятилетий защите Испании на юге не уделялось нужного внимания, а также многочисленными финансовыми и административными проблемами в Испании. Филипп вернулся в Кастилию не только для того, чтобы провести смотр своего галерного флота на Средиземном море и организовать контратаку против натиска ислама, но убежденный в том, что лишь посредством укрепления королевской власти и экономии ресурсов в Испании он сможет спасти свою империю в целом, включая Нидерланды, от неминуемого распада.

С одной стороны горизонта тучи неожиданно рассеялись. В расцвете сил король Франции, Генрих II, скончался от случайного ранения, полученного на рыцарском турнире вскоре после заключения франкоиспанского мирного договора. В результате Франция выбыла из числа противников Испании, погрузившись в состояние внутреннего хаоса, который привел в 1562 г. к затянувшейся на несколько десятилетий гражданской войне и слабости на международной арене. Таким образом, с Нидерландов было снято огромное бремя. Но это событие не оказало тех положительных последствий, которые сопутствовали отвлечению внимания Франции от Нидерландов после 1492 г. На этот раз исчезновение внешней угрозы не повлекло за собой легкого перехода к гармонизации отношений между правителем и его подданными. В отличие от своего отца и деда, Филипп не собирался делегировать свою власть крупным магнатам или позволять их клиентеллам монополизировать систему политического, административного и церковного патронажа. После 1492 г. Максимилиан и Филипп I в целом признали верховенство магнатов — в то время у них не было какого-либо иного приемлемого образа действий. Но Филипп II, с его религиозными убеждениями и глубокой подозрительностью к могущественным людям, избрал другую политическую стратегию{431}. Возвышение в Нидерландах, как и во всей Западной Европе, получившего университетское образование сословия чиновников незнатного происхождения, составлявших значительную часть судебной и фискальной администрации, вбило клин между Короной и дворянством, который едва ли существовал до 1500 г. и который нельзя было убрать без ограничения роста полномочий центральной администрации и государства, который происходил со времен Максимилиана{432}. Было невозможно прервать процессы централизации и бюрократизации в Нидерландах, не отказавшись также от борьбы с ересью и укрепления положения Церкви.

На период своего отсутствия Филипп назначил главой центрального правительства и регентшей Нидерландов свою незаконнорожденную сводную сестру, Маргариту Пармскую, даму из династии Габсбургов. Он знал, что ей недоставало опыта и политической хватки, и поэтому она будет нуждаться в советах и наставлениях. В то же время король продемонстрировал свое доверие к знатным магнатам, назначив Вильгельма Оранского штатгальтером Голландии, Зеландии и Утрехта, а Ламораля, графа Эгмонта, штатгальтером Фландрии и Артуа. Эти магнаты номинально снова заняли центральное место в структуре правительства в качестве членов Государственного Совета в Брюсселе, где они заседали рядом с главными королевскими чиновниками — Гранвелой и Виглием ван Аиттой, председателем Совета{433}. Но с самого начала, несмотря на формальные инструкции Филиппа Маргарите, фактический контроль над принятием решений и церковным патронажем осуществляли Гранвела и Виглий{434}. Перед отъездом из Нидерландов Филипп сделал все возможное, чтобы заручиться стабильным и надежным сотрудничеством со стороны знатного дворянства (grands seigneurs). Но отчасти из-за его недостаточного знания местного языка и недоверчивого склада характера, он не смог расположить к себе сеньоров, как это сделал его отец. Созвав заседание ордена Золотого Руна, он призвал магнатов бороться с ересью, защищать Церковь и ежедневно посещать мессу. Однако представители нидерландской знати восприняли его слова как намек на то, что до сих пор они пренебрегали своими обязанностями в этом отношении, и поэтому расстались с Филиппом в оскорбленных чувствах{435}.

Раскол между магнатами и Гранвелой, который стремительно развивался после отъезда Филиппа, отражал более широкий раскол в нидерландском обществе между структурами власти и системами патронажа. Гранвела обладал солидной базой поддержки в судебной администрации, среди части духовенства и со стороны одного или двух крупных магнатов — особенно Филиппа де Круа, герцога Арсхота, и Жана де Линь, графа Аренберга[54], — которые были противниками Оранского{436}. Но недовольные знатные сеньоры обладали, как хорошо знали Гранвела и Филипп, огромным влиянием на многих уровнях во всех семнадцати провинциях. Решающую роль играл Вильгельм Оранский, богатейший, самый честный и самый красноречивый из магнатов — его позднейшее прозвище «Молчаливый» указывает не на его склонность к молчанию (в действительности он был порой весьма многословен), а на то, что он никогда не говорил необдуманно. Этот искусный политик вскоре стал главным соперником Гранвелы в борьбе за власть. Глава Нассауской династии после смерти Рене де Шалона в 1544 г., когда он переехал из Дилленбурга во дворец своих предков Нассау в Бреде{437}, Вильгельм длительное время был самой влиятельной личностью в Брюсселе и Брабанте. Более того, до сих пор он энергично поддерживал королевскую политику{438} и находился в фаворе у императора. После вступления на трон Филиппа принц Оранский внес значительный вклад в организацию войны против Франции. Назначение его Филиппом штатгальтером Голландии, Зеландии и Утрехта было не просто признанием его могущества и богатства, но и свидетельствовало о том, что Корона ожидала, что он будет оказывать ей столь же обширную поддержку в будущем, как и в прошлом.

Еще до отъезда Филиппа в Испанию между ним и Вильгельмом уже проявлялись некоторые признаки разногласий, главным образом, связанные с желанием короля оставить в Нидерландах какое-то количество испанских войск{439}. Вероятно, между замкнутым и благочестивым монархом и не скрывавшим своих истинных чувств знатным сеньором существовал также некий элемент личной антипатии. Но и до, и на протяжении двух лет после отъезда Филиппа невозможно было представить, что Вильгельм прекратит быть столпом королевской власти и режима. Трения между принцем Оранским и Гранвелой переросли в открытый конфликт только в 1561 г., после второго брака Вильгельма с Анной Саксонской. Более ранние мотивы оппозиции принца Оранского королевской политике в Нидерландах, вероятно, ничем не отличались от мотивов других знатных дворян XVI в. — амбициозных стремлений к власти и престижу. После того, как во Франции разразилась гражданская война, в которой главную роль сыграла высшая знать, Гранвела был особенно убежден, что подспудное недовольство и все большее распространение протестантизма в Нидерландах вполне могли подтолкнуть могущественных сеньоров, таких как Оранский, встать во главе растущих сил оппозиции и использовать их для достижения собственных целей{440}. Но хотя в разрыве Вильгельма с Гранвелой, несомненно, существовала сильная примесь своекорыстных амбиций, принц с самого начала испытывал более глубокую приверженность принципу свободы совести и религиозному компромиссу, чем другие знатные сеньоры Нидерландов{441}. Несомненно, во многом это было связано с ранним периодом его жизни и семейными связями с немецкими протестантами. Его отец, Вильгельм Богатый[55], проявлял сильную склонность к лютеранству.

В любом случае, к 1561 г. году, в котором раскол между принцем Оранским и Гранвелой стал непоправимым, он решительно встал на сторону религиозного компромисса, женившись на Анне Саксонской, племяннице ведущего лютеранского князя Германии. Этот брак обречен был усилить подозрения Филиппа и поощрить нидерландское общество считать принца поборником политики религиозного компромисса. «Политик» до мозга костей, не имевший сильной приверженности к какому-либо конфессиональному течению, Вильгельм с большой ловкостью сумел представить себя нейтральной фигурой между двумя непримиримыми силами: наступающим в Нидерландах протестантизмом и католическим рвением Филиппа. Хорошо умевший говорить разное различным корреспондентам, он по-прежнему в письмах Филиппу объявлял о своей непоколебимой верности католической церкви. Но его основная цель оставалась неизменной: действовать в качестве посредника на переговорах о религиозном компромиссе в Габсбургских Нидерландах, на которых магнаты, во главе с ним самим, должны были стать третейскими судьями и извлечь отсюда политические преимущества{442}.

Так как королевская администрация, во главе с Гранвелой и Виглием, стремилась ужесточить кампанию против ереси и одновременно усилить административный и судебный контроль центрального правительства над провинциями и городами, естественно, что магнаты, противостоявшие Гранвеле, должны были выступить и против антиеретического движения. К началу 1560-х гг. некоторые дворяне, особенно в северных Нидерландах, начали снова симпатизировать протестантизму и открыто дозволяли деятельность протестантских проповедников в своих владениях, отчасти подражая тому, что происходило во Франции. В принадлежавшей семье Бредероде сеньории Вианен, которая была зажата между Голландией и Утрехтом, к началу 1560-х гг. уже более или менее открыто велась протестантская пропаганда{443}. В анклавах баннеретов Гелдерланда, таких как Кулемборг, Боркуло-Лихтенворде и Батенбург, подобная протестантская атмосфера преобладала{444}. Вильгельм Оранский в своем городе Бреда также откровенно допускал, если не прямо поощрял протестантское богослужение, тем самым защищая протестантов от преследований официальных властей{445}. Филипп де Монморанси, граф Горн (1524–68)[56], действовал аналогичным образом в своем автономном графстве Горн.

Сам Филипп II знал, что положение католической церкви в Габсбургских Нидерландах отныне было крайне шатким{446}. Протестантизм, открытый, наполовину замаскированный, или никодемизм, распространился по всей стране. Более того, здание королевской власти и административной централизации, представлявшее ту единственную основу, на которой могла развиваться или хотя бы продолжать существование кампания против ереси в габсбургских Нидерландах, теперь дало сильные трещины из-за розни в Государственном Совете и того, что король, под давлением Штатов и знати, был вынужден в январе 1561 г. отозвать из страны последние испанские войска. Контроль королевской администрации явно ослабевал. Но король Испании считал, несмотря на очевидные угрозы, что у него нет иного выбора, если он не хочет допустить полного краха католической церкви в Нидерландах в течение ближайших нескольких лет, кроме продолжения усилий, направленных на реформирование нидерландской церкви, и усиления мер, направленных против ереси.

КАРТА 6. Епархии Нидерландов до (а) и после (б) учреждения Новых Епархий в 1559–1570 гг.

Планы по реорганизации нидерландской церкви и учреждению новых архиепископств и епископств с целью создания прочной организационной структуры были доведены до всеобщего сведения в булле «Super uniuersas» в 1559 г.{447} Однако лишь в 1561 г. была завершена предварительная работа по планированию новых епископств и определению их границ, и размежеванию земель аббатств и других церковных владений для передачи их новым епископским кафедрам (смотри карту 66), после чего можно было приступать к более сложной задаче приведения в исполнение принятых решений. Филипп и Гранвела надеялись поставить во главе новых епархий способных, ответственных священнослужителей, избранных за их образованность и религиозное рвение, а не за аристократические связи. Для наблюдения за этим процессом Гранвела сам был назначен примасом нидерландской церкви в качестве первого архиепископа Мехелена. Но хотя король намеревался выдвинуть ряд епископов, которые должны были стать «коллегами» в церковной сфере нового класса юристов и чиновников, составлявших королевскую администрацию, на практике он был вынужден пойти на компромисс с местными патронажными сетями и предпочтениями магнатов, включая Вильгельма Молчаливого и старших каноников, которые часто не проявляли особого усердия в борьбе против ереси{448}. Так, первый архиепископ Утрехта, легкомысленный молодой дворянин Шенк фон Таутенбург, не обладал ни способностями, ни наклонностями, необходимыми для насаждения дисциплины среди утрехтского духовенства{449}. С другой стороны, некоторые из новых епископов были людьми самого низкого происхождения, выбранными за их религиозный пыл, антипротестантские убеждения и административные дарования. Новый епископ Мидделбурга, Николас де Кастро, человек скромного происхождения, Сонний, новый епископ Хертогенбоса и автор плана новых епископств, Вильгельм Линдан, назначенный на кафедру Рурмонда, — все они были профессиональными инквизиторами, рьяными фанатиками, на которых можно было положиться в достижении целей, поставленных королем. Новый епископ Харлема, Николас ван Ниуланд, также профессиональный инквизитор, был менее подходящей кандидатурой из-за его неумеренного пристрастия к выпивке.

Разочарованные магнаты без труда мобилизовали оппозицию программе новых епископств, особенно на севере. Здесь население недавно вошедших в состав габсбургских владений провинций, особенно горожане и дворяне, считали новые диоцезы политическим и административным инструментом, направленным на подрыв их влияния, и относились к ним с нескрываемым подозрением{450}. Везде, где предполагаемая передача церковных доходов и бенефициев угрожала привести в расстройство существующие патронажные сети, существовала также жесткая оппозиция со стороны влиятельных элементов духовенства. В Хертогенбосе назначение епископом Сонния вызвало обструкцию со стороны аббата Меериджа, Штатов Брабанта и, закулисно, Вильгельма Молчаливого, который владел большей частью земель в окрестностях{451}. Линдан, выпускник университета и сын бургомистра Дордрехта, был посвящен в сан епископа Рурмонда Гранвелой в Мехелене, в апреле 1562 г. Но после того, как городской совет Рормонда обратился с протестом к Штатам Гелдерланда, Маргарита Пармская, опасавшаяся, что если она будет действовать без согласия Штатов, это приведет к большим осложнениям, приостановила назначение Линдана на неопределенный срок. Но, как предсказывал Сонний в письме к Филиппу II из Рима в 1559 г., самая упорная оппозиция исходила от Штатов Оверэйссела, Фрисландии и Гронингена{452}. В Оверэйсселе Девентер, Зволле и Кампен развернули решительную кампанию, отвергая новых епископов как «охотников за еретиками и инквизиторов». Ни в одной из этих провинций не удалось добиться какого-либо успеха в плане административноцерковной реформы до самого прибытия герцога Альбы в 1567 г.

Непопулярность духовенства была отныне ощутимой. Сонний, въехав в Хертогенбос в ноябре 1562 г., обнаружил, что в городе сложилась очень напряженная обстановка. В нарушение указа от 1559 г., запрещавшего песни, игру на музыкальных инструментах и пасквили, высмеивающие Церковь или духовенство, по городу свободно распространялись непочтительные стихи{453}. Францисканцы из Гелдерланда жаловались, что живут в крайней бедности, не получая никакой милостыни, так как население, под влиянием ненависти к католической церкви, отказывалось что-либо им подавать{454}. Возникали спорадические вспышки насилия. В марте 1563 г. цистерцианский женский монастырь около Лейдена был разграблен враждебно настроенной толпой{455}.

Оппозиция Гранвеле достигла такой величины, что в декабре 1563 г. Филипп был вынужден отправить его в отставку. В этот момент могло создаться впечатление, что принц Оранский достиг своей цели: Филипп, по-видимому, в скором времени должен был также приостановить действие указов, направленных против ереси, деятельность инквизиции и казни. Принц заговорил более жестким тоном, чем даже в Государственном Совете, критикуя правительство, которое подвергало насилию совесть своих подданных и принудительно навязывало религиозное единообразие{456}. Оранский, Горн и Эгмонт[57] сознательно разжигали оппозицию мерам, направленным против ереси, и против новых епископств, стремясь расширить собственное влияние, но они не бросали вызов суверенитету или власти Филиппа II как таковым и не подбивали Штаты на попытку учреждения новой формы государственного устройства. Позиция Оранского во время его разногласий с Голландией из-за того, имеют или нет Штаты право собираться по собственной инициативе (сам принц решительно сопротивлялся их точке зрения) выглядит достаточно ироничной в свете последующих событий{457}. На этом этапе ни Вильгельм, ни другие магнаты не пытались изменить управление страной каким-либо иным образом, кроме как оттеснив от власти бюрократов, Гранвелу и Виглия, и самим занять их место{458}. Длительный период молчания короля после отставки Гранвелы и заметная слабость королевской власти в Нидерландах в 156465 гг., по-видимому, оправдывали осторожность Вильгельма и его умение управлять ситуацией в стране.

В результате знаменитые письма Филиппа, отправленные из лесов Сеговии в октябре 1565 г., в которых король отвергал просьбу Государственного Совета о смягчении мер против ереси и требовал продолжения этой религиозной кампании, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Для тех, кто рассчитывал на прекращение гонений, усилия принца Оранского и магнатов внезапно показались и робкими, и бесплодными. Волна полных негодования памфлетов и рукописных пасквилей прокатилась по Нидерландам, вызвав растущую тревогу брюссельских властей и, в не меньшей степени, самого Виглия{459}. Те дворяне, в большинстве своем проживавшие на севере, которые на протяжении последних нескольких лет негласно исповедовали протестантизм{460}, теперь взяли дело в собственные руки. Хендрик ван Бредероде, потомок семьи, которая возглавляла восстание «Крючков» в XV в., со своей базой в юридически независимой сеньории Вианен возглавил, совместно с Флорисом, графом Кулемборга (который, как Бредероде и Оранский, был женат на немке-лютеранке){461}, и младшим братом Оранского, графом Людвигом Нассауским (1538–74) все более нарастающую агитацию среди средней и мелкой знати и в ноябре 1565 г. учредил знаменитую Лигу Компромисса{462}. Это было движение протестантских и криптопротестанских дворян, стремившихся заручиться поддержкой всех жителей Нидерландов, которые желали религиозного мира наподобие того, за который гугеноты боролись во Франции. 5 апреля 1566 г. около двухсот дворян из разных частей Нидерландов во главе с Бредероде добились аудиенции у Маргариты Пармской в Брюсселе и представили ей «Петицию о компромиссе» — документ, безоговорочно отвергающий инквизицию и требующий ее роспуска. Он был опубликован на голландском и немецком, а также французском языках и содержал плохо завуалированную угрозу прибегнуть к вооруженному восстанию, если просьба будет отклонена. Именно по этому случаю диссиденты впервые получили прозвище «гёзы» («нищие»), название, которое пристало к ним и которое они впоследствии с гордостью приняли в качестве знамени восстания.

«Петиция о компромиссе» отвергала только инквизицию, а не короля, королевскую администрацию или Церковь{463}. Сосредоточив огонь своей критики только на инквизиции, оппозиционеры могли делать вид, что не помышляют о восстании против короля или Церкви и что их единственная цель состоит лишь в упразднении учреждения, вызывавшего к себе всеобщую ненависть во всех Нидерландах. Но, в то же самое время, петиционеры ясно дали понять, что в их глазах инквизиция была не только злом сама по себе, но и подрывала закон и общество, угрожая правам и благополучию страны. Инквизиция, утверждали они, «лишает Штаты этой страны свободы выражать свои мнения, отвергая все старинные привилегии, вольности и иммунитеты, и не только превращает бюргеров и население этой страны в жалких и вечных рабов инквизиторов, этих бесчестных людей, но даже отдает магистратов, чиновников и всех дворян на милость их расследований»{464}. По поводу инквизиции не могло быть компромисса, кто бы ни пытался узаконить ее существование или поддержать ее.

Маргарита не имела другого выбора, кроме как уступить. Она согласилась, что указы против ереси должны быть приостановлены на то время, пока делегация от Генеральных Штатов отправится в Испанию, чтобы подать петицию королю{465}. Королевская власть в Габсбургских Нидерландах начала таять на глазах; Бредероде триумфально объезжал город за городом, вербуя себе сторонников и собирая подписи дворян за Компромисс{466}. Большое число дворян подписалось во Фландрии, Брабанте и, особенно, Голландии. Происходили также народные демонстрации в Харлеме, Амстердаме и других городах, во время которых массы людей простого люда выражали свою поддержку гёзам.

В условиях, когда королевская власть рушилась, а инквизиция была обуздана, неизбежно должен был наступить обширный подъем протестантской активности во всех ее видах, включая формирование кальвинистских консисторий. Существенное количество кальвинистских проповедников, зачастую бывших священников, которые жили в изгнании за границей, устремились обратно и приступили к формированию организованных конгрегаций. Сторонники протестантизма среди дворянства, которые до этого были вынуждены сдерживать себя, теперь отбросили все ограничения. Особенно дерзко протестантизм распространялся в автономных сеньориях, таких как Хорн, Батенбург, Кулемборг, и Вианене, — городе, принадлежавшем Бредероде. Виглий впоследствии называл Вианен «гидрой Восстания» и «рассадником всех еретиков»{467}.

Массовая кальвинистская проповедь под открытым небом, так называемая «проповедь среди живых изгородей» 1566 г., началась через месяц после переворота Бредероде в Брюсселе, в западной Фландрии. Движение быстро распространилось. К июню массовые кальвинистские собрания, на которых присутствовали многие сотни, а нередко и тысячи людей, проходили в полях за пределами Антверпена, Бреды и Хертогенбоса{468}. В Голландии массовая проповедь началась в середине июля рядом с Хорном, а затем быстро распространилась на Энкхёйзен, Харлем, Амстердам и в августе — на города южной Голландии, за исключением Дордрехта и Гауды{469}. Также в августе массовая проповедь началась вблизи Утрехта. Во Фрисландии, начиная с Леувардена, протестанты стали открыто собираться в сентябре, и, как везде, послушать реформатских проповедников стекались огромные толпы народа{470}.

Волна «проповеди среди живых изгородей» выплеснула на поверхность все противоречия, которые накопились более чем за четыре десятилетия. Пьянящее ожидание духовного обновления захлестнуло Нидерланды, создав лихорадочное движение, которое охватило всю нишу культуры и общественных чаяний, хотя в городах, где управляли городские советы, какое-то время еще продолжали действовать внешние ограничения, даже когда верность королю за их пределами уже потерпела крах. Внутри городских стен пока еще не было открытых нападок на Церковь, будь то словом, действием, в памфлетах или гравюрах. Тем не менее существовало много признаков наличия в эти месяцы духовного брожения косвенного вида, не в последнюю очередь, в искусстве. Начиная с 1565 г., Мартен ван Хемскерк опубликовал серию гравюр, показывающих разрушение идолопоклоннических храмов и статуй разгневанными людьми с молотами и кирками в руках. Именно в это время Питер Брейгель (ум. 1569 г.) в Брюсселе, знаменитый художник и фаворит Гранвелы (который хранил несколько его картин в своем архиепископском дворце в Мехелене), написал свою впечатляющую «Проповедь Святого Иоанна Крестителя», на которой изображена большая толпа, собравшаяся под сенью деревьев, чтобы послушать проповедь за пределами города, — явный намек на «проповедь среди живых изгородей», как его более поздние сцены заснеженных брабантских деревень, в которые врываются солдаты, отсылают к драматическим событиям зимы 1566–67 гг. и подавлению протестантского восстания габсбургским правительством.

Массовый размах «проповеди среди живых изгородей» за пять месяцев распространившейся по всем Нидерландам, от Фландрии до Фрисландии, убедил даже самых робких, что центральное правительство и Церковь были бессильны задержать продвижение протестантской активности. В связи с тем, что правительственная власть была парализована, казалось неизбежным, что недовольство предыдущего десятилетия должно выплеснуться в волну народного гнева, направленного против старой Церкви и церковных образов. И действительно, прошло совсем немного времени, прежде чем началась иконоборческая ярость, несмотря на то, что кальвинистские проповедники, самые воинствующие среди протестантов, расходились между собой во мнении о допустимости использования силы ради служения Божьему делу, причем большинство из них с неодобрением относилось к вспыхнувшему в это время насилию{471}. 10 августа, после проповеди у Стенворде, в западной Фландрии, толпа напала на монастырь и разбила в куски статуи святых. Отсюда иконоборческое неистовство распространилось как стихийно, так и с помощью переходящих с места на место организованных отрядов, по всей Фландрии, Эно, Брабанту, Зеландии, Голландии, Утрехту, Гелдерланду и, наконец, Фрисландии и Гронингену.

Десятилетия иконоборческой пропаганды гуманистов — последователей Эразма и криптопротестантов в школах, палатах риторов и тавернах Нидерландов — даже в церквях — сделали свое дело. Глубокое отчуждение от традиционных форм благочестия возникло в прошлые десятилетия и разрослось до такой степени, что большинство населения уже взирало без всякого благоговения на всю обширную и древнюю канву веры, изобилующую иконами, картинами, облачениями, алтарями и церковной утварью, а многие — с враждебностью{472}. Отчуждение общества от его собственной религиозной культуры в таком масштабе было явлением, не знавшим прецедентов или параллелей. Историки иногда пытаются объяснить иконоборческую ярость, или «beeldenstorm», как она называлась в Нидерландах, по крайней мере, отчасти, экономическими условиями середины 1560-х гг., вызванными войной на Балтике и приостановкой импорта грубых английских сукон. Эти обстоятельства привели к сокращению занятости и росту цен на продукты{473}. Экономические трудности и неуверенность в завтрашнем дне, вероятно, сыграли некоторую роль в разжигании иконоборческой ярости. Но во время иконоборческого движения 1566 г. не произошло никаких нападений на правительственных чиновников или ратуши, или сборщиков налогов, и никаких грабежей магазинов или продовольственных складов. «Иконоборческая ярость» представляла собой просто нападение на Церковь, а не на что-либо иное.

Бурный шторм, пронесшийся по южным Нидерландам, достиг Антверпена 21–22 августа. В этом городе огромные толпы людей бросились ломать иконы, крича: «Vivent les Gueux (фр. «Да здравствуют гёзы!»){474}. Никто не пытался им помешать. Все сорок две городские церкви были опустошены, иконы, картины и другие предметы культа вытащены на улицы, разбиты на куски, а церковная утварь расхищена; это уничтожение продолжалось и ночью при свете факелов. Через два дня после Антверпена толпа взбунтовалась в Мидделбурге и Флиссингена, разграбив большую аббатскую церковь Мидделбурга и много деревенских церквей на острове Валхерен. В тот же день иконоборчество вспыхнуло в Бреде; день спустя молодежь напала на одну из главных церквей в Амстердаме.

Первоначально иконоборческое неистовство на севере было столь же спонтанным и скоротечным, как и на юге. Но, начиная с конца августа, по мере развития «иконоборческой ярости» к северу от рек, оно приобретало более системный, организованный характер, при котором дворяне и некоторые виднейшие горожане взяли на себя руководство народным гневом{475}. В Хертогенбосе уничтожение икон началось после того, как протестанты захватили несколько городских церквей и стали распевать псалмы перед кафедральным собором. Во время вспышек насилия в Утрехте, когда были сожжены большие груды предметов церковного искусства и риз, включая всю библиотеку миноритов, верховодили местные дворяне-протестанты{476}. В сентябре, когда иконоборческое насилие к югу от рек прекратилось, оно продолжало распространяться на севере, принимая все более контролируемый и управляемый характер. Вспышки в Гааге и Лейдене 25 сентября произошли под защитой группы вооруженных дворян. Графы Кулемборг и Батенберг приказали выбросить алтари и иконы из церквей на своих землях в середине сентября{477}. И в городе Бриль, и в окружающей местности церкви систематически лишали всего внутреннего убранства, отчасти по инициативе местных дворян, таких как Виллем Блуа де Трелонг[58].

В тех частях габсбургских Нидерландов, где среди населения было значительное количество католиков, городские власти мобилизовали городские ополчения и быстро подавили или предотвратили иконоборческие вспышки и учреждение протестантских конгрегаций. Присутствие или отсутствие достаточного числа католиков, готовых противостоять протестантскому пылу, сыграло решающую роль не только в определении исхода религиозных столкновений в Нидерландах в 1566 г., но и в формировании предпосылок ко многим последующим событиям. Там, где среди населения существовала ощутимая поддержка католицизма, у протестантов, даже если они были сравнительно многочисленны, было мало шансов взять верх, учитывая, что центральное правительство и городские власти были решительно настроены против них. Как и в северной Франции в 1560-х и 1570-х гг., определяющим фактором в исходе противостояния было не столько количество и решимость протестантов, сколько степень, в которой удавалось, при поддержке правительства, мобилизовать ответную реакцию католиков.

Поэтому наиболее поразительной чертой «иконоборческой ярости» в Нидерландах в 1566 г. была не сама вспышка протестантского насилия, как бы она ни была впечатляюща, но преимущественно слабая реакция католиков, особенно к северу от рек. На самом деле, католическая реакция на систематические нападения на старую Церковь и ее иконы и алтари была, по большей части, ограничена южными провинциями, да еще Гелдерландом. В валлонских городах, таких как Лилль, Льеж, Намюр и Дуэ католики сопротивлялись протестантским посягательствам на святыни с яростью, сравнимой с той, что имела место в северной Франции. В Лилле католики были более энергичны и склонны к насилию, чем протестанты{478}. Здесь не возникало и мысли об учреждении протестантских конгрегаций. Напротив, католики разгоняли собрания протестантов, подвергали разграблению протестантские дома и принудительно заново крестили детей протестантов по католическому обряду. В Антверпене католическая поддержка была слабой, но в некоторых брабантских городах намного сильнее. В Гелдерланде иконоборческая ярость вспыхнула в округе Рурмонд и, более спорадически, дальше на севере{479}, но также встретила мощный отпор католиков. Тогда как баннереты, на данное время, больше склонялись к протестантизму, многие представители низшей знати были готовы взяться за оружие ради защиты старой Церкви. «Проповедь среди живых изгородей» достигла Неймегена в конце августа, и протестанты быстро захватили город. Но католические йонкеры округа Неймеген нанесли ответный удар и восстановили контроль над городом, изгнав из городского совета всех протестантов и криптопротестантов{480}. Напротив, подъем кальвинизма не встретил никакой католической реакции в малых городах Хардевейк и Элбург на Зейдерзее. Арнем и Зютфен, где штатгальтер Гелдерланда, граф Меген, разместил войска, оставались спокойны.

Если не считать Гелдерланда, большинство местностей, где активность протестантов вызвала ожесточенное противодействие католиков, находилось к югу от рек. Возможно, среди городов юга в этом отношении действительно существовали вариации, и это могло быть связано с различиями в местных экономических условиях и политике городской благотворительности{481}. В Лилле верность населения католицизму была намного прочнее, чем в Турне или Валансьене, в Мехелене — сильнее, чем в Антверпене или Бреде. Но самый примечательный аспект северных Нидерландов заключался в том, что здесь практически не было народного католического сопротивления протестантам вообще. Несомненно, только меньшинство населения северных провинций было ревностными протестантами. Но радикально настроенных католиков, в смысле людей, готовых выходить на улицы и устраивать демонстрации или сражаться с оружием в руках ради защиты старой Церкви, ее символики и духовенства, было, вероятно, еще меньше, — так мало, на самом деле, что они были бессильны вмешаться.

В Амстердаме горожане разделились на (небольшой) активный элемент иконоборцев, происходивших, главным образом, из низших слоёв населения, большое количество горожан-протестантов в авангарде с новой кальвинистской консисторией, которую возглавлял купец Лоренс Якобсзон Реал, который не одобрял насилия, и, наконец, более или менее пассивное большинство, не определившееся с конфессиональной принадлежностью и не примыкавшее ни к той, ни к другой стороне{482}. Решающим фактором в Амстердаме, как и повсеместно, было поведение городского ополчения, ибо оно было основным стражем закона и порядка в городах. Если ополчение отказывалось выступить против иконоборцев или открывать по ним огонь, то городские регенты ничего не могли предпринять{483}. Практически в каждом случае ополчение действительно отказывалось вступать в прямой конфликт с толпами, и именно этот нейтралитет, а также прямая поддержка со стороны Бредероде и «Лиги Компромисса» привели к переходу от первоначальных спонтанных вспышек иконоборческой ярости к более упорядоченным и систематическим нападениям на Церковь. В Делфте, где (как и в других местах) регенты пытались помешать утверждению протестантского богослужения, ополчение не только отказалось подавить новые беспорядки, вспыхнувшие на почве иконоборчества 5 октября, но и помогло заставить совет (vroedschap) передать францисканское приорство кальвинистам{484}. В Харлеме городскому совету, предупрежденному ополчением, что оно не будет предпринимать каких-либо действий ни против иконоборцев, ни против протестантской проповеди, не осталось иного выхода, кроме как приостановить католическое богослужение — за исключением религиозных служб в монастырях — и признать учреждение кальвинистской консистории{485}. В некоторых городах понадобилась повторная вспышка иконоборческого насилия, или несомненная угроза новых массовых беспорядков, прежде чем городской совет разрешал проведение протестантских церковных служб внутри городских стен, но почти везде протестантские конгрегации были основаны, против воли городских советов, под давлением влиятельных горожан и ополчения.

К югу от Антверпена единственная крупная вспышка иконоборчества после августа произошла в Маастрихте. Но на севере «иконоборческая ярость» продолжался на протяжении всей осени всюду, где еще не было введено протестантское богослужение, в качестве средства подтолкнуть городские власти к уступке. В Леувардене, в сентябре, сам городской совет под давлением ополчения приказал убрать из городских церквей все иконы и начать в них протестантские проповеди. Большинство католических священников в городе либо бежало, либо перешло на сторону протестантов. На протяжении следующих месяцев реформаторские консистории были учреждены по всей Фрисландии{486}. Здесь победное шествие протестантизма фактически не встречало сопротивления, кроме как от штатгальтера и Хофа. Во фризской сельской местности учреждение новых конгрегаций и очищение церквей от икон взяла в свои руки решительно настроенная группа из 30–40 дворян-протестантов{487}. В оммеландских деревнях, таких как Мидделстум, Винсум, Тен Пост, Гарстхёйзен и других, местные фермеры, подстрекаемые йонкерами, врывались в приходские церкви и выбрасывали иконы{488}. В Винсуме «иконоборческую ярость» возглавляли братья Рипперда, а в Гарстхёйзене — семья Старкенборх.

Иконоборческая ярость ввергла дворян Нидерландов в растущий беспорядок. Они уже были расколоты на три части: одни поддерживали таких магнатов, как Арсхот, Аренберг и Меген, которые оставались верны политике короля, тогда как другие поддерживали принца Оранского и адвокатов «религиозного мира», а третьи — еще более воинственный курс, за который ратовали Бредероде и вдохновители «Компромисса». После начала «иконоборческой ярости» многие из тех, кто следовал за Вильгельмом или поддерживал «Компромисс», ощутили страх. Даже Бредероде был вначале захвачен событиями врасплох. В августе и начале сентября, как и большинство магнатов, Бредероде пытался сдержать насилие, взяв под свою защиту, например, аббатство Эгмонт{489}. Но по мере того, как все большее количество дворян стало отказывать в поддержке габсбургскому правительству в Брюсселе, он и его сторонники стали склоняться к большей воинственности. Большинство магнатов, глубоко потрясенных происходящим, пытались взять ситуацию под контроль, предложив Маргарите свою поддержку в восстановлении порядка, если она разрешит протестантское богослужение в тех местах, где оно уже фактически происходило. С этим «Согласием» (23 августа 1566 г.) «Лига Компромисса» распалась. Для Бредероде это соглашение стало настоящим ударом{490}. На время могло показаться, что принц Оранский и умеренная партия сумели мирным путем, основываясь на «Согласии», изменить королевскую политику и добиться «религиозного мира». На протяжении многих месяцев Оранский напряженно работал в Антверпене, Бреде, а затем в Амстердаме, Харлеме и других голландских городах, выступая в качестве посредника между протестантами и городскими советами, помогая уладить местные религиозные разногласия и распределяя церкви между католиками и кальвинистами — и кое-где, как в Антверпене, еще и между лютеранами{491}. Но хотя политика Оранского, направленная на восстановление порядка и разрядку напряженности, на общем фоне Габсбургских Нидерландов местами оказалась эффективной — особенно в Антверпене в 1566 г. — она столкнулась с противоречиями и не выдержала испытания временем. С одной стороны, он пытался сохранить свои связи с теми дворянами на юге, которые отказывались поощрять вооруженный мятеж против короля и сопротивлялись протестантской агитации, а с другой — поощрял Бредероде и тех, кто поднял знамя вооруженного восстания. К концу 1566 г. придерживаться средней линии было уже невозможно: необходимо было сделать выбор между вооруженным восстанием и подчинением.

Правительственные войска, навербованные Маргаритой и теми магнатами, которые теперь ей помогали, начали подавлять выступления протестантов в валлонских провинциях в декабре. Дворяне, желавшие сражаться, главным образом, к северу от рек, начали собирать деньги и людей и оказывать нажим на города, чтобы те поддержали их. В этот момент Оранский, вероятно, считал себя главой восстания. Но крах его политической линии и решение магнатов, бывших его союзниками — Эгмонта, Горна и Хогстратена — не воевать с королем, убедило его, что положение мятежников было безнадежным{492}. Первоначально Бредероде заручился значительной поддержкой для вооруженного протестантского восстания, в частности, в Амстердаме, Утрехте и прилегающих областях{493}. Но разгром сил мятежников около Антверпена в марте 1567 г. и последовавшая спустя несколько дней капитуляция Валансьена, бастиона кальвинизма в валлонских землях, после долгой и изматывающей осады, привели к тому, что идея восстания начала терять популярность{494}. К концу апреля Бредероде также разочаровался в успехе мятежа. Задолго до прибытия испанской армии под командованием герцога Альбы, с помощью которой король надеялся подчинить непокорные Нидерланды, вооруженное восстание уже пошло на убыль. После этого и открытая приверженность к протестантизму потерпела крах{495}. Уже в январе 1567 г. в валлонской сельской местности прекратились протестантские проповеди, сотни кальвинистов снова обратились в католичество. На севере многие города избежали иконоборческой ярости, потому что не оказали сопротивления введению протестантского богослужения; оно беспрепятственно проходило с сентября 1566 г., например, в Снеке и Франекере во Фрисландии, в Хорне в западной Фрисландии и городах Оверэйссела. Но из всех этих мест, как и из городов, где были вспышки насилия, протестантские проповедники весной 1567 г. бежали, протестантские церкви были закрыты, а консистории распущены. Амстердамский совет (vroedschap) приказал прекратить протестантскую проповедь в городе 17 апреля 1567 г.{496} Бредероде вскоре после этого бежал. Принц Оранский посчитал, что будет благоразумно на какое-то время покинуть Нидерланды, и в мае перебрался в родовой замок в Дилленбурге. Хогстратен, Кулемборг и другие виднейшие дворяне точно так же выехали в Германию.

Восстание казалось полностью угасшим, Нидерланды — усмиренными и покорными. По всей стране распространился безошибочный дух страха и деморализации. Но решительное сопротивление продолжалось благодаря основанию нидерландцами протестантских общин за границей, а также расширению и все большему разветвлению кампании политической пропаганды. Одним из главных апологетов восстания 1566–67 гг., который старался поддержать его дух живым, был фламандский дворянин Филипп Марникс де Сент-Альдегонде (1540–98)[59], который впоследствии стал секретарем и главным публицистом Вильгельма Оранского. В 1567 г. Марникс издал свой «Vraye Narration et apologie», в котором утверждал, что король нарушил привилегии и «свободу» нидерландских провинций. Эту тему подхватил и развивал Якоб ван Весембек (1524–75), пенсионарий Антверпена в 1556–67 гг., который оказывал помощь в переговорах по достижению компромисса между городскими кальвинистами, лютеранами и католиками, и последовал за Оранским в изгнание. В ряде трактатов, изданных в 1568–69 гг., ван Весембек провозгласил, что «человек дороже всего ценит естественно присущую ему свободу, и не позволит ее отнять»{497}. Для ван Весембека «свобода», в абстрактном значении и в единственном числе, была самой сутью проблемы, хотя и неразрывно связанной с привилегиями городов и провинций и их процветанием. С его точки зрения — и многие готовы были с ней согласиться — нарушение королем Испании «свободы» Нидерландов в целом, и привилегий в частности, было достаточной причиной для оправдания вооруженного сопротивления его власти.

8.

РЕПРЕССИИ ГЕРЦОГА АЛЬБЫ, 1567–1572

С крахом восстания 1566–67 гг. реакция против протестантов стала набирать силу. После своей победы в марте правительство в Брюсселе почувствовало себя достаточно уверенно, чтобы рассредоточить свои войска, отправив гарнизоны во многие города и местности{498}. Аренберг ввел гарнизоны в Леуварден, Снек и Слотен и запретил протестантское богослужение во Фрисландии. Многие города, такие как Харлем, Венло и Рурмонд, которые еще оставались не оккупированными, изгнали своих кальвинистских проповедников и прекратили протестантские службы как внутри своих стен, так и за их пределами; в апреле начался исход протестантов.

Альба прибыл в Нидерланды в августе во главе армии из 10000 испанских и неаполитанских солдат и некоторого количества вспомогательных немецких войск. К тому времени не только видимые признаки протестантской активности сошли на нет, но и многие из тех, кто был связан с восстанием Бредероде или агитацией за свободу совести, бежали или ушли в подполье. Но ни Альба, ни король не были удовлетворены этим. Филипп считал себя обязанным отправить армию в Нидерланды, когда испанская империя на Средиземном море находилась в тяжелом и опасном положении. Бремя, лежавшее на Испании, было настолько велико, что в условиях продолжавшейся войны против осман было мало надежд долго выдержать нагрузку, связанную с содержанием армии в Нидерландах. Пока в ее распоряжении находились внушительные силы, Корона решила использовать их таким образом, чтобы если не искоренить полностью, то, по крайней мере, достаточно подавить подрывные действия и заговор, и чтобы Нидерланды в обозримом будущем вновь стали спокойными, безопасными и верными католицизму{499}.

Дон Фернандо Алварес де Толедо, третий герцог Альба (1507–82), был одним из самых знатных дворян Кастилии и отличался непоколебимым, доходящим до фанатизма отвращением к протестантской ереси. Он пользовался репутацией человека стального закала и, несомненно, был суровым, безжалостным военачальником авторитарного толка; сквозь маску его напускной невозмутимости порой прорывались вспышки бурной ярости. Герцогу Альбе было шестьдесят лет, когда он появился в Нидерландах, и приступы подагры и другие телесные недуги с течением времени еще больше ухудшили его характер. Он был очень жестоким, но его жестокость всегда была расчетливой, а мировоззрение представляло собой любопытную смесь гуманистического космополитизма и ксенофобского фанатизма.

Гранд, хорошо знавший латынь, французский и итальянский, и в некоторой степени владевший немецким языком, тем не менее, оставался по своим взглядам узколобым кастильцем, а в вопросах половой морали был настоящим пуританином. Он почти не пытался скрыть своих глубоких подозрений к нидерландскому дворянству и знати{500}. Хотя первоначально Филипп собирался оставить Маргариту регентшей и ограничить власть Альбы военной сферой, быстро стало очевидно, что власть в Брюсселе принадлежит Альбе, а не Маргарите. Маргарита, полностью обескураженная суровыми мерами Альбы, в сентябре сложила с себя регентские полномочия и в декабре уехала в Италию. Отныне герцог Альба был по имени, как и по факту, генерал-губернатором Испанских Нидерландов. Способнейший из военачальников Филиппа, он также на протяжении многих лет был при испанском дворе главным сторонником самых жестких мер, считая, что они лучше всего позволят укрепить королевскую власть и католическую веру в Нидерландах. Теперь ему представилась возможность проявить на деле свою суровость.

Особое негодование Маргариты вызвал произведенный по приказу Альбы арест двух главных магнатов страны, Эгмонта и Горна, после торжественного пира в Брюсселе 9 сентября 1567 г. Оба этих человека оставались верны старой Церкви и позже помогали Маргарите, уверенные, что им нечего бояться короля; но теперь оказалось, что они глубоко заблуждались. Их бумаги были изъяты и тщательно изучены, после чего они предстали перед судом по обвинению в измене. Через десять месяцев после прибытия Альбы в Нидерланды оба графа были обезглавлены на Большой площади в Брюсселе на глазах у возмущенной толпы горожан, многие из которых открыто их оплакивали. Казнь Эгмонта и Горна, произошедшая через четыре дня после казни восемнадцати мятежных дворян, среди которых были братья Карел, Дирк и Гилберт ван Брокхорст ван Батенбург и другие заместители Бредероде, схваченные во время бегства, стала излюбленным приемом последующей антииспанской пропаганды и в памфлетах, и в гравюрах.

Еще до ареста обоих графов и отставки Маргариты, Альба, в соответствии с планами, разработанными им в Испании, учредил вскоре ставший печально знаменитый «Совет по делам о беспорядках» («Conseil des troubles»), задача которого заключалась в том, чтобы стать его главным инструментом по расследованию волнений, сотрясавших Нидерланды в предыдущие два года, и наказать виновных. По меркам XVI в. этот орган, в штате которого к 1569 г. насчитывалось 170 исполнителей, оказался весьма эффективным. В целом за время наместничества Альбы было осуждено около 8950 человек, принадлежавших ко всем сословиям общества, и им был вынесен приговор за измену или за ересь, или за то и другое вместе, и более 1000 были казнены{501}. Как и следовало ожидать, после ареста Эгмонта и Горна бегство устрашенных дворян из страны возобновилось. Большинство дворянских резиденций было обыскано, а их бумаги — конфискованы. Кулемборг был разорен. Альба разместил гарнизон во дворце принца Оранского в Бреде, вывезя большую часть находившегося там оружия и другого имущества (на семи баржах) в Гент.

Вильгельм Молчаливый был более осторожным человеком, чем Эгмонт и Горн, и, как и Хогстратен, оставил без внимания призывы Альбы вернуться в Брюссель, оставаясь в Германии. Но даже он не мог предвидеть всего масштаба репрессий, обрушившихся на Нидерланды по приказу короля. Так, он оставил своего старшего сына Филиппа-Вильгельма (15541618), тринадцатилетнего мальчика, в Лувене, где тот учился в университете; больше ему не суждено было с ним увидеться. Юный сын Оранского был схвачен, и король, по совету Гранвелы (который с радостью воспользовался этой возможностью отомстить своему давнему сопернику){502}, решил, что его надо увезти в Испанию, отчасти в качестве заложника, но главным образом с той целью, чтобы воспитать его добрым католиком и верным подданным, которого можно было бы, если бы Филипп принял такое решение, сделать принцем Оранским вместо его отстраненного и лишенного владений отца. Филипп-Вильгельм был отправлен в Испанию в декабре 1568 г., продолжив свое образование в университете Алькала-де-Энарес.

Хотя некоторые дворяне были схвачены, большинство из тех, кто играл активную роль в беспорядках 1565–67 гг., бежали от испанских властей, в большинстве случаев вернувшись позже, чтобы принять участие в главном Восстании. В отличие от юга, значительная часть дворян на севере открыто участвовала в разжигании агитации против Церкви и королевской власти. Такая ситуация была особенно характерна для Голландии, где петицию о «Компромиссе» в 1565 г. подписало свыше 50 человек, включая 11 членов рыцарства Голландии — больше дворян, чем в любой другой нидерландской провинции{503}. В Утрехте, Фрисландии и Оверэйсселе большая часть знати также примкнула к восстанию{504}. Свыше четвертой части голландских дворян были прямо обвинены в ереси и оппозиции, а много большее количество едва ли испытывало симпатии к политике Филиппа II. Даже в Оверэйсселе (где в 1566 г. не было ни единого случая иконоборческого насилия) было ясно, что большинство дворян сопротивлялось кампании против ереси, за исключением рыцарства Твенте, который беспрекословно поддерживал католическую политику.

Среди виднейших дворян, которые бежали в Германию, чтобы присоединиться к своим единомышленникам, были: схаут Бреды, Годфрид ван Хестрехт, сеньор Друнена, Виллем де Трелонг, участник иконоборческого движения 1566 г., который отличился при взятии Бриля в 1572 г., Гилбрехт ван Дейвенворде, сеньор Обдама (1540–1580), впоследствии сыгравший видную роль при обороне Харлема, Якоб ван Дейвенворде (1509–77), сеньор Вармонда, прославившийся при захвате Бриля и при защите Лейдена в 1574 г., Якоб Ом ван Вингарден, Флорис ван ден Ботцелаэр, сеньор Лангерака (который разрешил меннонитам и кальвинистам проводить богослужения на своих землях), и Виллем ван Зюйлен ван Нивелт, дворянин-диссидент и иконоборец из Утрехта.

Правда, репрессии в периферийных северных провинциях часто были поверхностными{505}. Тем не менее в Девентере, Гронингене и других пограничных городах произошли казни и были приняты меры по обеспечению более четкого выполнения приказов, поступавших из Брюсселя, чем это обычно было в прошлом. По инструкциям Альбы была возведена цитадель внутри стен Гронингена, и в городе для обуздания населения размещены немецкие войска, состоявшие на королевской службе{506}. В Девентере также был размещен гарнизон и разработаны планы по строительству цитадели в этом городе.

Многие регенты и городские магистраты были осуждены «Советом по делам о беспорядках»; самым видным из них был адвокат Штатов Голландии, Якоб ван ден Энде (около 1515–69), который был заточен в тюрьму около Брюсселя и вскоре после этого скончался в ней. Но таких было на удивление мало по сравнению с теми, кто, тем или иным способом, был причастен к распространению протестантского богослужения в 1566 г. Во многих городах Голландии, как и в Антверпене, даже бургомистры, такие как Николас ван дер Лаан в Харлеме, которые санкционировали передачу церквей протестантам, остались безнаказанными{507}. Ситуация в Леувардене, где оба бургомистра и четыре из шести магистратов бежали и были заочно осуждены, является нетипичной. В Харлеме Дирк Волькерсзон Корнхерт, секретарь города, ставший впоследствии одним из самых горячих апологетов веротерпимости в Северных Нидерландах, был едва ли не единственным арестованным среди городских чиновников. Но даже он спасся и бежал в Рейнланд.

Основная тяжесть приговоров и конфискаций Альбы пала на представителей высшей прослойки среднего класса, находившихся на лестнице общественной иерархии ниже регентов, магистратов и пенсионариев. Жертвами репрессий властей стало большое количество состоятельных горожан. В Харлеме осуждению в качестве зачинщиков протестантского движения в городе подверглись тридцать горожан, среди которых было несколько богатых пивоваров{508}. В Антверпене те, кто возглавлял исход в 1567 г., люди, которые стояли во главе кампании за введение протестантского богослужения в городе в предыдущем году, принадлежали к слою предпринимателей, стоявших по своему общественному положению чуть ниже регентов — группа, которая впоследствии захватила власть в городе в 1578 г. Среди них были личности, ставшие родоначальниками крупнейших династий амстердамских регентов, такие, как Лоренс Якобсон Реал (основатель амстердамской реформатской консистории в 1566 г.), Ян Якобсзон Хюдекопер (1541–1624), Дирк Янсзон де Греф (1529–89), Адриан Паув (1516–78) и Питер Корнелисзон Хофт, отец великого писателя{509}. Адриан Паув, процветающий зерноторговец, во время смуты 1566 г. был капитаном ополчения и использовал свое влияние среди горожан в пользу протестантов.

Аналогичным образом в Зеландии среди беженцев было много видных горожан, которые впоследствии основали некоторые из ведущих регентских династий этой провинции{510}. Это были Питер Борель, Ян ван дер Пере, Гаспар ван Восберген и Сальвадор де ла Пальма. Питер Борель из Мидделбурга бежал в Норвич, где умер в 1568 г. Его старший сын, Якоб, который уехал с ним в Англию, после 1574 г. много раз избирался бургомистром своего родного города и, в конечном счете, был назначен нидерландским послом в Англии, где Яков I удостоил его рыцарского звания. Ян ван Рейсенберг, аптекарь из Вире, бежавший из Нидерландов в 1567 г., стал ведущей личностью в своем родном городе в 1575 г., когда Вильгельм Оранский ввел его в состав совета (vroedschap).

В большей части периферии северных Нидерландов было осуждено очень мало подозреваемых. В Кампене, где два протестантских проповедника активно действовали на протяжении почти полутора лет, и были сотни кальвинистов, только четырем людям были вынесены приговоры{511}. В Зволле общее количество обвиненных равнялось 12; во Франекере — 16, а в Харлеме — II{512}. Повсеместно во внешних провинциях было зафиксировано более значительное количество осужденных, но уничтожить протестантское присутствие не удалось. В Девентере на протяжении 1571 г. были осуждены 78 человек. Но протестантское влияние в городе было, несомненно, намного шире распространенным, чем подразумевает это число. Было бы неблагоразумно придавать слишком большое значение широкому разбросу количества осужденных в разных местностях, зачастую находившихся в одной и той же провинции. Тем не менее стоит отметить, что, если исключить несколько южных городов, таких как Турне (1063 человека), Антверпен (525), Валаньсен (425) и Ипр (478), «Совет по делам о беспорядках» в целом осудил на удивление небольшое количество в городах юга, выявив больше свидетельств организованного мятежа и пропаганды ереси в тех частях Нидерландов, которые были расположены севернее. В большинстве южных городов, включая Гент (248 человек), Брюссель (157), Брюгге (149), Хондсхот (116), Кортрейк (84), Мехелен (83), Лилль (68), Намюр (21), Лёвен (20) и Дуэ (4) было зарегистрировано очень скромное количество осужденных. Дальше к северу, особенно учитывая небольшие размеры городов, количество осужденных в таких городах, как Хертогенбос (360), Утрехт (288), Амстердам (242), Гронинген (209), Неймеген (187), Бреда (140), Мидделбург (140), Леуверден (105), Бриль (88) и Лейден (83) обычно было выше, несмотря на то, что были такие северные города, как Харлем (35 человек) или Гауда (6 человек), где количество осужденных было поразительно низким{513}.

Именно большая степень соучастия дворян и городских элит севера в мятеже 1566 г. и сравнительно большое количество знаменитых изгнанников с территорий к северу от рек, а не какие-либо основополагающие религиозные различия между севером и югом привели к тому, что руководство беженцами, находившимися в изгнании, и движение сопротивления режиму герцога Альбы и Испании все больше сосредотачивалось в руках северян. Дворяне, которые сплотились вокруг Вильгельма Оранского, как только он поднял знамя восстания в 1568 г., происходили больше с севера, чем с юга. Среди офицеров морских гёзов, или морских сил, которые мятежники создали в 1568 г., были несколько дворян-южан, но основную массу составляли голландцы и фризы{514}.

Исход из Нидерландов происходил двумя главными волнами — весной 1567 г. и затем, после первой волны арестов, зимой 1567–68 гг., чему благоприятствовал замерзший Зейдерзее. Из одного только Энкхёйзена, как утверждалось, около 350 беженцев бежали по льду в Восточную Фрисландию. Те, кто бежал из Нидерландов, двигались в трех основных направлениях. Из Амстердама, западнофризских городов, Фрисландии и Гронингена основная масса беглецов хлынула в северо-западную часть Германии, особенно Эмден. Из Фландрии и Зеландии эмиграция происходила, главным образом, по морю в Англию. Беженцы из Брабанта, южной Голландии и Утрехта стремились преимущественно в Клеве и Рейнланд. Общее количество беженцев оценивалось приблизительно в 60 000 человек{515}.

Многие нидерландцы эмигрировали. Но репрессии не искоренили, да и не могли искоренить протестантскую активность (не говоря уже о вере) в Нидерландах. Отчуждение от католической Церкви было столь широкомасштабным и пустившим столь глубокие корни, что это было невозможно. Не только во внешних провинциях, но и в Голландии, Брабанте и Фландрии многие из тех, кто участвовал в учреждении протестантских конгрегаций в 1566–67 гг., сохранили верность своим религиозным взглядам и сумели избежать преследований в своих родных городах{516}. В нескольких городах, таких как Делфт, Харлем, Энкхёйзен и Леуварден все реформатские конгрегации, наряду с консисториями, до 1572 г. существовали в подполье{517}. Меннониты, которые в начале и середине 1560-х гг. пополнили свои ряды многими новообращенными, уцелели не только во Фрисландии и Оммеландах, но и в южной Голландии и многих других местностях. Внешне страна вернулась к католическому вероисповеданию. Во время прибытия Альбы в 1567 г. многие нидерландцы, которые годами не посещали католическую мессу, вновь стали исправно ходить на нее{518}. Но это не означало, что такое внешнее подчинение продержится надолго. К началу 1570-х гг. вновь начали поступать те же донесения о недовольстве и низком уровне посещаемости месс на Пасху, что и в 1550-х и начале 1560-х гг.{519} Иногда даже происходили антикатолические демонстрации. Монаха, который проповедовал в главной церкви в Хорне в 1570 г., прервали негодующие горожане, запевшие псалмы{520}.

В первые месяцы правления Альбы перспективы вооруженного сопротивления габсбургскому господству в Нидерландах выглядели мрачными. Бредероде, Великий гёз (le grand Gueux), который так и не смог убедить Оранского в необходимости вооруженного восстания во время своего визита в Дилленбург в июне 1567 г., умер в состоянии депрессии несколько месяцев спустя, исключив принца из числа наследников в своем завещании. И репутация Оранского, и его популярность в 1567 г. и начале 1568 г. серьезно пошатнулись{521}. Тем не менее лишь после того, как Вильгельм узнал в начале 1568 г. о вынесенном ему приговоре и конфискации всей его собственности в Нидерландах «Советом по делам о беспорядках», он, видя свои земли утраченными, а репутацию — одинаково подорванной и в глазах короля, и среди мятежников, пришел к выводу, что единственный оставшийся ему выбор, как бы он ни был безнадежен, заключался в том, чтобы занять место Бредероде и поднять знамя восстания{522}.

В качестве вождя восстания Вильгельм Оранский имел в своем распоряжении намного больше ресурсов, чем Великий гёз. С помощью соседних германских протестантских княжеств, особенно реформатского курфюрста Пфальца, он собрал внушительную сумму денег{523}. Он вел переговоры с другими немецкими князьями и европейскими правителями, как один суверенный государь с другим, как немецкий (протестантский) принц и суверен княжества Оранж в южной Франции. Он привлек к себе на помощь искусных пропагандистов, особенно своего талантливого секретаря, Марникса Сент-Альдегонде. Из Нассау-Дилленбурга он рассылал целый поток пропагандистских произведений, не жалевших черных красок для описания «испанской жестокости» и пороков Альбы, и заверявших население Нидерландов, что его обращение к оружию было единственным средством спасти страну от «невыносимого рабства».

Принц Оранский отрицал, что он восстал против короля как такового, и признавал Филиппа своим законным государем. Его восстание было направлено против злоупотреблений испанских властей и, особенно, против тирании Альбы. Однако он не стал и кальвинистом. Истинный «политик», он избегал примыкать к какой-либо определенной конфессии, не желая сжигать все мосты между собой и Филиппом, или отталкивать от себя немецких князей-лютеран{524}. Более того, в своей пропаганде он сознательно приуменьшал религиозный аспект борьбы. В своем манифесте 1568 г. Оранский делал упор на необходимость спасения «достойных жителей Нидерландов, которые в прежние времена наслаждались свободой» от жестокой тирании{525}.

Именно во время этого мрачного периода, через год после появления Альбы, Вильгельм Оранский стал главным центром притяжения надежд всех нидерландцев, которые продолжали сопротивляться габсбургскому режиму в своих сердцах. Не случайно, что как раз в 1568 г. или чуть позже неизвестный поэт сочинил знаменитую героическую песню «Wilhelmus», в которой превозносил добродетели и героизм Вильгельма Оранского, стремившегося успокоить угнетенный, павший духом народ обещанием, что он вернется. «Wilhelmus» часто называют старейшим из всех современных национальных гимнов. В определенном смысле, это соответствует действительности. Но хотя эта баллада стала самой известной из всего цикла военных песен гёзов, распространившись сначала на голландском языке, а затем, после 1572 г., в Валлонии и Рейнланде, во французской, немецкой и идиш-версиях, в XVII и XVIII вв. она, прежде всего, была гимном сторонников Оранской династии, тогда как их противники относились к ней с неодобрением, считая, что она чрезмерно прославляет принца как «отца отечества». Только в конце XIX в. эта песня получила официальный статус нидерландского национального гимна.

Первоначально призыв к оружию и подстрекательская пропаганда оказали значительное воздействие в Нидерландах, также как среди 60000 нидерландских протестантов, живших в изгнании в северо-западной Германии и юго-восточной Англии. Еще до победы Людвига Нассауского над графом Аренбергом в битве при Хейлигерли в мае 1568 г., первого (и на многие годы единственного) триумфа, одержанного мятежниками, сотни сторонников стекались под его знамя со всей Фрисландии и Гронингена. Именно в этот короткий период, когда он оккупировал северо-восточный угол Гронингена, граф Людвиг создал военно-морские силы мятежников, морских гёзов, в эстуарии Эмса, найдя применение многим людям, которые устремились к нему туда. Однако в следующем поражении при Йоммингене в июле 1568 г., где Альба разгромил армию мятежников, перебив большинство из них на берегах Эмса, около Эмдена, на немецкой стороне границы, погибло большое количество северных нидерландцев, а также немецких наемников.

Оранскому было далеко до Альбы в качестве военачальника, и его собственное последующее вторжение в Брабант оказалось неудачным. С 1568 по 1572 гг. он не мог организовать еще одно крупномасштабное вторжение, и обстоятельства не оставляли ему другого выбора, кроме перехода к войне на истощение. Она состояла из спорадических, похожих на булавочные уколы атак из Германии и, позже, в союзе с гугенотами, также с юга. Более эффективными, однако, оказались рейды флота морских гёзов. Действовавшие из базы в Эмдене и, периодически, из портов на английской стороне Ла-Манша, их силы к весне 1571 г. насчитывали около 30 кораблей, на борту которых находились каперские свидетельства, подписанные Оранским{526}. Они не только подрывали морскую торговлю вдоль побережья Нидерландов, но и осуществили ряд успешных высадок на побережье, опустошив монастыри и разграбив припасы. В 1570 г. они совершили набег на Хинделопен и Воркум.

Большинство дворян-изгнанников либо служили Оранскому, либо скитались где-то еще. Утрехтский дворянин Виллем ван Зюйлен ван Нивелт, который, обосновавшись в Эммерихе в герцогстве Клеве, зарабатывал себе на жизнь переплетом книг и участвовал в политике кальвинистской общины, был исключением{527}. Но большинство изгнанников незнатного происхождения были вынуждены работать, занимаясь торговлей и ремеслами, чтобы прокормить себя и свои семьи. Реформатские общины нидерландских изгнанников процветали по всей северо-западной Германии, вплоть до Франкфурта-на-Майне, и в юго-восточной Англии. Во главе этих конгрегаций находился растущий орган из нескольких десятков кальвинистских пасторов из Нидерландов; некоторые из них до 1566 г. были католическими священниками и монахами, но затем порвали со старой Церковью и помогли придать организованную форму недавно учрежденным реформатским общинам в Нидерландах.

Конгрегации в изгнании нуждались в координации своих усилий и унификации своих теологических и политических воззрений. Но почти сразу, как только они начали организовываться, между ними возникли противоречия и трения. Первое собрание делегатов, съехавшихся в Безеле, в герцогстве Клеве, в ноябре 1568 г., не смогло прийти к единому мнению по вопросу доктрины, что угрожало негативными последствиями в будущем{528}. В связи с тем, что среди них было очень мало сколько-нибудь выдающихся личностей, у беженцев из южных Нидерландов, которые происходили обычно из низших слоев среднего класса, существовала тенденция примыкать к жесткой кальвинистской ортодоксии, и не доверять тем, кто занимал влиятельные места в городских органах власти{529}. Напротив, изгнанники из Голландии, часто имевшие более высокий социальный статус, обычно находились на более латитудинаристских позициях и относились к городским властям с большим уважением. Этот назревающий раскол был подтвержден на первом полном синоде нидерландской реформатской Церкви, который состоялся в Эмдене в 1571 г. Светский глава амстердамских изгнанников в Эмдене, Лоренс Якобсзон Реал, обвинил своих более ортодоксально настроенных оппонентов в попытке подчинить конгрегации в изгнании «новому папизму» (диктату) строгой догмы{530}. Но в данное время верх одержали строгие кальвинисты во главе с Германом Модедом и Питером Датенусом. Акты синода в Эмдене объявили одни только консистории ответственными за назначение будущих священнослужителей нидерландской реформатской Церкви, отказав в этом городским властям{531}. В актах не содержалось никаких примирительных жестов по отношению к лютеранам, как этого хотели сторонники Реала, и никаких упоминаний о вооруженной борьбе или деклараций о поддержке Оранского. Это было вызвано отчасти традиционной нерешительностью протестантских Церквей в отношении вооруженного восстания против законной власти, пусть даже и тиранической. Но на отсутствие явно выраженной декларации о поддержке Оранского, вероятно, повлияла также неудовлетворенность политической пропагандой принца, которая была светской по своему характеру и обращалась в равной мере к кальвинистам и некальвинистам (включая католиков). Идеология Оранского была направлена на свержение тирании герцога Альбы и инквизиции, и восстановление «свободы» — а не приведение всей страны к истине Божьей или «истинной вере»{532}. Восстание Оранского было мало похоже на то, которое могли бы одобрить Модед и Датенус.

В то время, как большинство нидерландских изгнанников разделилось на кальвинистов и свободомыслящих реформатов (но и те, и другие стремились создать общую нидерландскую реформатскую Церковь), среди эмигрантов существовали и другие элементы, которые нельзя было причислить ни к одной категории. Морские гёзы определенно были яростными антикатоликами, способными жестоко расправляться с монахами, но многие реформаты-эмигранты считали их недисциплинированными безбожниками, чьи пиратские действия и попойки в компании проституток ставили их вне рамок приличного общества{533}. Затем, не столько неуправляемой, но едва ли более угодной для реформатских священников была плеяда интеллектуалов, зачастую профессиональных ученых или юристов, которые, будучи гуманистами и спиритуалами, одинаково отвергали католическую Церковь и догмы (и дисциплину) реформатов. Главенствующее положение среди этих «вольнодумцев» занимали: великий ученый-гуманист Юст Липсий, который, желая избежать волнений, охвативших Нидерланды, отправился на учебу в лютеранский университет в Йене; Дирк Волькерсзон Корнхерт (будущий противник Липсия, как и кальвинистов), который разработал собственное, глубоко личное спиритуалистическое учение в Рейнланде; «политик» Адриан ван дер Миле, представитель ведущей дордрехтской регентской семьи и бывший старший судебный чиновник в Гааге, который бежал из Нидерландов в 1567 г. и затем путешествовал (и учился) в Италии; и молодой юрист Йохан ван Олденбарневельт, который формально обратился в кальвинизм в Гейдельберге в 1568 г., но с самого начала принимал учение Кальвина лишь с существенными оговорками. Объехав несколько континентальных университетов, Олденбарневельт вернулся в Гаагу в 1570 г., где жил, как и многие другие, как криптопротестант, внешне подчинявшийся католической Церкви{534}.

Филипп и Альба стремились подавить ересь и мятеж посредством «Совета по делам о беспорядках», и его комиссий, действовавших в каждой провинции. Кроме того, страну надлежало обезопасить от внутренних и внешних врагов, не взвалив при этом слишком большого финансового бремени на Кастилию. Так, временно в стране должна быть размещена крупная кастильская армия, и для оплаты ее содержания король решил повысить налоги с Нидерландов. Военная стратегия, принятая Альбой и одобренная королем — раздел армии на небольшие контингенты, размещение солдат на постой в городах и строительство цитаделей для обуздания городов по всем Нидерландам, — только подчеркивала необходимость в увеличении финансового давления{535}. Но ключевое значение Филипп придавал программе возрождения католической Церкви в Нидерландах и оказанию ей помощи в борьбе за умы и сердца населения. Умиротворение страны было всего лишь средством достичь этой цели.

С прибытием Альбы сопротивление новым епископствам и обнародованию декретов Тридентского собора быстро прекратилось{536}. Сонний занял кафедру в Хертогенбосе вслед за появлением первого епископа в Гронингене. Линден обосновался в Рурмонде в марте 1569 г., а Кунерус Петри, зеландец, стал первым епископом Фрисландии в феврале 1570 г. Последний из новых епископов был посвящен в сан в Девентере в октябре 1570 г. В каждом новом диоцезе были опубликованы декреты Тридентского собора[60] и созваны реформированные синоды местного духовенства{537}. Католическая реформация в Нидерландах приступила к работе. Но задача укрепления и обновления Церкви оказалась трудной. Вся структура церковной организации, местной политики и образования в стране была неподходящей для такой реформы. Городские советы, в большинстве случаев, не выражали желания сотрудничать с церковными властями, и это имело далеко идущие последствия во многих сферах, не в последнюю очередь, в контроле над школами. Главной целью новых епархий было смещение не внушающих доверия ректоров и школьных учителей, особенно в городских латинских школах, и, насколько это возможно, всех школах вообще, и замена их на ревностных католиков. Но контроль над назначением учителей в городских школах длительное время был ревностно охраняемой прерогативой городских советов. Даже при Альбе, как выяснил Линдан, пытаясь навязать своего кандидата на пост ректора в латинской школе в Неймегене, преодолеть сопротивление городских советов было крайне сложно{538}.

В конечном счете, Филипп надеялся превратить Нидерланды в надежный бастион испанской власти, который одновременно должен был служить оплотом против распространения ереси. Он не питал иллюзий, что сможет искоренить протестантизм. Но репрессии доказали, что было возможно не только удержать страну силой, но и загнать протестантскую активность в подполье и ограничить, если не остановить, издание и распространение еретической литературы. Сочетание карательных мер и энергичной правительственной поддержки реформ и реорганизации Церкви, могло, возможно, хотя бы на время, привести к эффективному возвращению нидерландского общества в лоно католицизма.

Решающим пунктом, стоявшим на повестке дня, было введение новых налогов. Самым слабым местом европейских монархий XVI в. было управление их финансами. Но они были не настолько слабы, чтобы не иметь возможности там, где они обладали достаточным политическим влиянием, внедрить далеко идущие фискальные меры за короткий промежуток времени. Вернувшись в Испанию, Филипп сумел существенно увеличить объем налоговых поступлений, тем самым получив в свое распоряжение ресурсы, в которых нуждался в борьбе с османами. Поскольку Нидерланды занимали первое место в списке его приоритетов, он счел возможным решить сопутствующие проблемы тем же способом, как и в Испании.

Работа над введением новых фискальных мер протекала непрерывно. В марте 1569 г. Альба созвал Генеральные Штаты впервые с 1559 г., обратившись к делегатам провинций с требованием собрать более высокую сумму налогов посредством трех отдельных фискальных мер{539}. Первая из них, вызвавшая меньше всего возражений, заключалась во введении 1%-го налога на имущество. Вторая — введение 5%-го налога с продажи недвижимости, который предполагалось сделать постоянным. Третья мера, знаменитое «десятое пенни», представляло собой фиксированный 10%-й налог с продаж, отдаленно напоминавший кастильскую алькабалу[61]. Предъявленные герцогом требования имели далеко идущие политические и конституционные, а также финансовые последствия, не только потому, что за счет этих налогов режим получал возможность содержать постоянную армию и с ее помощью держать страну в подчинении, но и потому, что, дав согласие на введение постоянных налогов, провинциальные Штаты и Генеральные Штаты должны были отказаться от имевшегося у них рычага контроля над доходами правительства. Если бы Филипп добился успеха в этом отношении, он был бы свободен от конституционных гарантий, которые раньше ограничивали бургундскую и габсбургскую власть в Нидерландах.

Провинциальные Штаты и городские органы власти были встревожены событиями последних двух лет, но не настолько запуганы, чтобы добровольно согласиться капитулировать на конституционном фронте. Большинство из недавно присоединенных провинций было избавлено от уплаты «десятого пенни» в обмен на согласие проголосовать за ежегодную субсидию Короне. Только Утрехт, провинция, которая вызвала особый гнев герцога, стала объектом, наряду с первоначальным ядром габсбургских Нидерландов, кампании давления, и в качестве наказания в ней были размещены на постой войска{540}. Герцог Альба ясно дал понять, что намерен получить большую сумму новых доходов и без сопротивления или проволочек.

Генеральным Штатам пришлось в 1569 г. дать ответ, облеченный в такую форму, которую Альба истолковал как принципиальное согласие на три меры, что, однако, вызвало протест у провинциальных ассамблей и городских советов. В качестве временной меры, Альба принял предложенную провинциями временную субсидию. Но ассамблеи (в отличие от герцога) понимали это так, что взамен Альба согласился отменить «десятое пенни» и 5%-й налог{541}. Когда срок временной субсидии подошел к концу в 1571 г., и Альба возобновил требование о введение 10%-го и 5%-го налогов, в одностороннем порядке введя их указом от 31 июля 1571 г., страну охватила волна горького разочарования. Но наибольшее сопротивление вызвали методы, которые использовал Альба для принуждения городских органов власти к имплементации новых налогов. Граф Боссю, новый штатгальтер Голландии, Зеландии и Утрехта, предписал чиновникам Хофа Голландии добиться имплементации налогов в подвластных ему провинциях, угрожая городским чиновникам штрафами — в Гауде, например, они равнялись 1000 гульденов для бургомистра и 500 гульденов для магистрата, — если не будут назначены сборщики налогов и пущен в ход аппарат их сбора{542}. Даже Амстердам в конечном итоге подчинился, хотя и продержался дольше, чем остальные города, уступив требованиям Альбы незадолго до захвата морскими гёзами Бриля.

Народное негодование, вызванное новыми налогами, особенно во Фландрии, Брабанте и Голландии, было столь сильным, что сотрудничество с чиновниками провинциальных судов, делегированными для надзора за их сбором, было связано с известным личным риском для участвовавших в этом регентов. В Брюсселе, где были неоднократные признаки неминуемых беспорядков, бургомистры предпочли скорее бросить вызов Альбе, чем населению. Но даже там, где не было никаких волнений, напряженность оставалась достаточно острой. В Гауде бургомистры обзавелись телохранителями. Магистраты встревоженно совещались с капитанами ополчения, выясняя, могут ли они на них рассчитывать при подавлении беспорядков, если имплементация новых налогов будет продолжаться. В Гауде отряды ополчения ответили, что не будут ничего предпринимать, чтобы заставить население платить «десятое пенни» — даже если сам король потребует этого. К марту 1572 г. многие подразделения ополчения были враждебно настроены по отношению к своим собственным городским властям{543}. Таким образом, несмотря на то, что два новых постоянных налога были существенно уменьшены, и в действительности так и не были собраны, они привели к возникновению открытого раскола между центральным правительством и провинциальными ассамблеями, и непоправимо угрожали положению городских властей в глазах горожан и ополчения.

Что буря общественного протеста из-за «десятого пенни» на практике не укрепила, но серьезно подорвала положение Короны и играла на руку Оранскому, разжигавшему народное недовольство, было очевидно для Виглия и других самых верных сторонников короля в правительстве Нидерландов. Виглий подозревал, что непреклонная настойчивость Альбы в отношении «десятого пенни» была вызвана не столько четко выраженными приказами короля — он сомневался, был ли Филипп достаточно осведомлен о реальной ситуации, — сколько собственным непреодолимым упрямством герцога{544}. Даже ближайший сторонник Альбы среди нидерландской знати, Карл, граф де Берлемон[62], написал втайне от него в Мадрид, предупреждая короля, что настаивать на выплате «десятого пенни» означало серьезно ослабить верность его нидерландских подданных. Фламандские епископы и другие ультралоялисты также пытались приостановить введение «десятого пенни». Но Альба упорно отказывался менять свой курс до самого лета 1572 г., когда было уже слишком поздно.

9.

ВОССТАНИЕ НАЧИНАЕТСЯ

Революции, истинные великие восстания того сорта, которые радикально изменяют ход истории, могут произойти только там, где существуют длительные предпосылки, создавшие непреодолимые конституционные, социальные, идеологические и духовные противоречия. Всевозможные восстания могут происходить по причинам краткосрочного недовольства. Но репрессии и эксплуатация, даже если бы режим Альбы оказался более тираническим и алчным, чем он был в действительности, сами по себе не могли вызвать такое мощное сопротивление политических и религиозных основ общества, которое произошло в Нидерландах в 1572 г. Для того, что случилось здесь, должен был существовать подготовительный период поляризации мнений, идеологий и конституционных точек зрения, продолжавшийся десятилетиями. Экономические и военные обстоятельства, которые предшествовали вспышке восстания в 1572 г., хотя и не следует сбрасывать со счетов, но были, таким образом, явлениями второго порядка.

Невозможно отрицать, что народный гнев из-за «десятого пенни» усугубил трения, охватившие Нидерланды в 1571 и начале 1572 гг., когда Альба в одностороннем порядке ввел этот налог. Но это произошло из-за того, что 10%-й налог стал символом превышения полномочий центральной власти, грубо попирающей уважаемые всеми конституционные процедуры, символом нелегитимности правительства и безжалостного насилия над правами городов.

Не существовало никаких различий в реакции на «десятое пенни» между севером и югом Нидерландов{545}. Аналогичным образом, сопротивление бремени военной оккупации, строительству цитаделей в основных городах, образованию новых диоцезов, религиозным гонениям и «Совету по делам о беспорядках» затронуло все Габсбургские Нидерланды без различия между севером и югом. Тем не менее восстание 1572 г. быстро привело к тому, что на севере и на юге сложилась совершенно разная ситуация, и этот резкий и фундаментальный контраст впоследствии оказал решающее воздействие не только на форму развития восстания, но и на растущее расхождение между севером и югом{546}. Столь сильное отличие реакции на Восстание 1572 г. на севере и на юге было вызвано базовыми различиями в социальной структуре, религиозной обстановке и экономической жизни, корни которых уходили в прошлое не на десятилетия, а на столетия. Эти базовые различия оказались фундаментальными: на севере был только один центр власти, тогда как на юге их было несколько; на севере большая часть дворянства и патрициата была на стороне Восстания, тогда как на юге все обстояло иначе; и, наконец, воинствующий католицизм был заметной силой в Валлонии и некоторых частях Брабанта, тогда как к северу от рек католическая религия фактически не пользовалась поддержкой. К этому следует добавить стратегический фактор: для испанской армии, безусловно, было намного сложнее эффективно действовать в зоне низменностей, особенно в Голландии и Зеландии, чем на землях, лежащих к югу от рек.

Контраст конституционных структур был наследием далекого прошлого: Фландрия и Брабант не имели внутреннего единства; напротив, Голландия, чьи Штаты привыкли действовать в качестве провинциального правительства для защиты флота навалочных грузоперевозок и промысла сельди (причем ни одна из этих отраслей экономики не была преимущественно сосредоточена в одном из шести «больших» городов), была единственной провинцией в Габсбургских Нидерландах, имевшей определенную степень подлинного конституционного единства. Что не менее важно, у Фландрии и Брабанта не было средств для вмешательства или оказания какого-либо политического или военного влияния на севере. В результате, никто не мог бросить вызов потенциальному доминированию Голландии над остальной частью севера, если бы габсбургская власть пала. Контраст между общественными элитами в обеих частях Нидерландов также был, отчасти, наследием далекого прошлого. К северу от рек магнаты были менее влиятельными, чем к югу, тогда как городских ремесленников было меньше и они были не столь готовы к противостоянию с патрициатом, поэтому здесь было меньше шансов на возникновение в обществе расколов, парализующих все усилия повстанцев. Но социальный фактор также внес свой вклад в исход восстания 1566–67 гг. Из-за того, что «иконоборческая ярость» и введение протестантского богослужения на севере носили более организованный характер и происходили при большем участии элит, чем на юге, с севера в изгнание было вынуждено отправиться намного больше дворян и влиятельных людей, столкнувшихся с угрозой потери своего влияния и богатства. Это означало, что в 1572 г. на севере было больше состоятельных людей, заинтересованных в свержении существующего режима и замене его какой-либо иной формой государственного устройства, чем на юге.

Великое Восстание начали морские гёзы. 1 апреля 1572 г. 600 гёзов, недавно изгнанных из английских портов на Ла-Манше по приказу королевы Елизаветы, под командованием графа Люмэ де ла Марка, льежского дворянина, которого Оранский назначил своим представителем в южной Голландии, захватили небольшой порт Бриль, в котором временно отсутствовал испанский гарнизон из-за того, что Альба сосредотачивал свои войска вдоль французской границы на случай неожиданного вторжения из Франции. Виллем Блуа де Трелонг, заместитель Люмэ, убедил его не только совершить рейд на город и его церкви (которые были дочиста разграблены и лишены всех икон), но и попытаться удержать Бриль — город, обладавший практически неприступным местоположением и окруженный каналами и протоками, против неизбежной контратаки испанцев.

Растущая угроза со стороны морских гёзов с 1568 г. побудила Альбу разместить существенные контингенты испанских войск вокруг эстуариев Шельды и Мааса. Некоторые из них недавно были отозваны для службы на французской границе, но при получении новостей о захвате Бриля к Боссю и новому штатгальтеру Фрисландии и Гронингена, португальцу Гашпару де Роблесу, были отправлены подкрепления. Регенты Голландии и Зеландии, недавно вынужденные пойти на уступку по вопросу десятипроцентного налога, испугавшись волнений среди собственных горожан и претендуя на то, что являются стойкими католиками, были готовы попытаться не допустить в свои города морских гёзов именем короля и Церкви{547}. Но приближение испанских и валлонских подкреплений поставило их в почти безнадежное положение. Городское ополчение уже дало понять, что оно не будет поддерживать муниципалитеты в случае народных беспорядков ради сохранения десятипроцентного налога. Не было причин полагать, что ополчение окажет поддержку городским властям, если они впустят в города испанские гарнизоны и закроют ворота перед гёзами — скорее, наоборот{548}.

Бриль был небольшим и довольно незначительным городом. Но как только гёзы поняли, насколько неустойчивой была ситуация в северо-западных Нидерландах и как ненадежно положение правительства, Церкви и регентов, они, не теряя времени на поиск более крупной добычи, возглавили волну народного гнева против городских властей и режима. Через пять дней после захвата Бриля наступила очередь стратегически важного порта Флиссинген в устье Шельды. Флиссинген был выбран Альбой в качестве места для одной из новых цитаделей, которые должны были держать под контролем население и Нидерланды в целом. Но, в отличие от Антверпена, Гронингена и Утрехта, где уже были возведены мощные цитадели, крепость во Флиссингене находилась еще в зачаточном состоянии — не столько крепость, сколько символ угнетения. При подходе испанских подкреплений горожане захватили город, изгнали его валлонский гарнизон и призвали на помощь гёзов, около 800 человек из которых были отправлены из Бриля на восьми кораблях. Городской муниципалитет был переизбран, и эдикт, изданный от имени принца Оранского (и короля Испании), строжайшим образом запрещал нападать на церкви под угрозой сурового наказания. Позже, в апреле, против испанцев восстал Веер, за которым последовала остальная часть острова Валхерен, кроме Мидделбурга. Веер захватили проживавшие в нем рыбаки. Настроения в поддержку гёзов в Зеландии были настолько сильными, что испанцы столкнулись с большими препятствиями в попытке подавить сопротивление местных моряков, не желавших служить на королевских кораблях и баржах с припасами{549}. Флиссинген, превосходная морская база, обеспечил контроль мятежников над эстуарием Шельды{550}.

Боссю, потерпевший неудачу в попытке изгнать гёзов из Бриля, решил отрезать город от остальной части Голландии и взять его в осаду. Роттердам закрыл перед ним свои ворота; город был разделен, но большинство населения поддерживало гёзов{551}. Но войска Боссю взорвали ворота и подавили назревающее восстание. Именно в этот момент, когда ситуация в Голландии и Зеландии опасно балансировала на чашах весов, граф Людвиг Нассауский[63], стремясь воспользоваться возможностью, вторгся в Эно и захватил Моне, один из главных габсбургских укрепленных городов на французской границе. Только несколько недель спустя, в августе, резня в ночь Святого Варфоломея в Париже устранила угрозу крупномасштабного вторжения в Испанские Нидерланды из Франции, поэтому с апреля по июнь, как бы ни было опасно положение в Голландии и Зеландии, Альба был вынужден держать основную массу своих войск южнее{552}. Когда мятежники удержали свои анклавы в Голландии и Зеландии, а армия Альбы стояла лагерем вокруг Монса, еще один контингент мятежников под командованием гелдерландского магната, графа ван ден Берга, вторгся в Гелдерланд из Германии и захватил Зютфен, что стало сигналом к восстанию в большей части Гелдерланда и Оверэйссела. Наконец, в августе (после резни гугенотов в Париже) принц Оранский лично вступил в Брабант во главе большой армии немецких наемников численностью в 16 000 человек, с целью снять осаду с Монса. Показательно, что только два южных города, Мехелен и Ауденарде, при его появлении одновременно восстали и потребовали от Оранского разместить в них гарнизоны.

После падения Бриля, Флиссингена и Веера положение испанских войск и роялистов и Голландии и Зеландии на непродолжительное время стабилизировалось. В Мидделбурге, где регенты и чиновники, назначенные Альбой, стойко удерживали свои позиции, тогда как простой народ хотел их свергнуть по примеру Флиссингена, возникли острые трения{553}. Но испанцы отправили подкрепления и установили прочный контроль над городом. После длительной паузы, следующим городом, перешедшим на сторону мятежников, на этот раз в северной Голландии, был Энкхёйзен. Как и Веер, он был крупным рыболовецким портом и сильно пострадал от подрыва рыбной ловли, вызванного действиями «морских гёзов», но обвинял в упадке испанцев. 21 мая городское ополчение объявило о переходе на сторону гёзов и захватило город{554}. Только позже, когда роялистские регенты бежали, а оставшиеся согласились присоединиться к Восстанию, в Энкхёйзен призвали гёзов. 2 июля предводитель гёзов, Дидерик Соной, командующий войсками Оранского в Северной Голландии, сделал Энкхёйзен своей военной базой. Город стал координационным пунктом действий мятежников в Северной Голландии и, первоначально, также во Фрисландии.

Восстание в Энкхёйзене подорвало положение проправительственных, прокатолических городских советов по всей северной Голландии, хотя прошел еще целый месяц, прежде чем на сторону мятежников перешли Хорн и Алкмар, в обоих случаях скорее из-за внутренних волнений против регентов, чем из-за вмешательства гёзов. В Хорне, городе, где (как в Амстердаме) существовала резкая рознь между проправительственной правящей патрицианской группировкой и деловыми кругами (многие из представителей которых находились в изгнании), большинство членов городского совета бежало и было заменено пользовавшимися известностью протестантами, которые вернулись из Эмдена{555}. В Харлеме, который упорно оставался лояльным королю до начала июля, после того, как большинство главных голландских городов перешло на сторону повстанцев, городской совет тянул, сколько мог; но затем, чувствуя настроение народных масс и посовещавшись с городским ополчением, регенты отказались от гарнизона, предложенного Боссю, и вместо этого впустили в город эмиссаров Оранского, согласившись признать принца Оранского законным штатгальтером Голландии, что было равнозначно присоединению к Восстанию по собственному выбору{556}. Регенты Харлема поступили так, поскольку знали, что горожане в целом были за Оранского и гёзов, а поддержка короля и католической Церкви была минимальной. Открытие городских ворот перед посланниками Оранского означало также принятие его «Религиозного мира» и, соответственно, введение протестантского богослужения, хотя регенты прекрасно знали, что если Альба восстановит контроль над городом, это будет иметь для них крайне тяжкие последствия. Через две недели после открытия городских ворот власти Харлема разрешили провести первое реформатское богослужение в одной из городских церквей{557}.

С падением Харлема вся северная Голландия, за исключением Амстердама, была в руках мятежников. По мере распространения Восстание приводило к спорадическим народным демонстрациям, росту неповиновения непопулярным регентам, разгулу «иконоборческой ярости», изгнанию католических священников и закрытию городских церквей, несмотря на все усилия принца Оранского помешать этому. В Южной Голландии правительство имело более сильные позиции, так как здесь Боссю держал основную часть своих войск и мог призвать на помощь испанский гарнизон в Утрехте. Но в Южной Голландии городские патрициаты были так же обеспокоены ситуацией, и столь же опасались народного гнева, как и на севере. По иронии судьбы, Гауда — один из тех городов, которые были меньше других затронуты массовым буйством 1565–67 гг. — была первым из городов Южной Голландии, который перешел на сторону Восстания.

21 июня отряд гёзов под командованием местного дворянина, Адриана ван Свитена, захватив Аудеватер, появился перед Гаудой, призвав подчиниться власти принца Оранского. Городской совет, видя, что в городе отсутствует поддержка короля и Церкви, с крайним нежеланием, но с такой же крайней поспешностью уступил{558}. В Лейдене стойкие лоялисты в городском совете были быстро смещены под внутренним давлением{559}. Не только население и официальное ополчение (которое прямо отказалось подавлять народные волнения в городе), но и часть самого городского совета во главе с пенсионарием Паулем Бёйсом, человеком, вскоре ставшим ведущей фигурой среди прооранжистских регентов в провинции, поддержала Восстание. Оба бургомистра и несколько советников-лоялистов бежали. Лейден присоединился к Восстанию исключительно под внутренним давлением: только десять дней спустя в город вступили отряды гёзов. Но они, определенно, способствовали радикализации революции. После входа гёзов в Лейден городские католические церкви были разграблены, освобождены от икон и закрыты{560}. Усилия Оранского помешать опустошению церквей чем дальше, тем больше оказывались неэффективными.

После Лейдена наступила очередь Дордрехта. Из всех голландских городов Дордрехт пользовался репутацией самого консервативного и прогабсбургски настроенного. В 1566 г. Дордрехт выделялся на фоне других благодаря лояльному отношению городского ополчения к пресечению протестантских проповедей и уничтожения икон. Но в то время, как большинство дордрехтских регентов придерживалось прогабсбургской ориентации, небольшая группа, главным образом, Корнелис ван Беверен, Адриан Блейенбург и Якоб Мюйс ван Холи, были оранжистами и криптопротестантами, и быстро одержали верх в борьбе за контроль над городом, отчасти из-за отсутствия поддержки — как со стороны ополчения, так и населения города в целом — роялистской или католической партии{561}. Когда народ начал устраивать манифестации, ополчение присоединилось к ним, роялистские регенты ударились в панику, и власть перешла к оранжистам. Когда же в Дордрехт устремились гёзы, виднейшие городские сторонники короля поспешили его покинуть. На протяжении следующих нескольких недель церкви Дордрехта были разграблены и оставлены без икон. Некоторые из них затем заново открылись для протестантского богослужения, но большинство стояло закрытыми.

Пытаясь обратить вспять волну Восстания, Боссю издал обращение к городским патрициатам Голландии, призывая их собраться на чрезвычайное заседание Штатов Голландии в Гааге, где стояли испанские войска и где городские власти были верны королю, до конца июля{562}. Но к тому времени, когда его обращения были отправлены адресатам, из крупнейших городов только Амстердам, Роттердам, Делфт и Гаага еще сохраняли верность испанской власти, наряду с немногими малыми городами, такими как Схидам, Схонховен и Хёсден. В пику призывам Боссю большинство голландских городов, находившихся на стороне оранжистов, собрало конкурирующие Штаты Голландии 19 июля в Дордрехте, вместо Гааги{563}.

Это первое собрание Штатов Голландии под эгидой Восстания против Филиппа заслуживает внимания, так как означало резкий разрыв с прошлым сразу в нескольких отношениях и оказало огромное влияние на последующее развитие Восстания и формирование Республики{564}. Из шести «больших городов», обычно имевших представительство в Штатах, два — Амстердам и Делфт — отказались участвовать, оставаясь лояльными королю. С другой стороны, здесь присутствовало значительное количество делегатов от небольших городов — Алкмар, Хорн, Энкхёйзен, Медемблик, Эдам, Монникендам, Аудеватер и Горкум, — которые в прошлом бывали представлены на провинциальных ассамблеях только в исключительных случаях{565}. Роттердам также отправил делегацию через несколько дней после остальных, когда из города были отозваны испанские войска. Особенно поражает тот факт, что почти все делегаты, отправленные на заседание мятежных Штатов в Дордрехте, были либо регентами, которые были новичками в Штатах, либо лицами, которые недавно вошли в состав патрициата{566}.

Вильгельм Молчаливый отправил своего секретаря, Марникса, в качестве своего представителя, снабдив его инструкциями в отношении того, на какие уступки он мог пойти при переговорах со Штатами{567}. И предложения принца, и условия, в конечном счете согласованные сторонами, были запутанной смесью консерватизма и революционных тенденций. Принц и Штаты были озабочены тем, чтобы сохранить как можно большую видимость законности и конституционных приличий. Бросив дерзкий вызов назначению Филиппом II его преемником Боссю, Оранский объявил, что он по-прежнему является «генерал-губернатором и штатгальтером короля в Голландии, Зеландии и Утрехте», так как он не был «отправлен в отставку согласно способу, которого требуют обычаи и привилегии страны»{568}. Штаты Голландии признали его, утвердив штатгальтером и капитангенералом всех трех провинций. Более того, они признали Оранского «в отсутствие Его Королевского Величества» «протектором» Нидерландов в целом — удивительный шаг, полностью отвергавший власть и полномочия Альбы{569}. Затем Штаты уполномочили Оранского назначать лейтенант-губернаторов, утвердив местными военными командующими Люмэ в Южной Голландии и Соноя в Северной Голландии.

Принц (который в то время находился вдали, в Венло) убеждал Штаты отказаться от поддержки «дела испанцев» и бороться вместе с остальным «Отечеством», т.е. всеми Нидерландами, за обеспечение исторических «прав и привилегий» провинций. Штаты согласились, взяв на себя основное бремя расходов, ассигновать 600000 гульденов для оплаты содержания войск и уплатить эту сумму в течение трех месяцев, в расчете на то, что значительная часть необходимых средств будет собрана за счет распродажи конфискованной церковной собственности{570}. Кроме того, Штаты приняли меры для оказания давления на Делфт, Амстердам и Утрехт, чтобы «перетянуть» их на сторону Восстания. Оранский предъявил требования к Штатам; и он стремился договориться о расширении Восстания. Но он и сам сделал встречные шаги. Он пообещал, что в будущем не будет управлять Голландией без согласия Штатов, «или, во всяком случае, большинства из них, и без консультаций со Штатами… если и когда они пожелают этого»{571}. Дополнительно принц и Штаты торжественно договорились не вести никаких переговоров с Филиппом или кем-либо из представителей короля, иначе как сообща и по взаимному согласию, и не «принимать каких-либо иных решений в отношении всей провинции», кроме как совместного и по взаимному согласию.

Штаты действовали так, словно были привержены легитимности. Но при всем при этом, было очевидно, что декларация об уважении власти, прав и желаний монарха выглядела благовидной фикцией. Штаты утверждали, что власть и военная ответственность штатгальтера исходят от Короны, и только от нее. Но они не только своим собранием бросили вызов королевскому штатгальтеру, но признали вместо него другое лицо и приняли важные решения, относившиеся не только к налогообложению и выплате жалования войскам, но и к военным вопросам, организации морского флота, церковным и иностранным делам, — сферам, которые были первостепенной прерогативой монарха{572}. Было совершенно неубедительно пытаться оправдать это ссылкой на то, как длительное время утверждали Штаты Голландии, что они имели утвержденную привилегию собираться по собственной инициативе без указа короля и обсуждать собственную повестку дня{573}. Еще одни революционные аспекты ассамблеи, происходившей в июле 1572 г., не сразу стали настолько же очевидны. В результате присвоения исполнительной и административной функций, которые они никогда раньше не выполняли, Штаты, начиная с этого времени, стали чаще собираться и заседать более длительный срок, чем в прошлом{574}. Хотя эта перемена стала полностью очевидной лишь позже, Штаты Голландии трансформировались из собиравшегося от случая к случаю и, главным образом, совещательного органа в зачаточное правительство, пытавшееся организовать и профинансировать войну, в то же время поддерживая порядок и правосудие и взяв на себя бразды правления.

Ближе к концу 1572 г. дело Восстания, вначале процветающее, потерпело несколько крупных поражений. Первым стратегическим предприятием мятежных Штатов Голландии была блокада Делфта. Лоялистские регенты города приготовились сопротивляться, наняли дополнительные войска, закрыли таверны и расставили артиллерию вокруг ратуши. Вскоре они были вынуждены сдаться, хотя не столько под внешним, сколько под внутренним давлением{575}. Антииспанские, антикатолические и антироялистские настроения горожан Делфта были весьма сильны. Когда город капитулировал, все четыре бургомистра бежали, бросив свои дома, церкви и монастыри Делфта на разграбление{576}. Первоначально Восстание достигло успехов также и на северо-востоке, ван ден Берг консолидировал свою власть в Гелдерланде и Оверэйсселе. Восстание распространилось также на Фрисландию, несмотря на то, что штатгальтер этой провинции, Гашпар де Роблес, успешно отразил несколько высадок гёзов в августе месяце. Его положение ухудшилось, когда, стремясь расширить находившуюся под его контролем территорию, он попытался ввести войска еще в несколько городов, что вызвало восстание в Снеке, закрывшем свои ворота перед его валлонами{577}. После Снека Болсвард открыл ворота подразделению, отправленному ван ден Бергом, во главе с официально назначенным «губернатором принца Оранского» во Фрисландии дворянином из Гелдерланда по имени Дидерик ван Брокхорст ван Батенбург. Затем восстал Франекер, второй по величине город Фрисландии, в то время как жители Доккума во внезапном порыве ярости атаковали войска Роблеса прямо на открытой местности. Но во Фрисландии Восстание началось преждевременно. Доккум был беспощадно разграблен войсками Роблеса, и многие из его жителей перебиты. Получив подкрепление из Гронингена, Роблес захватил Леуварден и другие ключевые пункты. В рядах самих повстанцев в это время также произошел конфликт: в то время как ван ден Берг назначил «штатгальтером» Фрисландии Брокхорста, принц Оранский тем временем назначил на эту должность другого дворянина, и приезд последнего во Фрисландию в сентябре привел к значительной неразберихе.

На севере, или, во всяком случае, в Голландии, Зеландии и Фрисландии происходили многочисленные спонтанные вспышки сопротивления власти Альбы и короля. В южных Нидерландах, однако, где Альба находился неподалеку, дело обстояло иначе. Сам Оранский, хотя и испытывал сложности в связи с нехваткой денег и неудовольствием немецких лютеранских князей и духовенства из-за его крепнущих связей с кальвинистами{578}, призвал города Брабанта и Фландрии перейти на его сторону, намереваясь разжечь всеобщее восстание, которое должно было заставить Альбу снять осаду Монса. Однако его обращение осталось почти без ответа, и 19 сентября, в то самое время, когда во Фрисландии Восстание пошло на спад, Моне сдался Альбе. Единственным южным городом, который открыл свои ворота перед Оранским, был Мехелен, и Альба теперь выступил к нему, намереваясь сурово покарать его за неверность. При его приближении местные оранжисты бежали, и городские ворота были открыты настежь{579}. Тем не менее Альба отдал город своим солдатам на разграбление, переросшее в резню; он также отменил городские привилегии. Преподанный урок заставил другие мятежные города юга подчиниться, и они — Лувен, Ауденарде и Диест — отделались тяжелыми штрафами. Тем временем Антверпен, Брюссель и другие фламандские города сохраняли спокойствие. Оранский не имел другого выбора, кроме как бесславно отступить в Гелдерланд, но лишь затем, чтобы обнаружить, что и здесь устрашающие новости из Мехелена также подорвали боевой дух. В середине сентября, когда Альба выступил на Гелдерланд, принц был близок к отчаянию. Он знал, что положение его сторонников на северо-западе было неустойчивым, и не верил, что Голландия и Зеландия в одиночку смогут продолжать сопротивление. В мрачном настроении он отступил в Голландию, «решив сделать это место своей могилой» (ayant delibere de faire illecq ma sepulture){580}.

Воодушевленный крахом Восстания в Брабанте, Альба решил подстегнуть столь же быстрое подчинение севера. Произошла новая резня, 14 ноября в Зютфене, жертвами которой стали несколько сотен из 7 500 жителей города. Как и рассчитывал Альба, постигшая город участь заставила другие города, находившиеся под контролем мятежников (в Гелдерланде и Оверэйсселе) капитулировать{581}. Во Фрисландии повстанцы также пали духом: Болсвард, Снек и Франекер сдались после резни в Зютфене и впустили валлонские гарнизоны.

В итоге у мятежников остались только Голландия и Зеландия без Амстердама и Мидделбурга. Несмотря на позднее время года и свои финансовые трудности, Альба решил закрепить победу, не желая, чтобы за зиму мятежники успели собраться с силами{582}. Узнав, что Нарден, который лежал на его пути, медлит подчиниться, Альба приказал перебить всех мужчин, женщин и детей в городе. Резня в Нардене 2 декабря 1572 г., в ходе которой погибло почти все его население и лишь горстка жителей сумела бежать под покровом темноты по снегу, оказала устрашающее воздействие на воображение простого народа в Нидерландах, став синонимом варварства и жестокости. Несколько дней спустя испанская армия заняла позиции вокруг Харлема.

10.

РЕВОЛЮЦИЯ И ОБРАЗОВАНИЕ НОВОГО ГОСУДАРСТВА

ВОССТАНИЕ ВЫДЕРЖИВАЕТ НАТИСК, 1573–1575

Резня в Нардене, однако, не привела к такому же результату в Голландии, как массовые убийства мирных жителей в Мехелене и Зютфене в Брабанте и на северо-востоке. Ответ на вопрос: «Почему?» позволяет проникнуть в самую сущность Нидерландского Восстания. В Брабанте и Фландрии, где не было обширного и спонтанного подъема, моральный дух населения разложился, и оранжистские регенты и официальные ополчения бежали при подходе войск Альбы. Напротив, в Голландии основные города, включая Харлем, который был близок к тому, чтобы подвергнуться ужасной осаде, не были захвачены гёзами или оккупированы солдатами-наемниками, а поднялись против режима и Церкви добровольно, по собственному побуждению{583}. Здесь приближение Альбы привело к обратному результату, чем в Брабанте и на северо-востоке. Несмотря на мрачные перспективы, сопротивление только усилилось. Происходила все большая поляризация мнений, но именно лоялисты были подавлены, принуждены к молчанию и изолированы. В Делфте принц под давлением ополчения был вынужден принять еще более жесткие меры против католического богослужения и собственности{584}. При приближении армии Альбы городское ополчение Харлема, зная, что часть членов городского совета выступает за капитуляцию, устроило переворот вместе с военным губернатором города, Вигболтом Риппердой. Пенсионарий города Харлем, Адриан ван Асселделфт, обвиненный в том, что вступил в заговор с Боссю, был отправлен в Делфт и обезглавлен по приказу принца Оранского. Именно в этот момент из большой церкви Харлема, собора Святого Бавона, были вынесены все иконы и она превращена в протестантский храм{585}. Под давлением ополчения из городского совета были изгнаны все коллаборационисты, а на освободившиеся места избрано существенное количество новичков, так же как уже входивших в его состав регентов, известных своими протестантскими и оранжистскими симпатиями{586}.

Решающее значение имело то обстоятельство, что в Голландии, Зеландии и Фрисландии Восстание 1572 г. продолжалось уже много месяцев, и зарождающаяся протестантизация и формирование повстанцами своих органов власти в процессе борьбы против испанской Короны привели к тому, что местные руководители восстания оказались в совершенно ином положении, чем их «коллеги» в южных и восточных провинциях. Вернувшиеся изгнанники и морские гёзы уже кардинально изменили городскую политику и религиозную среду в голландских и зеландских городах, тогда как на юге и востоке не было ни достаточного количества пользовавшихся высокой репутацией изгнанников, ни достаточного времени для протестантизации и формирования органов руководства Восстанием, которые могли бы увеличить брешь между мятежниками и Короной{587}. Поэтому если к осени 1572 г. быстрая капитуляция имела смысл для городов на юге и востоке, она была невозможна в Голландии и Зеландии, где участие ведущих горожан и вернувшихся изгнанников в «чистке» городских муниципалитетов, революционные инициативы Штатов, разграбление и закрытие католических церквей и возобновление протестантского богослужения означали, что они могли уцелеть только при помощи военной силы.

Тот факт, что на северо-западе Восстание развивалось дальше и глубже и имело намного больший запас времени для внутренней консолидации, с июля по декабрь, чем на юге и востоке, вызвал революционный энтузиазм и упорство, намерение бороться до конца, которого просто не существовало в других частях страны. Оборонительные укрепления Харлема нельзя было назвать неприступными. Но гарнизон и ополчение сопротивлялись с таким упорством, построив новые укрепления внутри старых и устраивая столь яростные контратаки против испанских войск из крепостных траншей, что осаждающие на протяжении многих месяцев страдали от зимней стужи, несли тяжелые потери и огромные денежные расходы. После долгой и ужасной осады Харлем был вынужден капитулировать. Но это произошло только в июле 1573 г., более чем через год после того, как город перешел на сторону Восстания, и к тому времени, когда это случилось, Харлем нанес такой тяжелый урон могуществу и престижу Испании и предоставил остальным мятежным городам столь длительную передышку для организации своей обороны, что вся обстановка в корне изменилась. Если падение Харлема все же чрезвычайно ослабило стратегическое положение мятежников, разделив удерживаемую ими территорию Голландии на две части, то сын Альбы, дон Фадрике де Толедо, явно переоценил воздействие этого, когда он двинулся на север и попытался захватить Алкмар: ибо сопротивление остальной части северной Голландии и тамошних небольших городов было проблемой вторичного значения. Участь Восстания зависела от исхода военных действий в южной Голландии.

Апогей борьбы за северо-запад наступил в следующие восемнадцать месяцев с великих осад Мидделбурга и Лейдена. Повстанцы на Валхерене с самого начала взяли в плотное кольцо блокады первый из этих городов. Но город имел сильный гарнизон и стойко держался двенадцать месяцев. Наконец, несмотря на всемерные попытки оказания помощи городу — несколько крупных конвоев речных судов, отправленных из Антверпена и Берген-оп-Зома, были задержаны зеландскими военными кораблями, — истощенный испанский гарнизон в феврале 1571 г. был вынужден сложить оружие. В Лейдене, напротив, все тяготы осады выпали на долю мятежников. Осада Лейдена была если не самой длительной — осада Мидделбурга продолжалась дольше — то самой дорогостоящей, тяжелой и судьбоносной, а также самой эпической из всех великих осад периода Восстания. В городе было сравнительно мало профессиональных солдат. Костяк обороны составляли городские ополченцы (schutters){588}. Осаждающие войска испанцев были близки к успеху, и, если бы Лейден пал, Гаагу и Делфт невозможно было бы удержать, и Восстание в целом потерпело бы крах{589}. Первая фаза осады, во время которой испанцы заняли значительную часть сельской местности Южной Голландии, закончилась в марте 1574 г., когда испанские войска были отведены назад, чтобы отразить вторжение армии, собранной братьями Вильгельма Оранского в Германии, с целью облегчить давление на Голландию с востока. Войска мятежников были разбиты при Моке, и граф Людвиг убит. В мае осада возобновилась. К тому времени Оранский создал рудиментарную военную администрацию в Голландии и увеличил силы своей армии примерно до 15 000 человек. Но по своей численности эта армия все еще составляла менее половины армии короля, и была намного хуже обучена и экипирована{590}.

К августу 1574 г. продовольственные запасы Лейдена были на исходе, и его защитники находились в отчаянном положении. В этот момент, когда судьба Восстания висела на волоске, Оранский поставил всё на попытку спасти казавшийся обреченным город. Он отправил в Лейден почтового голубя с посланием к горожанам, в котором обещал им, что если они смогут продержаться хотя бы еще немного, он спасет их. Со всей Зеландии были собраны лодки, припасы и тысячи моряков под командованием адмирала Бойсо. Несмотря на сопротивление в рядах Штатов Голландии, на Маасе были открыты шлюзы в дамбах, чтобы затопить территорию, находившуюся дальше к северу. Но уровень подъема воды оказался недостаточно высоким, чтобы заставить испанцев отступить или позволить спасательному флоту пройти дальше, чем до половины пути между Делфтом и гибнущим городом. Испанцы преградили подход к городу, и хотя флот, оказавшись в пределах слышимости от Лейдена, дал залп из пушек, чтобы укрепить моральный дух осажденных, в течение следующих недель он так и не смог подойти ближе. В третий раз в истории своей борьбы против Испании принц поддался отчаянию, считая, что всё потеряно. Наконец, ветер переменил направление и хлынул сильный дождь, или, как восприняли это протестантские современники, вмешался Всевышний. По мере того, как шел дождь, уровень воды поднимался. Испанцы были вынуждены отступить, и Бойсо прорвался в Лейден. Защитники города были так измождены от голода, что почти не имели сил держаться на ногах.

Освобождение Лейдена от осады было событием решающего значения. В результате этого испанские солдаты очистили всю Южную Голландию, отступив в Утрехт и Харлем{591}. Отныне повстанцы прочно держали под своим контролем южную Голландию, Зеландию и Северную Голландию, за исключением Амстердама и Харлема. После ожесточенного морского сражения на Зейдерзее, 11 октября 1573 г., в котором амстердамские роялисты и испанцы были разбиты, а Боссю взят в плен, мятежники также установили господство на море на всем театре военных действий от устья Шельды до Фрисландии. Роялистские Амстердам и Харлем понесли тяжелые убытки в середине 1570-х гг., оказавшись отрезаны от своих обычных торговых рынков.

Пока Амстердам, Харлем и Утрехт оставались в руках лоялистов, война на северо-западе отчасти была похожа по своему характеру на гражданскую. Но поддержка короля и Церкви была настолько ограниченной, что это была гражданская война только в узком смысле слова. Если в этих городах и были воинственно настроенные католики, разгневанные на иконоборцев, которые закрывали католические церкви Голландии, то их выступления были почти не заметны. Роялистские и прокатолические элементы были более обширно представлены среди регентов, и они были, в сущности, политическими по характеру. Роялистские, католические регенты были сравнительно многочисленны, но не выражали настроения населения своих городов и городских ополчений, и к 1573 г. большинство из них бежало или было смещено{592}. Это не означало, конечно, что большинство регентов, оставшихся в городских муниципалитетах, было беззаветно предано Оранскому и Восстанию. Напротив, хотя большинство регентов предпочло остаться, а не пуститься в бегство, те из них, кто вынужденно перешел на сторону мятежников, как произошло во время осад Харлема и Лейдена, вовсе не горели желанием сражаться до конца, и их приходилось настойчиво подталкивать к этому городским ополчениям, ревностным регентам-протестантам и оранжистским новичкам в городских советах{593}. То же самое происходило во время осады Зирикзе в 1575 г. Ударную силу Восстания составляли моряки, рыбаки и средние слои населения. Только меньшинство в городских советах демонстрировало сколько-нибудь твердую решимость{594}. Остальных приходилось удерживать на стороне Восстания силой.

Подчиненные и союзники Альбы в Нидерландах были намного менее бескомпромиссными, чем он сам{595}. В этой ситуации было пространство, или так могло показаться, для переговоров и компромисса. Не было нехватки и в потенциальных посредниках и миротворцах. Еще во время осады Харлема, весной 1573 г., различные немецкие протестантские князья обращались к младшим братьям Оранского с предложениями о переговорах и урегулировании. В результате, по мере того, как шло время, от самого принца стали требовать более четко определить цели Восстания, которое он возглавил. Оранский и его сторонники утверждали (хотя и притворно), что являются лояльными подданными короля Испании, поэтому в принципе не должно было существовать никаких препятствий для переговоров. Правда, изменения в управлении Голландией и Зеландией, осуществленные в июле 1572 г., были революционными по своим последствиям. Но их можно было также считать чрезвычайными мерами временного характера, которые можно было отменить в ходе переговоров, вернувшись к взаимно приемлемому status quo (лат. положению вещей — прим. ред.), существовавшему ранее. Стоит отметить, что Вильгельм Молчаливый, объясняя свои цели в 1573 г., отрицал, что он стремится к созданию отдельного государства, и не пытался уверить, что сражается за протестантскую веру{596}. Он утверждал, что добивается «свободы страны, как в отношении свободы совести, так и политики» (liberté du pays tant au fait de la conscience comme de la police), т.е. свободы вероисповедания и автономии городских властей в вопросах правосудия, закона и порядка{597}. Для достижения и сохранения этих целей мятежникам необходимо было добиться от короля на предстоящих переговорах двух главных уступок: во-первых, Филипп должен отозвать из Нидерландов испанские и другие оккупационные войска; во-вторых, король должен формально признать терпимое отношение к общественному отправлению реформатского и лютеранского культов.

Филипп, видя ухудшающееся финансовое состояние казны, стратегические трудности и угрозы для общего положения Испании на международной арене, и неоднократно получавший советы от императора пойти на компромисс, поручил своему новому генерал-губернатору Нидерландов, дону Луису де Рекесенсу, который принял полномочия у Альбы в ноябре 1573 г., использовать все возможности, чтобы положить конец Восстанию путем переговоров{598}. Они начались после освобождения Лейдена, которое, с точки зрения испанцев, означало крах всякой надежды на быстрое подавление Восстания. В декабре 1574 г. известный ученый и гуманист родом из Гелдерланда, Элберт Леонин, профессор права в Лувенском университете, друг Виглия и доверенное лицо многих нидерландских дворян, был отправлен на переговоры с Оранским и Штатами Голландии. Леонин был типичным представителем эразмианских и «политических» гуманистических традиций. Хотя сам он лишь внешне исповедовал католицизм, он пытался убедить руководство мятежников, что король Испании никогда не разрешит формальной свободы протестантского богослужения в своих владениях и что настаивать на этом — значит обречь Нидерланды на бесконечные внутренние распри и разорение. Именно этот пункт, как отчасти показали события 1575 г., как и в 1565 г., был камнем преткновения, препятствовавшим решению проблемы Нидерландского Восстания на переговорах. Если бы Оранский оказался менее искусным и упорным в достижении поставленной цели вождем, Восстание вполне могло быть подавлено военной силой. Но идеологический контекст, с самого начала преобладавший в голландских и зеландских городах, в 1572 г., основанный на отказе от католицизма и обязательном введении протестантского богослужения — причем поддержка католиков была слишком слаба, чтобы представлять какую-либо реальную политическую угрозу, — означал, что никакое урегулирование путем переговоров, даже если бы принц Оранский проявил больше гибкости, было невозможно{599}.

Тем не менее, Рекесенс добился проведения формальных переговоров, которые состоялись в Бреде весной 1575 г. Позицию мятежников совместно сформулировали Оранский и Штаты{600}. Они объявили, что не имеют желания «отделяться» от Его Величества и остаются его верными подданными. Но король, кроме разрешения на публичное исповедание протестантизма, в будущем должен был править в Нидерландах в соответствии со своей клятвой соблюдать «права и привилегии провинций». Мятежники настаивали на ограниченной монархии с участием в управлении Генеральных Штатов и провинциальных ассамблей{601}. Эти требования выходили за рамки уступок, на которые был готов пойти Филипп на политическом и религиозном фронте. Таким образом, переговоры в Бреде в 1575 г. открыли для всеобщего обозрения фундаментальную непримиримость короля и мятежников по обоим существенным вопросам — религии и форме правления{602}. Само собой разумеется, что перспективы для компромисса были столь далекими, что ими можно было пренебречь.

ОТ ГЕНТСКОГО УМИРОТВОРЕНИЯ (1576) ДО УТРЕХТСКОЙ УНИИ (1579)

Двойное бремя финансирования войн против мятежников в Нидерландах и против турок-осман в Средиземноморье к осени 1575 г. до такой степени истощило казну Филиппа II, что он больше не смог обслуживать свой гигантский долг перед генуэзскими банкирами. Он был вынужден приостановить выплату процентов по королевскому долгу. После этого весь финансовый механизм испанской монархии был ввергнут в состояние хаоса. Рекесенс, который поддерживал хорошие отношения с банкирами Антверпена, сумел, несмотря на это, продолжать и дальше брать займы под обещание будущих финансовых переводов из Испании, отчасти используя свой собственный кредит, на протяжении зимы 1575–76 гг. Но отсутствие новых денежных поступлений из Испании в эту зиму и смерть самого Рекесенса в марте 1576 г. полностью парализовали королевские финансы в Нидерландах. Результат, с точки зрения испанцев, католиков и лоялистов, был катастрофичным.

Армия не сразу распалась. Оставшись без денег и без снабжения, испанские солдаты продолжали осаду Зирикзе, пока 2 июля 1576 г. город не сдался. Но всего несколько часов спустя голодающие ветераны подняли бунт и ушли из города, захваченного ими ценой такого напряжения сил. Бунт быстро распространился. Через три недели после падения Зирикзе мятежники разграбили Ааст, находившийся всего в нескольких милях от Брюсселя. Королевский Государственный Совет не видел другого выхода, кроме как дать разрешение Штатам Брабанта на вербовку собственных войск для защиты Брюсселя и соседних городов от грабительской орды испанских солдат. В вакууме власти, возникшем после смерти Рекесенса, Штаты Брабанта попытались взять ситуацию в свои руки через посредство Генеральных Штатов, которые собрались, без созыва правителя (впервые с 1477 г.), в сентябре 1576 г.{603} Голландия и Зеландия не участвовали в работе этих Генеральных Штатов, главная цель которых состояла в том, чтобы окончить войну с мятежниками{604}. 30 октября уполномоченные Генеральных Штатов выработали со Штатами Голландии и Зеландии условия окончательного перемирия, и обе стороны договорились сотрудничать, чтобы изгнать взбунтовавшиеся испанские войска из страны и обсудить вопрос религии.

В начале ноября главные силы бунтовщиков атаковали Антверпен и разгромили войска Штатов Брабанта, которые пытались защитить город. На протяжении нескольких дней крупнейший коммерческий и финансовый центр Европы подвергался всем ужасам резни, грабежей и насилий. Хотя, вероятно, в действительности было убито всего несколько сот человек{605}, Оранский и его пропагандисты в полной мере воспользовались тем шоком и отторжением, которые вызвали в Нидерландах и за их пределами устрашающие новости из Антверпена. Согласно некоторым сообщениям, жертвами массовой резни стали до 18000 жителей Антверпена. «Испанская ярость» в Антверпене имела важные политические и религиозные последствия. Она способствовала дальнейшему распространению «Черной легенды» о испанской жестокости, еще больше очернила имя испанского режима и солдат и придала вес заявлению мятежников, что в Нидерландах не было другого способа выйти из тупика, кроме вооруженного восстания. «Испанская ярость» также побудила ускорить переговоры о религии между протестантскими провинциями, Голландией и Зеландией, и Брабантом и остальными, которые номинально еще сохраняли верность католицизму{606}. Через несколько дней после «испанской ярости» уполномоченные обеих сторон подписали рамочное соглашение, известное как «Гентское умиротворение». В Нидерландах было два центра власти, Брабант и Голландия, ни один из которых не находился в тот момент под испанским контролем, и оба внешне признавали суверенитет испанского короля. По условиям соглашения, южные провинции, а также Утрехт договорились совместно с принцем Оранским и Штатами Голландии и Зеландии изгнать испанцев и учредить провинциальное правительство под эгидой единых Генеральных Штатов, которые должны продолжать собираться на заседания в Брюсселе{607}. Хотя Генеральные Штаты стремились окончательно урегулировать вопрос религии, пока что было принято временное соглашение, в соответствии с которым публичное отправление протестантизма разрешалось только в Голландии и Зеландии, а остальные провинции оставались исключительно католическими{608}. За пределами Голландии и Зеландии ни дворяне, ни регенты не выражали никакого желания ввязываться в бесконечную войну с Испанией, поставив протестантское богослужение на формальную основу и тем самым бросив вызов королю. Все королевские эдикты, связанные с преследованием ереси, были приостановлены, так что частное отправление протестантского культа и владение протестантскими книгами отныне повсеместно дозволялось. Только Намюр, Люксембург и часть Лимбурга отвергли соглашение, сохранив верность Испании.

Генеральные Штаты также договорились признать принца Оранского штатгальтером тех частей Голландии и Зеландии, которые в настоящее время находились под его властью; но приостановили его полномочия в Утрехте и тех частях Голландии, где его власть в этот момент не признавалась (в том числе в Харлеме и Амстердаме), пока Штаты не уладят религиозный вопрос с соответствующими городскими советами{609}. Провинции также договорились объединить свои валюты в интересах монетарной стабильности, разрушить памятники и надписи, установленные Альбой, и разделить между собой, на основе согласованной квоты, расходы на оборону Нидерландов в целом. В Голландии, как и в другие решающие моменты на раннем этапе Восстания, городские советы, чтобы обеспечить общественный порядок, в котором они нуждались, обсудили условия Умиротворения с городскими ополчениями, прежде чем ратифицировать соглашение{610}.

Южные провинции и Генеральные Штаты теперь, в свою очередь, присоединились к восстанию наравне с Голландией и Зеландией против испанской Короны. Но тем не менее между двумя повстанческими движениями существовал огромный разрыв{611}. Первое сожгло все мосты, связывавшее его с Филиппом; второе, центром которого был частично Брабант и частично Фландрия, официально на данный момент оставалось католическим и оставляло свободу рук для скорейшего примирения. Генеральные Штаты в Брюсселе были готовы признать нового генерал-губернатора, назначенного Филиппом II, дона Хуана Австрийского[64], при условии, что он выведет из страны испанские войска, поклянется соблюдать Гентское Умиротворение и согласится управлять вместе с Генеральными Штатами. Дон Хуан Австрийский, не имевший в своем распоряжении ни денег, ни солдат, чтобы действовать иначе, подписал так называемый «Вечный эдикт» с Генеральными Штатами в феврале 1577 г. Но Голландия и Зеландия, поощряемые Оранским, отказались принимать участие в этом соглашении, так как оно не давало никаких гарантий для реформатской Церкви и должно было лишить Голландию и Зеландию всякого контроля над военной сферой{612}. В то же самое время в самих южных провинциях усилилась внутренняя напряженность между соперничающими политическими и общественными группировками. Оранский, который по-прежнему находился в Голландии, но имел сторонников и представителей в Брюсселе, стремился придать восстанию на юге более радикальную форму, заключив союз с основной группировкой, выражавшей мнения бюргеров, куда входили также цеха и ополчения, против знати и патрициата, которые, в большинстве своем, сопротивлялись главенству и политике Оранского и в религиозном отношении находились на твердых католических позициях{613}. Испанские войска ушли из Нидерландов в апреле.

После этого началась трехсторонняя борьба между доном Хуаном Австрийским, стремившимся восстановить королевскую власть и свести к минимуму власть Штатов, Генеральными Штатами, в которых доминировали дворяне и патрициат и которые пытались прийти к соглашению с королем и поддержать католическую Церковь при условии, что Филипп сделает некоторые политические уступки и будет держать испанскую армию за пределами Нидерландов, — и Оранским, Голландией и южанами-радикалами, не собиравшимися останавливаться на достигнутом{614}. В Гертрёйденберге были устроены трехсторонние переговоры, но вскоре они закончились провалом, так как стало очевидно, что Голландия и Зеландия никогда не откажутся от свободного отправления обрядов реформатской веры на своих территориях, не уступят новые полномочия своих Штатов и даже не признают дона Хуана генерал-губернатором. Видя, что его власть становится все более слабой, и разочарованный растущим расколом между умеренными и радикалами на юге, дон Хуан в июле разорвал отношения с Генеральными Штатами, бежал из Брюсселя и учредил свою новую штаб-квартиру в Намюре, вскоре после этого отозвав туда испанские войска. Разрыв отношений между доном Хуаном и Генеральными Штатами сразу же привел к сближению между Генеральными штатами и Штатами Голландии и Зеландии{615}. Южные провинции (за исключением Намюра и Люксембурга) отныне не имели другой альтернативы, кроме как бороться рука об руку с протестантами против короля. В сентябре Вильгельм Молчаливый, на тот момент в согласии с Генеральными Штатами, с триумфом вступил в Брюссель.

С сентября 1577 г. и до лета 1583 г. Вильгельм Молчаливый оставался в Брабанте, вначале в Брюсселе, а затем в Антверпене, пытаясь поставить Восстание на юге на более прочную основу в сотрудничестве с Голландией. Принц стремился преодолеть партикуляризм провинций и обеспечить их единство в рамках Восстания{616}. Но нельзя сказать, что он предпринял какие-либо эффективные меры, направленные на вовлечение Голландии и Зеландии в эту новую политическую структуру, которую он пытался создать на юге. Напротив, Вильгельм с момента своего приезда в Брюссель просто признал фундаментальную двойственность власти и политических структур в Нидерландах, безоговорочно отвергнув предложение Генеральных Штатов о том, что в Голландии и Зеландии снова должно воцариться веротерпимое отношение к публичному отправлению католической религии{617}. Вильгельм Молчаливый, со своими владениями и семейными традициями во многих частях Нидерландов, но особенно в Брабанте, был сильно заинтересован в противодействии сепаратизму севера и юга. Но в условиях существовавших политических структур он так и не смог даже подступиться к решению этой задачи; и, в действительности, у него не было и средств для этого. В этом смысле Восстание было основано на подспудной дихотомии, которая оставалась неизменным и неустранимым противоречием, и должна была привести к тому, что пути дальнейшего развития северных и южных Нидерландов стали все больше расходиться. Когда Вильгельм впоследствии всемерно сопротивлялся запрещению католического богослужения гентскими кальвинистами, то они небезосновательно обвиняли принца в том, что он проводит одну политическую линию на севере, и совершенно иную — на юге. Вильгельм осуждал растущую с 1577 г. тенденцию, что Голландия и Зеландия идут своим собственным путем в фискальных и военных вопросах и проявляют мало уважения к Генеральным Штатам в Антверпене. Но он ничего не мог сделать, чтобы изменить сложившуюся ситуацию{618}.

Таким образом, хотя их участники отныне действовали более сплоченно и вместе сражались против испанской власти, в Нидерландах тем не менее протекали две несовместимых революции, боровшиеся между собой за то, кто одержит верх. Действительно, на низовом уровне раскол между двумя группировками скорее расширялся, чем сужался, несмотря на неустанные усилия Оранского сохранить некоторую видимость единства{619}. Это была борьба идеологий больше в политическом, чем в религиозном смысле: в своей основе это была борьба за местную гегемонию между враждующими элитами, усугублявшаяся тем фактом, что дворяне, стоявшие у кормила новой антигабсбургской революции, центром которой стал Брюссель, раньше в большинстве своем сражались за королевский режим против мятежников с 1566–68 гг., и, в некоторых случаях, были заклятыми врагами Оранской династии. Самым одаренным военачальником среди нидерландского дворянства, который поддерживал власть Генеральных Штатов в Брюсселе, на то время был Жиль де Берлемонт, барон де Хиргес[65], который занимал должность королевского штатгальтера Голландии, Зеландии и Утрехта, сменив Боссю, с 1574 г. (смотри таблицу 9), а впоследствии — также штатгальтера Гелдерланда и Оверэйссела. Фактически, Хиргес теперь участвовал в восстании против короля наряду с Оранским. Но, кроме того, что он помог взять Валансьен в 1567 г., сыграв выдающуюся роль под началом герцога Альбы в разгроме армии мятежников при Йеммингене в 1568 г., отличился на стороне роялистов при осаде Харлема и в битве при Моке (в которой погибли братья Вильгельма Молчаливого), именно он нес ответственность за разграбление Аудеватера, которое произошло от имени короля в июле 1575 г. Он был также одним из тех людей, которые особенно стремились восстановить королевскую власть, достигнув соглашения с доном Хуаном.

Хиргес снова оказался в гуще событий там, где два непримиримых революционных течения столкнулись между собой в 1577 г. — в провинции Утрехт. Генеральные Штаты в Брюсселе объявили, что Утрехт не был частью штатгальтерства Вильгельма Молчаливого, признав здесь власть Хиргеса. Он встал во главе горожан и немецких войск, находившихся в городе, и осадил оставшихся испанцев в мощной крепости Веденбург, которая сдалась в феврале 1577 г. Но как только испанцы были изгнаны, власть Хиргеса быстро стала ослабевать по мере того, как между теми немногими утрехтскими регентами, во главе с Флорисом Тином, и теми дворянами, которые поддерживали Оранского и хотели добиться разрешения публично исповедовать протестантизм, и консервативной частью местной элиты, поддерживаемой духовенством, которая продолжала признавать Хиргеса штатгальтером, начало развиваться открытое противостояние{620}. Более того, если большинство регентов поддерживало Хиргеса, то городские цеха и население были за Оранского{621}. Еще больше запутывало положение дел то обстоятельство, что в Утрехте существовала значительная поддержка третьего претендента на штатгальтерство — Боссю. Наконец, оранжисты одержали верх, и Хиргес переметнулся к дону Хуану. 9 октября 1577 г. Штаты Утрехта признали Оранского штатгальтером (хотя и вопреки желаниям Амерсфорта) и приняли условия религиозного компромисса, номинально сохранившего за католической Церковью высший статус, наподобие того, как это произошло в Харлеме, а также, весной 1577 г. в зеландских городах Гус и Толен, которые с 1572 г. находились под контролем испанцев{622}. Крепость Веденбург в Утрехте была разрушена.

Борьба между голландским и брабантским «крыльями» революционного движения тем временем распространилась на самые северные провинции с осени 1576 г., когда взбунтовавшиеся валлонские войска взяли в плен Гашпара де Роблеса в Гронингене, и началась борьба между прооранжистской и антиоранжистской фракциями за контроль над Гронингеном и Фрисландией. В этой сложной ситуации было очевидно, что добиться консолидации католического в своей основе и сохранявшего чувство лояльности дому Габсбургов восстания можно было лишь единственным способом — укреплением власти Генеральных Штатов в Брюсселе и ограничением влияния Оранского и Штатов Голландии. Антиоранжистская фракция в Генеральных Штатах во главе с Филиппом де Круа, герцогом Арсхотом (1526–95) (давним соперником принца Оранского), Филиппом Эгмонтом, сыном казненного графа, и Боссю{623} добилась крупного успеха в октябре 1577 г., когда они привезли в Нидерланды и объявили генералгубернатором габсбургского принца, австрийского эрцгерцога Маттиаса (1557–1619)[66] (Генеральные Штаты ознаменовали это событие пышными торжествами и выпуском памятных медалей). Маттиас, юный, неопытный и слабохарактерный был, с самого начала, немногим более чем номинальной фигурой. Он поклялся соблюдать Гентское Умиротворение и управлять только совместно с Генеральными Штатами, вынужденно согласившись с ограничением своих полномочий{624}. Одним из первых шагов Маттиаса и брюссельских Штатов в их усилиях по распространению своей власти над северными провинциями было назначение консервативного дворянина-католика, Георга де Лалена, графа Ренненберга, штатгальтером Фрисландии, Гронингена, Дренте, Оверэйссела (и Лингена) от имени Филиппа II. Ренненберг выступал за сохранение status quo, получив инструкции от Генеральных Штатов в Антверпене разрешить публичное отправление только католической религии{625} и препятствовать попыткам радикалов сместить юристов Хофа Фрисландии, роялистских регентов и других прежних сторонников испанского режима с ведущих чиновничьих должностей. Во Фрисландии давление за отставку консерваторов и роялистов, не в последнюю очередь с сельских магистратур, «grietenijen», исходило, главным образом, от дворян округов Остерго и Вестерго и горожан. «Так как испанцы в последние годы отрешили от должностей много особ», фризские мелкие дворяне решительно выступали за то, чтобы Ренненберг восстановил «каждого из них в его должности» и отправил в отставку гритманов, назначенных испанцами{626}. Наиболее влиятельными представителями мелких дворян, настаивавшими на переменах во Фрисландии, были выходцы из семей, которые раньше принадлежали к партии «Крючков» и унаследовали традиционную враждебность к бургундской и габсбургской централизаторской политике{627}.

Скрепя сердце, Ренненберг был вынужден уступить. Вначале городской совет Леувардена, а затем, в феврале 1578 г., муниципалитеты Франекера, Снека, Болсворда и Харлингена были очищены от лоялистов. Также в феврале Ренненберг арестовал епископа Леувардена, заточив его в тюрьму в Харлингене, хотя впоследствии разрешил ему вернуться в Кельн{628}. В марте лоялисты были изгнаны из состава Хофа. Наконец, большинство гритманов было заменено в соответствии с желанием Штатов{629}. Но борьба элит за контроль над Фрисландией была столь же тесно связана с борьбой вероучений, как и в Голландии, Утрехте и Брабанте. Ибо практически все ревностные защитники католической Церкви были теми же людьми, которые в качестве магистратов, бургомистров или юристов были настойчивыми адвокатами королевской власти. Отставка чиновников, назначенных Альбой, и крах католической Церкви последовали автоматически. Летом 1578 г. произошло возрождение протестантской активности во Фрисландии, а осенью с выноса икон из церквей Леувардена началась новая волна «иконоборческой ярости».

Нигде соперничество двух революционных течений, консервативного и радикального, и, с июля 1577 г., трехсторонняя борьба еще и с доном Хуаном не были более острыми, чем в Гелдерланде. Схватка началась, после измены Хиргеса, с противостояния из-за выборов нового штатгальтера. Штаты Гелдерланда на своих собраниях в ноябре 1577 г. и январе 1578 г. рассмотрели несколько кандидатур. Лоялисты (возглавлявшие Хоф) хотели назначить на вакантную должность друга Хиргеса, Боссю; антиголландски настроенные умеренные агитировали за непреклонного католика и антиоранжиста Филиппа Эгмонта; радикалы требовали вручить власть Оранскому. И снова чиновники и регенты, назначенные Альбой, особенно регенты Неймегена и Зютфена, были главными сторонниками католического кандидата{630}. Но позиция гелдерландских католиков была настолько слабой, что единственным способом, посредством которого они могли помешать избранию Оранского, была поддержка еще одного кандидата, которого они считали лютеранином — младшего брата Оранского, графа Иоганна Нассауского. В Неймегене ополчение и горожане заставили регентов согласиться с назначением Нассауского штатгальтером. Штаты Гелдерланда окончательно утвердили избрание Нассауского в марте 1578 г.{631}

И консерваторы, и умеренные вскоре испытали настоящее потрясение, выяснив, что их новый штатгальтер недавно отрекся от лютеранства и перешел в кальвинизм. Хотя он и не возражал против принесения присяги Генеральным Штатам и Штатам Гелдерланда, он отказался приносить клятву на верность королю Испании. Более того, несмотря на протесты гелдерландских регентов, Леонина и самого эрцгерцога Маттиаса, он использовал все возможности для продвижения Реформации в Гелдерланде{632}. Городские патрициаты пытались защитить католические церкви, но не имели народной поддержки. Гелдерландский патрициат, в прошлом тесно сотрудничавший с Альбой, был очень непопулярен, и во всех городах против него началась растущая агитация. В провинции было, правда, сравнительно немного ревностных кальвинистов; но пламенных католиков было еще меньше. В каждом из основных городов вначале так называемые «добрые патриоты» (bons patriotes) стали настаивать на передаче хотя бы одной церкви под протестантское богослужение. Затем уличные беспорядки заставляли регентов, хотя и вынужденно, согласиться. Следом выдвигалось требование о закрытии католических церквей и передаче под протестантское богослужение главной городской церкви. Наконец, происходили вспышки иконоборчества, как в Неймегене в феврале 1579 г.; «патриоты» врывались в церкви и уничтожали иконы и картины{633}. Практически нигде не было католических демонстраций протеста. В некоторых случаях ведущую роль играли протестантские солдаты, поощряемые штатгальтером; в других в захвате церквей участвовали только горожане. К январю 1579 г. городские советы подверглись чистке и все места в них заняли протестанты, а католическое богослужение было успешно запрещено в Хардевейке, Элбурге и других небольших городах, также как в Арнеме и Неймегене. Последним примеру других городов последовал Зютфен, где городской совет был столпом консерватизма и католичества. Прибытие гарнизона протестантских солдат из Голландии в апреле 1579 г. стало сигналом к местным беспорядкам, направленным против регентов, которые бежали, оставив церкви на разграбление.

В 1578 г. нидерландское восстание в его голландском варианте одержало верх на всем севере. Генеральные Штаты в Брюсселе пытались вмешаться, чтобы остановить волну насилия во Фрисландии, Гелдерланде и других местах, но безуспешно. Католическая Церковь везде терпела крах, в том числе и в Утрехте, единственной резиденции архиепископа на севере и голландском городе с наибольшим количеством католического духовенства. Признание Штатами Утрехта Оранского штатгальтером означало, что в городе должен был установиться «Религиозный мир» с формальной веротерпимостью к протестантскому богослужению. Он устраивал Оранского, но не удовлетворял бюргеров Утрехта, которые были охвачены негодованием против регентов и духовенства. 10 июля 1578 г. в городе вспыхнуло народное восстание, во время которого толпа разграбила церкви{634}. Вскоре после этого городской совет подвергся чистке.

Муниципалитет Амстердама, последний бастион консервативных сил в Голландии, также был побежден в 1578 г. Вначале, в феврале было подписано соглашение об «удовлетворении» со Штатами Голландии, в соответствии с которым разрешалось формальное протестантское богослужение, но католическая Церковь сохранила номинальное верховенство. Однако длительное сохранение такого положения было невозможным, потому что население относилось к нему не с большим уважением, чем к предыдущим соглашениям об «удовлетворении» в Харлеме и Утрехте. После этого недавно вернувшиеся самые именитые горожане вновь получили командные должности в ополчении, которое теперь противостояло регентам и католической Церкви. Наконец, произошла Альтерация (Alteration, нид. изменение — прим. ред.), переворот, устранивший старый класс амстердамских регентов с высылкой тридцати из них из города{635}, и заменивший их, главным образом, виднейшими вернувшимися изгнанниками-протестантами{636}. Ополчение было реорганизовано, ревностные католики изгнаны. Оставшиеся в городе католические церкви были закрыты. Начиная с осени 1578 г. Амстердам был протестантским городом, управляемым новой группировкой регентов — купцами-«середняками», которые жили в Германии во время правления Альбы. Их наследники продолжали управлять Амстердамом на протяжении XVII и XVIII вв. (смотри стр. 176 выше){637}. Большинство изгнанных регентов-католиков поселилось в Харлеме или Лейдене; некоторые эмигрировали в Германию{638}.

По мере того, как угроза непоправимого раскола между Голландией и Восстанием на юге возрастала, Оранский, сильно встревоженный этим, попытался предотвратить дальнейший крах консервативной и католической партии. На севере те, кто надеялся спасти католическую Церковь, оказывались во все более слабом положении, и их сокрушительное поражение могло только упрочить власть Оранского. Прежде всего, Оранский вполне мог предполагать, что распространение воинствующего протестантизма на юге добьется такого же стремительного успеха, и что ему останется только пассивно наблюдать за тем, как консервативное Восстание дворян и патрициев Юга потерпит поражение прямо у него на глазах. Но положение дел на юге фундаментально отличалось от севера, где было очень мало примеров, когда толпы горожан-католиков выходили на улицы, решив бороться с протестантизмом. Более того, на юге, в отличие от севера, дворянство было преимущественно лояльно (хотя и по политическим причинам) старой Церкви, поэтому католические патрициаты и духовенство в целом обладали более сильными позициями. В октябре 1577 г. горожане-кальвинисты захватили город Гент. Но в ближайшее время в большей части Фландрии, и особенно в Брабанте и валлонских областях, находившихся на стороне брюссельских Штатов, у власти оставался преимущественно консервативный и католический режим, в котором доминировали дворяне и представители старых патрицианских семей, поддерживавшие Маттиаса и Генеральные Штаты и не доверявшие Оранскому и его сторонникам из простого народа{639}. Оранский, который теперь являлся, наряду с Маттиасом и Генеральными Штатами, рувардом (ruwaard), или штатгальтером Брабанта, действительно оказывал все более растущее влияние на действия властей и даже самого эрцгерцога, но только пообещав, что не будет подрывать господство католического патрициата в южных городах или устои старой Церкви{640}.

После сокрушительного разгрома армии Штатов доном Хуаном Австрийским при Жамблу в январе 1578 г. Брюссель стал небезопасным, и Матиас, Оранский и Генеральные Штаты переехали в Антверпен, который отныне стал штаб-квартирой южного, или брабантского Восстания. Растущее восстановление испанской власти в самой южной части южных Нидерландов, уже очевидное с конца 1577 г., ускорило процесс политического и социального размежевания на всем юге, которое еще больше расширило пропасть между двумя частями Нидерландов{641}. Крупные магнаты юга, завидовавшие Оранскому и прекрасно осведомленные о возрождении власти Испании, не видели смысла в продолжении Восстания, которое угрожало не только их землям, но и их головам, и делало невозможным достижение какого-либо соглашения с Филиппом. В лучшем случае, они готовы были сражаться на заранее оговоренных условиях, как католики, чтобы добиться от Филиппа политических уступок{642}. Но они не стали бы упорствовать, если бы Штатам суждено было потерпеть поражение. В феврале 1578 г. испанцы захватили Лёвен, всего в 15 милях от Брюсселя. Возмездие испанцев и лоялистов находилось буквально у порога. Вдобавок к этому, переворот в Генте, устроенный ремесленниками, представителями цехов, традиционно враждовавшими с южным патрициатом, вызвал целый спектр совокупных социальных и конфессиональных конфликтов в южных городах, — перспектива, с ужасом воспринятая патрициатом, дворянами и духовенством.

Восстановление испанской власти и вторжение испанских войск в южный Брабант одновременно усилило отвращение правящих элит на юге к голландскому варианту протестантской революции и воинственности южных кальвинистов{643}. В феврале 1578 г., в то время, когда испанцы наступали с юга, кальвинисты Гента двинулись на Ауденарде, изгнали его католических магистратов и заменили их кальвинистским «Комитетом Восемнадцати», созданным по образцу комитета представителей цехов, который в то время управлял Гентом. В марте кальвинистские бюргеры захватили власть в Кортрейке, Аррасе, Ипре и Брюгге. Во всех этих городах церкви и монастыри подверглись нападению и из них были убраны все иконы. Вскоре католическое духовенство было изгнано. С провозглашением принцем Оранским «Религиозного мира» в августе 1578 г. кальвинисты (а также лютеране и анабаптисты) добились быстрых успехов в Антверпене{644}.

В южных Нидерландах Восстание, таким образом, было глубоко, даже безнадежно разделено на умеренное (католическое) и радикальное (протестантское) крылья. По мере того, как и испанцы, и кальвинисты одерживали победы, дворяне и патриции юга страны начали подчеркивать свою верность католицизму. Летом 1578 г. Штаты Эно и валлонской Фландрии, выступив против политики «Религиозного мира» Оранского, объявили, что не намерены терпимо относиться к публичному отправлению протестантских обрядов{645}. Но если Оранский хотел достичь успеха, как он надеялся, в сохранении внутреннего единства северного и южного нидерландского Восстания против Испании, с его политическим центром в Брабанте, он должен был поставить и протестантизм, и католицизм на стабильную основу, и выработать modus vivendi (лат. способ существования) между Церквями.

Поэтому у него не было другого выбора, кроме как придерживаться своей политики «Религиозного мира», разрешив свободное исповедание и католицизма, и протестантизма. «Религиозный мир» Оранского был провозглашен в Брюсселе в сентябре 1578 г., а в Мехелене — в октябре. Он навязал ту же политику Бреде, оставив главные церкви города в руках католиков до самого июня 1581 г.{646} Но успех его религиозной политики в Брабанте, если он вообще имел место, зависел от подавления народной агитации против католической Церкви и защиты католических храмов, духовенства и религиозных процессий. Такой подход неизбежно осложнял и без того напряженные отношения Оранского с воинствующими кальвинистами. В мае 1579 г. в Антверпене произошла крупная вспышка антикатолического бунта, и Оранский смог лишь с определенными трудностями вызволить 180 католических священников, оказавшихся в ловушке, и самого эрцгерцога Маттиаса{647}.

Если в Антверпене, Бреде и Хертогенбосе основной проблемой Оранского было сдерживать протестантов, то ближе к испанской линии фронта — убеждать дворян и патрициев принять принципы «Религиозного мира». С большим сопротивлением, католический патрициат Мехелена принял их в октябре 1578 г. Но Мехелен, как и Лилль, был городом, где католики пользовались существенной поддержкой населения, и при получении новостей об антикатолическом восстании в Антверпене в мае 1579 г. католики Мехелена восстали и напали на протестантов. Чтобы восстановить спокойствие в городе, власти Антверпена были вынуждены вывести из него все протестантские войска. С ними бежали около 600 бюргеров-кальвинистов. Католический патрициат, управлявший Мехеленом, продолжал заверять Маттиаса и Штаты в своей лояльности режиму Штатов, но такие заверения внушали мало доверия. В обстоятельствах 1579 г. приверженность католицизму на юге страны означала, в первую очередь, готовность вести переговоры с испанцами и стремление к скорейшему окончанию войны. В течение считанных недель после изгнания протестантов городской совет Мехелена вступил в переговоры с доном Хуаном, а затем с его преемником на посту генерал-губернатора, Александром Фарнезе, герцогом Пармским{648}.[67]

Напротив, в Генте, Брюгге, Брюсселе и других радикально настроенных кальвинистских городах Фландрии и Брабанта наблюдалась прочная приверженность Восстанию и желание разорвать все связи с испанским королем и его приверженцами. Но каков был политический подтекст этого радикального фламандского и брабантского Восстания конца 1570-х и начала 1580-х гг.? В своей основе это была стихийная реакция против узкопровинциальной политической структуры, сформированной с начала XV в. бургундскими и габсбургскими властями и движение за возврат к тому, что можно назвать «системой городов-государств», характерной для средневековой Фландрии и Брабанта{649}. Общая тенденция Восстания во Фландрии, после кальвинистского переворота в ноябре 1577 г., проистекала из сформировавшейся институциональной среды — основанной на провинциях, и в первую очередь на уникальном внутреннем единстве Голландии — которая подпитывала и поддерживала Восстание к северу от рек и которой предстояло заложить основы Республики, уже обретавшей там свои очертания. Три великих фламандских города под управлением новых кальвинистских режимов стремились возродить свое былое могущество и автономию, по сути, городской суверенитет, при этом каждый из них в своем округе полностью держал в подчинении небольшие города и сельские районы.

ДВОЕ НИДЕРЛАНДОВ

События 1576–78 гг. не столько вызвали глубокий раскол между севером и югом Нидерландов, сколько открыли и расширили уже давно существовавшую глубокую брешь. Вполне возможно, что отдаленные от моря северные провинции и Фрисландия не слишком стремились войти в орбиту влияния Голландии. Но ироничная логика ситуации заключалась в том, что они неизбежно были вовлечены в голландскую сферу контроля, тогда как все попытки Генеральных Штатов в Брабанте расширить свое влияние к северу от рек постигала полная неудача{650}.

В структурном отношении, различия в общественном укладе, экономической жизни и религии между севером и югом были многочисленными и далеко идущими. Но решающее различие в конце 1570-х гг. заключалось в том, что юг был очень слабо объединен вокруг своего политического центра, Брабанта, и был охвачен глубокими внутренними раздорами, тогда как север страны представлял более однородное целое, сравнительно монолитный блок, внутри которого отсутствовали крупные междоусобные распри. Отчасти различие между севером и югом было обусловлено существовавшими в них политическими и общественными институтами: на юге было две основных провинции, и обеим не хватало внутреннего единства{651}, тогда как на севере существовала только одна, занимавшая ведущее положение — Голландия, и она была более сплоченной, не только, как в прошлом, в финансовом отношении и по части морской деятельности, но и в отношении религиозной политики. Отчасти, это был фактор религии: католическая поддержка была значительно сильнее на юге, особенно (но не только) в валлонских провинциях. Отчасти, это был фактор социальной структуры: на юге, где было большее количество поместий, чем на севере, дворяне, духовенство и городской патрициат были более могущественными, — комплекс правящих элит, который отличался от большого и богатого среднего класса, и мог более умело подавлять выступления народных масс, чем на севере. Союз принца Оранского с городскими олигархиями Фландрии и Брабанта привел к тому, что от него отвернулось дворянство, с одной стороны, и цеха — с другой{652}.

В прошлом Нидерланды к югу от рек всегда обладали большим политическим влиянием, чем северные области. Но ситуация в мятежных Нидерландах в 1576–78 гг. все больше угрожала нарушить этот традиционный баланс, и, как отмечали некоторые брабантцы, «сделать провинцию Брабант, и сам Антверпен, всего лишь бастионом для Голландии и Зеландии» («mettre le pays de Brabant, et mesmes Anvers, pour ung boullevart de ceulx de Hollande et Zeelande») вместе с Гелдерландом{653}. Прежде всего, постоянное продвижение испанских войск в южном Брабанте и Люксембурге в 1578 г. заметно уменьшило территорию на юге, которая еще оставалась под контролем мятежников. Более того, режим Маттиаса, Оранского и Генеральных Штатов в Антверпене оказывался все менее способным справляться с партикулярными политическими и религиозными тенденциями городов и местностей, номинально им подчинявшихся. Голландия, напротив, не только укрепила свое единство в результате происходивших на ее территории в 1572–74 гг. военных действий, но и эффективно консолидировала свое главенство над остальной частью севера.

Важным шагом в этом процессе стала «Уния» Голландии и Зеландии, заключенная в июне 1575 г.{654} Это соглашение впервые создало совместную (при этом исключительно протестантскую) политическую, военную, финансовую и религиозную среду, эмбрион государства, которое было учреждено впоследствии в 1579 г.{655} Это нарождающееся северное государство приняло общее законодательство и административную структуру, единое военное командование, единогласно поставило Оранского во главе правительства, обязав Его Превосходительство поддерживать обряды реформатской евангелистской религии, запретить и пресекать отправление обрядов католической религии, но, в то же самое время, гарантировать, что ни одно частное лицо не будет подвергаться преследованию или наказанию за его, или ее, личные религиозные убеждения или совершение религиозных обрядов{656}. Тем самым зарождающееся Нидерландское государство впервые в истории гарантировало индивидуальную свободу совести. Тесно связанным с заключением союза Голландии и Зеландии — основой позднейшей Нидерландской Республики — было основание, вскоре после «Унии», нового университета в Лейдене, в котором должны были обучаться студенты из Голландии и Зеландии{657}. Лейденский университет был сознательно создан его основателями, во главе с Оранским, в качестве «питомника» интеллектуальной элиты нового государства и новой «государственной» Церкви. Его цель заключалась в подготовке чиновников, священнослужителей и других получивших высшее образование лиц для службы в учреждениях нового государства. Существовало также осознанное намерение сделать университет интеллектуальным бастионом против «тирании» и религиозного гнета{658}. Естественно, между союзом Голландии и Зеландии и более широкой нидерландской государственной структурой во главе с Генеральными Штатами в Брюсселе существовало определенное пересечение функций. Но по главным вопросам Голландия и Зеландия проводили собственную политику, игнорируя Генеральные Штаты. Штаты Зеландии отклонили требования Брабанта о субсидиях, заявив, что в вопросах сбора денег и вербовки солдат для войны Зеландия будет действовать, в соответствии с условиями ее унии с Голландией, только совместно с этой провинцией{659}.

В сентябре 1578 г. уже принявший хроническую форму политический раскол на юге еще больше обострился из-за бунта военных контингентов Генеральных Штатов, которым не выплачивалось жалованье, и некоторых дворян против режима Штатов. Эти «недовольные», пока еще не стремившиеся к примирению с королем Испании, подняли в значительной части валлонских областей, все еще находившихся в состоянии восстания, одновременный мятеж против Генеральных Штатов. Тем временем испанские войска продолжали неудержимо наступать на север, опустошив летом 1578 г. Лимбург и прорвавшись в округ Рурмонд на юге Гелдерланда. Это подстегнуло северные провинции, не признававшие власть Испании, к переговорам о заключении «тесного союза», и созданию более эффективной военной и политической организации, ибо присутствие испанских войск в верхнем Гелдерланде начало угрожать не только южным, но и северо-восточным Нидерландам.

Столкнувшись с двойным кризисом в Валлонии на юго-западе, и на востоке, Генеральные Штаты в Антверпене не имели особого выбора, кроме как сосредоточить все свои усилия, как в политическом, так и в военном плане, на южном фронте, и игнорировать угрозу Гелдерланду и Оверэйсселу{660}. В то же самое время кризис в валлонских областях, как бы он ни встревожил Брабант и Оранского, для северных провинций выглядел более далеким. Что беспокоило Голландию и Утрехт, так же как и Оверэйссел, — это именно растущая угроза Гелдерланду. Таким образом, стратегическая дилемма 1578 г. просто вывела на поверхность в более жесткой форме застарелые противоречия стратегических приоритетов, отделявшие северные Нидерланды от южных. Фландрия и Брабант всегда ориентировались на юг и запад и снова поступили так же. Голландия, напротив, обнаружила, что ее жизненные интересы были под угрозой не на юге и западе, а на востоке и севере. Нравилось это Гелдерланду или нет, объективная реальность заключалась в том, что Генеральные Штаты в Брабанте не могли оказать «никакой помощи Рурмонду, Девентеру и Кампену»{661}, как говорилось в гелдерландской петиции от января 1579 г., тогда как Штаты Голландии, Зеландии и Утрехта, стремившиеся обеспечить собственную безопасность, срочно перебрасывали людей и деньги на восточную границу и вмешались в политику Оверэйссела, чтобы отстранить от власти последние остававшиеся верными королю Испании католические муниципалитеты в Кампене (июль 1578 г.) и Девентере (ноябрь){662}. Появление в Гелдерланде и Оверэйсселе крупных войск из Голландии и Зеландии и необходимость оплачивать их содержание, а также укрепление фортификаций на восточной границе представляло проблему с точки зрения более широких стратегических и политических отношений между северными провинциями в новой и неотложной форме{663}. Таково было настоящее происхождение знаменитой Утрехтской Унии и формирования северонидерландского государства.

Самый ранний проект новой «Унии» был составлен Штатами Голландии по предложению Йохана Нассауского, штатгальтера Гелдерланда, вместе с Флорисом Тином, адвокатом Штатов Утрехта, в конце лета 1578 г. Очевидно, что первоначальное намерение Унии заключалось в объединении в одно целое всех северных провинций, включая Дренте и графство Линген, но не южных провинций, или Генеральных Штатов в Антверпене{664}. Цель состояла просто в создании северного оборонительного союза во главе с Голландией и помимо антверпенских Генеральных Штатов. С самого начала существовала как мощная поддержка, так и упорная оппозиция этой концепции. В Штатах Голландии самые радикальные и протестантские города, во главе с недавно «очищенным» от лоялистов и католиков Амстердамом, располагали большинством голосов и сумели добиться принятия унии, несмотря на возражения Лейдена, Гауды и Делфта. В Зеландии большинство городов было настроено в ее пользу, но крупнейший и самый влиятельный, Мидделбург, сопротивлялся, утверждая, что «Генеральной Унии», образованной в 1576 г., и Гентского Умиротворения было достаточно{665}. Регенты Мидделбурга, Лейдена и Делфта справедливо считали концепцию Унии еще одним шагом на пути к полному разрыву связи с королем Испании, средством укрепления протестантского облика северных провинций и создания политической структуры, которая одна только могла вести войну. В черновике текста ничего не говорилось о запрещении католического богослужения. Но, с учетом контекста, было ясно, что тесные связи между Голландией и Зеландией и их объединение в союз означали конец политики «Религиозного мира», которой придерживался Оранский и Генеральные Штаты в Брабанте, и, соответственно, окончательное прекращение публичного католического богослужения в тех частях провинций Утрехта, Оверэйссела, Фрисландии и Гронингена, где оно еще разрешалось. По этой причине предложенная Уния встретила яростное сопротивление со стороны Штатов Утрехта, Амерсфорта и малых городов, также как духовенства. Но Тин, при поддержке города Утрехта и рыцарства (ridderschap), преодолел сопротивление{666}.

В Гелдерланде заключению Унии стремились помешать роялисты, католики и антиголландские партикуляристы. Собрание Штатов Гелдерланда в сентябре 1578 г. оказалось под давлением делегаций из Голландии, Зеландии и Утрехта. Им без труда удалось перетянуть на свою сторону делегатов от округа Рурмонд и часть рыцарства. Но со стороны части рыцарства от округа Неймеген во главе с Бартольдом ван Гентом, сеньором Лонена, нескольких баннеретов и Зютфена с Арнемом исходило решительное сопротивление{667}. Противники Унии в Штатах Гелдерланда, как и в других провинциях, доказывали, что в «Тесном Союзе» не было необходимости, пока валлонские провинции не порвут полностью с Генеральными Штатами, так как Уния еще больше бы ослабила хрупкое единство «Генеральной Унии». Они также выражали партикуляристские устремления, отвергая соглашение как «Голландскую Унию», и подвергая критике статью, которая запрещала Гелдерланду вести переговоры с королем Испании, кроме как совместно с Голландией и другими провинциями. Однако сторонники Унии предъявили свой основной аргумент, настаивая, что Гелдерланд был «бастионом и парапетом» Голландии, поэтому Гелдерланду можно было положиться на Голландию в отношении своей защиты, а на Брабант — нет{668}.

Подписание окончательного текста Унии делегатами Голландии, Зеландии, Утрехта и Оммеландов, и рыцарством округов Арнем и Зютфен, состоявшееся в Утрехте 23 января 1579 г., было не более чем первым шагом в длительной и изнуряющей борьбе за основание Союза{669}. Все стороны прекрасно понимали огромное значение «Тесного Союза», и на протяжении многих месяцев в провинциальных ассамблеях и городских советах шли бурные дебаты. Пробрабантская, католическая позиция в Гелдерланде была ослаблена из-за свержения католических городских патрициатов. В те самые дни, когда в Неймегене в феврале вспыхнули антикатолические беспорядки, округ Неймеген подписал Унию{670}. Округ Арнем последовал его примеру в марте. Зютфен сопротивлялся до тех пор, пока в апреле город не заняли голландские войска.

Во Фрисландии также существовала оппозиция Унии. Первоначально идею Унии энергично поддержал новый Делегированный Совет, учрежденный в 1577 г., по инициативе Оранского, по образцу существующих комитетов Штатов Голландии и Зеландии, образованных в 1572–73 гг. Но на данном этапе большинство делегатов Штатов Фрисландии было против. В марте 1579 г. консерваторы захватили в свои руки контроль над Делегированным Советом, но выступавшие за Унию элементы среди дворянства, во главе с Карелом Рордом и Витсе ван Каммингой, и тремя крупнейшими городами — Леуварденом, Франекером и Снеком — отказались им починяться, признавая только предыдущий состав Делегированного Совета. Это радикально настроенное «охвостье» приступило к подписанию Унии от имени их округов и городов{671}. Болсвард и другие города стали ареной ожесточенных местных стычек. К июню все фризские города снова высказались в пользу Унии (и закрытия католических церквей), за исключением Харлингена{672}. На собрании Штатов Фрисландии в августе 1579 г. протестанты восстановили контроль над Делегированным Советом и, наконец, подписали Унию от имени всей провинции.

После того, как Гелдерланд присоединился к прочим провинциям в марте 1579 г., борьба за Утрехтскую Унию была, в сущности, выиграна, несмотря на то, что Штаты Фрисландии в полном составе так и не подписали текст соглашения до августа, а Штаты Дренте — до апреля 1580 г., тогда как Оверэйссел оставался слишком разделенным, чтобы принять участие в этом процессе, а город Гронинген — открыто враждебным к Унии, не из-за прокатолических симпатий — к 1580 г. большинство членов городского совета были протестантами, — но в знак протеста против поддержки Голландией оммеландских йонкеров в местном споре о штапельных привилегиях{673}. Но, естественно, оппозиция «Голландской Унии» существовала не только на севере, но и на юге. Генеральные Штаты в Антверпене и принц Оранский были глубоко встревожены ею{674}. На протяжении нескольких месяцев город Гент, бастион воинствующего кальвинизма на юге, был единственным, подписавшим соглашение об Унии. Понимая необходимость укрепления восточной границы, и успех инициативы, Оранский открыто не выступал против Унии, но отсутствие энтузиазма с его стороны было очевидным. Его главная забота, однако, заключалась в том, чтобы избежать расширения пропасти между севером и югом. Принц не видел причин сопротивляться Утрехтской Унии как таковой, при условии, что в новый союз войдут и южные провинции, но Союз, в целом остававшийся антикатолическим — и определенно притеснявшим католическое богослужение — неизбежно должен был оттолкнуть валлонские провинции, бросив их в объятия Испании, и посеять еще больший раздор в Брабанте и Фландрии, а также во Фрисландии, Гронингене, Оверэйсселе и Гелдерланде{675}. Чтобы противодействовать этому, зеландские делегаты, отправленные в Антверпен в марте 1579 г. с миссией убедить принца одобрить Унию, указали, что задержка поощрит Мидделбург сопротивляться ей и вызовет разногласия в Зеландии{676}.

Даже в апреле 1579 г. Оранский и Штаты Брабанта все еще занимались разработкой другой формы Унии, которая предусматривала передачу большего объема полномочий Генеральным Штатам в Антверпене и укрепление центральной власти, равно как и четко оговоренные гарантии терпимости к католическому богослужению в духе Гентского Умиротворения. Конкурирующие проекты союза представляли глубоко различные концепции формирования будущих Нидерландов: в основе одного находилась Голландия, в основе другого — провинции «юга»{677}. Но прохладное отношение Голландии к такому «новому тесному союзу» и решение валлонских провинций заключить в апреле Арраскую Унию с целью поиска примирения с Испанией похоронило эту инициативу и устранило большинство оговорок Оранского. 3 мая 1579 г. он, наконец, подписал Утрехтскую Унию и призвал те брабантские и фламандские города, которые имели возможность это сделать, также подписать ее. Таким образом, в мае и июне 1579 г. Антверпен, Бреда, Хертогенбос и несколько других городов формально присоединились к Утрехтской Унии, несмотря на то, что Штаты Брабанта и Фландрии в целом, и дворянство с духовенством этого не сделало{678}. Усилиям Оранского по созданию общего северного и южного Восстания, допускавшего как католическое, так и протестантское богослужение на основе Гентского Умиротворения и концепции «Религиозного мира», был нанесен еще один сокрушительный удар. Но к маю 1579 г. у него не было другого выбора, кроме как признать реальность бескомпромиссно антикатолического Восстания с центром в Голландии, а не в Брабанте, а за нидерландской реформатской Церковью, организованной в Голландии и Зеландии, — статус официальной «государственной Церкви» Союза на практике, несмотря на то, что в тексте Унии об этом ничего не говорилось{679}.

Тем не менее, хотя Вильгельм смирился с неизбежностью заключения Унии и главенством кальвинистов, он все еще пытался сделать Брабант политическим центром Восстания и отказывался признать запрет католицизма как пользующейся официальной веротерпимостью религии в новом государстве. Если бы он это сделал, это означало бы крах всех надежд вернуть обратно те части Брабанта и Фландрии, а вместе с ними и валлонские провинции, которые отныне перешли под власть Испании, и навсегда избавить все Нидерланды от испанского господства. Нетерпимость и теократические тенденции кальвинистского духовенства претили личным убеждениям принца, и он был решительно настроен не уступать слишком много влияния в новом государстве теологам и духовенству, к которому не испытывал особых личных симпатий. Позже, во время Нидерландского Золотого Века, даже самые антиоранжистские, республиканские писатели, такие как Пьер де ла Кур, восхищались тем, как Вильгельм Молчаливый в последние годы своей жизни продолжал сопротивляться притязаниям реформатского духовенства, вплоть до того, что навлек на себя его неугасающую враждебность{680}.

В тех частях севера, где католическое богослужение еще было разрешено, положение католиков и «политиков» и таких либеральных протестантов, как Дирк Волкертсзон Корнхерт, которые поддерживали политику веротерпимости Оранского, быстро ухудшилось. После чистки городского совета в Амерсфорте в марте 1579 г. католическое богослужение сохранилось в ограниченном виде, но в апреле (а затем в июне) здесь снова произошли антикатолические беспорядки, и совершенно ясно, что это был только вопрос времени, прежде чем под народным давлением католическое богослужение в провинции Утрехт будет полностью запрещено{681}. В Харлеме, последнем городе в Голландии, где разрешалось публичное отправление католических обрядов, на протяжении 1579 г. оно подвергалось все большим притеснениям, городские католики оказывались во все более опасном положении. Только в Оверэйсселе, северной провинции, больше всех пострадавшей от военных действий и желавшей вести переговоры с герцогом Пармским, католическое богослужение на некоторое время преобладало. Но даже здесь поддержка католицизма среди простого народа в целом была слабой. Более сильную католическую реакцию можно было найти только к югу от рек, главным образом, в валлонских городах, Мехелене и Хертогенбосе, городе, охваченном глубоким расколом, и в котором в июле 1579 г. происходили настоящие уличные сражения{682}.

Сильное сопротивление Утрехтской Унии в Оверэйсселе и давление на переговоры об окончании войны ни в коей мере не свидетельствовало о возрождении католических симпатий в провинции. Напротив, консервативной, католической политике трех городских магистратов заметно не хватало поддержки. В июле 1578 г. магистрат Зволле признал назначенного Генеральными Штатами штатгальтера Оверэйссела Ренненберга при условии, что католическая вера останется единственной религией, разрешенной в Зволле. Но большинство горожан и членов ополчения выступило против городского совета и вскоре заставило последний признать восстановление Присяжного Совета, который был распущен в 1573 г., после того, как Альба покорил северо-восток Нидерландов. Когда цеха и ополчение взяли верх, председатель Хофа Оверэйссела, назначенный Альбой, бежал в страхе перед «fureur populaire» (фр. народным гневом — прим. ред.). В новом городском совете, избранном в январе 1579 г., сохранили свои места только шесть из бывших прокатолических магистратов. Две трети членов нового городского совета Зволле, избранного Присяжным Советом, были либо протестантами, изгнанными из него в 1573 г., либо новыми людьми. Главная церковь Зволле, уже захваченная для проведения кальвинистского богослужения в декабре 1578 г., была официально закреплена за реформатской Церковью.

Девентер, в котором стоял гарнизон королевских войск, держался против Ренненберга до ноября 1578 г. Но хотя гарнизон оказывал сопротивление, отмечалось, что католическая поддержка среди городского населения была довольно слабой{683}. Как только город пал, протестанты сразу одержали верх над своими противниками, несмотря на то, что сам Ренненберг придерживался католических убеждений{684}. В Кампене регенты проводили католическую политику с некоторым упорством. Когда Кампен был освобожден от испанских войск, которые оккупировали город с 1573 г., городской совет быстро присоединился к «Генеральной Унии» и Гентскому умиротворению, приказав вновь приехавшему в город протестантскому проповеднику прекратить свои проповеди, пригрозив, что в противном случае он подвергнется наказанию как «perturbateur» (нарушитель) общественного мира, установленного в соответствии с Гентским соглашением{685}. Когда реформаты в Кампене подали жалобу эрцгерцогу Маттиасу в Антверпене и призвали его вмешаться, городской совет резко отклонил призыв эрцгерцога к веротерпимости, повторив точку зрения Штатов Оверэйссела, что по Гентскому Умиротворению каждая провинция имеет право проводить собственную религиозную политику{686}. Но хотя католическая партия в городском совете доминировала, поддержка в городе у нее отсутствовала. Католическая верхушка в Кампене была арестована в апреле 1580 г.

И все же, несмотря на слабость лоялистов и католической партии в Оверэйсселе, оппозиция Утрехтской Унии здесь была сильнее, чем в любой другой северной провинции. В мае 1579 г. Штаты Оверэйссела безоговорочно отвергли Утрехтскую Унию, снова — и настойчиво — подтвердив свое предпочтение Генеральной Унии и Умиротворения и поддержав усилия эрцгерцога Маттиаса по переговорам с Испанией с целью заключения мира, устраивающего обе стороны, под эгидой императора в Кельне. Измена Восстанию валлонских провинций и их примирение с Испанией в мае дали надежду Оверэйсселу на переговоры в Кельне{687}. Но хотя Оверэйссел выступал за мир и неодобрительно относился к Утрехтской Унии, а также к гегемонии Голландии, Штаты были также намерены сопротивляться возвращению испанских войск или размещению в городах провинции гарнизонов, а также восстановлению Девентерского епископства, повторному учреждению Хофа и возобновлению преследований протестантов{688}. Другими словами, Оверэйссел находился в тупиковом положении и не знал, как из него выйти. В конечном счете, у Штатов не было иного выбора, кроме как встать на сторону либо Испании, либо Голландии.

ОТВОЕВАНИЕ ГАБСБУРГАМИ ЮГА, 1579–1585

С заключением Утрехтской Унии стали сгущаться тучи на горизонте католических дворян и чиновников, все еще сохранявших верность делу Восстания, и номинальных католиков, которые втайне исповедовали протестантизм у себя дома в надежде на достижение скорейшего компромисса между мятежниками и королем. Вскоре после этого они выразили желание о проведении мирных переговоров в Кельне под эгидой императора Рудольфа II. Но эти надежды быстро рассеялись, выставив на всеобщее обозрение несостоятельность средней линии и безнадежность попыток достичь компромисса. У людей, занимавших половинчатую позицию, не оставалось выбора{689}: они должны были либо перейти на сторону короля, либо перейти в лагерь кальвинистов. Многие виднейшие личности того времени переживали глубокий душевный кризис, участвуя во внешнем конфликте и одновременно ведя внутреннюю борьбу сами с собой. Аггей ван Альбада, представитель Фрисландии на переговорах в Кельне (о которых он оставил отчет на латыни), без труда признал легитимность восстания против тирании, но был столь же возмущен религиозной нетерпимостью кальвинистов, как и нетерпимостью габсбургских властей. В конечном счете, он отказался делать выбор между той и другой сторонами конфликта и предпочел вместо этого остаться на постоянное жительство в Кельне. Элберт Леонин, придерживавшийся эразмианских взглядов ученый и политик, которого веком позже Бойль приводил в пример как само воплощение нового духа «политического мышления», подчинявшего религию государственным соображениям{690}, был ведущим сторонником Генеральной Унии и был согласен оставаться номинальным католиком в надежде избежать решительного разрыва с Испанией. Поняв, что Генеральной Унии с центром в Брабанте не суждено добиться успеха, он примкнул к Оранскому и стал номинальным кальвинистом. В июне 1581 г. он был назначен канцлером Хофа Гелдерланда, откуда недавно были уволены все, кроме верных сторонников Восстания, и стал ведущей фигурой в гелдерландской политике, управляя Штатами Гелдерланда из штаб-квартиры Хофа в Арнеме.

Наиболее драматичным был случай Георга де Лалена, графа Ренненберга, штатгальтера Фрисландии, Гронингена, Дренте, Линнена и Оверэйссела от имени Генеральной Унии и последнего остававшегося на стороне мятежников католического магната. Несколько месяцев он лавировал между Генеральной Унией и Утрехтской Унией{691}. Наконец, когда Генеральная Уния распалась, он решил порвать с Восстанием и перейти на сторону Испании. Организовав заговор в городе Гронинген, Ренненберг тайно подготовил свое католическое восстание против Унии{692}. В марте 1580 г. он порвал с Оранским и Голландией и объявил о своей верности королю, призвав всех католиков, проживавших на территориях его штатгальтерства, восстать, восстановить свою Церковь и признать своего законного монарха. Герцог Пармский немедленно подтвердил штапельное право города в Оммеландах{693}.

Восстание Ренненберга против зарождающегося Нидерландского государства было первым крупным кризисом, с которым столкнулся новый Союз. Для католиков на северо-востоке представилась удобная возможность продемонстрировать свою верность королю, свергнуть протестантизм, и вернуться к вере своих отцов. Ренненберг без труда захватил Гронинген и разослал по всем направлениям письма, призывавшие горожан восстать против тирании Голландии и протестантов. Делу католической реакции способствовал тот факт, что в провинциях, находившихся под властью Ренненберга, в то время присутствовало сравнительно мало войск, верных «Тесному Союзу».

Католики на северо-востоке не упустили представившейся им возможности и подняли восстание. Но, за исключением Гронингена — и даже здесь беспорядки, по-видимому, были вызваны не столько католическими чувствами, сколько стремлением восстановить штапельное право города и враждебностью к оммеландцам{694}, — католическая поддержка была настолько слабой, что восстание было почти сразу же подавлено. В большинстве городов послания Ренненберга не вызвали почти никакого отклика. В Кампене, среди оммеландцев, или в Дренте не было открытой поддержки католических мятежников{695}. В Зволле католики высыпали на улицы с оружием в руках, но городские протестанты, без всякой помощи извне, быстро их рассеяли{696}. Когда католические патриции Зволле бежали, тотчас вспыхнули иконоборческие бунты, и католические церкви города подверглись разграблению. В Девентере толпа, разгневанная на католиков, разорила все городские церкви, уничтожила иконы и церковные облачения. Большинство католических священников бежало. Затем католическое богослужение под давлением простого народа и ополчения было запрещено. Католики просили городской совет, если можно, оставить им хотя бы одну церковь; но городское ополчение выступило против, настаивая, что в интересах общественного мира и единства необходимо разрешить только религию «большинства» горожан, то есть реформатскую{697}. К концу марта 1580 г. католики Оверэйссела лишились практически всех своих церквей.

Антикатолическая встречная реакция в провинциях, находившихся под штатгальтерством Ренненберга, была немедленной и опустошительной. Во Фрисландии были разрозненные попытки восстания, особенно в Болсварде; но в целом, католиков легко разоружили{698}. В Леувардене разразилась новая волна «иконоборческой ярости». В Снеке горожане выбросили иконы из всех городских церквей и изгнали духовенство{699}. Также во многих селениях по всей Фрисландии, и в Оммеланде и Дренте происходили нападения и погромы церквей. Наконец, кальвинистские Делегированные Штаты Фрисландии закрыли все остававшиеся католические церкви и монастыри в провинции, изгнали католическое духовенство и запретили служить мессу{700}.

Антикатолическая реакция распространилась также за пределами провинций, которые находились под властью Ренненберга; произошли вспышки насилия во многих городах Гелдерланда, северного Брабанта, Голландии и, в особенности, Утрехта. В Амерсфорте население было так разгневано, что городской совет (vroedschap) временно приостановил проведение католических богослужений, специально чтобы предотвратить еще большие беспорядки{701}. Достаточно было хотя бы раз запретить католические службы, и больше их не разрешалось проводить ни в одной из городских церквей. В городе Утрехт произошла вспышка антикатолического насилия, все церкви и монастыри были лишены предметов культа и разграблены.

Оранский, который еще не отказался от усилий сохранить (в ограниченном виде) католическое богослужение в провинциях Тесного Союза, стремился сохранить за католиками две из городских церквей, но безуспешно. К июню 1580 г. городской совет (vroedschap) закрыл большинство из тридцати городских церквей, наложил запрет на католическое богослужение по всему городу и появление католических священников и монахов в людных местах в сутанах и рясах{702}. Католическое богослужение было формально запрещено Штатами Гелдерланда в январе 1582 г. и пресечено в Кулемборге примерно в это же время{703}.

Кроме цехов Гронингена, единственная поддержка Ренненберга на северо-востоке исходила от некоторых дворян Оверэйссела и Гелдерланда, включая графа Лимбург-Стирума{704}. В Оверэйсселе и Дренте произошло также крестьянское восстание против вступивших в эти провинции войск, отправленных из Голландии, в разжигании которого обвинили местных дворян-католиков. Но, за исключением самого восточного округа Твенте в Оверэйсселе, большинство в оверэйсселском и гелдерландском рыцарстве (хотя и не баннереты) твердо держалось на стороне Восстания{705}. На чрезвычайном собрании Штатов Оверэйссела, на котором лично присутствовал Оранский, в марте 1580 г., Штаты подтвердили свою поддержку «общему делу», хотя они по-прежнему отказывались подписывать Утрехтскую Унию.

В общем и целом, результатом «предательства» Ренненберга стало усиление Восстания и нидерландского протестантизма. Тем не менее измена Ренненберга представляла главную стратегическую угрозу для Союза. Гронинген был крупнейшим городом на востоке и контролировал значительную территорию в тылу основной линии нидерландских укреплений. Власть роялистов консолидировалась с прибытием войск, отправленных герцогом Пармским в июне. В июле Ренненберг захватил Делфтзейл, господствовавший над устьем Эмса. Вскоре его войска прорвались за границы Оммеландов, и в сентябре он захватил Олдензал, главный город округа Твенте в Оверэйсселе. В этот момент в Олдензале возобновил свою деятельность Хоф Оверэйссела, изгнанный из Зволле как неисправимо роялистский и католический. Итак, в провинции существовали теперь две соперничавшие администрации{706}. Тем временем герцог Пармский продолжал расширять испанскую власть на юге. Взяв Маастрихт, после ожесточенной четырехмесячной осады в июне 1579 г., он захватил западнофламандский город Кортрейк в феврале 1580 г. Испанские войска отныне наступали на трех фронтах: на северо-востоке, юго-востоке и юго-западе. Действовавшие против них в Брабанте войска Генеральных Штатов в апреле отвоевали Мехелен; принимавшие участие в этой операции английские солдаты подвергли этот преимущественно католический город беспощадному разграблению, получившему название «английская ярость».

Общая территория, находившаяся под контролем Генеральной Унии и Тесного Союза, неуклонно сжималась. Оранский был теперь более, чем когда-либо, убежден, что предотвратить полное поражение можно было только одним способом — вернуть поддержку тех умеренных элементов, которых оттолкнул кальвинистский радикализм, и, создав в северных провинциях более терпимые условия для католицизма (и лютеранства), восстановить католицизм на юге, а также заручиться доверием короля Франции и лютеранских князей Германии. Именно в надежде сделать Восстание более демократичным в религиозном плане и получить помощь из-за границы, особенно из Франции, принц убедил Генеральные Штаты избрать суверенным правителем Нидерландов младшего брата французского короля, герцога Анжуйского{707}. Само собой разумеется, это предложение было жестко ограничено конституционными гарантиями{708}. Штаты Брабанта и Фландрии приняли политику Оранского, и в сентябре 1580 г. между герцогом Анжуйским и представителями Штатов был подписан договор. Официальная проанжуйская пропаганда подчеркивала династические связи между французским королевским домом и бывшими бургундскими правителями, под властью которых Нидерландам жилось, якобы, намного лучше, чем под властью Испании{709}.

Герцог Анжуйский прибыл в Антверпен в январе 1581 г., принес перед Штатами клятву соблюдать привилегии, и был провозглашен «принцем и сеньором Нидерландов». Эрцгерцог Маттиас, чье положение отныне стало незначительным и ненадежным, покинул страну в марте. Логически рассуждая, прежде чем провинции могли принять нового суверена, они должны были сместить старого. Однако лишь в июле 1581 г. Генеральные Штаты, наконец, согласовали текст «Акта о клятвенном отречении» (Plakkaat van Verlatinge), по которому навечно низлагали Филиппа II и его наследников. Акт отвергал власть короля Испании, объявлял о том, что его портрет будет удален с монет, чеканившихся в провинциях Генеральной Унии, и с официальных печатей, а герб Габсбургов — сбит со всех общественных зданий и счищен с документов. В судах, ратушах или любых других официальных органах запрещалось впредь упоминать короля Испании или какой-либо из его титулов. Более того, «Акт о клятвенном отречении» потребовал от чиновников и магистратов, а также городских ополчений принести новую присягу, в соответствии с которой должностные лица должны были поклясться, что больше не будут считать себя связанными прежними клятвами на верность испанскому королю и «обязуются впредь верно служить и повиноваться Штатам против короля Испании и его сторонников»{710}.

В то время как статьи Утрехтской Унии означали подлинное начало Нидерландской Республики как федерального государства, охватывавшего все Нидерланды, «Акт о клятвенном отречении», хотя и выработанный в Антверпене Генеральными Штатами, еще больше изменил положение дел в мятежных Нидерландах. В Голландии и Зеландии признание суверенитета Филиппа с 1572 г. имело все меньше и меньше реального значения. Официальные тексты присяг, составленные для пенсионария и Делегированного Совета Зеландии в 1578 г., например, обязывали их поклясться соблюдать «Частную унию» Голландии и Зеландии, но не содержали ни единого упоминания о короле Испании{711}. В статьях Утрехтской унии 1579 г. «Его Величество» хотя и упоминался, но только один раз и en passant (фр. между прочим). Но в других провинциях, особенно таких как Оверэйссел, Гелдерланд, Дренте и Гронинген, частично оккупированных королевскими войсками, существовала большая разница между отправлением правосудия от имени Филиппа или сопротивлением королю Филиппу в соответствии с клятвой. Чиновники при назначении на свои должности приносили присягу от имени короля Испании; отказ от этой присяги был мерой важнейшего значения, подтверждающей незыблемую верность Восстанию. Не удивительно, что многие чиновники встревоженно отреагировали на это — как по идеологическим, так и по практическим соображениям{712}. До 1581 г. все должны были, пусть даже формально, клясться в верности Филиппу II. И вдруг в одночасье его портрет исчез со всех монет, чеканившихся в мятежных Нидерландах{713}, а его имя — со зданий и официальных документов. Восстание против короля Испании отныне было скреплено печатью во всех сделках, будь то крупные или мелкие.

«Акт о клятвенном отречении» привел к тому, что пропагандистская война со всех сторон закипела с удвоенной силой{714}. Особого успеха в изображении испанского правления в Нидерландах как «тиранического» и «варварски жестокого» добился Вильгельм Оранский в своей «Апологии» (1581), изданной в ответ на королевский указ от июня 1580 г., объявлявший его вне закона и обещавший вознаграждение любому, кто его убьет. Герцог Пармский был против этого эдикта, изданного по настоянию короля (подстрекаемого Гранвелой), считая, что в пропагандистском отношении он, скорее, приведет к обратным результатам, и так оно и случилось. «Апология» Вильгельма, написанная целой группой специалистов, в которую входил знаменитый гугенотский публицист, Филипп дю Плесси-Морне, пустила в ход обычные приемы пропаганды, приписывая королю Испании и его советникам всевозможные пороки и открыто разжигая испанофобию. Тем не менее этот текст заслуживает внимания: полный высокопарных фраз, он превозносил веротерпимость, «свободу» и привилегии страны. Также Оранский настаивал на том, что в запрещении католицизма в Голландии и Зеландии не было его вины, что вначале он и Штаты договорились, что «и та, и другая религия будут пользоваться терпимостью», но что Штаты «из-за неповиновения, подстрекательств и измен» своих внутренних врагов были вынуждены запретить католическую веру{715}. Другой резонансной публикацией 1581 г. был отчет о мирных переговорах в Кельне в 1579 г., написанный юристом-спиритуалистом Аггеем ван Альбадой. Он схожим образом в самых бескопромиссных выражениях оправдывал сопротивление королям-деспотам, цитируя знаменитый гугенотский трактат «Защита против тиранов» (Vindiciae contra Tyrannos) (1579), и утверждая, что короли, как и выборные должностные лица, обязаны подчиняться закону и, в конечном счете, народу.

В Нидерландах теории, призывавшие сопротивляться угнетению, были в то время в моде. Но в стране было еще много таких людей, которые испытывали отвращение к таким доктринам и отвергали «Акт о клятвенном отречении». Многие чиновники отказывались от своих должностей, особенно в Гелдерланде, Оверэйсселе и Фрисландии. Штаты Оверэйссела приняли Акт лишь с большой неохотой{716}. Если кальвинистские проповедники были от Акта в восторге, то некоторые представители лютеранского и католического духовенств отзывались о нем с осуждением{717}. Но «Акт о клятвенном отречении» не только настроил против мятежных властей еще одну часть умеренных, но и еще больше расширил пропасть между Генеральной Унией и Тесным Союзом, между Брабантом и Голландией, между севером и югом. Призывая герцога Анжуйского явиться в Нидерланды, Оранский отчасти руководствовался желанием снова склонить чаши весов на сторону более умеренной религиозной политики, на сторону Генеральных Штатов, и, следовательно, Брабанта. Власть герцога Анжуйского, как таковая, опиралась лишь на Брабант{718}. В значительной части Фландрии, также как к северу от рек, его власть никогда не была особо прочной, и, по сути, представляла собой лишь пустую формальность, а в Оверэйсселе, Гелдерланде и Утрехте ее никогда не признавали даже в теории. Голландия и Зеландия для проформы признали Анжуйского, но они принесли присягу на верность только Союзу и провинциальным Штатам и принцу Оранскому как штатгальтеру.

К 1580-м гг. север и юг Нидерландов все больше отдалялись друг от друга. После измены графа Ренненберга раздел войны на северный и южный театры военных действий стал еще более заметным, чем раньше. Герцог Анжуйский и Штаты Брабанта и Фландрии сделали все возможное, чтобы остановить наступление герцога Пармского на юге и юго-западе. Даже если бы они хотели этого, было бы невозможно уделять больше внимания или выделять больше ресурсов для борьбы на востоке и севере. Содержание гарнизонов и войск, размещенных к северу от рек, и сбор необходимых ресурсов происходил под контролем только северной группы провинций во главе с Голландией. С одной стороны, двойственность исполнительной власти, которая столь ярко проявилась в начале 1580-х гг., была случайным явлением, происходившим оттого, что войну приходилось вести на двух отдельных фронтах{719}. Но раздробление власти на юге, вызванное тем, что фламандские города шли собственным путем, и гегемония Голландии на севере еще больше возросла, отражая глубокий, неустранимый и растущий раскол в формах власти и патронажа, образовавшийся не десятилетия, а столетия назад{720}. Не подлежало сомнению, что Фландрия и Брабант не могли взаимодействовать с провинциями к северу от рек и были не в состоянии оказывать на них какое-либо значительное влияние, тогда как Голландия уже давно считала внутренние провинции севера своей неоспоримой сферой влияния. Гелдерланд, Оверэйссел и Оммеланды отныне стали щитом Голландии. В теории в 1581 г. был учрежден единый Государственный Совет во главе с герцогом Анжуйским для руководства военными действиями. Но на практике этот совет был разделен на два отдельных органа: южный совет, находившийся в Брабанте, и так называемый «Совет земель к востоку от Мааса», отвечавший за ведение войны в Гелдерланде, Оверэйсселе, Дренте и Гронингене, в котором с самого начала всецело доминировала Голландия.

Парадоксально, но приезд герцога Анжуйского, на котором так упорно настаивал принц Оранский, вместо того, чтобы содействовать большей сплоченности нидерландских провинций, лишь подчеркнул растущее разделение власти. Герцог Анжуйский сосредоточил свои усилия и свои французские войска на юге, но не смог замедлить темп возрождения роялизма в этих землях{721}. Напротив, Филипп, благодаря огромным массам серебра, поступавшим из Нового Света, и пользуясь окончанием войны против турок-осман, стремительно восстановил свою власть в Нидерландах. В сентябре 1580 г. герцог Пармский имел под своим началом уже 45435 солдат. К октябрю 1582 г. эта цифра выросла до 61 000{722}. Но рост военной силы носил как количественный, так и качественный характер. В 1580 г. королевская армия почти полностью состояла из навербованных на месте валлонских войск и немецких наемников. К 1582 г. значительная часть армии состояла из первоклассных испанских, итальянских и немецких солдат. Растущее разделение севера и юга еще больше подчеркнуло взятие герцогом Пармским в 1581 г. собственного города Оранского, Бреды, после чего испанцы установили свою власть вдоль южного берега рек, тем самым вбив клин между находившимися под контролем мятежников областями севернее и южнее рек.

Перспективы для мятежников по обеим сторонам от этого клина выглядели все более мрачными. На протяжении 1582 г. испанские войска вступили в Гелдерланд и в ноябре герцог Пармский взял Стейнвек, укрепленный город, господствовавший над наземными путями между Оверэйсселем и Фрисландией. Великий итальянский военачальник, по-видимому, задался целью разорвать то, что он называл «отвратительной Утрехтской Унией», на беспомощные клочья. По мере наступления испанцев моральный дух мятежников падал, искушение чиновников и командующих войсками заключить тайные соглашения с Пармским возрастало, а разочарование герцогом Анжуйским усиливалось. Раздраженный сковывавшими его власть ограничениями, герцог устроил заговор и в январе 1582 г. попытался захватить реальную власть в мятежных Брабанте и Фландрии посредством военного переворота. Он захватил Дюнкерк, Алст и несколько других городов во Фландрии; но в Антверпене горожане взялись за оружие и атаковали солдат герцога, оставив на улицах сотни убитых французов. После этого фиаско герцог Анжуйский утратил всякую поддержку, а популярность самого Оранского упала до самого низкого уровня с 1572 г., особенно в Антверпене. Мятежные Нидерланды оказались в состоянии еще большего внутреннего расстройства, чем когда-либо. Оранский, все еще веривший, что единственная надежда на спасение Восстания и Утрехтской Унии заключалась в обеспечении французской помощи, пытался исправить ситуацию{723}. Но и Анжуйский, и брабантцы сочли, что с них достаточно, и в июне герцог покинул страну.

К весне 1583 г. Оранский был близок к отчаянию. И его профранцузскую стратегию, и «Религиозный мир» постиг крах. Падение Бреды, считавшееся делом рук местных католиков, открывших ворота города испанцам, привело в такое бешенство протестантское население Антверпена, что вызвало еще одну волну иконоборческой ярости и радикально ограничило, несмотря на все усилия Оранского помешать этому, свободу католического богослужения в Антверпене и Брюсселе. По мере того, как испанцы продвигались вперед, протестантские жители находившихся под угрозой исчезновения городов Фландрии и Брабанта, все больше проникались нетерпимостью и враждебностью к «Религиозному миру» Оранского{724}. Но в то же самое время моральный дух падал. Летом 1583 г., накануне отъезда Анжуйского, испанцы захватили населенные преимущественно протестантами фламандские города Дюнкерк и Ньюпорт почти без единого выстрела. Восстание на юге казалось обреченным. Наконец, в июле, в приступе глубочайшего пессимизма принц отказался от своих усилий сделать Восстание на юге более жизнеспособным и навсегда покинул Брабант. Он перенес свою штаб-квартиру в Голландию, обосновавшись в бывшем монастыре в Делфте, который в настоящее время стал известен под названием «Принсенхоф» (Princenhof, нид. «Двор принца» — прим. ред.), и где ему предстояло провести последние восемнадцать месяцев своей жизни. Отныне Оранский снова находился во главе мятежного государства с центром в Голландии. Но и его престиж, и полномочия, предоставленные ему Штатами Голландии и Зеландии, были значительно меньшими, чем в 1572–76 гг.{725} В те годы, когда Оранский отсутствовал на севере, Штаты Голландии упрочили свое положение в качестве центрального правительства.

С отъездом Оранского в Делфт и его соглашением с Голландией его концепция объединенных северных и южных Нидерландов в борьбе против Испании во главе с общим руководством, куда входили бы и католики и протестанты, и придерживавшимся «Религиозного мира», окончательно пошатнулась{726}. Он был вынужден признать, что Нидерландскому государству с центром в Брабанте не суждено существовать, и что если Восстание и могло уцелеть вообще, то с единственной базой в Голландии и при условии запрещения католического богослужения. В августе 1583 г. Генеральные Штаты перенесли свои заседания из Антверпена в Мидделбург, а затем в Делфт, прежде чем окончательно избрать своей резиденцией Гаагу{727}. Государственный Совет в Брабанте самораспустился в октябре 1583 г. В Нидерландах теперь существовал лишь один политический центр — Голландия.

Но если Оранский отказался от значительной части того, чего раньше хотел добиться, то его аргумент, что мятежное государство Соединенных Провинций было слишком слабо, чтобы самостоятельно противостоять всей мощи Испании, и что единственным источником оказания помощи была Франция, нисколько не утратил своей убедительной силы. Доминирование Голландии в Соединенных Провинциях отныне было неоспоримым. Но как Голландия могла избежать сокрушительного поражения? Подавляющее превосходство и неудержимое наступление испанской Фландрской армии, превращенной герцогом Пармским в орудие войны с превосходной дисциплиной, месяц за месяцем набирало все большую силу. Испанцы взяли Ипр в апреле 1584 г., Брюгге — в мае, и Гент, бастион радикального кальвинизма, — в сентябре. Массы сломленных, деморализованных протестантов хлынули из Фландрии и Брабанта в Голландию и Зеландию.

В последние месяцы свой жизни Оранский был более, чем когда-либо убежден, что «патриоты» Нидерландов не имеют иной надежды на спасение, кроме как пасть к стопам короля Франции. Каковы бы ни были его собственные, да и других людей, предубеждения в отношении французской Короны, он считал, что Нидерландам все же лучше будет находиться под властью Франции, чем Испании{728}. Он изменил свое мнение относительно предложения, первоначально выдвинутого Штатами Голландии и Зеландии по настоянию адвоката Штатов Голландии, Пауля Бёйса, в 1581 г., передать ему самому титул «графа Голландии и Зеландии» с суверенными правами над обеими провинциями{729}. Раньше это предложение было, в сущности, всего лишь политической уловкой, направленной на то, чтобы помешать наделению суверенитетом над обеими провинциями герцога Анжуйского, и Оранский отверг его именно потому, что он не желал ослабить положение Анжуйского{730}. Но теперь, когда Анжуйский исчез со сцены, и большинство голландских и зеландских городов поддержало предложение, Оранский более благоприятно отнесся к этой идее.

Но именно в этот момент энтузиазм к сделанному ему предложению, по крайней мере, среди нескольких городских советов, остыл. Особенно три города — Амстердам, Гауда и Мидделбург — выступили против передачи титула «графа» Оранскому. Принц все еще пользовался значительной популярностью на севере. Ни одна другая личность в мятежном государстве даже близко не имела такого же статуса. Тем не менее, его престиж уменьшился, и воинствующие кальвинисты были настроены к нему более сдержанно, чем когда-либо. Также эту идею не одобряли многие умеренные, особенно те, кто прохладно относились к Восстанию и кальвинистской Реформации, — категория, в достаточной мере представленная в городском совете Гауды, — потому что такой шаг должен был еще больше, чем раньше, затруднить достижение примирения с Филиппом{731}. Но хотя большинство сомнений было следствием подобного рода размышлений, то, по меньшей мере, некоторые голландские регенты также придерживались нарождавшихся республиканских воззрений или предпочитали, чтобы политическое верховенство среди провинций, объединенных в рамках Утрехтской Унии, оставалось в руках у Штатов Голландии, а не суверенного главы.

Эта тенденция ярко проявилась в торжественной речи, произнесенной Корнелисом Хофтом, регентом, отцом драматурга и историка Питера Корнелисзона Хофта, перед амстердамским городским советом в июне 1584 г.{732}Хофт доказывал, во-первых, что Утрехтская Уния представляет собой нерасторжимый союз провинций, «как если бы они были всего лишь одной провинцией», и что она препятствовала двум провинциям избрать своего отдельного суверенного главу. Во-вторых, он считал, что власть регентов происходит от их поддержки существенным количеством горожан, членов городских ополчений и моряков и что в таком фундаментальном вопросе регенты не должны действовать без согласия этих групп населения, убеждая своих коллег-регентов предварительно узнать на этот счет мнение «не только капитанов и лейтенантов ополчения и городских кварталов, но всех бюргеров, а также моряков… которые представляют собой нашу величайшую силу»{733}. Хофт настаивал, что рядовое население Амстердама было готово к продолжению борьбы против Испании, но было настроено против передачи суверенной власти принцу Оранского, и регенты должны считаться с этим.

Вопрос, в какой степени голландские регенты должны советоваться с горожанами и, в первую очередь, с ополчением и цехами, перед принятием основополагающих решений, был предметом споров еще со времен консультаций регентов с ополчением о разрешении протестантского богослужения в 1566 г. С 1572 г. городские ополчения и цеха Голландии в отдельных случаях, таких как ратификация Гентского Умиротворения и Утрехтской Унии, играли влиятельную роль в принятии решений{734}. Оранский сам иногда убеждал городские советы советоваться с ополчением и горожанами, зная, что они были более решительно настроены сопротивляться Филиппу, и более антииспанскими, чем сами регенты. Но именно по этой причине многие регенты стали опасаться способа, посредством которого их более радикально настроенные коллеги мобилизовали народное давление против них, апеллируя к общественным институтам. В марте 1581 г., когда дебаты вокруг призвания герцога Анжуйского и «Акта о клятвенном отречении» достигли высшей точки, опасения этого рода побудили Штаты Голландии постановить, что отныне ни один городской совет провинции не должен совещаться с «ополчением, цехами или другими» общественными институтами относительно государственных вопросов, как это происходило в недавние годы «в некоторых городах»{735}. Но никто, даже среди самих регентов, не считал это постановление приемлемым или законным.

Через месяц после того, как Хофт выступил со своей речью, весь вопрос с избранием Оранского графом Голландии и Зеландии утратил актуальность из-за пистолетных выстрелов католического фанатика на лестнице резиденции принца в Делфте. Принц скончался от полученных ран, его последними словами, обращенными к Штатам Голландии, были: «Боже, Боже, сжалься надо мной и моим бедным народом» (Mon Dieu, Mon Dieu, ayez pitié de moy et de ce pauvre peuple){736}.

Первым действием Штатов Голландии, когда они получили эту печальную весть, была отправка письма в Брабант, где в это время испанские войска стягивали кольцо осады вокруг Антверпена; в этом письме они убеждали Штаты не отказываться от борьбы, но сражаться «ради защиты и освобождения страны от испанской тирании»{737}. Впервые Голландия не только взяла на себя руководство Восстанием, без Оранского в качестве своего главы, но и переложила на себя основную тяжесть расходов. Фландрия и Брабант были настолько опустошены герцогом Пармским, что к июлю 1584 г. остатки Штатов этих провинций уже не могли вносить в казну союзного государства сколько-нибудь значительные денежные средства. В результате, нести это бремя приходилось Голландии. После некоторых споров в отношении распределения объема расходов внутри провинции, Голландия проголосовала за чрезвычайную субсидию для защиты Антверпена, по-прежнему установив сравнительно небольшую квоту для Лейдена и Харлема из-за их тяжелого экономического положения после великих осад, и большую долю для Делфта и западнофризским портов, где процветали навалочные грузоперевозки и рыболовецкий промысел (смотри таблицу 5).

Таблица 5.

Доля Штатов Голландии в чрезвычайной субсидии для Антверпена в 1584 г.{738}

(Город … %)

Амстердам … 16,5

Делфт … 13,5

Дордрехт … 10

Харлем … 7

Лейден … 6

Гаага … 6

Итого … 59

Роттердам … 6

Энкхёйзен … 6

Хорн … 6

Алкмар … 5

Гауда … 4,5

(семь малых городов) … 13,5

Итого … 41

Но увеличение вклада Голландии в войну на юге и растущее отчаяние разрозненных остатков мятежников во Фландрии и Брабанте так и не привело к объединению Голландии и реформатских провинций юга{739}. Как объясняли английскому государственному секретарю Уолсингему, фламандцы и брабантцы «неприязненно относятся к голландцам, видя, что они презирают их»{740}.

Голландии отныне необходимо было искать все больше ресурсов и организовать свой собственный аппарат управления и политического главенства мятежным государством в целом. В последующих дискуссиях придавалось большое значение Частной Унии Голландии и Зеландии 1576 г., как конституционному «зародышу» более крупной конфедерации, которая возникла после этого, и как до тех пор единственному заслуживающему внимания прецеденту более тесного сотрудничества других провинций с Голландией в финансовой, судебной и церковной администрациях, так же как в военной и военно-морской сферах{741}. Приоритет также отдавался переговорам с Утрехтом как составной части того, что мы должны называть «внутренним конфедеративным блоком трех», к которому затем были вынуждены присоединиться внешние провинции{742}. Самое важное решение относительно управления конфедерацией как единым целым заключалось в учреждении Государственного Совета (Raad van State), который должен был осуществлять коллективную исполнительную власть, в соответствии с оговоренными правилами, вместо Оранского и неформального исполнительного органа, который подавал ему советы{743}. Совет был наделен полномочиями вести войну и управлять армией и военно-морскими силами Республики. В составе Совета были выделены места для Фландрии и Брабанта, так же как для Голландии, Зеландии, Утрехта и Фрисландии, но первоначально ни Оверэйссел, ни Гелдерланд, ни Гронинген мест в нем не получили.

Между 1576 и 1583 гг. в мятежных Нидерландах были два театра военных действий и два отдельных центра командования. С 1583 г., и в еще большей степени после смерти Оранского, Голландия одна руководила военными действиями и предоставляла ресурсы, которые позволили выстоять мятежным Нидерландам. Несмотря на это, Штаты Брабанта в этот момент предприняли последнюю крупную инициативу в процессе создания мятежного государства. Поддержка политики Оранского о необходимости связать судьбу Нидерландов с Францией как единственным возможным противовесом Испании, в прошлом исходила больше от Брабанта, чем от провинций к северу от рек. Когда большая часть Брабанта и Фландрии оказалась под властью врага, остатки этих провинций не видели другого выхода, кроме возвращения к профранцузской стратегии Оранского. 3 сентября 1584 г. Штаты Брабанта через своего агента в Гааге, купца Даниэля ван дер Меулена, предложили в качестве единственного способа спасения мятежного государства и его «свободы» уступить народным желаниям (которые якобы обнаружил Брабант) о «едином главе», напомнив Штатам Голландии, что величие Нидерландов началось с их перехода под власть бургундских герцогов при Филиппе Добром{744}. Более того, Штаты Брабанта напомнили голландцам, что король Франции Генрих III, в отличие от испанского короля, терпимо относился как к протестантскому, так и к католическому богослужению.

Предложение брабантцев вызвало бурные дебаты в Голландии и Зеландии. Голландия на время впала в ступор, амстердамский городской совет, в частности, был глубоко разобщен. Отчаяние, господствовавшее в Брабанте и Фландрии, постепенно начало передаваться и Голландии и, в особенности, Зеландии, и к октябрю большинство в Штатах сошлось на том, что суверенитет над Нидерландами следует предложить Генриху III. Только Амстердам, Гауда и Медемблик все еще медлили поддержать эту идею, Гауда больше под влиянием пораженческих настроений и желания покончить с войной, чем из антипатии к переходу под покровительство французской Короны как таковому{745}. Но зарождающийся республиканизм, который поднял голову в последние месяцы жизни Оранского, также сыграл свою роль в дискуссиях о предложении суверенитета Генриху III. Снова Хофт выступил с речью, в которой, несмотря на отсутствие республиканских принципов как таковых, доказывал, что города Нидерландов и их союзники в других провинциях должны рассчитывать на свои собственные органы власти и ресурсы, а не отдаваться на милость короля Франции{746}. Главный посыл выступления Хофта заключался в том, что французскому королю нельзя было доверять — он намекал, среди прочего, на его предполагаемую причастность к резне в ночь Святого Варфоломея в Париже. Но продолжающееся ухудшение обстановки в Нидерландах в целом привело к тому, что сомнения Амстердама были решительно отброшены.

Голландское посольство, отправленное в Париж, предложило французскому королю суверенитет над Нидерландами в феврале 1585 г. Генрих III, чью страну раздирала гражданская война, а авторитет в глазах подданных был почти полностью утрачен, опасавшийся не только Испании, но и воинственно настроенной французской Католической Лиги, посчитал благоразумным отклонить предложение. Зимой 1584–85 гг. 80000 жителей Антверпена, оказавшегося в плотном кольце осады после того, как герцог Пармский построил свой знаменитый плавучий мост из барж и орудийных платформ, который связал в единую цепь испанские форты на обоих берегах реки, начали голодать. Глубочайшее уныние распространилось по мятежному государству, несмотря на непрестанные усилия протестантских проповедников поднять дух населения. Брюссель сдался испанской армии в марте. Крупная амбициозная попытка, предпринятая Штатами Голландии и Зеландии, деблокировать Антверпен в апреле 1585 г., была отражена. Антверпен, коммерческий центр мира, наконец, капитулировал перед герцогом Пармским в августе. Испанцы не стали мстить горожанам, напротив, герцог и его войска вели себя безупречно. Но в городе был размещен сильный гарнизон из отборных кастильских солдат{747}; и протестантам, которые отказались обратиться в католичество, было приказано продать свои дома и недвижимое имущество и покинуть город. Около половины населения Антверпена, примерно 38 000 человек, отправились в эмиграцию на север на протяжении следующих четырех лет{748}.

Поскольку все прочие возможности были испробованы, Генеральные Штаты в Гааге в мае 1585 г. обратились к Англии. Но королева Елизавета, получив предложение суверенитета нал Нидерландами, дала такой же ответ, что и король Франции. Она была осторожной правительницей, которая в принципе не одобряла восстание и не имела желания ввязываться в бесконечную войну с Испанией. Принять верховную власть над Нидерландами означало превратить короля Испании, в то время самого могущественного монарха христианского мира, в заклятого врага. Тем не менее Елизавета и ее министры опасались, как бы победы герцога Пармского не привели к полному краху мятежного государства и восстановлению испанской власти во всех Нидерландах. В этом случае Филипп занял бы еще более сильную стратегическую позицию как по отношению к Англии, так и Франции, и был бы в состоянии оказывать большее давление на Елизавету с целью остановки экспедиций в Новый Свет, которые наносили такой ущерб Испании. Триумф герцога Пармского в Нидерландах также поднял бы моральный дух католиков по всей Британии и Ирландии и ослабил положение Елизаветы в целом.

По этим причинам Елизавета согласилась помочь Генеральным Штатам и мятежным провинциям, при условии, что ей будут позволено оказывать влияние на стратегию и принятие политических решений, соответствующее степени ее участия в защите Голландии{749}. Если она принимала Соединенные Провинции под свою протекцию и предоставляла военную помощь, то желала назначить военного и политического главу Республики и получить для своих представителей места в Государственном Совете. Генеральные Штаты не имели другого выбора, кроме как согласиться и подписать условия договора, которые превращали Соединенные Провинции в протекторат Англии. С голландской стороны, основное влияние на заключение договора оказал Пауль Бёйс{750}.

Договор в Нонсуче (20 августа 1585 г.) был первым договором Соединенных Провинций с другим европейским государством. Королева Англии обязалась отправить экспедиционный корпус в составе 6 350 пехотинцев и 1000 всадников и разделить вместе со Штатами расходы на его подготовку{751}. Главнокомандующим этими войсками, также как армией Штатов, и номинальным главой мятежного государства с титулом генералгубернатора Елизавета назначила графа Лестера. Он должен был наблюдать за общими делами мятежных провинций в качестве главы Государственного Совета, причем королева получила право назначить в эту коллегию двух дополнительных английских представителей. Не менее выгодный аспект договора, с точки зрения королевы, заключался в том, что она могла быстро расторгнуть его, если бы в этом возникла необходимость.

СЕВЕРНЫЕ НИДЕРЛАНДЫ ПРИ ЛЕСТЕРЕ, 1585–1587

Английская интерлюдия (1585–87 гг.), хотя и кратковременная, была, во многих отношениях, формирующим эпизодом в истории Нидерландской Республики. Основой Восстания 1572 г. и его последующей эволюции в северных Нидерландах была гегемония Голландии — даже после 1576 г., в тот период, когда Оранский пытался сосредоточить политическое руководство всеми Нидерландами в Брабанте. Преобладание Голландии, как мы уже видели, формировалось достаточно долго, уходя в прошлое не на десятилетия, а на столетия. Но в значительной части Северных Нидерландов оно вызывало столь же давние недовольство и сопротивление. Ключевое значение эпизода с Лестером заключалось в том, что он предоставил силам партикуляризма и оппозиции гегемонии Голландии возможность перестроить юное государство на совершенно иных основаниях{752}. Со своей стороны, малым провинциям, даже если бы Гронинген, Оверэйссел и Гелдерланд в то время частично не находились под испанской оккупацией, не хватало могущества и ресурсов, чтобы подчинить голландских регентов той или иной форме коллективного руководства. Но силы антиголландского партикуляризма на севере в сочетании с английским влиянием создали новую ситуацию. При покровительстве Англии усилия, направленные на подчинение Голландии другому типу федеральной структуры, приобрели большие шансы на успех{753}.

Эпизод с Лестером был временем глубокого кризиса в Нидерландском государстве. Ведущие деятели Штатов Голландии, среди них Йохан ван Олденбарневельт, который после смерти Оранского уже некоторое время стоял во главе финансового ведомства Голландии, с самого начала были полны решимости ограничить и власть Лестера, и влияние его политических союзников в северных Нидерландах. Это был вопрос контроля и власти, но также принципов и целей. Голландские регенты стали рассматривать свое верховенство в делах Соединенных Провинций как воплощение целей Восстания. Хофт сопротивлялся предложению суверенитета королю Франции на том основании, что оно было несовместимо с основной целью Восстания, которая, по его мнению, заключалась в защите «привилегий и нашей свободы». Для голландских регентов сохранение привилегий провинций, как они их понимали, и «свободы», религиозной или политической, находилось в прямой зависимости от верховенства Штатов Голландии.

Но проблема заключалась не просто в том, каким объемом власти должна обладать английская Корона и нидерландские оппоненты голландским регентам, через посредство Лестера и английской армии в Нидерландах. Нельзя сбрасывать со счетов и религиозный фактор. Воинствующие кальвинисты в нидерландской реформатской Церкви, усилившись за счет притока ревностных кальвинистов, мигрировавших из Фландрии и Брабанта, с неудовольствием относились к веротерпимой политике голландских регентов{754}. Ни Оранский, ни голландские регенты не собирались позволить реформатской Церкви подчинить себе Восстание до такой степени, которую считало подходящей кальвинистское духовенство. Еще со времени Эмденского синода в 1572 г. в Церкви началась борьба в отношении того, как следует навязать обществу строго кальвинистское единообразие{755}. С 1573 г. регенты запретили католическое богослужение в государственных церквях, но, в целом, терпимо относились к частным сходкам, или молитвенным собраниям католиков, анабаптистов, лютеран и представителей других конфессий. Строгие реформаты преследовали три основные цели: укрепить кальвинистскую ортодоксию в государственной Церкви, пресечь терпимость к другим формам религиозных культов и увеличить влияние государственной Церкви в государстве и обществе. Но они знали, что пока голландские регенты удерживают бразды правления в своих руках, их цели были недостижимы. Их поддержка Лестера, известного покровителя кальвинистов в Англии, была, таким образом, обеспечена.

Наконец, существовал еще один фактор — недовольство отдельных элементов знати{756}. Голландские регенты были представителями городов, самым богатым слоем коренного населения голландских городов. С 1572 г. голландские регенты стояли во главе Восстания. Но во многих областях севера по-прежнему доминирующие позиции занимало дворянство. Новый генерал-губернатор, граф Лестер, был не только англичанином и покровителем кальвинистов, и дружественно относился к патрициям, которые бежали из Фландрии и Брабанта и сопротивлялись своему отстранению от всех рычагов влияния северных Нидерландах, но также могущественным аристократом, который презирал выскочек-купцов и пивоваров — «лавочников», как он называл их, — которые посмели захватить власть в государстве. Едва только утвердившись в Нидерландах, Лестер и его свита, естественно, установили связи и с дворянами-эмигрантами, которые бежали с юга, и с теми элементами среди дворянства севера, которые были недовольны правлением регентов. Флорис, граф Кулемборг, был одним из его ближайших союзников.

Роберт Дадли, граф Лестер (около 1530–88), был колоритной, несколько загадочной личностью. Его отец, герцог Нортумберленд, поборник Реформации в Англии при Эдуарде VI, был казнен за организацию заговора с целью возведения на трон после смерти Эдуарда леди Джейн Грей. Возвышение самого Лестера началось после вступления на трон Елизаветы. Она была сильно привязана к нему и щедро осыпала своими милостями. Он стал покровителем пуританской партии в английском обществе и политике, и в то же самое время заметным патроном литературы и учености. Несмотря на свою любовь к внешнему блеску и великолепию, космополитические интересы и беспорядочную личную жизнь, его союз со строгими кальвинистами в голландской политике был естественным следствием семейных традиций и личных связей. В вопросах религии и международной политики он был последовательным до конца. Он длительное время выступал за более энергичную антииспанскую политику, чем та, которую была склонна проводить сама королева. Но, в то же самое время, он был человеком вспыльчивым и бестактным, и открыто кичился своим знатным происхождением. В его характере было много черт, которые плохо сочетались с его кальвинистскими наклонностями и высокой административной ответственностью{757}.

Совершенно иным было происхождение и личность Йохана ван Олденбарневельта (1547–1619), человека, который за непродолжительное время стал основным соперником Лестера в Голландии. Олденбарневельт родился в Амерсфорте, в провинции Утрехт, в регентской семье, которая была изгнана из состава городского совета в 1543 г. (по иронии судьбы) Рене, принцем Оранским, за ее антигабсбургские симпатии. Семья его матери, Веед, ранее проявляла антибургундские тенденции. Когда его родина оказалась охвачена беспорядками, молодой Олденбарневельт провел четыре года (1566–70), обучаясь в различных заграничных университетах. Во время вспышки Восстания он быстро поддержал принца Оранского и вскоре привлек его внимание. Одной из его специальностей было законодательство о дамбах и дренировании земель, он был одним из уполномоченных представителей Штатов Голландии, отправленных наблюдать за разрушением дамб во время осады Лейдена. В 1570 г. он был назначен пенсионарием Роттердама и вскоре стал выдающейся личностью Штатов Голландии.

Лишенный личного обаяния и такта своего политического наставника, Оранского, Олденбарневельт добивался всего упорным трудом в условиях жесткого соперничества. Он был глубоко привязан к принцу и явно восхищался им, его собственная сильная приверженность принципу веротерпимости и его более поздняя профранцузская политика в немалой степени были обязаны примеру Вильгельма Молчаливого. По ироничной прихоти судьбы, нередко встречавшейся в истории Республики, именно Олденбарневельт в последние годы жизни принца был в Штатах Голландии главным инициатором предложения избрать его «графом Голландии» со статусом суверенного правителя{758}. Он также входил в состав делегации, отправленной в Англию, которая в августе 1585 г. договорилась о подписании договора в Нонсуче. Вскоре после приезда Лестера, в марте 1586 г., этот опытный, хотя еще не достигший сорокалетнего возраста регент, несмотря на то, что занимал должность пенсионария сравнительно небольшого города и был уроженцем Утрехта, а не Голландии, был назначен Штатами Голландии преемником Пауля Бёйса в качестве их «адвоката» — должность, восходившая к бургундским временам, но получившая особенно важное значение с 1572 г. В должности «адвоката» Олденбарневельт был руководящим деятелем в Штатах Голландии, так же как их оратором на заседаниях Генеральных Штатов.

Почти сразу с момента приезда Лестера и начала им переговоров о точной форме его власти, Голландия оказалась охвачена конфликтом и поляризацией. Делегация, избранная вести переговоры с Лестером, в январе 1586 г., состояла из двух голландцев, зеландца Каспара ван Восбергена, ревностного кальвиниста, «политика» — канцлера Леонина из Гелдерланда, Флориса Тина, «свободомыслящего» в религиозном отношении представителя Утрехта, и Хесселя Аисмы, председателя Хофа Фрисландии{759}. Хотя оверэйссельский рыцарство и Кампен поддерживали договор, заключённый в Нонсуче, Штаты Оверэйссела из-за отказа Девентера не подписали его и, соответственно, не прислали своих представителей{760}.

Первый вопрос, стоявший на повестке дня, был связан со штатгальтерами. В договоре, заключённом в Нонсуче, предусматривалось, что отныне штатгальтеров должен назначать Государственный Совет при участии его английских членов. Другими словами, никто не мог быть назначен штатгальтером провинции, прежде чем его кандидатура не будет согласована с английской Короной. Лестер и его окружение также ожидали, что штатгальтеры должны подчиняться генерал-губернатору и Государственному Совету — органам власти, через посредство которых английская Корона рассчитывала осуществлять свой протекторат над Соединенными Провинциями. Штатгальтер Гелдерланда, Оверэйссела и Утрехта, граф Адольф фон Нойенар, воинствующий немецкий кальвинист, и Вильгельм-Людвиг Нассауский[68], штатгальтер Фрисландии и Оммеландов, оба были назначены после убийства Оранского и получили свои полномочия от Генеральных Штатов. В Голландии и Зеландии, напротив, Оранскому не был назначен прямой наследник, так как старший из его сыновей-протестантов, Мориц, который жил во владениях рода Нассау в Германии до 1577 г., считался еще слишком молодым и неопытным, чтобы занимать такую ответственную должность{761}. Штаты, однако, избрали Морица своим будущим штатгальтером, назначив его в августе 1584 г. главой новосозданного Государственного Совета{762}. Только в ноябре 1585 г., после подписания договора в Нонсуче, но еще до приезда Лестера в Нидерланды в декабре, Штаты Голландии и Зеландии приступили к назначению теперь уже 17-летнего Морица своим штатгальтером. Они пошли на этот шаг, без согласования его кандидатуры с английской Короной, без сомнения, в расчете поставить преграду власти Лестера, прежде чем он появится на сцене. Более того, в ходе переговоров в январе 1586 г. Голландия и Зеландия настаивали, что не только Мориц, но и два других штатгальтера, — а, по сути, все штатгальтеры в Нидерландах, — получили свою власть от провинций, штатгальтерами которых они являлись, доказывая, что Лестер не мог ни отменить, ни изменить их полномочий, как, в прошлом, габсбургские губернаторы, а позднее Маттиас, предшественники Лестера, не имели власти назначать штатгальтеров{763}. Эти полномочия принадлежали только монарху, а так как суверенитет отныне перешел к провинциальным Штатам и Генеральным Штатам, тому самому органу, который предложил суверенитет Елизавете и объявил Лестера генерал-губернатором, то только эти государственные институты и могли назначать штатгальтеров. Лестер мог только огрызнуться, отметив, что Оранско-Нассауская династия после убийства Вильгельма Молчаливого заметно потеряла свой престиж, «сильно обеднела и не пользовалась уважением Штатов»{764}.

Другим щекотливым вопросом было представительство Штатов Фландрии и Брабанта в Генеральных Штатах и Государственном Совете. Хотя лишь небольшие части обеих провинций еще находились в руках мятежников, Лестер стремился сохранить представительство Фландрии и Брабанта в федеральных органах власти Республики в качестве еще одной меры сдерживания гегемонии Голландии. Он настаивал на сохранении их делегатов в составе Государственного Совета, который при Лестере собирался чаще всего не в Гааге, а в Утрехте, где новый генерал-губернатор учредил свою штаб-квартиру. Фламандский представитель в Совете, ван Меткерк, был одним из ближайших советников графа. Однако оставить фламандских и брабантских представителей в Генеральных Штатах оказалось более сложным делом. После падения Антверпена все города, которые имели право голоса в Штатах Брабанта, находились под испанским контролем. Те города северного Брабанта, которыми еще владели голландцы — Берген-оп-Зом и Граве — исторически не обладали правом голоса в провинциальных Штатах. На этом основании Голландия и Зеландия отказались дать разрешение представителям Фландрии и Брабанта участвовать в дальнейшей работе Генеральных Штатов{765}. Лестер пытался помочь Берген-оп-Зому, Граве и группе брабантских дворян получить представительство в Генеральных Штатах в качестве «Штатов Брабанта», но безуспешно{766}.

Третья проблема была связана с организацией финансов государства. К этому времени только четыре провинции — Голландия, Зеландия, Фрисландия и Утрехт — платили регулярную контрибуцию Генеральным Штатам, договорившись совместно вносить 2 400 000 гульденов в год на покрытие военных расходов. В принципе, они были также согласны с тем, что Нидерландской Республике требовалась какая-то разновидность центрального казначейства{767}. Но Лестер, в свойственной ему бесцеремонной манере, учредил свою центральную «Палату финансов» и поставил во главе ее предприимчивого брабантца Жака Рейно — который ранее служил нескольким испанским губернаторам, так же как герцогу Анжуйскому и принцу Оранскому, в качестве финансового советника, — спровоцировав этим значительное негодование{768}. Рейно был сметливым человеком, прекрасно владеющим французским, который при Лестере стал официальным языком Государственного Совета. Но он подвергался нападкам, главным образом, за вмешательство в сферу провинциальной администрации и присвоение прав распоряжаться конфискованными церковными и дворянскими землями{769}. В Северной четверти Голландии управление конфискованным церковным имуществом было передано от городов одному из подчиненных Рейно, еще одному брабантцу по имени Гильом Мостер.

Другим источником недовольства было введенное Лестером генеральное эмбарго на торговлю с областями, находившимися под контролем врага{770}. Со стратегической точки зрения, эта мера Лестера была в значительной мере оправданной. На протяжении зимы 1585–86 гг. гарнизоны герцога Пармского и южные Нидерланды в целом испытывали острую нехватку продовольствия. Нидерландская Республика владела сильным флотом, способным заблокировать фламандское побережье и устье Эмса и охранять внутренние водные пути, и, благодаря этому, препятствовать поставкам съестных припасов и амуниции и в южные Нидерланды, и в занятые испанцами части Гелдерланда, Оверэйссела, Дренте и Гронингена. Эмбарго Лестера было введено в апреле 1586 г. и расширено в августе на торговлю с Эмденом, Кале и всеми французскими портами к востоку от устья Соммы.

Как и амбициозное эмбарго на речные перевозки, введенное Генеральными Штатами позже, в 1620-х и 1630-х гг., эмбарго Лестера оказало значительное воздействие{771}. Большая часть обычных перевозок товаров на баржах по внутренним нидерландским речным путям оказалась парализованной или сменила направление{772}. Цены на продовольствие в Республике, особенно на сыр и масло, упали, усилив популярность Лестера среди населения городов, но негативно отразившись на торговле и сельскохозяйственной ренте. Так как нидерландским купцам было запрещено экспортировать зерно в Испанские Нидерланды, Испанию или Португалию, импорт зерна из Балтики на нидерландских судах также серьезно пострадал, и значительная часть обычных грузоперевозок отклонилась в сторону Англии, Франции и даже Шотландии{773}.

Конфронтация между Лестером и Голландией, дававшая знать о себе с самого начала, распространилась на все сферы нидерландской жизни. Практически каждое новое событие усиливало негодование той или иной из сторон. С точки зрения Голландии, одной из самых возмутительных инициатив Лестера были его переговоры в мае 1586 г. со Штатами Оверэйссела. Эти Штаты все еще держались в стороне от Утрехтской Унии и в предыдущие три года принимали лишь поверхностное участие в работе Генеральных Штатов. Лестер предпочитал вести дела с Оверэйсселом через личных посланников и тайные депеши вместо формального механизма Генеральных Штатов. Это дало повод для подозрений (в большинстве своем, оправданных), что в обмен на присоединение Оверэйссела к договору в Нонсуче и союзу с Англией генерал-губернатор был готов признать особые отношения, которые, как упорно настаивал Оверэйссел, связывали его со Священной Римской империей, и с уважением отнестись к желанию Оверэйссела избежать полного участия в Утрехтской Унии{774}.

Фундаментальным аспектом назревающей конфронтации были церковные дела. На протяжении ряда лет большинство проповедников Нидерландской Реформатской Церкви выступало за созыв национального синода для решения многих споров относительно положений религиозной доктрины и церковной организации, которые возникли с 1572 г. Лестер поддержал созыв, и национальный синод надлежащим образом собрался в Гааге. Гаагский синод составил строго кальвинистский церковный устав и отклонил притязания провинциальных Штатов на надзор за ежегодными собраниями провинциальных синодов, так же как контроль городских властей за назначениями проповедников. Но национальный синод, созванный по инициативе Лестера, остался мертвой буквой. Хотя Зеландия, Гелдерланд и Оверэйссел утвердили новый церковный устав, Штаты Голландии попросту отказались его признавать{775}. Тем не менее в церковных кругах Голландии существовала сильная поддержка церковной политики Лестера, так же как в двух голландских городах, особенно в Дордрехте, который неизменно занимал про-Лестеровское положение в период исполнения им обязанностей генерал-губернатора.

Политический кризис в Нидерландской Республике предельно обострился в июне 1586 г., когда городское ополчение Утрехта, сопротивлявшееся политике веротерпимости утрехтских регентов, начало организовывать митинги для агитации за упрочение кальвинизма и повторное предложение суверенитета над Соединенными Провинциями королеве Елизавете{776}. В августе около шестидесяти утрехтских регентов и дворян, сопротивлявшихся Лестеру и тесно связанных с либеральным реформатским христианством, которое процветало в Утрехте в конгрегации проповедника Хуберта Дуифния, были изгнаны из города и провинции и вынуждены искать убежища в Голландии. В октябре Лестер провел «чистку» городского совета при поддержке капитанов ополчения и городской партии воинствующих кальвинистов, которая долгое время вела агитацию за принятие более жестких мер против католицизма{777}. К власти был приведен новый городской совет, состоявший из ревностных кальвинистов, врагов католиков и союзников Англии, во главе с бургомистром Герардом Прунинком, изгнанником из Брабанта, который был одним из главных инициаторов кратковременного присоединения Хертогенбоса к Утрехтской Унии в 1579 г.

Голландские регенты были возмущены бесцеремонным обращением Лестера, Нойенара и их сторонников с проголландскими регентами и дворянами Утрехта. Голландия отказалась дать разрешение на допуск Прунинка в Генеральные Штаты в качестве представителя Утрехта, сославшись на то, что он был брабантцем, чье избрание бургомистром было незаконным и нарушало привилегии города Утрехт. Но Голландия не смогла помешать новому городскому совету Утрехта захватить руководство Штатами Утрехта и преодолеть сопротивление пяти церковных капитулов, которые с 1578 г. служили опорой власти дворян и патрициев{778}. Подчинив себе Штаты Утрехта, городской совет во главе с Прунинком стал самым активным орудием воинствующего кальвинизма и проанглийских настроений в Республике. Утрехтский городской совет также стал выразителем интересов народной партии в нидерландской городской политике — голосом непримиримо антикатолических ополчений и цехов.

Во всех провинциях Лестер, Прунинк и их друзья обнаружили много локальных разногласий, которые не преминули использовать в своих интересах. Как и Утрехт, Фрисландию раздирали внутренние противоречия. Фризскому штатгальтеру, Вильгельму-Людвигу, противостояла группа дворян, яростно отстаивавших идеи партикуляризма, во главе с Карелом Рордой; Штаты постоянно конфликтовали с Хофом, а города — с тремя сельскими округами{779}. Большинство реформатских проповедников во Фрисландии было воинствующими кальвинистами, желавшими передать суверенную власть над Соединенными Провинциями королеве Англии{780}. Лестер и Государственный Совет пользовались поддержкой Хофа, округа Остерго, городов (за исключением Франекера) и реформатского духовенства. Города встали на сторону Лестера, главным образом под влиянием враждебности к Делегированным Штатам Фрисландии, присвоившими себе полномочия надзора за выборами в городские советы, которые, при Габсбургах, осуществлял Хоф. Так как города во Фрисландии обладали только одной четвертью голосов, а сельские округа — тремя четвертями, первые предпочитали, чтобы Штаты их провинций оставались как можно более слабыми. Делегированные Штаты, в свою очередь, объединились с Голландией.

К тому времени, когда Лестер в декабре 1586 г. временно вернулся в Англию, Республика находилась в состоянии значительной внутренней напряженности. Лестера обвиняли в том, что он поставил под угрозу стабильность Республики и «привел в расстройство различные провинции». Наибольшую тревогу вызывали столкновения между английскими солдатами и местным населением. 1585–87 гг., когда наплыв протестантских беженцев из южных Нидерландов в Голландию и Зеландию достиг своего максимума, были периодом исключительно высокой арендной платы и крайней нехватки съемного жилья в Нидерландской Республики{781}. Как правило, английские солдаты, находившиеся и в «залоговых городах» Флиссингене, Бриле и Раммекене, отданных под английский контроль в соответствии с условиями договора в Нонсуче, и в других городах, где были расквартированы английские войска, получали плохое жилье и скудно питались. Свое раздражение они стремились выместить на местном населении, и результат этого нетрудно было предсказать. «Отсутствие дисциплины среди солдат гарнизонов, особенно наших соотечественников, так велико, — писал Томас Уилкс, один из английских членов Совета, — что мне со стыдом приходится выслушивать постоянные жалобы, которые поступают на них в городской совет»{782}. «Мы становимся столь же ненавистными людям, — добавлял он, — как сами испанцы, которые управляют завоеванными ими городами мягче, чем мы обращаемся с нашими друзьями и союзниками».

Штаты Голландии, под руководством Олденбарневельта, не теряя времени, воспользовались отсутствием Лестера, чтобы укрепить свое политическое положение. Преодолев возражения Дордрехта и Горкума (которые настаивали на том, что следует воздержаться от каких-либо крупных перемен без получения согласия Лестера), были приняты новые постановления, в соответствии с которыми каждый армейский офицер, служивший в Голландии и Зеландии, был обязан принимать свои полномочия от штатгальтера и принести присягу на верность провинциальным Штатам. Перемещения войск в провинциях отныне считались законными только в том случае, если они были уполномочены патентами, подписанными штатгальтером. Торговое эмбарго Лестера было изменено таким образом, чтобы смягчить его воздействие; это так разгневало английского губернатора Бриля, что он запретил обнародовать изменения в городе{783}.

Народная реакция на английское присутствие в этот решающий момент усилила власть Штатов Голландии и отрицательно сказалась на всех усилиях Прунинка и Хесселя Аисмы (который возглавлял пролестеровскую коалицию во Фрисландии) склонить Генеральные Штаты к предложению Елизавете суверенитета над Соединенными Провинциями на той же основе, «на которой владел ими Карл V». Вернувшись в Нидерланды, Лестер обнаружил «английскую партию» побежденной и настолько ослабленной, что он пришел к выводу о необходимости совершить некую разновидность «coup d'etat» (фр. государственного переворота) — как это сделал герцог Анжуйский в 1583 г., либо должен навсегда отказаться от своих усилий. В январе 1587 г. английские гарнизоны в Девентере и в фортах вокруг Зютфена, окончательно рассорившись с голландцами, перешли на сторону испанцев, передав несколько ключевых оборонительных пунктов Республики герцогу Пармскому. Возникшая после этого «предельная ненависть» населения к английским солдатам, в свою очередь, спровоцировала дальнейшие мятежи и измены, в Зволле, Арнеме и Остенде, тем самым вызвав еще большую враждебность к Лестеру и Англии. На собрании Штатов Фрисландии в мае 1587 г. антилестеровская фракция, доминировавшая в Зевенволдене и Вестерго, одержала верх, изгнав своих главных противников, делегатов округа Остерго и городов, из Фрисландии{784}.

Однако у Лестера еще оставался солидный запас поддержки не только в Утрехте, Зеландии и Фрисландии, но и в Голландии. Все три западнофризских города поддерживали Лестера; изнывая под гнетом Штатов, они предпочитали фактическую автономию, которой пользовались в первые годы Восстания, когда были отрезаны от остальной Голландии испанскими гарнизонами в Харлеме и Амстердаме. Дальше на юг были только два голландских города, которые действовали «против Штатов», Дордрехт и Горкум, но в других городах, не в последнюю очередь в Амстердаме и Лейдене, Лестер также пользовался сильной поддержкой среди воинствующих кальвинистских элементов городских ополчений{785}. Некоторые голландские дворяне (которые не были связаны с кликой, возглавлявшей рыцарство в Штатах Голландии), также, по-видимому, поддерживали Лестера. Согласно одному сообщению от февраля 1587 г., «милорд Бредероде и его любовница, и старшая сестра Эгмонта, и остальное дворянство этой страны, и большинство простого народа, но, в особенности, все священнослужители находятся на стороне Вашей Светлости»{786}. В Голландии, как и в Утрехте, некоторые дворяне, на классовой почве, были враждебно настроены к голландским регентам{787}.

На протяжении лета 1587 г. Лестер подготавливал свой переворот, разжигая оппозицию голландским городским советам среди горожан и ополчений сообща с Дириком Соноем, военным губернатором западнофризского округа, который уклонился от принесения новой присяги штатгальтеру и Штатам. В сентябре Лестер ввел в Голландию свежие войска, занял Гауду, Схонховен и другие города. Он вступил в Гаагу в сопровождении сильного эскорта, замышляя, вероятно, арестовать Морица и Олденбарневельта, но это предприятие было плохо организовано. Когда оно закончилось провалом, он попытался устроить подрывные действия против регентских муниципалитетов, особенно там, где народная поддержка была особенно сильной, в Лейдене и Амстердаме. Пролестеровское движение в Лейдене, по-видимому, приняло форму реакции, главным образом, среди фламандских и брабантских иммигрантов — которых к 1587 г. насчитывалось свыше 10 000 человек{788}, — против коренных регентов, чьей власти они сопротивлялись и чьи протестантские убеждения считали недостаточно твердыми{789}. Главным заговорщиком в Лейдене был воинствующий кальвинистский профессор теологии, Адриан Саравиа, который отрицал, что Штаты Голландии были сувереном провинции{790}. Когда же заговор потерпел крах, Саравиа и некоторые другие бежали, но три фламандских заговорщика были схвачены, предстали перед судом и обезглавлены. Лестер предпринял последнюю попытку, лично явившись в Амстердам, но когда и она провалилась, в разочаровании сдался и вернулся в Англию. Таким образом, последняя и снискавшая наибольшую поддержку попытка привести мятежные провинции под косвенный протекторат и контроль иностранного правителя окончилась неудачей.

Часть II.

РАННИЙ ЗОЛОТОЙ ВЕК, 1588–1647

11.

УКРЕПЛЕНИЕ РЕСПУБЛИКИ, 1588–1590

В течение тяжелых и напряженных 1585–1587 гг. в Республике Соединенных провинций не прекращались попытки оспорить политическое и военное господство Голландии над находящимся в зачаточном состоянии государством, появившимся после Революции. Поддерживая Лестера и движения за передачу Нидерландов под власть Английской королевы, коалиция недовольных групп стремилась уничтожить господство голландских регентов и заменить их на более аристократичных и более поддерживающих государственную религию людей, которым будет обязано подчиняться все или почти все население страны. У соперничающих сторон не было оригинальных политических идей. Они спорили в терминах монархии и республики и те, кто поддерживал Штаты Голландии, начинали понимать, что поддерживают республиканские формы и взгляды. Отторжение Лестера усилило эту идею значительно раньше, что выразил Хофт в своей речи в 1584 г. Он говорил, что свобода Нидерландов будет защищена лучше всего при отказе от защиты любого монарха. В том же ключе в июле 1590 г. ситуацию прокомментировал Томас Уилкс: «Почувствовав сладость своей свободы, они возненавидели идею не только об Испанском, но и о любом другом правящем над ними короле»{791}.

Тем не менее неизбежно, что, по крайней мере, на короткий срок, внутренняя борьба ослабила Республику и перспективы ее выживания{792}. Ни режим Лестера, ни его унижение не смогли остановить постепенное завоевание Исторических Нидерландов испанцами. Несмотря на отвод части испанских войск на помощь Армаде, которая сражалась с Англией в 1588 г., войска герцога Пармского успешно продолжали постоянные вторжения с юга, востока и северо-востока{793}. Гарнизоны из Гронингена, Стенвийка и Кувордена вторглись в Фрисландию. Герцог Пармский не сумел захватить Берген-оп-Зом в 1588 г., хотя и был очень близок к победе. В 1589 г. его предал свой же английский гарнизон в Гертрёйденберге на южной границе Голландии.

В 1588 г. стратегическая ситуация Республики Соединённых провинций казалась опасной как никогда. Тем не менее в течение трех лет с 1588–1590 гг. все кардинально изменилось, это был переломный момент для нидерландской и европейской истории. Из разобщенного, ослабленного и неспособного защитить свою территорию государства Республика превратилась в жизнеспособную конфедерацию. В ней партикуляристское воздействие времен Лестера было все еще очевидным, но его влияние не выходило за установленные рамки. Контраст между новой Республикой и Республикой в ещё совсем недавнем прошлом был разительным. В апреле 1589 г. Томас Бодли писал о положении дел в Нидерландах: «Государство сейчас слабее, чем когда бы то ни было, и если бы не помощь и напутствие Ее Величества, не представляется возможным, чтобы оно долго продержалось»{794}. Чуть больше года спустя Томас Уилкс был поражен стихающему сопротивлению против Штатов Голландии: «Противостояние Штатам, которое прежде было у людей в крови из-за раздоров, теперь исчезло, и правительство затихло и успокоилось так, как никогда, с начала проблемных времен (о чем открыто заявляют сами Штаты)»{795}.

Эти кардинальные перемены были отчасти вызваны внешними факторами, особенно изменениями в стратегиях и внешней политике двух ключевых монархов — Елизаветы и Филиппа II. Но также они были вызваны внешними факторами — растущим могуществом Штатов Голландии и, что не менее важно, умелым искусством управления государством Олденбарневельта. Возможно, что если бы в 1588 г. Елизавета не решила прекратить поддержку противников Олденбарневельта, и если бы в 1590 г. Филипп не перенес свои военные силы с мятежников на Францию, события бы развивались в совершенно другом ключе. Тем не менее, несмотря на поступки Елизаветы и Филиппа II, так и не нашлось эффективного разрешения конфликтов внутри и между провинциями Республики. Стабильность и сплоченность были недостижимы для мятежного государства.

Лестер покинул своих людей, которые были охвачены междоусобной борьбой, чувством обиды и предательствами. Низкооплачиваемые, живущие в отвратительных условиях и часто голодные английские войска были так же недовольны после его отъезда, как и до него. Они были готовы поддерживать воинственных кальвинистов и идти против Штатов Голландии или строить заговоры с испанцами{796}. Внушительное количество противников Олденбарневельта оставалось в Фрисландии, Зеландии и Оверэйсселе, а так же они доминировали в Утрехте{797}. При поддержке народного ополчения и кальвинистских проповедников бургомистр Прунинк обвинил Штаты Голландии в насаждении их власти и авторитета над всеми остальными и в желании господствовать над другими провинциями в ущерб безопасности, благосостоянию и духовному спасению населения{798}. Штаты Утрехта, контролируемые городом, и кальвинистская фракция-рыцарства продолжали в течение весны 1588 г. громко и бескомпромиссно противостоять господству Голландии. Штаты Утрехта видели Генеральные штаты рупором Голландии и хотели, чтобы у федерального собрания было как можно меньше власти{799}. Они предпочитали рассматривать Государственный совет (где скорее превалировало влияние Англии, а не Голландии) в качестве надлежащего органа для руководства государством и надзора за провинциями. Цитируя договор в Нонсуче и обращаясь в Лондон, Утрехт старался поддержать Государственный совет и ослабить Генеральные штаты{800}. Если это усилит власть английской королевы на политику Нидерландов — даже хорошо. «Нет ничего лучше монархии» — настаивали Штаты Утрехта в апреле 1588 г. «в самом деле, это единственное средство преодолеть путаницу и беспорядок и сохранить эти земли»{801}. Штаты быстро отклонили недовольство Голландии тем, что по условиям Утрехтской унии отдельные провинции не имели права обращаться к королеве и любым другим правителям или вести с ними переговоры отдельно от Генеральных штатов.

Во Фрисландии тоже продолжались распри и хронический беспорядок. Лестер забросил свою идею лично посетить Фрисландию и «решить все конфликты, которые там разгораются»{802}. Но фризский штатгальтер Вильгельм-Людвиг и Фризские Штаты, перестав поддерживать Лестера и начав противостоять ему, также не смогли укрепить свою власть и встретили обширную оппозицию. Они потерпели неудачу, даже несмотря на кратковременную поддержку сильной партикуляристской фракции Карела Рорда и его приверженцев, которые были взбешены попытками Лестера установить налоги и акцизные сборы на «общие нужды» (см. стр. 299303), «как до этого никогда не бывало в Зеландии и Голландии»{803}. Большинство городов, реформированное духовенство и проанглийский квартал Остерго, которые бесконечно жаловались на «жестокость и тиранию представителей Штатов провинции по отношению к ним» были против Вильгельма-Людвига и его соратников. Брат председателя Хофа Фрисландии, главный гритман Остерго был послан в Лондон дворянством своего района в 1588, для того, чтобы обратиться прямо к Елизавете с жалобами на их штатгальтера и рордистов.

Преодолеть центробежные силы на работе в малых провинциях и их разобщенность, а так же противостояние кальвинистов было нелегкой задачей. Ситуация была стабилизирована так быстро, без преуменьшения, только благодаря энергии и умениям Олденбарневельта в течение раннего периода своей карьеры. Но его нельзя назвать искусным. Бодли считал Олденбарневельта в то время «очень упрямым» и несговорчивым, «его обычная речь была жесткой, властной и резкой»{804}. Но он был эффективным. Олденбарневельт, как было справедливо замечено, «никогда не был так велик, как в [1588] году, в котором он заложил основы Нидерландской независимости»{805}.

Олденбарневельт пользовался нарастающим расколом в Утрехте, между штатгальтером графом Нойенаром с одной стороны и Прунинком — бескомпромиссным реформатским проповедником и ополчением с другой, который начался в 1586 г.{806} Конфликты графа с его прежними союзниками, в особенности с Германом Модедом — главным реформатским проповедником города, привели его к тому, что он разорвал отношения с «английской фракцией» и объединился с проголландскими аристократами, которых возглавлял Флорис Тин, бывший адвокат Штатов Утрехта{807}. Перед выборами в городской совет в октябре 1588 г. в Утрехте поднялись волнения, которые Нойенар использовал как предлог для того, чтобы арестовать Прунинка и, организовав переворот, убрать его соратников и заменить их последователями Тина. Благодаря этому, господство «английской фракции» и её союзников-кальвинистов в Утрехте было прекращено. Тин снова получил власть над Штатами. Подавленное (духовное) сословие Штатов Утрехта было возрождено. Либеральная (не кальвинистская) реформатская конгрегация Хуберта Дуифния возобновила службы.

Еще одной угрозой, которую пришлось преодолеть и которая укрепила Голландию был партикуляризм городов Восточной Фрисландии. Соной, забаррикадировавшись в Медемблике, открыто не повиновался Штатам Голландии. Он пользовался поддержкой сильной проанглийской фракции в этой области и в частности в городе Энкхёйзен{808}. Беспокойство городов Восточной Фрисландии было усугублено решением Штатов Голландии поддержать Амстердам, а не их в выборе места для морского министерства, которое по всеобщему мнению должно было быть реорганизовано, так как Лестер поручил управление военно-морскими делами единственной коллегии, для того чтобы минимизировать влияние Голландии. Опасность, возникшая из-за восточно-фризского партикуляризма, была умело предотвращена с помощью сдержанных угроз о применении силы и переговоров. Медемблик находился под блокадой войск Штатов Голландии под руководством Морица. Удаленные от моря северные города: Алкмар, Эдам, Пюрмеренд и Монникендам так же были против притязаний трех восточно-фризских портов, что разделило Делегированные Советы (Gecommitteerde Raden) северного района на два лагеря. В конце концов, в октябре 1589 г. Олденбарневельт предложил решение, которое приняли все стороны. И в Амстердаме, и в Восточной Фрисландии появится по Адмиралтейств-коллегии, а так же отдельные зоны юрисдикции под надзором Генеральных штатов. В то же время северный регион, как единое целое, сохранит свою коллегию в Делегированных Советах, но теперь восточнофризские города будут признаваться отдельным объектом и будут иметь три голоса, равных по весу с четырьмя голосами Алкмара, Эдама, Пюрмеренда и Монникендама{809}. Коллегия продолжила собираться в основном в Хорне.

Во время зимы 1587–1588 гг. английские солдаты были в мятежном настроении не только в Восточной Фрисландиии и Гертрёйденберге, но и в Нардене, Вере и нескольких других местах{810}. Но присутствие английской армии почти не представляло политической угрозы для Голландии. Войска присутствовали в небольших количествах в многочисленных местах, но основная масса была сконцентрирована в четырёх гарнизонах, спрятанных в самой Зеландии и вокруг нее или дальше — в Остенде, и в таком виде они не представляли реальной угрозы для Голландии и для самых опасных провинций — Фрисландии и Утрехта (см. табл. 6). Более того, опасность английской интервенции испарилась в начале 1588 г., так как угроза Непобедимой армады принимала угрожающие размеры. Убедившись, что Армада — это серьезная проблема, Елизавета поняла, что ей необходима поддержка голландского флота и что она не сможет получить ее, пока английские офицеры от ее лица мешают работе Генеральных штатов. В апреле 1588 г. Елизавета прекратила поддержку антиголландских фракций и приказала командующим с этих пор содействовать Морицу, как генерал-капитану, и Генеральным штатам. Так по иронии судьбы через несколько месяцев после отъезда Лестера Армада Филиппа II сыграла заметную роль в ослаблении напряжения в голландской политике и в ее будущем усилении.

Таблица 6.

Английские гарнизоны в Нидерландах, август 1588 г.{811}

Гарнизон

Силы

Гарнизон

Силы

Номинальные

Фактические

Номинальные

Фактические

Флиссенген

2100

1445

Вагенинген

900

606

Остенде

1650

1245

Утрехт

350

315

Берген-оп-Зом

1750

1068

Амерсфорт

77

52

Бриль

950

852

Берг

90

77

Нойенар умер в Арнеме, когда склад с порохом, который он проверял, взорвался в октябре 1589 г., в месяц, когда поженились родители Рембрандта в Лейдене. Его смерть дала Олденбарневельту возможность расширить могущество Голландии, выдвинув Морица на пост штатгальтера Гелдерланда, Утрехта и Оверэйссела. Некоторое время спустя, юный глава Оранско-Нассауской династии также стал штатгальтером этих провинций. Он увеличил роль Голландии в принятии стратегических решений и контроле над приграничными крепостями на востоке Республики{812}.

Но главным успехом Олденбарневельта было то, что теперь военные и стратегические решения принимал не Государственный совет, а номинально Генеральные штаты, но фактически Штаты Голландии. Английские министры и командиры, находившиеся в Республике, старались сопротивляться этому процессу, но по приказу королевы должны были во всем содействовать Олденбарневельту. Поэтому они находили трудным препятствовать «самой могущественной и богатой провинции» — Голландии в становлении областью, «перед которой склонятся все остальные»{813}. Все, что могли делать английские члены Совета — это безрезультатно обращаться с возражениями в Лондон по поводу поведения Голландии «столь категорично выступающей против переговоров и против Государственного совета». Совет продолжал заниматься множеством дел (так же как и в течение всей истории Голландской Республики). Государственный совет в 1590 г. «всегда, за исключением экстраординарных ситуаций, собирался дважды в день, утром — с девяти до двенадцати и днём — с четырех до семи»{814}. Несколько голландских членов Совета, включая двух зеландцев — Якоба Валка и бургомистра Теллинка из Зирикзе и двух фризов, были ключевыми членами Штатов провинций. Но, именно по этой причине, они желали помочь трем голландцам из совета аннулировать присутствие англичан и превратить Совет из исполнительного органа Соединённых провинций в просто административный орган Генеральных штатов.

С уходом Лестера и уменьшением власти Государственного совета деятельность Генеральных штатов постепенно расширялась. Оверэйссел, бойкотировавший Генералитет на протяжении трех лет, снова вступил в них в 1587 г.{815} Из северных провинций недоставало только Гронингена и Дренте (у которых никогда не было мест). К 1590 г. Генеральные штаты были очень деятельны, они собирались почти каждый день, чаще всего по утрам и вечерам. Официально у Олденбарневельта, как у адвоката Штатов Голландии и пенсионария Голландского рыцарства, не было роли в Генеральных штатах. Но так как он был главным представителем Голландии и контролировал поток дипломатической корреспонденции Генеральных штатов, он наслаждался неоспоримой властью над тем, что происходило на федеральных собраниях. У Генеральных штатов был свой секретарь, или griffier, который следил за входящей дипломатической почтой. Но человек, занимающий эту должность, брабантец Корнелий ван Арссенвсе более и более подчинялся Олденбарневельту.

К 1590 г. осталось единственное средство для контроля над Голландией и для поддержки английского влияния, на которое могли надеяться английские министры в Нидерландах. И это было подстрекание малых провинций на отвоевание большей независимости в Генеральных штатах. Но для того министрам было необходимо усилить влияние противников Олденбарневельта в малых провинциях. Когда в 1590 г. умер Флорис Тин, англичане надеялись, что его место адвоката Штатов Утрехта займет Паулюс Буйс (который был сыном мельника из Амерсфорта){816}. Буйс, несмотря на увольнение с должности адвоката Голландии в октябре 1584 г., помог сформировать в 1585 г. проанглийскую стратегию Республики Соединённых провинций и с тех пор стал высоко цениться в Англии. После его разрыва со Штатами Голландии он также стал главным сторонником более централизованной федеральной системы и усиления Государственного совета за счет Голландии. Тем не менее он отстранился от Лестера, так как ему не нравился популистский кальвинизм гильдий Утрехта, теократические идеи Модеда и пристрастие Лестера к южным Нидерландам{817}. Но так же как Тин и Леонин, он поддерживал идею Генералитета и хотел, чтобы Генеральные штаты управлялись скорее обновленным Государственным советом, чем Штатами Голландии. Он был таким же грубым и властным как Олденбарневельт. Но голландский адвокат ловко сорвал предвыборную кампанию Буйса, обеспечив эту должность своему протеже — Жилю ван Леденбергу. С 1590 г. и вплоть до свержения Олденбарневельта в 1618 г. Штаты Утрехта были не более чем придатком Голландии. Олденбарневельт фактически руководил и Утрехтом, и Голландией{818}.

Несмотря на военные провалы в конце 1580-х гг., Республика Соединённых Провинций Нидерландов преодолела внутренние трудности и стала организованным и эффективным федеративным государством, которое управлялось Олденбарневельтом и Штатами Голландии из Гааги. Все разрушительные внутренние конфликты были если не ликвидированы, то нейтрализованы, таким образом, что позволило федеративной Республике под властью Голландии полностью использовать возможность, которую предложило возникновение новой стратегической ситуации в 1590 г. Результатом стала череда блистательных достижений почти во всех сферах.

12.

РЕСПУБЛИКА СТАНОВИТСЯ ВЕЛИКОЙ ДЕРЖАВОЙ, 1590–1609

ТЕРРИТОРИАЛЬНАЯ ЭКСПАНСИЯ

К концу 1580-х гг. Республика напоминала туго сжатую пружину со сдерживаемым импульсом. После потери Зютфена и Девентера буквально вся восточная часть севера Нидерландов от Неймегена до устья реки Эмс снова была под властью испанцев. Войска Генеральных штатов отступили на запад к реке Эйссел. В течение 1589 г. испанцы захватили Гертрёйденберг и Райнберг и осаждали Хёсден, вынуждая нидерландские войска отступать вдоль рек на юг. Но на этой неспокойной территории, осаждаемой с юга, востока и северо-востока испанской армией, продолжалось реструктурирование учреждений, военных организаций и экономики, что, как покажут последующие события, неизмеримо увеличило шансы на выживание мятежного государства{819}.

Успешное развитие государства, достигнутое Республикой в 1590-х, очень редко встречается в истории и является результатом комбинации внутригосударственных изменений и исключительно благоприятных внешних условий. Это было решение Филиппа II отозвать основную часть Фландрской армии с севера Нидерландов и вмешаться в гражданскую войну во Франции в надежде не допустить, чтобы протестант Генрих IV стал королем Франции. Это изменило стратегический баланс, и дало Республике благоприятную возможность. Но толчок к развитию Республики в 1590-х гг. и ее становление одной из главных военных, морских и торговых держав в Европе стали возможными только благодаря далеко идущим улучшениям в ядре Республики, которые произошли в течение долгих лет отступлений и поражений.

С 1590 г. началось разительное улучшение экономических условий Республики (см. ниже, стр. 320–334). Торговля и перевозка груза, так же как и города, стремительно развивались. В результате экономическая сила государства постепенно росла{820}, и стало возможным усовершенствовать армию, как количественно, так и качественно, за короткий промежуток времени. Количественный состав армии увеличился с 20 тыс. человек в 1588 г. до 32 тыс. в 1595 г. Артиллерия, методы транспортировки и подготовки были также изменены{821}. Во время наступательной операции 1590-х годов армия под командованием Морица захватила обширные части пяти провинций: Гелдерланда, Оверэйссела, Дренте, Гронингена и северного Брабанта. В общем и целом армия захватила сорок три города (включая несколько крепостей в прилегающих немецких землях) и пятьдесят пять фортов (см. карту 7).

КАРТА 7. Отвоевание территорий Сев. Нидерландов у Испании (1590–1604)

Во многих из этих городов были впечатляющие укрепления и это, вкупе с большим количеством фортов, свидетельствует об усилиях герцога Пармского, после отвоевания Антверпена в 1585 г., создать сеть укреплений в новозавоёванных местах с целью удержать их и в дальнейшем использовать как трамплин для дальнейших наступлений испанцев. Эта сеть укреплений, которая принесла много расходов испанской казне, стала жизненно важной для Испании и католиков в исторических Нидерландах, когда Филипп приказал Фландрской армии присоединиться к Армаде для будущего наступления в Англию в 1587–1588 гг. и для интервенции во Францию в 1590-х. Для герцога Пармского форты и укрепленные города были теперь главным барьером между севером и югом. Кастильские войска в испанских Нидерландах были не только передовой частью армии, но и служили защитой для жизненно важных гарнизонов: Антверпена, Гента, Дендермонде, а так же Дюнкерка и Ньюпорта, которые командовали фламандским берегом, и Слёйса и Сас ван Гента, окруженных Нидерландскими анклавами в устье реки Шельды{822}. Неаполитанские войска заняли Бреду. Герцог Пармский доверял «валлонской» пехоте занимать города, выставляя их перед нидерландцами как своих старших офицеров. Тем не менее в Брюсселе и Мадриде испанцы и итальянцы продолжали считаться необходимыми для сохранения юга Нидерландов в руках Испании и удержания фронта, разделяющего север и юг.

Положение дел начало меняться после неожиданного захвата Бреды в 1590 г. Изначально, несмотря на побуждения со стороны фризского штатгальтера (который первым полностью осознал возможность, которой сейчас располагала Республика), Олденбарневельт, Мориц и Государственный совет не торопились организовывать крупную наступательную операцию. Но к весне 1591 г. Республика Соединённых провинций была готова. Были собраны дополнительные деньги и собраны войска. Штаты Фрисландии убедили свой личный состав действовать далеко от своей провинции — на Эйсселском фронте. Вместе с достойной армией из 26 тыс. человек (Республика впервые собирала такую большую полевую армию) Мориц и Вильгельм-Людвиг начали свою самую потрясающую наступательную операцию{823}. Используя новоразработанные методы транспортировки и осады, Мориц смёл Эйсселский фронт и завоевал один за другим форты и города Зютфен и Девентер. Далее он продвинулся в Оммеланды, завоёвывая все испанские форты, включая Делфзейл, который управлял стратегически и коммерчески важным устьем реки Эмс. Гронинген был окружен гарнизонами Штатов. Сезон закончился завоеванием Хюлста, во Фландрии и падением без единого выстрела Неймегена.

Из-за этих побед вся восточная часть северных Нидерландов изменила свой вид{824}. На севере от рек престиж испанцев пострадал от сокршительного удара, от которого они так никогда и не смогли оправиться. Нидерландцы теперь контролировали Рейн, Ваал и Эйссел и смогли снова открыть речную торговлю с Германией, а также как угодно переправлять войска и запасы на своих флотилиях речных барж. С прибытием войск Штатов Оммеландские йонкеры восстали против Испании и Гронингена. На совете в марте 1592 г. они проголосовали за подписание Утрехтской унии, учреждение реформатской церкви и подавление католической веры и подали ходатайство в Генеральные штаты с просьбой сделать Оммеланды седьмой имеющей право на голос провинцией{825}. Тем не менее этот процесс был на время приостановлен фризами, стремившимся скорее присоединить Оммеланды к Фрисландии, чем сделать его отдельной провинцией Генералитета.

Наступательная операция 1590 г. предоставила разнообразные стратегические возможности, что спровоцировало разногласия в Генеральных штатах и Государственном совете, а так же между Олденбарневельтом и Морицом{826}. Голландия, стремящаяся отодвинуть испанцев обратно на юг, хотела, чтобы в следующем году армия осаждала Гертрёйденберг или Хертогенбос. Но Фрисландия убеждала, что следующим приоритетом должна быть осада Стенвийка — крепости, которая управляет северо-восточным Оверэйсселом и угрожает Фрисландии и Оммеландам, а после — осада Кувордена — ключа к Дренте. Гелдерланд и Оверэйссел выступали за наступление на восток, с целью возвратить Грунло и Олдензал. В конце концов Олденбарневельт убедил Генеральные штаты согласиться на компромисс: армия будет разделена на время первой половины кампании — Вильгельм-Людвиг двинется на юг, а Мориц на север, а затем для второй половины она воссоединится в Залтбоммеле и пойдет на северный Барбант{827}.

Но Мориц проигнорировал это и присоединился к своему кузену в осаде Стенвийка. Осада этого огромного города-крепости, который защищали 1060 отборных испанских солдат, считается одним из самых выдающихся подвигов Морица. Традиционные методы предполагали окружение города плотным кольцом и долгое ожидание его капитуляции. Но в городе было много запасов, и при осаде таким методом он мог бы продержаться в течение нескольких месяцев. Мориц сократил это время, подвергнув гарнизон обстрелу неслыханным количеством артиллерии. Пятьдесят артиллерийских орудий, в общей сложности, выстрелили 29 тыс. раз. Штатгальтер также использовал новые методы улучшения траншей и шахт, разработанные его главными инженерами — Джустом Матье (беженца с юга Нидерландов) и Иаковом Кемпом из Горинхема. Другой инновацией было то, что нидерландские солдаты не призирали работу лопатой и киркой, что было обычно для солдат в XVI веке. Их заставляли подражать древним римлянам и копать самим, не надеясь на помощь местных крестьян.

Несколькими годами ранее штатгальтер специально консультировался с великим ученым-гуманистом Юстом Липсием о том, как древние римляне организовывали раскопки. Крепость капитулировала через сорок четыре дня.

После Стенвийка штатгальтер осаждал Куворден, одну из трех главных крепостей оставшихся у испанцев на северо-востоке, несмотря на недовольство Штатов Голландии, как объяснил Бодли «из-за того, что граф Мориц своей осадой пошел против их указаний»{828}. Куворден, неустанно бомбардируемый, сдался через шесть недель, что возвратило под контроль Генеральных штатов весь Дренте. Сразу после этого Фрисландия и Оверэйссел стали спорить и не могли решить, какая провинция должна защищать Куворден и быть ответственной за оборону Дренте. Фрисландия, как и Голландия охотно использовала закрепленные за ней по распределению, или repartition, гарнизоны, как средство расширения своего влияния. Сильная партикуляристская часть Штатов Фрисландии, возглавляемая Карелом Рордом, подпитывала амбициозные планы по расширению господства Фрисландии не только над Оммеландами, но и над Дренте, северо-западным Оверэйсселом и другими районами{829}. Вильгельм-Людвиг, более предпочитающий сотрудничество с Морицем и Голландию, чем преследование только целей Фрисландии, неоднократно конфликтовал с рордистами, которые обвиняли своего штатгальтера в преследовании противоположных целям Фрисландии интересов и намерении подчинить Фрисландию «соседним провинциям», имея в виду Голландию и Оверэйссел{830}. Между тем, Штаты Оверэйссела беспрестанно жаловались в Генеральные штаты на вопиющее нарушение Фрисландией суверенитета их провинции. Фризские гарнизоны стояли в Хасселте и Стенвийке, хотя Генералитет уже просил убрать их оттуда{831}.

В следующем году Голландия настояла на том, чтобы главная кампания была запущена на юге и выбрала целью Гертрёйденберг. Эта осада стала одним из самых знаменитых подвигов Морица. Так как город был сильно укреплен и находился на мягкой почве рядом с широкой рекой, по которой было легко добраться до главных испанских центров власти на юге. Ещё несколько лет назад Генеральные штаты не осмелились бы и подумать о подобном рискованном предприятии. Чтобы ускорить завершение работы над своими траншеями Мориц снова приказал своим людям копать быстро и методично. За это он платил им дополнительную зарплату — десять стуберов[69] в день, что было равно зарплате рабочего, а также давал премии тем, кто работал на особых незащищенных позициях{832}. Работа продолжалась в таком темпе, что к тому времени как появилась испанская армия, было уже поздно прорывать осаду. Чтобы не позволить оружию утонуть в грязи, инженеры Морица изобрели специальные деревянные подставки. Инновации в методах осады и солдатская дисциплина были на таком уровне, что его лагерь был заполнен местными жителями, которые видя, что здесь нет воровства и агрессии, приходили сюда продавать свою продукцию солдатам. Лагерь также стал достопримечательностью для утонченным дам, включая Луизу де Колиньи, четвертую и последнюю жену Вильгельма Молчаливого, которая вместе со своими спутниками приезжала из Гааги, чтобы посетить его. Гертрёйденберг сдался в июне 1593 г. после четырехмесячной осады.

Тем временем споры между провинциями не прекращались. Рорд был против Голландского доминирования над Фрисландией{833}. Но правда была в том, что не существовало ни одной альтернативы голландскому лидерству и господству. Меньшие провинции не только враждовали между собой, но и не имели достаточной внутренней сплочённости и стабильности, без которых не смогло бы выстоять ни одно государство. Если Республика Соединённых провинций и функционировала как жизнеспособная политическая организация, то необходимая сплочённость могла прийти только из Голландии. В этом лежит центральный парадокс Республики в течение всей её истории и до 1795 г.: она всегда была гибридом конфедерации суверенных провинций (в теории) и федерального субъекта (в большинстве отношений в реальности). Один голландский историк выразил эту мысль так: «Основы федеральных элементов в системе управления вплетенные в ткань конфедератизма»{834}. Господство и внутренняя сплоченность Голландии были двумя столпами, на которых держалась жизнеспособность и долговечность Республики Соединённых провинций. Без них всё сооружение было бы неустойчивым, возможно, даже без давления извне, под весом собственных противоречий и слабостей.

Но даже с силой Голландии и ловкостью Олденбарневельта было нелегко остановить бурлящие конфликты между и внутри малых провинций. Фризы непримиримо враждовали, оммеландские йонкеры были напуганы с одной стороны Фрисландией, а с другой Гронингеном, в то время как Хасселт и Стенвийк противостояли Штатам Оверэйссела, которые в свою очередь претендовали на Куворден и по историческим правам на Дренте, чему решительно противостояли Фрисландия, Оммеланды и Гронинген{835}.

Олденбарневельт распутал этот клубок с помощью двух штатгальтеров, которые видели (несмотря на свои личные мысли об Олденбарневельте), что сотрудничество с Голландией было единственным способом оживить Республику в политическом и военном смысле. Либо они помогут установить власть Голландии над остальными, либо государство развалится — других вариантов не было. Таким образом, указания были разработаны в Гааге и объявлены Голландией через Генеральные штаты{836}. Фризы должны были отдать северо-западный Оверэйссел, Хасселт и Стенвийк под власть Штатов Оверэйссела; временно Фрисландия должна продолжать охранять Куворден; ни Фрисландия, ни Оверэйссел не получат прав на владение Дренте, чье будущее будет определено Генералитетом, другими словами — Голландией.

Испанцы окружили Куворден в конце 1593 г., но не сумели отвоевать город. С отходом их войск, капитуляция Гронингена и устранение испанской власти с северо-востока были лишь вопросом времени. Генеральные штаты не делали заявлений по поводу будущего Гронингена, но чуть после начала его осады в апреле 1594 г. проголосовали — пять провинций против одной (Фрисландии), за то, чтобы признать Оммеланды, чья территория окружала город, седьмой провинцией Унии, имеющей право на голос{837}. Олденбарневельт и регенты Голландии знали, что город был большим, хорошо укрепленным, происпанским и решительно настроенным против штатов. В надежде избежать длительную и дорогостоящую осаду они испробовали несколько хитростей, чтобы город капитулировал раньше. Изначально, до мая 1594 г. Олденбарневельт убеждал городской совет Гронингена, что они смогут избежать ужасов длительной блокады, при этом сохранив католическую веру и право ставить свои гарнизоны на отдаленных фортах, и даже будут признаны Республикой Соединённых провинций как город Священной Римской империи под покровительством Императора, если сложат оружие и отрекутся от Филиппа II{838}. Позже один из командиров штатов — генерал-лейтенант Голландии граф Гогенлоэ, вел секретные переговоры с советом о возможной передаче власти над городом от Филиппа лютеранину герцогу Брауншвейгскому, хотя вероятно, что это была лишь уловка, чтобы посеять раздор в городе. В любом случае, эти переговоры ни к чему не привели. Осада длилась два месяца и стоила жизней 400 солдатам штатов и 300 защитникам города, всего было выпущено десять тысяч пушечных ядер. По мере того, как город ослабевал, магистрат попытался договориться, чтобы католики могли сохранить себе хотя бы одну церковь, но получил отказ. При капитуляции Гронингена группа монахов и священников, которые с 1591 нашли прибежище внутри крепостных стен, вместе с солдатами и женщинами выдвинулись в долгий поход на католический юг Нидерландов. Городской совет был распущен, и исповедание католической веры официально запрещено.

При капитуляции было оговорено, что Гронинген теперь вступит в Унию и что Генеральные штаты определят, как это будет сделано{839}. Исторически Гронинген и Оммеланды никогда не образовывали единое целое, и их взаимный антагонизм был острым как никогда. Завоёванный Генеральными штатами (в сущности, Голландией), Гронингем теперь был соединен с Оммеландами, и вместе они стали седьмой провинцией, имеющей право на голос. По существу это была искусственная смесь, созданная Генералитетом{840}. Генеральные штаты создали комитет, состоящий из Вильгельма-Людвига, который (к неудовольствию рордистов) был назначен штатгальтером новой провинции, канцлера Леонина из Гелдерланда, бургомистра Кампена и регента из Голландии, чтобы составить рекомендации о том, как должна функционировать.

Так возникли Штаты «Города и Оммеландов» — официальное название штатов Гронингена. Они включали в себя город и Оммеланды, каждый с примерно половиной населения провинции. Оммеланды продолжал разделяться на три района — Хунсинго, Фивелинго и Вестерквартир, у каждого из которых была своя ассамблея, в то время как город также продолжал выступать за подчиненные ему территории Горехта и Олдамбта (см. карту 8). Гронингену было дано первенство при подписании документов и голосовании{841}, но в любом случае оба голоса были равноценными. Решающий голос был отдан штатгальтеру, иначе бы процесс зашел в тупик. Оммеландские йонкеры, недовольные тем, что они оказались не выше, а возможно и ниже Гронингена, были в ярости, когда узнали, что было рекомендовано подтвердить штапельное право Гронингена. Олденбарневельт и Генеральные штаты не забыли, что Оммеланды поддержали революцию, в то время как Гронинген выступал против, но решили не лишать город привилегий, данных Испанской короной, понимая, что такой шаг сделает антипатию Гронингена к Унии перманентной. Они понимали, что если не примириться с городом, весь северо-восточный регион останется небезопасным. Гронинген и без того был включен в состав провинции силой, лишен возможности исповедовать католицизм и платил большую долю, равную 6 процентам расходов Генералитета, которую установили Генеральные штаты как новую квоту провинции. Создавая провинцию таким образом, Генеральные штаты (то есть Голландия) рассчитывали контролировать обе ее части. Предписания штатгальтера были составлены не новой провинцией, а Генеральными штатами, которые также придумали новый герб, соединив существующие элементы гербов частей провинции.

Падение Гронингена даровало Оммеландам безопасность и почти даровало ее Дренте. В отличие от Оммеландов, Дренте уже был частью существующей провинции, имеющей штаты своей провинции, представляющие рыцарство и состоятельных фермеров. Более того, штаты этой провинции теперь ходатайствовали о том, чтобы Дренте стала восьмой провинцией Унии, имеющей право на голос, и имела место в Государственном совете{842}.

КАРТА 8. Четверти Фрисландии и Оммеландов, находящиеся под властью Республики, с Гронингеном, Вестерволде и Дренте

Но, несмотря на то что регион был стратегически важным и достаточно большим, чтобы сформировать отдельную провинцию, он был бедным, и его население составляло всего около 20 тыс. человек. Регенты Голландии не хотели делать из Дренте отдельную провинцию, что еще более ослабило бы значение голоса Голландии, но они также не желали присоединять его к Фрисландии и Оверэйсселу{843}. Рассматривался вариант соединения Дренте с Гронингеном, что создало бы эффективный противовес Фрисландии, но Гронинген был против этого, понимая, что третий член провинции нарушит его превосходство в штатах провинции. Так что Дренте отказали в принятии в Генеральные штаты и Генералитет, но в большинстве других отношений, он считался отдельной провинцией со своими штатами и штатгальтером. Это правда, что первого из одиннадцати штатгальтеров Дренте — Вильгельма-Людвига, в 1596 г. назначили Генеральные штаты, но в последующем Штаты Дренте сами выбирали себе штатгальтера{844}. Более того, Дренте, в отличие от Генеральных земель, имели свою собственную налоговую систему, хотя и не выходящую за рамки указаний Генералитета. Тем не менее дроста Дренте (который также был губернатором Кувордена) — самого могущественного судебного и военного чиновника провинции, назначали Генеральные штаты.

Спокойствие в Гронингене привело в свою очередь к изменению сил в Восточной Фрисландии. В этом графстве город Эмден, в котором росло кальвинистское влияние, был в натянутых отношениях с графом — происпанским воинствующим лютеранином. Но, когда испанцы ушли из Гронингена и Дренте, попытки графа Эдцарда подчинить Эмден были безуспешны. В 1595 г. произошло одно из решающих событий в истории Восточной Фрисландии{845}. Кальвинистская консистория Эмдена под руководством Менсо Алтинга, рожденного в Дренте, учившегося в Гейдельберге и работавшего проповедником в Эмдене в течение двадцати лет, захватил Эмден, изгнал городских чиновников, объявил реформатство главной религией в Эмдене и запретил исповедание лютеранства, обратившись за помощью в Генеральные штаты. Регенты Голландии, считающие Эдцарда и его происпанские настроения угрозой Республике, были не против вступить в сговори и нанести удар по Испании, княжеским притязаниям и лютеранству. Голландские войска прибыли в Эмден и у графа не осталось других вариантов, как согласиться с третейским решением Гааги. В результате, по Делфзейлскому договору (1595 г.), граф был обязан признать Республику Соединённых провинций легитимным государством, признать реформатство главной религией в Эмдене и Республику — покровителем реформатской веры в Восточной Фрисланди и разрешить Голландии поставить свои гарнизоны в Эмдене и Лерорте на неопределенный срок. Фактически его заставили согласиться с Голландским господством в Восточной Фрисландии. В Гааге и Эмдене в это время даже подумывали о том, чтобы включить Восточную Фрисландию в Унию и сделать ее восьмой голосующей провинцией{846}.

Больше нигде в Германии кальвинизм не был так близко связан с гражданским самоуправлением и защитой интересов людей от власти как в Восточной Фрисландии. Политическая идеология и церковная политика эмденского переворота в 1595 г. идеально дополняли идеологический курс Нидерландской революции{847}. В середине 1590-х кальвинистский богослов Уббо Эммиус, друг Алтинга, фанатичный приверженец революции против Испании и против графа Восточной Фрисландии, написал свою знаменитую историю «свободы» Фрисландии — «Rerum Friscarum Historia», связывая Восточную Фрисландию скорее с Фрисландией и Гронингеном, чем с Германией. Так же именно эмденские кальвинисты в 1604 г. назначили Альтузия, выдающегося немецкого политического писателя-кальвиниста и главного защитника гражданских прав и гражданского самоуправления от абсолютизма, городским секретарем Эмдена. Иоганн Альтузий (15571638 гг.) — идеолог кальвинизма и антиабсолютизма, никогда не забывал, что Республика Соединённых провинций была жизненно необходимой для кальвинизма Восточной Фрисландии, называя голландские гарнизоны в Эмдене «основой для сохранения» («fundamentum en conservatio») «свободы» города{848}. Только в последующие после вторжения Голландии в Восточную Фрисландию (1595 г.) годы равновесие между лютеранством и кальвинизмом в графстве стало относительно стабильным, с примерно 20% населения, исповедующего кальвинизм (см. табл. 52). Нидерландский стал официальным языком городского правительства, закона и церкви в Эмдене и был им до конца наполеоновской эры.

К 1595 г. Голландия установила сильное влияние Генералитета на северо-востоке и в районе реки Эмс и подавила попытки установить фризский кондоминиум в этой области. Рордисты были взбешены оскорблением, нанесенным гордости Фрисландии, а также растущим налоговым бремем, налагаемым Гаагой, и отплатили Олденбарневельту (которого они обвиняли в таком положении дел) самой жестокой враждебностью{849}. Но рордисты все ещё не теряли надежды на господство Фрисландии на севере государства. Фризские войска все еще находились в Кувордене и в ключевых крепостях Буртанжа и Беллингволде, контролируя пограничные территории Ведде, Вестерволде и Генеральных земель на восточной границе, выходя за пределы юрисдикции новой провинции (Гронингена) (см. карту 8). Но Гронинген, Дренте и Оверэйселл не одобряли стремлений Фрисландии. В Генеральных штатах эти провинции поставили под вопрос права Фрисландии на размещение гарнизонов в Кувордене, Ведде и Вестерволде. В это же самое время Оверэйссел и Дренте делили между собой Куворден{850}.

Решение проблемы, предложенное Олденбарневельтом, ознаменовало новый этап в развитии Республики. В ноябре 1596 г. Генеральные штаты решили, что все приграничные крепости, охраняемые гарнизонами Генералитета и находящиеся за пределами Голландии, Зеландии, Фрисландии и Гронингена, останутся на распределении (répartitions) своих провинций, но отныне будут контролироваться и управляться Государственным советом от имени Генеральных штатов, а не своими провинциями{851}. Это был решающий шаг на пути к созданию настоящих федеральных войск и оборонной политики, так как большинство крепостей находилось за пределами четырех провинций — во Фландрии, Брабанте, Гелдерланде, Оверэйсселе, Дренте, Ведде и Вестерволде, формируя огромную дугу, защищающую берега Республики. Теперь они стали федерально контролируемым кордоном, управляемым и снабжаемым Государственным советом, а не просто вереницей отдельных крепостей, каждая из которых принадлежит своей провинции. В дополнение к этим изменениям Вильгельм-Людвиг был назначен штатгальтером Ведде и Вестерволде.

Вторая масштабная наступательная операция Республики произошла в 1597 г., когда испанская Фландрская армия все еще находилась на французской границе. Сначала Мориц прошел вдоль Рейна, захватив Райнберг — «блудницу войны», который служил испанцам как главный путь пересечения реки. Это отрезало все пути для оставшихся на севере Рейна испанских крепостей — Грола, Олдензала, Энсхеде, Бредеворта, Отмарсума и Лингена. Далее Мориц захватил Грол, Олдензал и Энсхеде, затем перешел границы Германской империи и послал войска на север и юг, чтобы оккупировать Линген и Мёрс. Захват огромной крепости Лингена, после прибытия артиллерии (которую Мориц транспортировал по морю через Ваттовые острова и Эмден), распространил господство Нидерландов дальше по долине реки Эмс{852}. Завладение Гролом завершило победу над испанцами в восточном Гелдерланде, а захват Олдензала и Энсхеде — в Оверэйсселе. И снова кампания была выдающейся из-за эффективности методов транспортировки, которыми пользовался Мориц — целые армии быстро передвигались на флотах и речных баржах, из-за усложненных техник осады и из-за использования больших количеств артиллерии, чтобы быстро ослаблять крепости{853}. Грол, хотя и будучи хорошо снабженным и защищённым, сдался через две недели.

Через четверть столетия то, что изначально было ненадежным и небольшим бунтующим государством, стало одной из самых мощных держав Европы. К 1597 г. нидерландская регулярная армия была самой технически опытной в Европе и второй по размеру после испанской. Военно-морские силы также увеличили свою мощь и численность в течение 1590-х гг., что расширило влияние в устьях рек Эмс и Шельды и усилило блокаду фламандских морских портов. Так же во внимание был принят вопрос о дальнейшем использовании морских сил Нидерландов во время войн. Тем не менее нельзя отрицать, что великолепные военные победы Нидерландов в 1590–1597 гг. были возможны только благодаря тому, что Испания перенаправила все свои силы во Францию. Смогла бы Республика Соединённых провинций устоять, если бы испанский монарх выпутался из затруднительного положения?

В течение весны 1597–1598 гг. Олденбарневельт с волнением наблюдал за развитием переговоров о франко-испанском мире, которые привели к подписанию Вервенского мирного договора (в мае 1598 г.). Незадолго до подписания договора Олденбарневельт решил возглавить экстраординарную делегацию Генеральных штатов к французскому двору, чтобы лично сделать все возможное в интересах Нидерландов в этой новой и тревожной для Республики ситуации{854}. Делегация, помимо прочих включающая юного Гуго Гроция (который уже снискал известность выдающегося молодого ученого) и Франсуа ван Арссена, сына секретаря Генеральных Штатов, присоединилась к французскому двору в Анже. Олденбарневельт, озабоченный интересами Нидерландов, не стал вмешиваться (хотя гугеноты хотели, чтобы он это сделал) в переговоры между французскими реформатскими церквями и королем, которые позднее привели к созданию Нантского эдикта. Адвокат Голландии предпочитал использовать свои собственные рычаги влияния, чтобы получить как можно больше преимуществ для Республики, чем идти на уступки французским протестантам. И уж тем более не хотел он навлечь на Нидерланды французское давление от лица католической церкви. Видя, что он не может предотвратить неминуемый франко-испанский мир, Олденбарневельт сконцентрировался на получении самой крупной возможной финансовой помощи{855}. На их последней встрече Генрих (имеется в виду французский король Генрих IV — прим. ред.) пообещал субсидировать нидерландские военные усилия в размере миллиона экю в течение следующих четырех лет.

Между тем старый и приближающийся к кончине Филипп И, не видя в обозримом будущем возможности возвратить свои мятежные провинции с помощью оружия, решил создать в Исторических Нидерландах новую политическую структуру, которая бы позволила испанской Короне выйти из битвы, почти не теряя престижа и военной базы на юге. В своем завещании король отдал «покорные провинции» во владение своей дочери Изабелле и ее мужу эрцгерцогу Альбрехту, принадлежащему австрийской линии рода Габсбургов. Они совместно правили в Брюсселе и стали известными как «эрцгерцоги». Тем не менее их власть была скорее номинальной.

Испанская Фландрская армия, которая почти полностью содержалась на испанские деньги, осталась в провинциях и ее командиры и солдаты, а так же губернаторы городов-крепостей, давали присягу на верность новому королю Филиппу III (1598–1621 гг.), который платил и руководил ими{856}. Вооружаемый и субсидируемый Мадридом юг Нидерландов, принадлежащий Изабелле и Альбрехту, продолжал считаться зависимым от Испании. Более того, по завещанию Филиппа, при условии, что «эрцгерцоги» не оставят законного наследника, что уже казалось возможным, южные провинции после смерти Альберхта снова будут напрямую управляться королем Испании.

Тем не менее передача юга «эрцгерцогам» облегчила поиск компромисса, нацеленного на прекращение войны в Исторических Нидерландах{857}. Кроме того, новый король и его фаворит герцог Лерма столкнулись с серьезными финансовыми проблемами и были более гибкими, чем Филипп II в своем отношении к религиозным и политическим восстаниям на севере Нидерландов. Мирная инициатива, предложенная эрцгерцогами и Лермой в 1599 г., поразила Европу. Эрцгерцоги и Испания показали, что они готовы принять многие изменения, которые произошли с 1572 г., чтобы завершить конфликт. Альбрехт предложил принять большинство религиозных и политических перемен, а также признать Морица штатгальтером Голландии, Зеландии, Утрехта, Гелдерланда и Оверэйссела{858}. Но несмотря на это, было маловероятно, что только начатые разговоры о мире воплотятся в жизнь. Учитывая позицию Испании в Европе и ее роль главного покровителя католической церкви, было невозможно договориться с эрцгерцогами и Лермой без существенных и спасающих престиж Испании уступок со стороны Нидерландов. В частности должна быть признана формальная (de jure) верховная власть эрцгерцогов (а значит и Испании) над Севером{859}, а также должны быть сделаны уступки католической церкви. Но еще с самого начала Олденбарневельт и Мориц были непреклонными в том, что они не могут и не будут подвергать опасности суверенитет Республики Соединённых провинций и делать уступки для католической церкви{860}. Нидерландская сторона тем не менее ответила дипломатам из Брюсселя так, чтобы другая сторона была задобрена и продолжала делать уступки. Главное значение переговоров 1598–1599 гг. — создание иллюзии, что мир уже не за горами. Это снизило возможность нападения испанцев в ближайшем будущем.

Начало нового правления оказалось переломным моментом для испанской монархии. Но перед республикой тоже встала серьёзная дилемма. Если война продолжится, то теперь, когда между Испанией и Францией мир и военные усилия Англии уменьшаются, будущее Республики Соединённых провинций будет чрезвычайно ненадежным и опасным{861}. Теперь Испания могла направить всю свою мощь против Республики. Даже если испанцы не смогут сделать серьезных набегов на территорию Нидерландов, Республике придется увеличить траты на армию и оборону, чтобы запугать врага. Под таким давлением недавно достигнутые сплочённость и богатство Республики могут оказаться скорее иллюзорными, чем реальными. Но именно потому, что Олденбарневельт и Мориц знали об этих опасностях и неустойчивом положении Республики, они решили, что не могут рисковать и идти на компромисс с Испанией и католической церковью. Главы Республики, как любые другие главы маленьких осаждаемых стран, выработали «менталитет осажденного», который выражался в подозрительности ко всему, что способно ослабить барьеры, усыпить бдительность и стереть границы.

Секретные переговоры между двумя сторонами сопровождались шквалом слухов, противоречащих друг другу, и продуманной пропагандой, как печатной, так и в виде гравюр. Последняя встречалась только на севере, так что можно предположить, что здесь, в отличие от юга, она была направлена именно на простой народ. Конфликт начался весной 1598 г. из-за брошюры, напечатанной на юге и адресованной «Голландии», которая призывала Голландцев снова повиноваться их королю и позволить Нидерландам снова стать одной большой страной{862}. Это запустило «обмен», который продолжался в течение нескольких месяцев. Разнообразные голландские ответы «покоренным провинциям» сопровождались иллюстрациями с хорошо знакомыми символами визуальной пропаганды, возникающими с 1572 г.: нидерландский лев, покоряющий металлический ошейник, лживый король, закованный в латы и Папа, представляющий реальную власть, стоящую за испанским троном. Неизменная цель этой пропаганды закрепить в народном сознании ассоциацию юга с Папой, католицизмом и нетерпимостью. Первый ответ Голландии включал в себя изображение казни Анники Утенховен — анабаптистки, похороненной заживо в Брюсселе в 1597 г. Фактически она была последним человеком, казненным за ересь на юге Нидерландов, но естественно, что в 1598 г. об этом никто не мог знать{863}. Но главной темой голландской пропаганды было то, что оливковая ветвь, предлагаемая «покоренными провинциями» была просто обманчивой стратегией с целью снова надеть на нидерландского льва ошейник рабства.

Эта идея точно отражала преобладающие настроения среди руководства севера. Английские члены Государственного совета уверили королеву Елизавету в том, что мирные предложения эрцгерцогов были «подозрительными и пагубными, нацеленными лишь на принесение неудобств, и очевидно, что при малейшем намеке на мирный договор или переговоры по поводу мира они свалятся на нас, так что даже идея об этом опасна, и мы не желаем слышать о таких предложениях, даже будь они такими славными и привлекательными»{864}.

И это было правдой. Нидерландская непримиримость уходила корнями не в отсутствие воображения, или желание продлить войну ради войны, или в жажду новых территорий. Это было достаточно типичным синдромом тяжело завоеванной внутренней стабильности, которая все еще оставалась сложной и хрупкой. Католическая вера медленно возрождалась в Голландии и Утрехте. Напряжение в отношениях между провинциями нарастало. Многие земли Республики были завоёваны совсем недавно, и несомненно, что верность таких территорий, как Твенте, Грол и Гронинген, была сомнительна, и удержать их можно было только силой. Еще хуже были расколы внутри провинций, особенно во Фрисландии, Гронингене и Оверэйсселе. В какой-то момент казалось, что для Республики было менее опасно встретиться лицом к лицу со всей мощью Испанской Империи, чем согласиться на компромисс и взаимодействие с югом Нидерландов и встретить все опасности, которые это повлечет за собой.

Из-за франко-испанской войны испанская армия в Исторических Нидерландах была некоторое время в беспорядке по причине хронической нехватки денег, периодических мятежей и слухов о мире. Нидерландская армия, напротив, была на подъеме после недавних побед и находилась на пике готовности. Поэтому, воспользовавшись ситуацией, Олденбарневельт и регенты решились на массированный удар по Фландрии, до того как Альбрехт сумеет восстановить дисциплину. Идея об этом амбициозном и рискованном предприятии зародилось в штатах Зеландии, где чувствовалось, что необходимо действовать, чтобы помешать строительству сети испанских фортов рядом с Кадзандом. В это же время и Голландия, и Зеландия были встревожены участившимися нападениями каперов из Дюнкерка на свои торговые суда. Олденбарневельт одобрил план, который предполагал нападение вглубь вдоль фламандского берега. Вильгельм-Людвиг возражал, что вторгаться на вражеские территории — бессмысленно рисковать своей армией{865}. Мориц, казалось, не мог выбрать между двумя вариантами.

Решение о вводе войск во Фландрию также отчасти проистекало из опасения нидерландского руководства по поводу сложной ситуации на северо-востоке. Еще не прошло достаточно времени, чтобы починить и укрепить крепости, захваченные Морицом, и создать стойкий защитный барьер. Не прекращающиеся политические сложности в Гронингене были, очевидно, опасными. Генеральные штаты, не сумев остановить конфликт между Оммеландами и Гронингеном, в марте 1599 г. установили ещё одну комиссию по пересмотру штапельных прав Гронингена, которая рекомендовала сократить привилегии Гронингена в пользу Оммеландов. В этот момент Гронинген прекратил любое сотрудничество с Генералитетом, штатами своей провинции и штатгальтером{866}. Встревоженные тем, что Гронинген может снова, как в 1580 г., послужить мостом для восстановления испанской силы на северо-востоке, Генеральные штаты, побуждаемые Голландией (и с одобрения Оммеландов), весной 1600 г. отправили в город войска, чтобы разоружить гражданское население и построить в нем цитадель, которая будет внушать благоговейный страх простому народу{867}. Иронично то, что эта цитадель, укомплектованная гарнизоном в 800 человек под руководством оммеландского йонкера Каспара ван Эвсума, была построена на том самом месте, где тридцать лет назад была крепость Альбы, служившая той же самой цели.

Тем временем Фрисландия раскалывалась все сильнее. Два богатых района Остерго и Вестерго поддерживали рордистов и жестоко враждовали с Зевенволденом и 11 городами, которые поддерживали штатгальтера. Зевенволден и города возмущались превосходством других регионов, что, как они боялись, могло быть использовано (помимо остального) для того, чтобы свалить несправедливо большую часть налоговой квоты провинции на них{868}. В1600 г. штаты Фрисландии разделились на две части. Одна часть, собиравшаяся в Леувардене, поддерживала Вильгельма-Людвига и обвиняла фризскую знать в попытках поработить города, в то время как другая, собиравшаяся в Франекере, была против штатгальтера и обвиняла города в стремлении поработить сельскую местность. Таким серьёзным был конфликт, что Альбрехт и его советники в Брюсселе стали надеяться, что в Фрисландии начнется гражданская война. В то же самое время в Дренте произошёл конфликт между Вильгельмом-Людвигом и знатью провинции с одной стороны и дростом Каспаром ван Эвсумом и состоятельными фермерами с другой{869}. Кроме того, Генеральные штаты были встревожены позицией нового графа Восточной Фрисландии Энно III (1599–1625 гг.), который был ещё более воинствующим лютеранином, антикальвинистом и испанофилом, чем его отец{870}.

На этом фоне Республика вторглась во Фландрию. Переправив войска через Шельду, на сторону противоположную Флиссингену, Мориц продвигался вдоль берега по направлению к Дюнкерку. Но не успел он напасть, как мятежи, парализующие Фландрскую армию, закончились, что позволило эрцгерцогу собрать 10 тыс. отборных солдат и двинуться в сторону Нидерландов с устремлением (élan), которое сильно напугало нидерландцев. Мориц оказался в совершенно непривычной для него ситуации. Его офицеры впали в почти паническое состояние. Если их заставят сражаться под открытым небом, что теперь казалось вероятным, они знали, что их войска проиграют из-за отсутствия самых современных орудий и умений, которые были у испанцев. Теперь стало очевидно, как сильно рисковал Олденбарневельт, подвергая опасности армию, а с ней и судьбу Республики, ради цели, которая теперь казалась недостижимой.

Во время кампании Олденбарневельт и комитет Генеральных штатов проживали в Остенде, последнем оставшемся на западе от Кадзанда анклавом мятежников. Их целью был наблюдение за армией и тактикой Морица. В течение всей своей истории Республика настаивала на том, что ключевые военные решения, влияющие на жизненно важные для Республики интересы, были слишком значимы, чтобы командовал лишь кто-то один. Но когда выяснилась вся серьезность ситуации, страсти накалились и произошла ссора между Олденбарневельтом и Морицем, их первый открытый конфликт. Фландрская кампания 1600 г. была не единственным случаем в истории Республики, когда регенты Голландии, против своих обыкновений, чудовищно рисковали. Они сделали так же в 1688 г. Но еще никогда с 1574 г. Республика не была так близко к катастрофе, как летом 1600 г.

Побежденный в ряде мелких столкновений и загнанный в угол Мориц 2 июля 1600 г. был вынужден поставить всё на битву на берегах у Ньюпорта. Испанская пехота, все еще самая сильная в Европе, планомерно вытесняла врага обратно вдоль дюн. Их военная отвага была такой, что нидерландцы были бы разбиты, если бы не годы непрерывных тренировок сложного манёвра — медленного отступления, не выходя из строя и не уменьшая боевой мощи передних линий. Час за часом нидерландцы медленно отступали, пока от этого не устали испанцы. Следующие две особенности военных реформ помогли в спасении армии Республики{871}: деревянные подставки, позволяющие нидерландским стрелкам (в отличие от испанских) передвигать артиллерию и стрелять из нее так, что она не утопала в песке, и правило держать часть армии в резерве до решающего момента. Мориц выжидал, когда испанцы устанут, и на закате солнца ударил по ним кавалерией и испанцы разбежались во всех направлениях. Случилось невообразимое — высокомерные испанские ветераны были разгромлены в сражении менее опытными противниками.

Но победа при Ньюпорте не принесла никаких плодов{872}. Нидерландские войска оказались на неудобной стороне от главной испанской армии и подверглись чрезвычайной опасности. Так же битва доказала, что организованные испанцы все же были сильнее нидерландцев. Морицу не удалось захватить Ньюпорт и, предпочтя благоразумие доблести, он выбрал унизительное отступление, несмотря на настойчивое требование Олденбарневельта, что армия должна что-то захватить, чтобы оправдать масштаб и расходы на вторжение. На этом неудачи Нидерландов не закончились — флот из 12 королевских морских кораблей и каперов отплыл из Дюнкерка и в течение августа грабил рыболовные судна в Северном море. Он уничтожил 36 селёдочных буссов или около 10% из почти 300 буссов, принадлежащих рыболовному флоту южной Голландии. В течение последующих четырёх лет ситуация была тупиковой. Нидерландцы не подпускали испанцев. Но для этого им было необходимо увеличивать свою армию, строить новый дорогие укрепления и во много раз увеличить военные расходы. Альбрехт и испанские командиры со своей стороны решили сначала избавиться от мятежника на их территории — Остенде, а уж затем пойти на север рек. Обе стороны собрали столько людей и ресурсов для осады Остенде, что вскоре она стала стойким символом борьбы Исторических Нидерландов, и чтобы не потерять престиж, ни в коем случае нельзя было сдавать город. К марту 1602 г. англо-нидерландский гарнизон увеличился до 5 675 человек. Амброзио Спинола — великолепный новый командующий Фландрской армии пренебрег остальными фронтами и поставил все на новую осаду Трои, как она стала позже называться. Знать со всех уголков Европы приезжала, чтобы разведать новшества военных техник в этом «военном университете под открытым небом». Осада длилась три года и восемьдесят дней. Наращивая свои военные силы, нидерландцы могли извлекать пользу из поглощенности Спинолы Остенде, и одновременно следить за действиями графа Энно. Нидерландская армия увеличилась с 35 тыс. человек в 1599 г. до 51 тыс. человек в 1607 г.{873} В 1602 г. Энно, поддерживаемый Испанией и императором Рудольфом, окружил Эмден. Нидерландцы отправили туда больше войск и заставили графа отступить. По новому договору, подписанному в 1603 г. он снова был обязан согласиться на бессрочную оккупацию Эмдена Нидерландами, а также признать главенство реформатской церкви в городе. Тем временем в сентябре 1602 г. Мориц захватил город-крепость Граве в северном Брабанте. Его попытка по наставлению Голландии захватить Хертогенбос в 1603 г. провалилась, но в следующем году, перед падением Остенде, он успешно провел операцию в устье Шельды, захватив Слёйс и испанские форты вокруг него до того, как Спинола успел помочь городу, а также Эйзендийк и Арденбург.

Остенде капитулировал 22 сентября 1604 г. Несмотря на то, что победа Испании была омрачена недавними успехами нидерландцев, по всему югу были проведены тщательно продуманные празднования, триумф Спинолы был преподнесен как знак возрождения католической церкви. Штаты Зеландии ответили созданием памятных медалей, провозглашающих Остенеде божественным инструментом для передачи Слёйса, Эйзендийка и Арденбурга в руки Нидерландов{874}. Одним из последствий падения Остенде стало обширное переселение протестантского населения, так как этот город был последним оплотом протестантской церкви во Фландрии и протестантам было запрещено оставаться в городе, если они не желали сменить веру на католическую. Большинство людей ушло с солдатами, многие остались в Слёйсе и Арденбурге, которые были хорошо защищены, образуя щит для Шельды и главной точки опоры Реформатской церкви во Фландрии{875}.

Только в 1605 г. испанцы начали отвоевывать свои позиции над речными путями. Но последствия событий 1605–1606 гг. были серьезными для стратегической, политической, религиозной и экономической жизни. Спинола начал с того, что сделал вид, что осаждает Слёйс. Затем, сняв лагерь 24 июля 1605 г., он прошел через северный Брабант, оставив Морица и армию Генеральных штатов далеко позади. Перейдя через Рейн, а затем Мюнстерланд (через Косфельд), 8 августа он и его 15 тыс. человек оказались у Олдензала — чрезвычайная ловкость. Прокатолический и почти не защищенный город сразу распахнул свои ворота. Затем авангард Спинолы подошел к Лингену. Через десять дней и крепость, и графство были в его руках. Меньше чем за две недели Спинола серьезно пошатнул неоспоримую (с 1597 г.) власть Генеральных штатов над германо-нидерландской границей. Из-за сильных испанских гарнизонов, теперь находящихся в Лингене и Олдензале, силы Генеральных штатов должны были оставить все территории Твенте и отойти к Эйсселу{876}. Волнение Нидерландов в следующем году превратилось в настоящую панику. Продвигаясь вперед в июле 1606 г. (в месяц рождения Рембрандта) Спинола снова появился на севере от Рейна. В это время к нему присоединялись подкрепления, посланные новым габсбургским губернатором Лингена Филиппом де Круа и графом Восточной Фрисландии. В этот раз он вторгся в Зютфенский район Гелдерланда, захватив города-крепости Грол и Бредеворт и в то же время обезопасив Райнберг на Рейне. Затем он продвинулся по направлению к Эйсселу, захватив Лохем и угрожав Зютфену и Девентеру, что погрузило всю Республику в беспорядок. По всей Республике в церквях проводились посты и специальные служения во имя спасения Республики Соединённых провинций. Так как достигнув Эйссела, Спинола показал, что не только район Зютфена, но и вся внутренняя часть Республики — Велюве и далее, все еще была уязвима для испанских атак{877}. Войска из далеких гарнизонов Брабанта мчались к Эйсселу, а вместе с ними отряды ополчения, 200 амстердамцев, двигающихся к Зволле, 200 утрехтцев, двигающихся в Девентер и 100 людей из Энкхёйзена, двигающихся в Стенвийк. Но Спинола, удовлетворенный паникой, которую он посеял по всей Республике, не дошел до Эйссела и после некоторого времени отступил.

После этого Мориц и Олденбарневельт решились на чрезвычайно необычную осеннюю кампанию, чтобы попробовать закрыть зияющую дыру в своей обороне. Штатгальтер отвоевал Лохем, но не сумел завоевать Грол (в ноябре 1606 г.), который серьезно охранялся и был полон продовольствия, присланного из Лингена. Линген, стоящий на реке Эмс, был главным сборным пунктом не только для новобранцев, лошадей и продуктов питания, но и для повозок и боеприпасов.

Результатом испанских побед в 1605–1606 гг. было то, что целые районы Твенте и Зютфена и некоторые прилегающие территории снова попали под влияние испанской налоговой системы, в то время как незащищенные деревни и маленькие города платили дань взамен на то, что их не грабили и не разрушали. Испанская кавалерия патрулировала все территории, и поэтому налоги платились регулярное 1606 по 1633 гг., когда испанцы потеряли Райнберг — свою главную базу в Нижнем Рейне. Твенте облагался чуть большим налогом, чем район Зютфена. Хендрик ван Берг (которого Спинола в 1606 г. назначил ответственным за Грол), как руководящий Гелдерландом титулованный сеньор, оказался в интересной ситуации, собирая налоги с графства Берг (Херенберг был в руках войск Генеральных штатов), чьи земли раньше были владениями его предков. Графство Берг платило примерно одну восьмую из 2 тыс. гульденов, выплачиваемых испанцам Зюфтеном каждые 6 месяцев{878}. Боркуло-Лихтенворде, который, как считали испанцы, принадлежал Мюнстеру, изначально был свободным, но и тут с 1606 г. с деревень стали взиматься налоги, когда Генеральные штаты изгнали анабаптистов-мюнстеритов и заняли города (см. ниже, стр. 402).

Неудачная попытка Морица возвратить Грол была последней военной кампанией для захвата территории в первой половине Восьмидесятилетней войны. Патовая ситуация сложилась вследствие голландско-испанского перемирия, заключенного следующей весной. Это открыло путь для более формальных переговоров, что привело к подписанию двенадцатилетнего перемирия в 1609 г. Границы республики были определены и не изменялись до 1621 г., когда война возобновилась, что дало Испании и католической церкви время для поиска поддержки на восточных границах Республики.

СИСТЕМА ПОСТОЯННЫХ ГАРНИЗОНОВ

Главной целью кампаний Спинолы в 1605–1606 гг. было ведение психологической войны, что он и сделал, лишив стабильности все территории около восточной границы Республики. Чтобы закрепить свои победы, эрцгерцоги и Испанская корона потратили крупную сумму на восстановление захваченных крепостей и формирование в них гарнизонов. Райнберг, управляемый испанским губернатором, охранялся войском из 2 тыс. человек. В 1608 г. испанский гарнизон в Олдензале, который контролировал Твенте, состоял из 2,5 тыс. человек. Из-за сравнительно многочисленных испанских гарнизонов в Гроле и Лингене и открытой враждебности графа Восточной Фрисландии у Генеральных штатов не было другого выбора, как начать обширную и дорогостоящую программу по постройке новых фортов вдоль всей восточной, а так же южной границы Республики, создавая огромное оборонное кольцо, простирающееся от Делфзейла (находится в устье реки Эмс) до Кадзанда (находится в устье реки Шельды) (см. карту 9).

КАРТА 9. Оборонное кольцо Нидерландов во время Двенадцатилетнего перемирия

В течение 1605–1608 гг. лучшие военные инженеры Генеральных штатов, включая Стевина[70], обследовали всю границу, снимая мерки и создавая самые передовые бастионы, равелины и горнверки, каких еще не видела Европа. Новые крепости были спроектированы так, чтобы сделать нидерландские укрепления более надежными и вместительными для войск, чем старые. С 1588 г. по 1607 г. постоянная армия Нидерландов почти втрое увеличилась в размере{879} и состояла из более 50 тыс. человек (см. табл. 7), что означало, что новые сооружения становились домом для гораздо большего количества войск, чем раньше. В 1607 г. одна только Голландия платила за 30 тыс. единиц пехоты и 4 тыс. единиц кавалерии, Зеландия за 7,5 тыс. человек, а Фрисландия за 6,6 тыс. К 1608 г., когда чрезвычайное положение уже прошло и велись переговоры по поводу перемирия, армия была сокращена до 47 тыс. человек, а когда перемирие вступило в силу — до 29 тыс. человек{880}.

Некоторые укрепления оборонного кольца, например Делфзейл, уже имели внушительные форты, построенные в годы, последующие за наступательной операцией 1591 г. Но с 1597 г. по 1605 г. срочная необходимость отпала, и постройка фортов замедлилось. Так же новые укрепления, построенные в начале 1590-х гг., теперь были слишком малы и их нужно было расширять, как, например, в Буртанже, главной крепости на северо-восточной границе, где в 1606–1607 гг. были достроены тщательно разработанные и более крепкие бастионы, защищающие более обширную территорию. Несколько фортов: Грол, Граве, Слёйс и Арденбург — были завоёваны недавно, так что их восстановление и построение новых бастионов и равелинов только начались{881}. В других местах, например, в Зютфене реконструкция началась в 1591 г., а затем продолжилась в начале XVII в.{882}С начала 1590-х гг. Государственный совет планировал расширить укрепление в Кувордене, но сделали это лишь в 1605 г. в ответ на наступательную кампанию Спинолы.

Большую часть затрат на новые форты и расширения оплачивали Голландия, Зеландия, Фрисландия и Утрехт, провинции удаленные от оборонительного кольца. Пять шестых ресурсов, благодаря которым стало возможно восстановить крепости и расширить армию, были переданы из внутреннего ядра Республики на периферию, где располагались форты и армия и хранились артиллерия и военное снаряжение.

Во многих охраняемых гарнизонами городах, включая Слёйс, Арденбург, Берген-оп-Зом, Стенберген, Бреду, Гертрёйденберг, Виллемстад, Граве, Куворден, Буртанж и Дусбург, гарнизоны были главной, если не единственной экономической активностью в городе, так что повсеместное распространение гарнизонов с 1591 по 1609 гг. глубоко повлияло на все аспекты жизни общества и культуры в городах оборонительного кольца. Количество населения и общий уровень жизни всех городов по большей части зависели от размера размещённого здесь гарнизона{883}.

Таблица 7.

Основные голландские гарнизоны в 1607 г.{884}

Гарнизон

Количество рот дислоцированных зимой

Примерный численный состав гарнизона

Провинция, оплачивающая гарнизон

Бреда (Брабант)

26

3000

Голландия

Граве (Брабант)

23

2 700

Утрехт

Дусбург (Гелдерланд)

22

2 600

Голландия

Неймеген (Гелдерланд)

21

2 500

Голландия

Берген-оп-Зом (Брабант)

19

2 300

?

Зютфен (Гелдерланд)

16

2 000

Гелдерланд

Слёйс (Фландрия)

16

2000

Зеландия

Бредеворт (Гелдерланд)

14

1700

?

Куворден (Дренте)

12

1600

Фрисландия/Гронинген

Арденбург (Фландрия)

12

1500

Девентер (Оверэйссел)

?

?

Хёсден(Голландия)

8

1000

Голландия

Виллемстад (Брабант)

7

900

Голландия

Гертрёйденберг (Голландия)

7

800

Голландия

Буртанж (Ведде)

6

800

Фрисландия/Гронинген

Шенкеншанс (Клеве)

4

550

Голландия

Стенвийк (Оверэйссел)

4

550

?

Лилло (Брабант)

4

550

?

Мёрс (Мёрс)

3

400

Беллингволде (Ведде)

3

400

Фрисландия/Гронинген

Делфзейл (Гронинген)

?

?

?

На внешней периферии Республики постоянные гарнизоны в течение 1591–1609 гг. эволюционировали в один из главных факторов, формирующих социальные, экономические и культурные условия. Солдаты гарнизонов и их командиры тратили деньги, полученные из центральных провинций, не только на стройку, еду, военное снаряжение, ботинки и седла, но и на вино и элегантные наряды для офицеров, и огромные количества пива для рядовых. Даже в городах с небольшой численностью гарнизонов появлялись и процветали таверны, азартные игры и проституция. Конечно, у солдат были и духовные нужды, а у кого-то были семьи, так что была построена целая сеть крепостных церквей, часто носивших импровизированный характер, но в некоторых случаях важных для развития архитектуры. Церковь в Виллемстаде, возведенная в 1597–1607 гг., считается первой большой, специально построенной протестантской церковью в Нидерландах. Солдаты в тавернах и караульни стали такими привычными и необходимыми на периферии Нидерландов, как корабли и моряки на морском побережье. Если морские пейзажи и рисовались чаще всего, то к 1620-м гг. нидерландские художники также регулярно рисовали солдат в гостиницах и борделях, а к 1640-м гг. и в караульнях. Питер де Хох посвятил ранний период своей карьеры (в 1640-х гг.) рисованию сцен из караулен.

Одним из социальных эффектов появления системы постоянных гарнизонов было создание нового типа военной аристократии, состоящих из людей (обычно невысокого происхождения), которые с помощью длительной службы, способностей и верности Республике достигли должности губернатора или заместителя губернатора города, охраняемого гарнизонами. Это должны были быть надежные, опытные люди, которым доверял штатгальтер. Поначалу мало кто из них был богат, но ответственность за крупные суммы денег и большое количество припасов, позволяли им становиться такими же богатыми, как военные губернаторы. Обычно резиденция губернатора в таких городах была не только главным зданием, но также центром общественной жизни и утонченной культуры. В то время как большинство отрядов нидерландской постоянной армии были скорее немецкими, французскими, английскими или шотландскими, чем нидерландскими, военные губернаторы чаще были или нидерландцами, или дворянами, сбежавшими с юга Нидерландов и двинувшими на север вместе с Вильгельмом Молчаливым в начале 1580-х гг. Они занимали назначенную им должность в течение долгого времени и развивали прочные связи с населением, с которым у них возможно и до этого были какие-либо отношения. Юстин Нассауский — губернатор Бреды в течение четверти века (1601–1625 гг.), который запечатлен на знаменитой картине Веласкеса «Сдача Бреды» (произошла в 1625 г.), был незаконнорожденным сыном Вильгельма Молчаливого и дочери бюргера Бреды[71]. Марселис Бакс — губернатор Берген-оп-Зома в течение 11 лет (1606–1611 гг.) был уроженцем северного Брабанта. Его отец — сын высокого чиновника штатов Брабанта, поддержав Революцию, стал губернатором Хёсдена (1578–1587 гг.). Каспар ван Эвсум — оммеландский йонкер, назначенный Генеральными штатами дростом Дренте, был губернатором Кувордена почти полвека, пока не умер в 1639 г.{885} Большинство гарнизонов стояло на распределении какой-либо провинции, и неизбежно появились тесные связи между охраняемыми гарнизонами городами и провинциями, которые их финансировали. Так Слёйс был оснащён гарнизонами Зеландией, Бреда — Голландией, а Граве — Утрехтом. Гарнизоны в Нижнем Рейне тоже в основном оплачивались Голландией. Хотя ситуация была несколько иной на северо-восточной границе, где потенциальное влияние Фрисландии и противостояние этому влиянию Гронингена и Оверэйссела позволило Голландии разделить расходы на гарнизоны. Так было сделано в Буртанже и Беллингволде, где ответственность за гарнизоны была разделена между Фрисландией и Гронингеном{886}. В том случае, когда укрепления находились на территории одной из семи голосующих провинций, как например Арнем, Зютфен и Неймеген в Гелдерланде или Хёсден и Гертрёйденберг в Голландии, у провинции было право назначать командиров гарнизонов{887}.

ГОЛЛАНДСКИЕ ВОЕННЫЕ РЕФОРМЫ И ИХ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ЕВРОПЫ

Реформы армии, проведенные в 1590-х гг. Морицем, Вильгельмом Людвигом и Государственным советом, которые поддержали Голландия и Генеральные штаты, могут по праву считаться переломным моментом в истории военной организации. Так называемая Революция в военном деле XVI и XVII вв. была распространенным явлением, выраженным в постройке новых типов укреплений, более крупных и дисциплинированных армиях, значительных ресурсах и более продуманной логистике. Этот процесс начался в Италии в XV в. и достиг своей кульминации во времена Людовика XIV, когда он был в фазе рационализации, включая, например, введение формы. Но внутри этого масштабного процесса нидерландские военные реформы 1590-х гг. были ключевыми, потому что были проведены коренные изменения, которые потом переняла Европа.

Будучи частью масштабной Революции в военном деле, реформы Нидерландов должны рассматриваться как результат особых обстоятельств войн в Исторических Нидерландах. Военные конфликты велись непрерывно начиная с 1585 г., поэтому обществу пришлось приспособиться к большому количеству солдат, находящихся среди мирного населения — в городах, охраняемых гарнизонами, и плотно населенных районах (такого опыта до этого не было нигде в Европе). Более того, районы, где находилось много солдат, часто располагались рядом с оживленными торговыми и водными путями, включая устья наиболее важных для Республики рек. Из-за всего этого возникли беспрецедентные проблемы с организацией и логистикой. В то же время это создало новый «сидячий» военный образ жизни с нечастыми битвами, что привело к потребности в коренном пересмотре многих традиционных черт военной службы и поставило на первое место своевременную выдачу войскам зарплаты{888}.

Некоторые аспекты нидерландских военных реформ могли быть применены только в контексте Исторических Нидерландов, так что впоследствии Европа к ним не прибегала. Так как за нидерландскими реформами стояло не только желание увеличить военную эффективность, но и, что не менее важно, защитить мирное население от нападок солдат. Бургомистры и регенты настаивали на том, что солдаты должны руководствоваться гражданскими приоритетами и потребностями и что граждане должны быть надежно защищены. Так нидерландские военные реформы и их отношения к гражданскому обществу с самого начала фундаментально отличались от, например, последующего милитаризма в Бранденбург-Пруссии, хотя внешне он много позаимствовал из опыта Нидерландов. Во время командования Морица и его преемника Фредерика-Хендрика (1625–1647 гг.) солдат, совершивших правонарушения против горожан, отправляли под военные суды и наказывали. Но в 1651 г. даже это было изменено, и за нарушение прав граждан городов солдаты попадали под юрисдикцию гражданских органов власти.

В основе нидерландских реформ была необходимость в защите гражданского населения за счет более жесткой дисциплины, регулярных и частых выплат войскам. В 1590 г. был впервые выпущен кодекс поведения для военных Генеральных штатов, который впоследствии часто переиздавался{889}. Статьи о дисциплине зачитывались вслух всем новобранцам, а также каждый раз в начале военной кампании. Специальные военные судебные должностные лица были закреплены за гарнизонами для обеспечения правопорядка. За небольшие нарушения дисциплины, такие как хулиганство, воровство и участие в экономической деятельности, которой можно было заниматься только членам городских гильдий, солдат сажали в тюрьму или облагали штрафом. За более серьезные нарушения, включая изнасилование и похищение, их приговаривали к смертной казни. И Мориц, и Фредерик-Хендрик регулярно вешали солдат за изнасилование. Пресечение сексуального насилия было так же важно для построения гладких и спокойных отношений между военными и гражданским обществом, как и новая концепция частых выплат. В1620 г. венецианский посол не без удивления заметил, что нидерландские города, в отличие от других, применяли систему гарнизонной службы, поскольку экономические выгоды перевешивали урон за разрушения и горожане были невозмутимы, видя, что их дочери и жены находятся в непосредственной близости от большого скопления солдат{890}. Одним из способов регулирования отношений между военными и гражданским обществом было поощрение проституции даже в маленьких городах с гарнизонами.

Забота о предотвращении беспорядка, грабежей и изнасилований проявляла себя в различных контекстах. Когда в 1594 г. капитулировал Гронинген, только небольшому количеству личного состава было позволено войти в город. Их разместили в специально выбранных конфискованных монастырях, где не допускались никакие проявления грабежа или жажды возмездия. Даже случаи порчи солдатами церковных изображений и алтарей методично расследовались под надзором штатгальтера{891}.

Порядок и дисциплина (которые стали отличительными чертами нидерландской военной практики), а также военные инновации были результатом улучшения социальных и культурных условий в постоянных гарнизонах. Войска в постоянных гарнизонах, неся бесконечную караульную службу, нуждались в установленном наборе военных упражнений и задач, чтобы заменить старый набор: мародерство, фуражировку и рейдерство. Им также было необходимо демонстрировать свою дисциплину и строгий кодекс горожанам, у которых они постоянно были на виду. Из-за растущей сложности приемов ведения войны и изобретения новых более продуманных тактик были необходимы новые методы строевой подготовки. Самый выдающийся пример — это введение «контрмаршевой» системы дислоцирования пехоты, вооруженной аркебузами и мушкетами{892}. В 1594 г. Вильгельм Людвиг впервые предложил технику «залпа»: идущие друг за другом ряды пехоты проходили сквозь шеренги друг друга, стреляя залпами по очереди. Он говорил, что эта идея возникла у него после изучения древнеримского метода бросания града дротиков. Так же как и в случае римлян, ключом к успеху этого метода, который произвел революцию в военных тактиках по всей Европе, были постоянные тренировки. Без тренировок попытка использовать такой сложный маневр на поле боя не привела бы ни к чему, кроме хаоса.

Акцент на дисциплине, необходимой для фиксированных гарнизонов, «контрмаршевая» система и стрельба залпом в свою очередь создали необходимость в стандартизации вооружения и амуниции, преимущества в эффективности которой были быстро оценены Нидерландами. Стандартизация и концепция стрельбы залпом также породили необходимость в том, чтобы войска умели заряжать оружие, перемещаться и стрелять синхронно. Это привело к интенсивным тренировкам по владению оружием. Чтобы внедрить эти новые дисциплины армия была разделена на небольшие части так, чтобы младшие офицеры могли беспрерывно заниматься упражнениями с малыми группами, используя иллюстрированные инструкции, нарисованные высшим руководством{893}. Картинки, иллюстрирующие 42 позиции для использования аркебузов и мушкетов, в своей окончательной версии были опубликованы в известном руководстве Якоба де Гейна (1607 г.) — работе, которую быстро перевели на остальные европейские языки.

Озабоченность порядком, ставшая толчком для нидерландских военных реформ 1590-х гг., появилась из-за социального и культурного давления, а затем была интеллектуально подкреплена неостоической этикой, а также политикой Липсия и других поздних гуманистов{894}. Убеждение в том, что военная дисциплина давала обществу выгоды и усиливала государство и его способность успешно регулировать отношения между военными и гражданским обществом, минимизируя раскол, охватывало умы той эпохи и явно привлекало Морица, Вильгельма Людвига и Олденбарневельта. Мориц учился с Липсием в 1583–1584 гг., и он вместе с фризским штатгальтером проявлял глубокий интерес к римским, греческим и гуманистическим рассуждениям по поводу военного дела. Иронично то, что главная работа Липсия по теме римской военной деятельности — De Militia Romana (15951956 гг.) впервые появилась в испанских Нидерландах (после возвращения Липсия в Лёвен) и была посвящена будущему короля Испании Филиппа III.

Липсий, главная интеллектуальная фигура своего времени, жил и в северных, и в южных Нидерландах, и его идеи были значимыми и там и там. Это подчёркивает тот факт, что хотя упор на воинскую дисциплину проявлялся сильнее на севере, он был не только результатом условий Исторических Нидерландов, но также характеризовал Фландрскую армию со времён Фарнезе и даже более под руководством Спинолы. В 1590-х гг. значимые военные реформы проводились и на юге страны. Брюссельский режим в это время ввел улучшенные методики снабжения армии и в 1590 г. принял генеральный кодекс военного дела, который регулировал многие стороны жизни гарнизонов{895}. После 1598 г. амбициозная программа эрцгерцога Альбрехта по постройке казарм в Хертогенбосе, Гельдерне, Гроле и других городах была проведена также из-за нужды в регуляции отношений между военными и гражданским обществом и минимизировать ущерб для граждан.

Военные реформы Морица, военная наука Нидерландов и идеи Липсия старательно изучались и применялись повсеместно в протестантских землях и более фрагментарно в южной Европе. В 1616 г. князь Иоганн Нассауский, кузен Морица, открыл в Зигене schola militaris, или военную академию, где проводились интенсивные курсы по искусству войны{896}. Мориц Гессен-Кассельский, главная фигура в немецкой Протестантской унии, был энтузиастом, и сама Уния поощряла подражание нидерландским методам и тренировкам. В начале XVII в. несколько немецких принцев опубликовали свои собственные руководства по военным упражнениям, почти все из них были написаны под влиянием нидерландского примера. Великий курфюрст Фридрих Вильгельм I Бранденбургский (1640–1688 гг.) — настоящий основатель прусской военной традиции в течение всей своей жизни поддерживал близкие персональные и культурные связи с двором нидерландских штатгальтеров и изначально сам обучался в качестве солдата в нидерландских военных лагерях.

Но хорошо известно, что нидерландские военные реформы оказали самое большое влияние на Швецию, где строгая дисциплина, расширенные ряды пехоты, система «контрмарш» и передвижная полевая артиллерия были подняты на новые высоты Густавом Адольфом и использовались в 1630-х и 1640-х гг. на полях сражений с Германией, вызвав разрушительный эффект.

ГОЛЛАНДЦЫ В ЕВРОПЕ: НАВЫКИ, ТЕХНОЛОГИИ И ИНЖЕНЕРНОЕ ИСКУССТВО

Центральное положение Антверпена в торговой и финансовой европейской жизни до Революции, а также высокое качество навыков и промышленности южных Нидерландов не только повлекло за собой рост количества торговых колоний, тянущихся от Лиссабона и Севильи до Балтийского моря, но и рост количества инженеров, специалистов и профессионалов в промышленной сфере. Нидерландцы, компетентные во многих сферах, со временем стали сильно влиять на европейскую культуру, особенно в центральной Европе, Скандинавии, Испании и позже России. После появления сильного и экономически успешного мятежного государства на севере Нидерландов (в 1590-х гг.) эта обширная диаспора талантливых нидерландцев, так же как и торговые сообщества, разделялась по религиозным и культурным принципам. Большинство из диаспор, не только в Испании, Португалии и Италии, но и в Кёльне, Праге и Вене имели католический характер и главным образом были ориентированы на Антверпен и возрождающийся юг Нидерландов, с которыми имели культурные связи. Но также многие диаспоры присоединились к Реформатству (и иногда, как, например, во Франкфурте и Гамбурге, к Лютеранству) и больше ориентировались на Голландию и Республику.

Растущий разрыв между этими группами может быть прослежен в их деятельности. Кружок ученых, художников и мастеров-специалистов из Исторических Нидерландов, который собирался в Праге и Вене во время правления Императора Максимилиана II (1564–176 гг.) и далее, был явно глубоко расколот из-за трагических новостей с родины{897}. Среди них были голландец Гуго Блотий (1534–1608 гг.), который стал библиотекарем императорского двора при Максимилиане в 1575 г. и, будучи внешне католиком, занимался спиритическими практиками в секте «Семья любви»; валлонский ботаник Клузиус, который позже стал профессором в Лейдене (см. ниже, стр. 590); миниатюрист Якоб Хофнагель, который стал кальвинистом в Богемии и позже присоединился к чешскому восстанию против Габсбургов в 1618 г.

Интересна необычная история про одного нидерландца, известного предпринимателя в сфере горного дела, промышленника и финансиста Ганса де Витте, оказавшегося меж двух огней. Де Витте был кальвинистом из Антверпена, который оставался верным своей протестантской вере, но, нанимая техников из Исторических Нидерландов (некоторые из них тоже были протестантами), взял на себя ответственность за рудники и металлургические заводы на территории Валленштейна в Богемии и в целом помог организовать ресурсы великого генералиссимуса, таким образом, становясь важной деталью в колесах военной машины Габсбургов во время ранних этапов Тридцатилетней войны. После убийства Валленштейна он покончил жизнь самоубийством, утопившись в своем имении.

В Испании и Португалии — странах, которые относительно отставали в техническом плане в начале современной эпохи, нидерландцам-католикам были рады со времен Карла V или даже ранее, и они быстро добивались ведущих позиций не только в развивающемся мире торговли Севильи и Лиссабона, но и во многих сферах, где требовались профессиональные навыки, особенно в печатном деле, дренировании и горной промышленности. Это явление позднее было также распространено в Новом Свете, где руководили испанцы. Самым выдающимся среди этих нидерландцев-католиков в испанской Америке был инженер Адриан Бут, который в начале нового века был послан Советом Индий в Мехико для решения серьезных проблем с дренированием почвы в городе. Ответственный за самые сложные дренажные системы Новой Испании, Бут также спроектировал для Испанской Короны (а в 1615–1616 гг. и построил) тихоокеанскую крепость святого Диего в Акапулько, сооружение, специально предназначенное для противостояния морской угрозе от Нидерландов.

Навыки дренирования и осушения земель, приобретенные в Нидерландах, требовались во многих частях Европы в течение XVII в. После участия в дренировании озера Вормер в Голландии 1624–1626 гг. Ян Лехватер в 1628 г. получил заказ от герцога д’Эпернона. Ему нужно было составить план по осушению болот рядом с Кадийаком, находящимся на юге Бордо. Нидерландские эксперты были наняты на работу на разнообразных дренажных проектах в Тоскане и Папской области. Выдающейся фигурой в этой области в протестантской Европе был Корнелий Вермуйден (около 1595–1683 гг.) из Толена. Он использовал навыки, приобретённые в Зеландии вместе с многочисленными мастерами и инженерами, которых он нанял здесь и в Голландии, для работы в Англии. После 1621 г., когда ему было поручено починить дамбу на р. Темзе на востоке Лондона, он был ответственным за целый набор амбициозных проектов, и особенно за осушение Фенских болот в восточной Англии. Хотя он и достиг успеха и в 1628 г. был посвящён в рыцари Карлом I, его методы и результаты были поставлены под сомнение, и не все болота, которыми он занимался, были эффективно осушены.

Строительство укреплений и портов — две области, нередко связанные между собой, были другими ключевыми сферами нидерландского влияния на Европу. Нидерланды снискали славу в области планирования и постройки укреплений в 1570-х и 1580-х гг., в тот период Революции, когда было жизненно необходимо возводить стены вокруг нидерландских городов так быстро, как только возможно. Самым знаменитым из нидерландских проектировщиков укреплений был Адриан Антонис (1541–1620 гг.) из Алкмара{898}. Свои технические знания до 1572 г. Антонис приобрел, контролируя строительства дамб и работая над проектами по осушению земель. Он спроектировал новые укрепления для Алкмара, которые были опробованы во время осады города в 1573 г. В дальнейшем он принимал участие во многих проектах по реконструкциям городских стен, включая перестройку укреплений Амстердама после 1578 г. и проектировку большой крепости в Хёсдене, которую строили в течение 1579–1586 гг. Он стал самым надежным экспертом в строительстве укреплений для принца Морица, так же как ранее был для Вильгельма Молчаливого. Но в то же самое время он продолжал работать над дамбами и дренажными системами. В 1591 г. он контролировал строительство новых дамб на острове Текселе, а также составлял планы по расширению городов, например для Энкхёйзена в 1590 г.

Но именно после 1590 г., из-за расширения нидерландской программы по строительству укреплений, нидерландцы заработали свою репутацию европейских лидеров в строительстве городских стен, крепостей и портов. Количество обученных военных инженеров, нанятых Государственным советом, увеличилось с 13 человек в 1590 г. до 25 в 1598 г. К этому времени нидерландские инженеры уже стали инструментом международного влияния Республики{899}. Когда курфюрст Пфальцский в 1599 г. написал Морицу и Вильгельму Людвигу письмо с просьбой прислать квалифицированного военного инженера, который бы помог спроектировать новую большую крепость на его территории, он отметил, что самое искусное в Европе мастерство и опыт в строительстве укреплений можно было найти в Республике соединённых провинций{900}. Симон Стевин, который начал принимать участие в строительстве крепостей в 1590-х и в 1594 г. опубликовал по этой теме трактат под названием De Sterctenbouwing, был одним из тех, кто вводил новые техники за границей. Но так же как и большинство других инженеров, он сочетал знания и опыт в строительстве укреплений с другими инженерными навыками. Так в 1591 г. по просьбе бургомистров он посетил Гданьск и составил план по углублению местного порта. В последующей поездке в Кале он составлял планы по улучшению и порта и укреплений.

Еще одним именитым экспертом по строительству крепостей был Йохан ван Рийсвик, который по приказу Вильгельма Мочаливого был ответственным за восстановление городских стен в Граве, в то время, когда город был в руках мятежников (1579–1586 гг.), и который позднее работал на штаты Зеландии в Берген-оп-Зоме, а затем и в других местах. После разработки бастионов, которые возводились Генеральными штатами в Лингене в 1597–15605 гг., он путешествовал в Бремен, Любек и другие северогерманские города, где брался за работу по планировке и улучшению городских стен. Еще одним широко известным нидерландским инженером был Николас ван Кемп, который некоторое время работал на курфюрста Бранденбурга в Восточной Пруссии. В 1607 г. его пригласили в Швецию, где он находился в течение трёх лет и помогал проектировать порт и укрепления нового города Гётеборга, который желала развить Шведская Корона.

Одним из самых значимых улучшений в строительстве портов в этот период стала «грязевая мельница». Это было устройство для вытаскивания грязи и ила со дна порта. Мешки, взбалтывающие воду, закреплялись на шестах, приводимых в движение лошадьми. Мельница была впервые представлена в Амстердаме примерно в 1590 г. и тогда на ней использовалась людская сила, применение лошадиной силы началось с 1620-х г.{901}К 1667 г. четыре таких устройства работали непрерывно, каждое из которых обычно приводилось в действие двумя или тремя лошадьми. Многие порты в Европе, так же как и в Амстердаме, страдали от проблем с песком, грязью и илом, так что существовал широкий интерес в подобных устройствах. Так, например, в 1674 г. венецианский Сенат одобрил планы амстердамского инженера-лютеранина Корнелия Янсзона Мейера по постройке нидерландских «грязевых мельниц», чтобы очистить порт в Венеции, хотя он так никогда и не был претворен в жизнь.

Влияние нидерландских технологий на большую часть Европы и даже мира было очевидным, но более всего оно было заметно в быстроразвивающемся королевстве Швеции. Здесь такие обстоятельства, как отсутствие капитала страны и коммерческих организаций, доступность большого количества минеральных ресурсов, в особенности железа и меди, и честолюбивые планы Шведской Короны, позволили комбинации нидерландского опыта и капитала работать с максимальным эффектом. Многие нидерландцы переехали в Швецию в начале XVII в. В действительности новый город Гётеборг, когда он появился, был фактически нидерландской колонией; но не количество нидерландцев, а их знания и опыт способствовали быстрому становлению Швеции, как одной из могущественных европейских держав. Среди иммигрантов из Исторических Нидерландов был Виллем Усселинкс (см. выше, стр. 338), который прибыл в разочаровании от Голландской Вест-Индийской компании и был воодушевлен шведским двором на создание своей «Генеральной компании по торговле с Африкой, Азией и Америкой» на базе Швеции, которая вызвала ажиотаж, но не имела успеха. Но главной фигурой среди нидерландцев в Швеции был Луи де Гер (1587–1652 г.), который принадлежал к кальвинистской семье, изначально живущей в Льеже, но впоследствии (как и многие другие беженцы из Льежа) основавшейся в Дордрехте. Здесь у них был свой семейный бизнес по транспортировке на баржах соли, зерна и железа (последнее импортировалось из Льежа). В 1627 г. Луи де Гер — богатый торговец и специалист по чугуну, обосновался в Стокгольме и быстро построил самую большую в стране бизнес-империю, включающую в себя железные рудники и изготовление изделий из железа, меднолитейные предприятия, кораблестроение, производство канатов и многое другое. Де Гер также стал самым крупным производителем пушек и пушечных ядер не только в Скандинавии, но, возможно, и во всей Европе. Специалисты, чаще всего валлоны-протестанты, иммигрировавшие в Голландию, которых он и его партнер Виллем де Беше (тоже уроженец Льежа) привезли из Республики соединённых провинций в Швецию, чтобы они занимались технической стороной процессов металлодобычи и металлообработки, ввели целый ряд абсолютно новых для Швеции техник ковки и выплавки.

13.

ИНСТИТУТЫ РЕСПУБЛИКИ

ПРОВИНЦИИ

Институциональная система Республики впервые обрела свою форму в 1572–1588 гг., но окончательно сформировалась в период между отбытием Лестера и до 1609 г. С начала двенадцатилетнего перемирия и далее институциональные органы Нидерландов существенно не изменялись до падения Республики в 1795 г. Необходимо подчеркнуть, что институциональные органы Республики разительно отличались от тех, которые были в Габсбургских Нидерландах до 1572 г., и от тех, которые в 1579 г. предусматривались по условиям Утрехтской Унии, хотя и официально Уния оставалась уставом Республики Соединённых провинций и в течение XVII–XVIII вв. постоянно цитировалась и почиталась.

Утрехтская Уния предполагала союз нескольких (необязательно семи) суверенных «провинций», которые согласились отказаться от некоторых из своих суверенных прав, главным образом прав на оборону, налогообложения на оборону и внешнюю политику. Предполагалось, что этот союз должен функционировать не как федеративное государство, так как провинции должны были принимать важные решения в Генеральных штатах только единогласно, но как конфедерация провинций. Но что на самом деле появилось после 1579 г. несколько отличалось от того, как это было задумано. Во-первых, правило об единогласности на деле работало только в теории. В действительности почти ни одно крупное решение Республики Соединённых провинций в XVII в. не было принято единогласно, и часто случалось, что главные решения принимались, несмотря на несогласие более чем одной провинции. Примечательным и почти уникальным исключением из правила было решение поддержать Вильгельма III в нападении на Англию в 1688 г., принятое единогласно. Во-вторых, ключевые решения не только по вопросам вешней политики, а также войны и мира решались большинством голосов, но также решения Генеральных штатов распространялись на более широкие сферы управления, чем было установлено Утрехтской Унией. В частности после 1590 г. федеративный принцип стал распространяться на такие сферы, как регулирование перевозок грузов, управление завоёванными районами, дела церкви и продвижение колониальной экспансии — области, которые не предполагала Уния. Но, несмотря на это, нельзя сказать, что Республика Соединённых провинций полностью представляла собой федеративную республику. В теории, а также в вопросах формы и церемониала, семь голосующих провинций сохранили внешние атрибуты суверенности. Лучше всего политический строй, созданный Революцией, можно описать как смесь федеративного государства и конфедерации{902}. Конфедерация согласно форме и теории, но федеративное государство по сути и на практике.

В теории создание институциональных органов Республики должно было проходить с согласия всех провинций. В реальности же они были созданы и чаще всего навязаны Голландией, несмотря на несогласия других провинций. Превосходство Голландии никогда не было сильнее, чем в течение 20 лет, последующих за отъездом Лестера, времени, когда ни у одного иностранного государства не было реального влияния на Республику{903}. Следовательно, самая продуктивная в создании институционных органов эпоха в истории Нидерландов, время, когда власть Голландии над меньшими провинциями была бесспорной, была кульминацией тенденций прошлого — через Позднее Средневековье до XIII в. — Голландия постепенно заполучала власть над всеми северными Нидерландами. Мощный противовес сдерживал Голландию с начала XV в. и до времён Лестера. Но с отъездом Лестера противовеса не стало, и даже Испания больше не представляла угрозы. Поэтому Голландия создала Республику соединённых провинций на основе якобы суверенных прав провинций, пользоваться которыми в полной мере могла только Голландия, сохраняя свою историческую согласованность и индивидуальность, и в это же время, используя ресурсы и территорию меньших провинций для увеличения своей оборонной силы, стратегического веса и экономического тыла.

После отъезда Лестера штаты Голландии были самым главным принимающим решения органом в Республике Соединённых провинций. С 1572 по 1587 гг. штаты Голландии находились в переходном состоянии, но даже до 1572 г. они уже разительно изменились по форме и функциям. Было бы совершенно неправильно предполагать, что Революция сохранила провинции и институциональные органы провинций такими же, какими они были при бургундцах или Габсбургах. До 1572 г. штаты Голландии, как и другие собрания провинций, были обычным совещательным органом (обычно), чаще всего созываемым правителем только для того, чтобы обсудить налоговые нужды правителя{904}. Религия, военные вопросы и внешняя политика (когда она не была напрямую связана с интересами Голландии в Северном и Балтийском морях) не обсуждались. С 1572 по 1576 гг. в центре принятия решений был Вильгельм Молчаливый, и он постоянно консультировался со штатами Голландии. После 1576 г. роль Голландии в правительстве усилилась, но всё же это было общее управление до отъезда Лестера. После 1572 г. штаты собирались регулярнее и на более длительные сессии, чем раньше. Также если Революция принесёт свои плоды, для штатов Голландии было необходимо присвоить себе и исполнительную и законодательную власть, а также ответственность за исполнение решений.

Вместо множества коротких собраний, как это было ранее, штаты Голландии стали собираться на четыре длительные сессии в течение года и иногда даже чаще, чем необходимо{905}. Можно отследить произошедшие изменения, приведя тот факт, что до 1572 г. для штатов Голландии было нетипично собираться чаще, чем 60 дней в год. После 1572 г. они неизменно собирались более чем в течение 200 дней в год{906}. Во времена Габсбургов собрание было небольшим, обычно включающим шесть «крупных городов»: Дордрехт, Харлем, Делфт, Лейден, Гауду, и Амстердам, а также рыцарство, представляющий небольшие города и сельскую местность{907}. После 1572 г. многие города принимали участие. В 1581 г. право на голос было закреплено за 14 городами: Роттердамом, Алкмаром, Энкхёйзеном, Хорном, Схонховеном, Горинхемом, Брилем и Схидамом, добавленными к первоначальной шестёрке. К 1590-м гг. эта цифра увеличилась до 18-как постоянные члены были добавлены Эдам, Пюрмеренд, Медемблик и Монникендам. Но, в течение некоторого времени, в особенности в 1580-х гг., другие города, окончательно исключённые к 1600 г., также собирались в штатах, особенно на важные встречи. Этими городами были Аудеватер, Вурден, Нарден, Хёсден и Гертрёйденберг.

Крупное институциональное изменение, произошедшее в 1585 г., состояло в том, что за исключением чрезвычайных ситуаций штаты могли обсуждать лишь вопросы, предварительно установленные в повестке дня постоянным комитетом штатов (Делегированные советы или Gecommitteerde Raden) и до этого циркулирующие в правительствах голосующих городов{908}. Это означало, что участие городов в работе штатов стало более непосредственным и длительным, так как делегаты, посылаемые в штаты, были неспособны принять любое решение без возвращения назад за инструкциями от своих «принципалов», как говорилось в то время. Все, что имело важность, обсуждалось в городских ратушах, так же как и в штатах, и принятые решения были результатом совещательного процесса в 18 городских советах, а также рыцарстве, Делегированных советах и штатах Голландии. Теперь, более чем когда-либо, штаты Голландии были собранием представителей городов, осуществляющим управление и администрирование, совещаясь с городскими правительствами, и принимающим от них указания. В действительности штаты Голландии были чем-то большим, чем просто собранием в Гааге. В сущности, они были коллективной организацией 18 городских правительств и рыцарства, управляемыми Делегированными советами и адвокатом провинции Олденбарневельтом.

После 1572 г. города в штатах Голландии доминировали, как никогда ранее. Но влияние рыцарства все равно было ощутимым{909}. Дворяне больше не говорили от лица небольших городов, но всё ещё представляли сельскую местность. До 1572 г. у всех признанных дворян Голландии было право посещать собрания рыцарства и штатов просто потому, что у них имелся титул дворянина. После 1572 г. дворяне, считавшиеся неподходящими из-за католических или роялистских взглядов, не допускались к собраниям, и у голландских дворян больше никогда не было автоматического права на их посещение{910}. Теперь дворяне должны были быть кооптированы в штаты с позволения рыцарства, и это было важной политической процедурой в течение истории Республики.

Двумя самыми влиятельными делегациями в штатах Голландии были рыцарство и Амстердам, а большинство остальных принимали сторону одной из этих двух делегаций. У рыцарства было первенство среди 19 голосующих членов штатов, и оно всегда высказывало свое мнение и голосовало первым по счёту. Это была часть строго соблюдаемого процедурного ритуала, согласно которому делегации высказывали свое мнение в определённом порядке: Додрехт высказывался и голосовал после рыцарства, затем шли Харлем, Делфт, Лейден и Амстердам, «не перебивая один другого»{911}. Эта последовательность выполнялась при церемониях и при рассадке делегаций в штатах.

Центральными для политической революции, которая произошла в северных Нидерландах после 1572 г., были Делегированные советы, созданные в Голландии и Зеландии и позже их эквиваленты — коллегии делегированных штатов, созданные в остальных провинциях. Это были небольшие, тщательно отобранные постоянные комитеты штатов, ограниченные формальными инструкциями от штатов и состоящие из опытных дворян и регентов, приверженных идее революции. Их задачей было контролировать администрирование каждой провинции. Именно эти постоянные комитеты, в конечном счете, позволили штатам провинций превратиться в настоящие правительства провинций. Хотя и превращение в эффективные административные органы, и обретение определенной формы заняло у этих коллегий немало времени. Изначально в 1572–1577 гг. Голландские Делегированные советы были просто группой членов штатов, выбранной для того чтобы исполнять роль консультативного комитета для штатгальтера, в то время как реальной главой администрации был принц Оранский{912}. В то время штаты Голландии признавали принца руководящей фигурой в правительстве и считали принцип нахождения одного прославленного человека во главе администрации необходимым. После того как принц Оранский в 1577 г. переместился в Брюссель, коллегия приобрела более независимый характер. Но только после убийства принца в 1584 г. она превратилась в фиксированную комиссию с определёнными процедурами и отношениями со штатами{913}. Но даже тогда и до 1590 г. у голландских Делегированных советов не было чёткой формы и инструкций. Базовым принципом в Голландии, как и в других провинциях, было то, что постоянный комитет штатов должен отражать баланс влияния внутри самих штатов. Поэтому в Делегированных советах Голландии, или скорее южной части Голландии (включая Амстердам и Харлем), был специальный отдельный для северной части комитет, всегда включающий представителя от рыцарства и от каждого большого города, а также дополнительных членов, представляющих маленькие города{914}. Коллегия Делегированных советов северной части, созданная после того как испанцы в 1573 г. поделили Голландию на две части, обычно собиралась в Хорне и состояла из делегатов от семи голосующих городов региона: Алкмара, Эдама, Пюрмеренда, Монникендама, Хорна, Энкхёйзена и Медемблика. Но в комитете не было представителя из рыцарства, потому что мало дворян имели свои земли в северной части. Остальные шесть провинций Унии были менее сплоченными, чем Голландия при Республике, но, тем не менее после 1572 г. тоже создали свои правительства провинций. Штаты Зеландии превратились из собирающегося время от времени консультативного органа, состоящего из трёх «членов»: аббата, первого дворянина и городов — в орган, собирающийся на постоянной основе, в котором больше не голосовало духовенство. Как и раньше в рыцарства Зеландии был представлен только так называемым первым дворянином провинции — принцем Оранским, который участвовал через свое доверенное лицо{915}. В 1585 г. Мориц назначил на эту влиятельную должность фламандского дворянина Якова ван Малдере, который до этого долго служил в свите Вильгельма Молчаливого. Зеландская знать под руководством Максимилиана ван Крунингена подала просьбу на пересмотр его кандидатуры, аргументируя это тем, что принц Оранский, как первый дворянин, до этого представлял только зеландское рыцарство. Но штаты Зеландии отклонили просьбу{916}. До 1572 г. в штатах Зеландии было 7 голосующих членов: аббат, первый дворянин и пять городов — Мидделбург, Гус, Толен, Зирикзе и Реймерсваля. Последний сильно пострадал и лишился больших территорий при наводнениях 1530 и 1532 гг. Флиссинген и Вере не были представлены. После захвата Мидделбурга в 1574 г. штаты Зеландии были восстановлены, но теперь без аббата и Реймерсваля, из места заняли Флиссинген и Вере — бастионы революции в Зеландии, так что общее количество голосов осталось прежним. После создания в 1576 г. особой унии между Голландией и Зеландией, Зеландия приняла сторону Голландии. Эта политическая связь, перевешивающая связи с Фландрией и Брабантом, была отражена в комиссии Делегированных советов, которую в 1576 г., следуя примеру Голландии, создали штаты Зеландии, чтобы она управляла их провинцией. Штаты Зеландии закончили создание инструкций для постоянного комитета в 1578 г. Они обязывали коллегию защищать и продвигать реформатскую церковь как государственную религию провинции, подавлять католическую веру по всей Зеландии и сотрудничать со штатами Голландии, а не с Генеральными штатами в Брюсселе{917}.

Штаты Фрисландии тоже заметно изменились. Как и в Зеландии у церкви были представители до 1572 г. Также 11 фризских городов не представлялись по отдельности, а (позже) были объединены в 3 района — Остерго, Вестерго и Зевенволден. Более того, штаты Фрисландии собирались очень нечасто, даже реже, чем штаты Голландии и Зеландии, часто с перерывами в несколько лет. Так штаты Фрисландии имели относительно небольшое влияние на управление провинцией до революции{918}. 30 гритманов — главных сельских магистратов во Фрисландии с 1520 г. назначал Габсбургский правитель через Хоф{919}. После революции и до 1795 г. в штатах Фрисландии было четыре голосующих члена, вместо предыдущих трёх: 3 сельских района плюс 11 городов, которые после 1578 г. были сгруппированы вместе, чтобы сформировать отдельный «район», так что 11 городов теперь имели такой же голос, равноценный по силе каждому голосу Зёх сельских районов. Когда власть Хофа была убрана, штаты взялись за управление провинцией и в 1577 г. по совету принца Оранского создали коллегию Делегированных штатов, следуя примеру Голландии и Зеландии{920}. Именно фризские Делегированные штаты скорее, чем несбалансированные штаты Фрисландии, с этого момента были реальным органом власти в провинции{921}. Во фризских делегированных штатах доминировали дворяне-кальвинисты из трёх сельских районов, разделяющие идеи революции, города же изначально имели только два из восьми мест в коллегии. По соглашению, инициированному принцем Оранским в феврале 1584 г., число членов коллегии было увеличено до 9, что дало городам одну треть голосов, что отражало их долю населения провинции. Но это в итоге привело к необходимости создания второго руководящего комитета, чтобы созывать штаты и формулировать их повестку дня и решения, и этот орган должен был отражать баланс голосов в штатах Фрисландии. Этот второй орган всегда состоял из 8 членов из каждого района и назывался Миндергеталь (Mindergetal){922}. Окончательные инструкции для Делегированных штатов были созданы в 1591 г. и содержали 31 статью, первая из которых обязывала коллегию поддерживать реформатскую церковь и подавлять католическую религию.

В Утрехте изменения тоже были фундаментальными. Во время правления Габсбургов Хоф возглавлял правительство провинции под надзором штатгальтера. Члены Хофа назначались в Брюсселе. Штаты собирались, только когда их созывал Хоф или штатгальтер. После 1577 г., напротив, штаты Утрехта занялись управлением провинции, назначив «адвоката» или секретаря штатов на полный рабочий день по голландской модели. Штаты все еще состояли из трёх сословий: глав церкви, дворян и городов — но теперь церковь имела меньше веса, чем раньше. В 1583 г. штаты запретили верховному суду Утрехта ставить под вопрос любые действия штатов и лишили его юрисдикции в политических и финансовых вопросах{923}. Утрехт также создал комитет Делегированных штатов, который возглавлял административный аппарат.

Таким образом, когда в 1579 г. была сформирована Утрехтская Уния, там уже были 4 обновлённых администрации провинций, возглавляемые провинциальными штатами с постоянными комитетами. В восточных провинциях — зоне военного конфликта, часть которых все еще была в руках испанцев в течение 1580-х гг., создание новых правительств провинций и финансового аппарата было замедлено расколом, и так продолжалось в течение многих лет. Только в июне 1593 г. штаты Оверэйссела официально установили для провинции комитет делегированных штатов, и только через еще несколько лет он смог заработать эффективно{924}.

В Гелдерланде, как и в других провинциях, отделившихся от Испанской короны, Хоф провинции — главный инструмент исполнительной власти и покровительства во время правления Габсбургов, был лишён своих главных политических функций. Но его полномочия не были переданы штатам в таком же смысле как в других провинциях. Так как в Гелдерланде, по причине укоренившегося партикуляризма (теперь трёх) отдельных районов, было невозможно установить постоянный комитет штатов или совместный финансовый аппарат для провинции как единого целого. В 1590-х была непродолжительная попытка создать комитет Делегированных штатов, но она быстро провалилась. Вместо этого у каждого района появился свой собственный постоянный комитет, который находился в главном городе района. Каждый из их состоял из 6 делегатов: трёх от рыцарства и трёх от городов, тем самым создавая формально равенство сил, но фактически голоса дворян имели больший вес. Поэтому в провинции были три отдельные исполнительные и финансовые системы, а также три правительства, управляющие отнятым у Церкви имуществом. Именно собрания районов скорее, чем штаты, были законодательными органами провинции. При исполнении своих процедур собрания соблюдали формальное равенство между рыцарством и городами, навсегда исключив титулованных лордов или баннеретов (которые в 1580-х гг. выбрали сторону Испании), несмотря на то, что они играли важную роль при режиме Гелдерланда до 1572 г., и, несмотря на усилия лордов Бронкхорст-Батенбурга восстановить свои потерянные права на участие в 1596, 1627 и 1644 гг. В каждом районе голоса небольших городов (в районе Арнема это были Хардервейк, Вагенинген, Хаттем и Элбург) считались вместе и равнялись одному голосу «большого города». Три района вносили свой вклад в квоту провинции для Генералитета на фиксированной основе — Неймеген платил 47%, Арнем — 31% и район Зютфена, как наименее населённый, платил 22%{925}.

Хотя и верховный суд Гелдерланда до сих пор созывал штаты, он больше не определял повестку дня, как это было до 1572 г., и не мог быть посредником между районами и участвовать в формулировке резолюций. Этими ключевыми вопросами теперь занимался постоянный комитет штатов, который назывался ландсхапстафель (landschapstafel). Этот орган состоял из 18 делегатов, по 6 из каждого района, половина из которых были дворянами, а другая половина представителями городов. Тем не менее отсутствие Делегированных штатов провинции и тот факт, что ландсхапстафель работал только во время заседания штатов, означали, что Хоф, в отличие от других провинций, сохранил некоторые элементы своей политической роли, которые были у него до 1572 г. Это была единственная организация, представляющая суверенитет Гелдерланда, в то время, когда не заседали штаты, уполномоченная принимать корреспонденцию из Генералитета или других провинций, или от немецких соседей.

За частичным исключением Гелдерланда, Хофы провинций были лишены своих бывших политических функций и влияния при назначении людей на высокие административные и судебные посты за пределами городов. До этого Хофы провинций, действуя в согласии с судом в Брюсселе, выбирали бальи и дростов, которые даже в Голландии и Зеландии властвовали в небольших городах и деревнях. После революции право выбирать бальи было передано штатам, или после 1618 г. в провинциях, где был сильный штатгальтер, это право передавалось ему{926}. Но в то же время влияние бальи в городах было устранено, и там где в штатах доминировали города (в Голландии и Зеландии) было уменьшено в деревнях для преимущества городов.

Также штаты теперь были ответственны за наблюдение за защитой от наводнений и советами по дренированию, а также брать на себя полномочия правителя, чтобы выделять деньги на новые проекты по осушению земель. Когда вопрос с крупными морскими дамбами и насыпями для рек был решён, у штатов больше не было работы в этой области, и их в основном лишь поддерживали в нужном виде с помощью региональных советов по дренированию, отражающих региональные особенности защиты от наводнений. Более того в Зеландии все главные острова: Валхерен, Схаувен-Дёйвеланд, Толен и т.д. — нуждались в высокоинтегрированной системе защиты от наводнений, территории в хорошем состоянии, которая тем не менее не являлось частью какой-либо большей структуры. Следовательно, было важно, чтобы коллегии по дамбам и дренированию, хотя и будучи управляемыми главным «дамбовым графом», который назначался штатами или штатгальтером, должны были эффективно представлять и продвигать сотрудничество между главными заинтересованными сторонами, городами, деревнями и дворянами острова или района. Но в случае новых дренажных проектов, где очень часто встречались конкурирующие схемы и борьба интересов, контролирующая роль штатов была фундаментальной. Так, например, до того как штаты Голландии в сентябре 1631 г. не уполномочили Алкмар осушить озеро Схермер, проходили долгие переговоры, в которых штаты выступали посредником между Алкмаром, инвесторами в Амстердаме и местными советами по дренированию. Самый амбициозный проект по дренированию, рассматриваемый во время Золотого Века, был предложен в самой тщательно продуманной форме знаменитым инженером Яном Адриансзоном Лехватером (1575–1650 г.). В 1630 г. он составил план по дренированию Харлеммермера — самого большого озера в Голландии (занимающего площадь около 40 тыс. акров) и созданию тысячи новых ферм, на что было необходимо 3,6 миллионов гульденов. Он не сомневался, что штаты Голландии не только согласуют и организуют исполнение плана, но и окажут активную поддержку и субсидируют в него деньги{927}. В конце концов, в начале современной эпохи не было даже попыток осуществить Харлеммермерский проект, и он был претворён в жизнь только в середине XIX в.

НАЛОГООБЛОЖЕНИЕ И НАЛОГОВАЯ СИСТЕМА

Как и в любом государстве, базовым аспектом Республики были организация налогообложения и управление государственными финансами. Пятая статья Утрехтской Унии предполагала, что провинции будут облагаться налогами «равномерно и на одних и тех же основаниях ради всеобщей защиты этих провинций» на вино, пиво, ткани, скотину и обрабатываемые поля «по общему мнению и соглашению»{928}. На самом деле всеобъемлющая федеральная система налогообложения так и не была создана. У провинций сохранилась некоторая автономия в финансовых вопросах. Тем не менее общие уровни расходов и налогов были закреплены центральной властью, так же как и квота, предназначенная для каждой провинции, так что на деле семь провинций не были суверенны в финансовых вопросах, но разделяли общую систему финансов и налогов с вариациями, присущими каждой отдельной провинции.

С самого начала у Генералитета были свои собственные доходы, отдельные от тех, что они получали от правительств провинций. Но они всегда занимали лишь малую часть расходов и доходов Нидерландов. В 1640 г. примерно 19% от всех доходов Генеральных штатов пришли из Генералитета и 81% из провинций{929}. Доход Генералитета, отдельный от того, который приносили правительства провинций, состоял из (в порядке значимости) таможенных пошлин (составляющих две трети доходов), налогов, собираемых Генералитетом с Генеральных земель (около 5% от всего дохода Генеральных штатов), налогов, собираемых силой с вражеских районов рядом с границами и, наконец, гербового сбора Генералитета{930}.

Так, около четырёх пятых дохода Нидерландов приносили провинции посредством отдельных систем налогообложения. Каждая провинция собирала налоги по-своему, а в случае Гелдерланда, где у каждого района была своя финансовая система, даже каждый район собирал налоги по-своему. Но дарованная автономия была скорее кажущейся, чем реальной. Общие уровни расходов и, следовательно, размеры налогов были установлены и Государственным советом и Генеральными штатами, и это значило, что на практике Голландия решала, сколько денег было необходимо, и сколько должна платить каждая провинция. Так появилась система квот, которая обязывала каждую провинцию платить определённую часть годовых расходов Генералитета, и в этом Голландия также имела решающее слово. Так как размер налогов уже был закреплен, суверенность провинций на деле проявлялась только в формировании налогового пакета, но иногда провинции не могли делать даже этого.

Система квот провинций в Республике была перенята из системы, существовавшей до Революции при Габсбургах. Например, формула, используемая в 1558 г., гласила, что Голландия должна платить половину квоты Брабанта, а Зеландия — четверть Голландской квоты{931}. Это было отправной точкой системы квот, которая после 1585 г., не включала в себя Брабант и другие южные провинции, но которая согласно списку 1586 г. все еще закрепляла за Зеландией её квоту в (почти) четверть Голландской, а за Утрехтом — (немного больше) 10% от Голландской (см. табл. 8).

Таблица 8.

Голландская система распределения финансовых взносов для содержания Генералитета по провинциям, 1586–1792 гг.{932}

Провинция

1586-1594 гг.

1595-1604 гг.

1604-1609 гг.

1609-1610 гг.

1610-1616 гг.

1616-1658 гг.

1658 г.

1792 г.

Голландия

64,2

59,75

55,75

57,4

57,14

58,3

58,25

62

Зеландия

15,8

14,6

13,6

12,5

9,1[72]

9,1

9,25

3,9

Фрисландия

13,3

12,4

11,5

11,6

11,5

11,6

11,6

9,3

Утрехт

6,6

6,4

5,75

5,75

5,75

5,75

5,75

4,5

Гронинген

—

7,8

6,4

5,75

5,75

5,75

5,75

5,4

Гелдерланд

—

—

4,6

4,5

5,5

5,6

5,6

6,0

Оверэйссел

—

—

2,5

2,75

3,5

3,5

3,1

3,5

Дренте

—

—

—

—

—

—

0,95

0,95

Поначалу восточные провинции, часть которых находилась в испанской оккупации и была разорена войной, оставались вне системы и не имели налоговых органов провинции, и Генеральные штаты взимали с них специальные налоги.{933} После 1586 г. большинство изменений в системе квот происходили в результате того, что расположенные внутри страны провинции одна за другой подключались к системе квот, тем самым уменьшая квоты провинций, уже участвующих в системе. Но некоторые корректировки были сделаны по другим причинам. Решение значительно уменьшить квоту Зеландии, принятое в 1612 г., было принято в основном из-за краха благосостояния Зеландии, произошедшего в результате сокращения грузоперевозок через неё вдоль реки Шельды из-за перемирия в 1609 г. (см. ниже, стр. 326){934}. Обсуждения провинциями этого изменения изначально привели к тупику и показали хороший пример посреднической работы штатгальтеров, которые взяли на себя инициативу в преодолении мёртвой точки в переговорах. В 1613 г. штаты Фрисландии продолжали препятствовать их решению — уменьшить квоту Зеландии без повышения квоты для остальных. В конце концов, вопрос был решён лишь после того, как делегация, представляющая Генеральные штаты, штатгальтеров и Государственный совет, приехала во Фрисладию и дала твёрдые гарантии, что квота Фрисландии не будет увеличена{935}.

После повышения квот Гелдерланда и Оверэйссела в 1616 г. по решению большинства Генеральных штатов, они были временно снижены по окончанию перемирия в 1621 г., принимая во внимание разрушения (и дань врагам), которые принесёт возобновление войны. Эти квоты снова вернулись к уровню 1616 г. после того, как был ликвидирован последний испанский гарнизон на севере Рейна в 1633 г.{936} Квота Дренте в конце концов была установлена и равнялась 1% от всех денег, которые платили остальные семь провинций, но её долго не вносили в список и формальный итог доходов состоял из налогов, собираемых из семи провинций{937}. Поэтому 1% Дренте не считался частью 100%, которые собирались с семи провинций согласно фиксированным квотам.

Часто предполагается, что Голландия платила непропорциональную часть от всего финансового груза, так как с 1616 г. и далее она платила 58% от всей суммы (не считая вкладов Дренте и земель Генералитета). Но если взять во внимание распределение населения, а также тот факт, что Голландия занималась основной массой торговли, грузоперевозок и промышленности и что её земли были плодороднее, чем земли большинства остальных провинций, становится очевидно, что Голландия скорее недоплачивала, чем переплачивала налоги. Например, квота Фрисландии, закреплённая на 11% после 1604 г., казалась пропорциональной только внешне, так как население Фрисландии составляло около одной пятой населения Голландии. Но так как Фрисландия преимущественно состояла из сельской местности и её городские ресурсы и достаток были несравнимо меньше, с трудом можно сказать, что квота Фрисландии была честной. Реформа квот Генеральных штатов, проведённая в 1792 г. с опозданием признала, что Голландия в течение долгого времени платила слишком мало, а Зеландия, Фрисландия и Утрехт слишком много.

Изначально Голландия попробовала заставить остальных поднять огромные суммы, необходимые для армии и флота, навязывая им свою собственную систему налогов. Текст особой Унии Голландии и Зеландии (1576 г.), которая все еще считалась рабочей после Утрехтской Унии, гласил, что «в течение настоящей войны и пока она не закончится каким-либо образом» все военные расходы будут «взиматься, повышаться и собираться согласно единой и общей основе, как будто из одного кошелька»{938}. Налоговая система Зеландии (хотя акцизные сборы и были меньше) впоследствии продолжала все больше напоминать систему Голландии. То же самое было и с Утрехтом, провинцией, которую заставили перенять «генеральные доходы» на основании схожем с Голландией после прибытия Лестера в 1586 г. Режим Лестера также заставил Фрисландию принять «генеральные доходы». Но для того, чтобы преодолеть недовольства городов и фракции Рорда, были необходимы обширные модификации, не допускающие взимания полного пакета акцизных сборов, как это было в Голландии, Зеландии и Утрехте. В результате Фрисландия отставала в своих платежах, что, в конце концов, в 1635 г. привело к прямому вмешательству Генералитета (что значит к вмешательству Голландии) и принуждению Фрисландии платить больше, введя специальные имущественные налоги{939}.

Провинции, находящиеся внутри страны, тоже приняли «генеральные доходы», но очень неохотно и в меньшем количестве. В Голландии же они составляли 64% от налогов провинции в 1600 г., а к 1674 г. поднялись до 71%{940}. После победоносной наступательной кампании Морица 1591 г. давление Голландии на эти провинции по поводу вступления в систему квот усиливалось. В феврале 1592 г. Бодли доложил в Лондон, что Генеральные штаты больше не соглашались слушать заявления Гелдерланда по поводу «неспособности» платить «генеральные доходы, чтобы поддерживать эти войны»{941}. На собрании штатов Гелдерланда в следующем году канцлер Леонин зачитал письмо от штатгальтера, напоминающее, что «остальные провинции» начинают беспокоиться и что Гелдерланд должен принять «генеральные доходы» уже сейчас. Но было невозможно обеспечить согласие между районами, и никто не желал принимать тарифы Голландии. Генеральные штаты предупредили, что идея того, что каждая провинция идет своим путём, будет иметь «очень плохие последствия для состояния провинций в общем, а также для Гелдерланда в частности», призывая Гелдерланд создать общую налоговую систему для трёх районов, основывающуюся на Голландской системе, «чтобы удовлетворить остальные провинции»{942}.

То же самое было и в Оверэйсселе, где идею принять «генеральные доходы» встретили очень неохотно, в особенности в Зволле. Он настаивал, что дело было не в том, что теперь Оверэйссел должен платить в казну большую, чем раньше сумму денег, а в том, что принятие «генеральных доходов» означало конец политической и финансовой независимости городов Оверэйссела{943}. Зволле обращал внимание (весьма верно) на то, что в Оверэйсселе никогда не было системы налогов, но тем не менее налоги точно так же собирались по всей провинции. В сущности, включение в систему квот Генералитета и принятие «генеральных доходов» означало двойное подавление исторических привилегий и традиций Оверэйссела: подчинение провинции коллективной системе, контролируемой из Гааги, и подчинение городов и районов правительству провинции, которое будет создано, чтобы управлять новой налоговой системой провинции. Коллегия Делегированных штатов была создана в Оверэйсселе в 1593 г. и ее первым заданием было создание налоговой системы провинции. Но сильная оппозиция не прекращалась. В марте 1597 г. штатгальтер, сопровождаемый делегатами из Генералитета, лично присутствовал на собрании штатов Оверэйссела. Он настаивал на том, что отныне Оверэйссел должен платить больше, а также принять «генеральные доходы, как это было в Голландии или что-то похожее на это»{944}. Большинство согласилось, но Зволле снова не сдавался и поднял вопрос о том, какой из трёх главных городов должен быть самым главным в штатах по такому фундаментальному вопросу{945}. Только в 1600 г. Делегированные штаты Оверэйссела смогли создать единую, интегрированную налоговую систему для всей провинции, основанную на «генеральных доходах».

В Гронингене и Дренте противостояние требованиям Голландии принять «генеральные доходы», Делегированным штатам, собирающим налоги, и включению в систему квот с фиксированным уровнем налогов, приняло другую форму. Из-за того, что город был только что завоеван войсками Генералитета и того, что Генералитетом были созданы новые штаты Гронингена и Оммеландов, штаты Гронингена формально не могли противостоять созданию Делегированных штатов и тому, что новая провинция должна принять «генеральные доходы» «в таком виде, в котором они существовали, взимались и принимались в Голландии и Зеландии»{946}. В 1595 г. были созданы новые Делегированные штаты, с 1601 г. состоящие из 6 делегатов — трёх из Гронингена и трёх из Оммеландов. При вступлении в Генеральные штаты новая делегация Гронингена была встревожена тем, что остальные провинции хотели, чтобы Гронинген платил две трети квоты Фрисландии, в то время как Фрисландия хотела, чтобы Гронинген платил даже больше этого{947}. В конце концов была установлена квота, которая была чуть меньше двух третьих. Но если штаты Гронингена были неспособны противостоять давлению к принятию «генеральных доходов», Делегированных штатов и достаточно крупной квоты, то население Гронингена выражало свое неудовольствие, просто не платя акцизные сборы. Включение в систему квот Генералитета оставалось в большей степени в теории до того, как в 1599 г. Генеральные штаты, побуждаемые Голландией, не отправили войска, чтобы занять город и заставить его подчиниться.

В Дренте наложение «генеральных доходов» Генеральными штатами разожгло большой конфликт за право контроля провинцией между рыцарством, которое насчитывал в Дренте около 20 семей, и незнатными крупными фермерами{948}. Чтобы собирать новые налоги, Генеральные штаты создали коллегию Делегированных штатов, состоящих из дроста и 4 делегатов — двух от рыцарства и двух из незнатных крупных фермеров. Так как новый орган должен был быть верховным для финансовой и судебной администрации провинции, а также управляющим конфискованными владениями католической церкви, многое зависело от его состава и процедур разрешения. Чтобы урегулировать этот вопрос, Генеральные штаты в сентябре 1603 г. установили общую конституцию или regeringsreglement для всей провинции, определяющую процедуры и штатов и Делегированных штатов. Также она утверждала, что у рыцарства был всего один из трёх голосов в штатах, но было первенство при выступлениях, голосовании и подписи бумаг, и одинаковое с остальными штатами и Делегированными штатами представительство. После 1603 г. правительство провинции приняло свою новую форму. В 1610 г. Генеральные штаты установили для Дренте квоту в 1% от общих налогов семи провинций{949}. В общем и целом для Дренте «генеральные доходы» означали более высокие налоги, больше управления и усиление роли дворянства.

Оказалось невозможным создать одинаковую систему налогообложения для всех 7 провинций. И в Генеральных землях у Генералитета не было другой альтернативы, как взимать «генеральные доходы» по меньшему тарифу, чем в Голландии. Но, учитывая различия в социальной структуре, уровнях благосостояния и урбанизации, а также продуктивности сельского хозяйства, это совершенно не удивительно{950}. Если бы налоговая система Голландии была более жёстко навязана остальным провинциям, результат был бы чрезвычайно несправедливым и в значительной степени неспособным к нормальной работе. Создав 7 правительств провинций и отдельные налоговые режимы в одной стране, Нидерландская революция достигла конфедеративной системы налогообложения с изменениями от провинции к провинции, которая в действительности была эффективнее и более адаптированной к обстоятельствам, чем могла бы быть любая централизованная налоговая система. В Голландии, Зеландии и в некоторой степени в Утрехте — урбанизированных, богатых и удачно занимающихся торговлей провинциях, имело смысл собирать большую часть налогов через акцизные налоги на товары потребления, двумя самыми важными из которых были акцизы на пиво и молотое зерно, но и акцизы на вино, другие спиртные напитки и табак также играли ощутимую роль. С другой стороны, в преимущественно сельских провинциях, а также в Генеральных землях, включая Ведде и Вестерволде (где налоговый режим Генералитета послужил как модель для Дренте) было невозможно управлять акцизными налогами так же эффективно, как и в городских условиях, так же как и получать с них большие суммы, так как в сельской местности в основном потребляли продукты, здесь же и произведенные{951}. В этих провинциях и в штатах Брабанта пиво, вино и другие акцизные продукты приносили сравнительно малые суммы. Поэтому имело смысл концентрироваться на сельскохозяйственных налогах, включённых в «генеральные доходы», на скот и возделываемые поля, и сделать размер «генеральных доходов» меньше, но при этом собирать большие суммы, чем в морских провинциях, посредством традиционных, прямых налогов на землю и дома.

Для того чтобы управлять новыми налоговыми режимами провинций, помимо коллегий Делегированных штатов были необходимы дополнительные коллегии, занимающиеся счетами. В отличие от большинства остальных провинций у Голландии уже до Революции была Счётная палата или Rekenkamer, которая впоследствии также стала заниматься счетами Зеландии. Но в 1594 г. Зеландия решила, что ей нужна собственная счётная палата. С 1528 г. счетами Утрехта также занималась Голландская счётная палата в Гааге, но в 1590-х у Утрехта появилась своя собственная. Гронинген создал свою счётную палату в 1595 г.

ГЕНЕРАЛИТЕТ

Новый тип провинциального правительства, созданный между 1572 и 1600 гг., почти ничем не напоминал провинциальное правительство времён Габсбургов. В действительности Революция не только создала новое конфедеративное государство и центральные органы, но и сформировала провинции, как когерентные административные единицы. Революция сделала нидерландское провинциальное правительство сильнее и эффективнее, но только благодаря тому, что теперь провинции были элементами частично федеративного государства, что требовало большего сотрудничества и более высоких налогов, чем до 1572 г. Голландия была движущей силой, стоящей за Унией. Но Генералитет предоставлял технику и процедуры, которые позволяли Голландии подталкивать другие провинции к сотрудничеству в рамках одного общего государства. В 1599 г. по настойчивому требованию Голландии в Гронинген были посланы войска, чтобы заставить его платить. Но это было сделано от лица Генералитета, и именно Генералитет предоставлял возможность оказывать воздействие, обычно посредством использования войск{952}. Так же как и штаты провинций, Генеральные штаты Нидерландов в период после революции мало напоминали Генеральные штаты в бургундских и габсбургских Нидерландах.{953} До Революции Генеральные штаты собирались только тогда, когда их созывал правитель, а не по своему желанию. В 1477 г. Генеральные штаты получили право собираться где, когда и как часто провинция считала нужным, но это изменение никогда не осуществлялось на практике. До 1572 г. Генеральные штаты все еще собирались нечасто, обычно с интервалами в несколько лет и не имели права самостоятельно устанавливать повестку дня или принимать решения, не относящиеся к принятым запросам. Когда в 1583 г. восставшие Генеральные штаты переместились на север больших рек, они изначально собирались в Мидделбурге, а затем в Додрехте и Делфте, пока в январе 1585 г. не решили собираться в Гааге (до тех пор, пока это будет безопасно). В 1587 г. штаты Утрехта, в тот момент находящиеся под влиянием Прунинка, которого поддерживали Лестер и Нойенар, старались перенести Генеральные штаты в Утрехт, где в 1579 г. была создана Уния{954}. Гелдерланд и Оверэйссел, приняв во внимание, что Генералитет будет ближе и уменьшится влияние Голландии, согласились на это, но Голландия, Зеландия и Фрисландия отказались. После этого нахождение Генеральных штатов в Гааге больше никогда не оспаривалось.

С 1583 г. Генеральные штаты стали собираться чаще и с 1593 г. оставались на постоянных, непрерывных сессиях каждый день. В начале XVII в. Генеральные штаты редко когда собирались меньше чем на 16 или 17 дней в месяц и часто собирались по 28 дней в месяц, включая воскресенья. С 1594 г. только семь голосующих провинций были членами Генеральных штатов. Представление, выражение точки зрения, голосование, подпись договоров — всё, что делали провинции, они делали в строго закреплённом порядке, так же как и на собраниях провинций. Делегаты Гелдерланда, как единственного герцогства, всегда говорили и голосовали первыми, и когда Генеральные штаты подписывали союз или соглашение с другими странами, подпись представителей Гелдерланда всегда стояла перед остальными шестью. Затем шли Голландия, Зеландия, Утрехт, Фрисландия, Оверэйссел и Гронинген в закреплённой последовательности, хотя Фрисландия оспаривала первенство Утрехта над ней.

Каждая провинция могла посылать столько делегатов, сколько она считала нужным, но голосовал только один. Причем из-за того, что зал для собраний в Бинненхофе был намеренно выбран маленьким, максимальным количеством мест для любой провинции было шесть, а минимальным — три. На типичной сессии в начале XVII в. присутствовало от 10 до 12 делегатов, нередко недоставало представителей от одной или двух провинций. Но при важных случаях присутствовали дополнительные делегаты, самые младшие из которых должны были стоять. Кроме Голландии у каждой провинции был провинциальный дом или logement, где ее делегаты могли остаться и работать. В то время как Зеландия выбирала своих делегатов на пожизненный срок, у остальных он был три или шесть лет. Председательство каждую неделю передавалось одной из лидирующих фигур в провинциальных делегациях, следуя такому же порядку провинций, как и при всём остальном.

После переезда к северу от рек, все устные и письменные распоряжения Генеральных штатов были только на нидерландском языке, за исключением обращений к иностранным государствам и их посланникам, когда обычно использовались французский или латинский языки, хотя некоторое правители центральной и восточной Европы нанимали местных переводчиков, чтобы проводить переговоры на нидерландском. Английские послы почти всегда обращались к Генеральным штатам на французском, хотя в 1614 г. посол Якова I Генри Уоттон обратился к ним на итальянском по причине того, что он знал этот язык лучше французского.

Для помощи Генеральным штатам в их функциях существовали несколько дополнительных органов Генералитета. Самым важным из них был Государственный совет или Raad van State. С 1585 по 1587 гг. по условиям англо-нидерландского договора в Нонсуче он был главным органом правительства в Соединённых провинциях Республики. После отъезда Лестера Олденбарневельт и Голландия через Генеральные штаты принудили Государственный совет следовать новым инструкциям, несмотря на колебания некоторых провинций и решительное противостояние Утрехта{955}. В мае 1588 г. эти «инструкции» сильно сократили влияние Государственного совета, лишая его прежней роли во внешней политике и стратегических решениях. В сущности, Государственный совет стал орудием Генеральных штатов, управляющим армией, крепостями и Генеральными землями, почти не имеющим независимой власти даже для того, чтобы собирать дань с занятых врагами приграничных территорий{956}. Но в то время, как его политическая сила уменьшалась, административные функции Государственного совета расширялись, так что он стал и оставался одним из самых важных государственных органов Республики Соединённых провинций.

Государственный совет собирался рядом с Генеральными штатами в Бинненхофе в Гааге. Поэтому он заседал рядом со штатами Голландии, но далеко от собраний остальных провинций. Там было 12 обычных провинциальных делегатов — 3 из Голландии (один из которых представлял рыцарство Голландии), по 2 от Фрисландии, Зеландии и Гелдерланда и по 1 от остальных трёх провинций{957}. Хотя и ГелдерЛанд платил в федеральный бюджет меньше, чем Утрехт или Гронинген, у герцогства было 2 представителя, потому что на его территориях было больше крепостей Генералитета, чем в любой другой провинции. Два постоянных английских члена Государственного совета, указанные в договоре в Нонсуче, принимали участие в течение многих лет и перестали лишь с отъездом сэра Дадли Карлтона в 1627 г. Два штатгальтера были членами ex officio (лат. по должности — прим. ред.), но, очевидно, редко посещали собрания, проходящие два раза в день. Когда молодой Фредерик-Хендрик — брат Морица получил в 1600 г. место в Государственном совете, один член заметил в своём журнале, что остальные были этому не рады, так как они больше не смогут свободно говорить о штатгальтерах{958}. Члены Государственного совета получали свои зарплаты от провинций, к которым они относились, но давали присягу на верность Генеральным штатам{959}.

Увеличение финансовых операций заставило Генеральные штаты в 1602 г. создать отдельную Счетную палату Генералитета или Generaliteits Rekenkamer. Этот орган подсчитывал доходы и издержки Генералитета, составлял сметы и представлял отчёты, когда это было необходимо Генеральным штатам или Государственному совету. Обычные взносы провинций на военные расходы Генералитета каждый год определялись Генеральными штатами на основе ежегодных прогнозов на военные расходы, известных как staal van oorlog. Счётная палата принимала и записывала эти взносы, как и внеочередные платы и меньшие доходные поступления из Генеральных земель и приграничных территорий. Счётная палата Генералитета получила свои окончательные полномочия в 1607 г. Эта коллегия, также собирающаяся в Бинненхофе, состояла из 14 постоянных делегатов — по 2 от каждой провинции, и постоянной администрации из 6 секретарей и клерков{960}. Помимо этого были 2 старших служащих Генералитета — главный казначей и главный получатель, ответственные за документы, платежи и счета. Пост получателя в течение 40 лет (15871628 гг.) занимал Йорис де Бай (который, как и большинство высших служащих Генералитета в тот период, был не голландцем, но беженцем с юга Нидерландов).

Другим органом Генералитета был Верховный трибунал (Hoge Krijgsraad) в Гааге, который находился под специальным надзором Государственного совета. Этот орган создавался с 1590 по 1597 гг. по инициативе Морица и был подтверждён провинциями и Генеральными штатами. После 1572 г. не было времени, когда армия была набором отдельных армий провинций, хотя и расходы на полки оплачивались одной или другой провинцией. Однако до 1590 г. не существовало всестороннего кодекса военной дисциплины, и наказания за преступления солдат и офицеров были единичными и несогласованными. Верховный трибунал существовал лишь, когда часть армии была на поле боя{961}. Напротив, в течение 1590-х гг. появился постоянный Верховный трибунал, состоящий из 10–12 старших офицеров, собирающихся или в Гааге, или на месте, где проводилась кампания. Из-за более организованного рассмотрения приговоров и обращений во всех гарнизонах и частях армий, в военном правосудии и дисциплине появилась большая согласованность и однородность.

Другой федеральной функцией был контроль над чеканкой монет Республики. Право выпускать монеты всегда считалось одним из базовых атрибутов суверенного государства. По условиям Утрехтской Унии провинции управляли монетными дворами и чеканили монеты. В этой сфере они формально были суверенны{962}. Но Уния назначила Генералитет ответственным за регулирование ценности, веса и содержания семи монет, так что они формировали единую валюту. Таким образом, Уния уничтожила независимость в чеканке монет, так же как и во многом другом. Изначально контроль Генералитета в основном был номинальным. С появлением в 1606 г. плаката Генеральных штатов о чеканке монет, были установлены руководящие указания на вес и эквивалентность монет, что стабилизировало монетные валюты Республики и что оставалось в действии лишь с незначительными изменениями до 1795 г.{963} Чтобы справиться с техническими аспектами этого выравнивания валют провинций, Генеральные штаты создали Палату по монетным дворам Генералитета (Generaliteits Muntkamer),

В конце концов также существовали коллегии адмиралтейства, являющиеся одним из главных административных орудий Генералитета. Эти коллегии несли ответственность за управление военно-морскими силами, взимание таможенных налогов, обслуживание охранных судов на реках и в устьях рек, постройку военных кораблей, наём военных моряков и обеспечение соблюдения (и консультирование по поводу) положений Генеральных штатов о судоходстве и рыболовстве. Рудиментарное адмиралтейское управление, организованное Вильгельмом Оранским, в течение 1580-х гг. несколько раз изменялось, но серьезные разногласия по его поводу продолжались, и только после несколько лет тяжёлых переговоров в 1597 г. была создана определённая система из пяти адмиралтейский коллегий{964}. Опасения Зеландии по поводу того, что новая система усилит власть Генералитета в ущерб суверенитетам провинций, были смягчены тем, что коллегии Зеландии было позволено сохранить более провинциальный характер, чем другим.

Пять коллегий размещались в Амстердаме, южной Голландии (Роттердам), северном районе (совместно в Хорне и Энкхёйзене), Зеландии (Мидделбург) и Фрисландии (Доккум). Все устья, точки входа на суше и на воде, все дороги в Республике находились под юрисдикцией какой-либо из пяти коллегий, которые обслуживали таможенные посты, речные канонерские лодки на внутренних границах и на берегах. Поручение управления военно-морским флотом и таможней пяти коллегиям в некоторых отношениях означало, что у Республики было пять отдельных управлений военно-морским флотом и таможней. Каждая назначала своих собственных адмиралов и капитанов и нанимала своих моряков. Каждая содержала свои собственные верфи, арсеналы и склады и вела свои собственные учёты. Каждая имела свои флаги и гербы, хотя флаги ясно показывали, что коллегии были органами Генералитета, а не провинций.

Провинциальный и местный партикуляризм влиял на функционирование адмиралтейских коллегий, и иногда между их действиями возникали серьёзные несоответствия. Тем не менее в главных вопросах это были органы Генералитета, а не провинциальные или местные органы. Именно Генералитет устанавливал тарифы, военно-морскую политику и наблюдал за работой коллегий{965}. Для того чтобы усилить их федеральный характер, указания 1597 г. закрепили состав коллегий. Самая важная коллегия, находящаяся в Амстердаме, состояла из 12 делегатов — половина была голландцами, половина — неголландцами. В Голландской половине было по одному делегату из Амстердама, рыцарства, Харлема, Лейдена, Гауды и Эдама. Коллегия Роттердама тоже состояла из 12 делегатов, на этот раз 7 голландцев и 5 неголландцев. В неголландской части было по одному делегату из Зеландии, Гелдерланда, Утрехта, Фрисландии и Оверэйссела; в голландской — по одному из Роттердама, рыцарства, Дордрехта, Делфта, Схидама, Горинхема и Бриля — все из южной Голландии. Коллегия северного района состояла из 11 делегатов — 6 голландцев и 5 неголландцев, в последнем было по одному делегату из Зеландии, Утрехта, Фрисландии, Гелдерланда и Оверэйссела. Коллегия Зеландии, единственная в большинстве своём имеющая провинциальный характер, состояла из 9 зеландцев и 3 незеландцев, в последнем — по одному из Амстердама, южной Голландии и Утрехта. Коллегия Фрисландии, напротив, состояла из 4 фризов и 6 нефризов, во второй половине было 2 делегата из Гронингена (один из Оммеландов, другой из города), и по одному из Голландии, Утрехта, Гелдерланда и Оверэйссела.

Помимо регентов-членов совета, каждая адмиралтейская коллегия состояла из значительного количества административных сотрудников, нанятых Генералитетом. Сюда входили получатель, секретарь, клерки, мастер по аукционам для трофеев и захваченных товаров, специалисты по арсеналу и снаряжению, старшее судебное должностное лицо и его помощники, курьеры и судебные приставы{966}. Кроме этого, у каждого таможенного поста был свой начальник или специалист по конвою и штат должностных лиц для проверки кораблей, речных барж и повозок. В 1600 г. в Республике было 67 таких таможенных постов, чьё количество выросло до 91 в 1650 г. и 127 в 1700 г.

ЗЕМЛИ ГЕНЕРАЛИТЕТА

Одной из главных функций Генералитета было администрирование так называемых земель Генералитета. Эти территории, которые к 1648 г. включали в себя почти треть территорий Республики, состояли из четырёх частей — штатов Фландрии, штатов Брабанта, Маастрихта и Овермааса (захвачены в 1632 г.) и Ведде-Вестерволде. В 1713 г. сюда также была добавлена пятая — штаты верхнего Гелдерланда (Рурмонд и Венло). Но до захвата Хертогенбоса в 1629 г. (см. карту 10) земли Генералитета имели сравнительно малую территорию, с фрагментами штатов Брабанта, после 1648 г. уже включёнными в Республику. Хотя чтобы исправить это, в 1597–1605 гг. округ Линген тоже присоединили к Генеральным землям{967}.

На этой территории были не отдельные провинции, но Генералитет, который формально был руководителем вместо лишённого этой собственности короля Испании{968}. Хотя и изначально власть Генералитета, как чего-то отдельного от независимых провинций, управляющих своими землями от лица Генералитета, была больше теоретической, чем реальной. Отсутствие какой-либо эффективной проверки того, какое влияние оказывают соседние провинции, позволило Зеландии властвовать над штатами Фландрии и до определённой степени в Берген-оп-Зоме, штатах Брабанта; Голландии удерживать власть над северными границами штатов Брабанта; и Фрисландии — над Ведде и Вестерволде. Только постепенно в течение 1590-х гг. Олденбарневельту и штатам Голландии удалось создать реальное правительство Генералитета, управляемое Государственным советом из Гааги, которое было способно сдерживать влияние меньших провинций в их сферах влияния. Ключевым шагом была передача управления крепостями в Ведде и Вестерволеде напрямую Государственному совету в 1596 г.

Тем не менее Генералитет не всегда успешно справлялся с работой в землях Генералитета, и некоторые несоответствия и остаточные признаки ситуации до 1590-х гг. оставались вплоть до распада Республики Соединённых провинций в 1795 г. Например, в штатах Фландрии замена власти штатов Зеландии на власть Генеральных штатов и Государственного совета распространилась далее на главный орган штатов Фландрии, кроме пяти гарнизонов так называемого «коммитимус» (committimus) — Акселя, Тернёзена, Бирвлита и двух речных укреплений на Шельде под Антверпеном — Лилло и Ливкенсхук. В большей части штатов Фландрии (в 1591–1596 гг., атак же снова после 1645 г.) бургомистры и магистраты в таких городах, как в Слёйс, Арденбург, Эйзендийк и Хюлст, не только подтверждались или менялись каждый год делегатами Генеральных штатов, но и все аспекты управления контролировались и проверялись Гаагой. Многие бальи региона, включая «верховного бальи» юрисдикции, известного как «Vrije van Sluis», который включал остров Кадзанд, назначались на пост Генеральными штатами на пожизненный срок. Во главе судебной администрации штатов Фландрии стоял так называемый Совет Фландрии (Raad van Vlaanderen), который находился в Мидделбурге. Это был высший суд, изначально состоящий из шести магистратов, который занимался крупными случаями, спорами и обращениями, возникавшими в штатах Фландрии. Зарплаты этим членам совета выделялись Генералитетом из налогов, собранных в штатах Фландрии. В большей части штатов Фландрии, так же как и в большей части земель Генералитета, налоги не только взимались во имя Генеральных штатов, но и собирали их служащие Генералитета, нанятые Государственным советом. Гарнизоны тоже управлялись и оплачивались Государственным советом, так же как и проповедники-реформаторы, и школьные учителя.

Напротив, в пяти точках «коммитимуса», штаты Зеландии на основании временного разрешения Государственного совета 1588 года и просьбой этих мест составлять в «бастион Зеландии» настаивали на управлении гарнизонами напрямую и собственной ответственности за сбор налогов, хотя и от имени Генеральных штатов. Остальные провинции оспаривали этот выход множество раз в течение XVII в., но ситуация в целом оставалась неизменной. Тем не менее бальи (в Тернёзене) назначался Генеральными штатами, и магистраты города оставлялись на пост или менялись каждый год представителями Генеральных штатов. Реформатским проповедникам тоже платил Генералитет.

Изначально в штатах Брабанта ситуация была далеко не ясной. Так как не только штаты Зеландии, Голландии и Гелдерланда желали усилить своё влияние во многих районах, но также существовало соперничество за влияние между штатгальтером Морицем с одной стороны и его старшим сводным братом католиком Филиппом-Вильгельмом (1554–1618 гг.) — с другой. Хотя Филипп-Вильгельм оставался в Испании до 1596 г. (затем он вернулся на юг Нидерландов), нельзя было отрицать тот факт, что он был законным принцем Оранским — поэтому английские члены Государственного совета всегда обращались к штатгальтеру как «граф Мориц», пока не умер Филипп-Вильгельм в 1618 г. В Республике его интересы энергично защищала его сестра Мария Нассауская, которая была еще одним выжившим ребенком Вильгельма Молчаливого от первого брака. Несмотря на сложности в 1590-х гг. Олденбарневельту и штатам Голландии удалось расширить власть Генералитета, в частности посредством передачи контроля за фиксированными гарнизонами и финансовым режимом в руки Государственного совета. В 1591 г. они также передали власть назначать магистратов в Совете Брабанта (Raad van Brabant), от штатгальтера Генеральным штатам{969}. Но главенствующие права Оранской династии оставались непоколебимыми, не в последнюю очередь в вотчине и городе Бреда, и непрекращающиеся разногласия между Морицем и его старшим сводным братом и сестрой, хотя и в некоторых отношениях ослабили позицию Морица, также принесли трудности Генеральным штатам. Олденбарневельт и голландские регенты оказались меж двух огней. С одной стороны им было необходимо не обижать Морица, но с другой стороны требовалось предотвратить расширение его власти в ущерб Генералитету.

Стараясь балансировать между этих двух сторон, Генеральные штаты назначили Морица «управляющим» наследием Вильгельма Молчаливого и «первым дворянином» штатов Брабанта, но в то же самое время ни в коей мере не отменили требований Вильгельма и Марии{970}. Также регенты Голландии не желали воплотить в жизнь желание Морица о том, что штаты Брабанта должны стать голосующей провинцией в Генеральных штатах, так как это одним ударом сильно ослабило бы власть Генералитета и усилило власть Оранской династии. Поэтому прошения о принятии этого изменения в статусе штатов Брабанта, поданные Берген-оп-Зомом в 15871588 гг., Берген-оп-Зомом вместе с Бредой в 1596 г., и двумя этими городами вместе с Граве и Виллемстадом в 1607–1608 гг. и спонсируемые Морицем, были твёрдо отклонены голландскими регентами{971}. Тем не менее Генеральные штаты не оспаривали право принца Оранского назначать бургомистров и магистратов городов, владыкой которых он был, а также назначать дроста Бреды. В течение многих лет с 1590 г., когда он захватил Бреду и Стенберген, Мориц назначал людей на эти посты. Тем не менее в 1606 г. Филлип-Вильгельм был признан Республикой как владыка Бреды и Стенбергена, и за ним признавалось право назначать людей на эти посты, если, как подчеркивал Олденбарневельт, он будет пользоваться этим правом во имя поддержки «Унии и реформатской церкви». Филипп-Вильгельм должным образом провел торжественный въезд в свой город Бреда в июле 1610 г., и с этого момента и до своей смерти регулярно назначал магистратов в своем владении. Хотя он и возобновил католические службы в замке в Бреде, он не пытался оспаривать господство реформатской церкви в городе{972}. Однако когда в 1613 г. умер дрост, он попытался поставить на его место католика, шаг, с которым Генеральные штаты решительно отказались соглашаться. Католический преемник Вильгельма Молчаливого, как принца Оранского, был обязан Генералитетом выбирать дроста только из последователей реформатской церкви.

Подобные эпизоды демонстрировали, что Генералитет имел высшую власть в Бреде и штатах Брабанта, несмотря на обширные права и силы Оранской династии, осуществляющей свою власть через гарнизоны и военных губернаторов. Военный губернатор Бреды Юстин Нассауский, незаконнорожденный сводный брат Филиппа-Вильгельма и Морица, никогда не давал усомниться в своей верности Генеральным штатам. В Берген-оп-Зоме, Граве и Виллемстаде ситуация была аналогичной. В то время как в действиях штатов Брабанта был конфликт интересов за власть и решения не всегда были чёткими, в течение 1590-х гг. могущество Генеральных штатов и их административного органа, Государственного совета, стало неоспоримым. Это означало, что, в конечном счёте, всё контролировали их движущие силы — Олденбарневельт и штаты Голландии.

В теории Генеральные штаты, заняв место короля Испании как правителя штатов Брабанта и Фландрии, были обязаны соблюдать те же самые лимиты власти, каких поклялся придерживаться габсбургский монарх. Среди многого другого это предполагало, что у Генералитета не было прав взимать налоги, не согласованные со штатами Брабанта и Фландрии. Генеральные штаты обошли это препятствие, указав на то, что эти провинции, вступив в члены Генеральной Унии, одобрили принцип «генеральных доходов» в 1583 г. Города штатов Брабанта возражали, что согласие 1583 г. не распространялось на согласие с большими повышениями налогов, вводимыми Генералитетом с этой даты, но такие возражения обычно игнорировались.

ШТАТГАЛЬТЕРСТВО

Завладев Гелдерандом в 1543 г., Карл V создал прецедент группирования провинций Нидерландов, находящихся на севере от рек, под властью трёх штатгальтеров. Таким образом, северные Нидерланды были намеренно разделены на 3 отдельные относительно военного командования, покровительства, закона и порядка блока. Назначая трёх штатгальтеров на север, Император предотвратил становление любой из провинций чрезмерно могущественной.

После 1572 г. роль штатов провинций заметно усилилась, но это не означало, что штатгальтеры теряли свою прежнюю важность. С 1572 по 1576 гг. в бунтующих Нидерландах был только один штатгальтер — Вильгельм Молчаливый, но он был главенствующей фигурой режима. Позже Генеральные штаты в Брабанте назначили Ренненберга штатгальтером Фрисландии, Гронингена и Оверэйссела, в то время как Иоганн Нассауский стал штатгальтером Гелдерланда, так что в северных провинциях снова было три штатгальтера. Все же в одном отношении Утрехтская Уния расширила власть штатгальтеров. Так как больше не было короля, чтобы посредничать между провинциями, провинции согласились, что «их разногласия должны временно относиться и отправляться на рассмотрение к настоящим штатгальтерам провинций, которые их урегулируют или по своему усмотрению вынесут свое решение по поводу этих разногласий{973}.

После отступничества Ренненберга штатгальтером самых северных провинций стал Вильгельм Молчаливый, но после его убийства провинции возобновили традицию назначения трёх разных штатгальтеров. ВильгельмЛюдвиг, штатгальтер-заместитель Вильгельма Молчаливого во Фрисландии, был провозглашён штатгальтером Фрисландии и Оммеландов, Мориц стал штатгальтером Голландии и Зеландии, в то время как штатгальтером Утрехта, Гелдерланда и Оверэйссела был назначен немецкий кальвинист граф Адольф фон Нойенар (1583–1589 гг.). Важность штатгальтеров была признана договором в Нонсуче, в котором обговаривалось, что губернаторы должны назначаться Государственным советом, бывшим в то время исполнительным органом Генералитета. Английская королева не признавала ни Генералитет, ни провинции, как независимые регионы северных Нидерландов, продолжая видеть Филиппа II законным повелителем. Она предпочитала считать Генералитет чем-то вроде доверенного лица для короля, и так как она действовала через Генеральные штаты, её желанием было, чтобы назначение штатгальтеров оставалось функцией Генералитета. Тем не менее Голландия возражала против этого, потому что «граф Мориц и другие губернаторы получали свои полномочия от штатов провинций, в которых они были штатгальтерами, и так как провинции были, как правители, преемниками короля Испании, полномочия Морица должны остаться в силе и в будущем провинции сами должны назначать штатгальтеров»{974}.

Хотя Лестер и не оспаривал назначение Морица на пост штатгальтера Голландии и Зеландии, он также не отказывался от принципа, что штатгальтеры должны назначаться Генералитетом, а не отдельными провинциями. Как и Ренненберг и Нойенар в своих провинциях, Вильгельм-Людвиг получил свои полномочия штатгальтера Фрисландии от Генеральных штатов, а не штатов провинции{975}. Лестер тоже подтвердил эти полномочия, хотя Карел Рорд и его последователи убеждали, что Фрисландия была не менее суверенной, чем Голландия и что полномочия Вильгельма-Людвига от Генералитета должны быть переизданы от имени штатов провинции.

После отъезда Лестера штатгальтеров всё ещё было три, но оставалось неясно, принадлежало ли право назначения будущих штатгальтеров Генералитету или штатам провинций. Более того, следование системе трёх штатгальтеров, безусловно, дезориентировало военное командование, как этого и хотел Карл V, но что было едва уместно в существующей на тот момент ситуации. Смерть Нойенара в октябре 1589 г. предоставила возможность сделать Республику более сплоченной, а также расширить влияние Голландии, посредством назначения трёх провинций Нойенара — Утрехта, Оверэйссела и Гелдерланда, под руководство штатгальтера Голландии и Зеландии. Но штаты Фрисландии тоже увидели эту возможность и отправили делегацию в Оверэйссел, чтобы попытаться убедить местные штаты возобновить традицию времен Габсбургов и Ренненберга, и выбрать штатгальтера Фрисландии, а не Голландии{976}. Однако Оверэйссел был более заинтересован в сохранении помощи Голландии, чтобы выгнать фризов из Хасселта и Стенвийка, чем в объединении с Фрисландией против Голландии. Поэтому Оверэйссел, как и Утрехт назначили штатгальтером Морица. Хотя и в обоих случаях выбор был одобрен и провозглашён Генералитетом, оставляя нерешённым конституционный вопрос{977}.

Таблица 9.

Штатгальтеры Голландии, Зеландии и Утрехта и (с 1590 г.) Гелдерланда и Оверэйссела

(Габсбургские штатгальтеры … Даты)

Антуан де Лален, граф Хосгартен … 1522–1540 гг. (Утрехт с 1527 г.)

Рене де Шалон, принц Оранский … 1540–1544 гг.

Людовик Фландрский, владыка Праата … 1544–1547 гг.

Максимилиан Бургундский, маркиз Вере … 1547–1558 гг.

Вильгельм I, принц Оранский … 1559–1567 гг.

Максимилиан де Энен, граф Боссу[73]… 1567–1573(4) гг.

Жиль де Берлемон, барон Йержа[74]… 1574–1577 гг.

(Штатгальтеры штатов … Даты)

Вильгельм I, принц Оранский … 1572–1584 гг.

Мориц, граф Нассауский … 1585–1625 гг. (Утрехт с 1590 г.)

Фредерик-Хендрик, принц Оранский … 1625–1647 гг.

Вильгельм II, принц Оранский … 1647–1650 гг.

Вильгельм III, принц Оранский … 1672–1702 гг.

Вильгельм IV, принц Оранский … 1747–1751 гг. (Гелдерланд с 1729 г.)

Вильгельм V, принц Оранский … 1751–1795 гг.

Мориц был официально назначен Генеральными штатами штатгальтером Оверэйссела в феврале 1590 г. Штаты Гелдерланда тоже решили назначить Морица. Однако они действовали независимо от Генералитета.

Английские члены Государственного совета протестовали, и небезрезультатно, как показали дальнейшие события, что «Совет государства и сам граф [Мориц] должны понять, что форма их выборов была против 24 статьи договора с Её Величеством, согласно которой в каждом таком случае отсутствия губернатора, сама провинция должна предложить в кандидаты двух или трёх человек, из которых Совет государства должен выбрать одного»{978}.

Олденбарневельт и Мориц убедили Генеральные штаты и Государственный совет подтвердить его назначение. Государственный совет сделал бы это, если бы английские члены не воспрепятствовали с целью поддержать договор и королевский престиж. После нескольких месяцев Гелдерланд согласился начать всё сначала и придерживаться предписанной процедуры. В кандидаты были выбраны кальвинистский граф Иоганн из восточной Фрисландии и Мориц, таким образом, Государственному совету были предложены две кандидатуры{979}. Как признал Бодли, это было сделано лишь «для проформы» и как только условия договора были исполнены, сам Государственный совет выбрал «графа Морица».

Но это все еще оставляло вопрос о том, кто должен назначать штатгальтеров, нерешённым. В 1595 г. Вильгельм-Людвиг был провозглашён штатгальтером новой провинции Гронингена Генеральными штатами, а не провинцией. Точно так же в 1596 г. Генеральные штаты выбрали Вильгельма-Людвига штатгальтером Дренте, а так же Ведде и Вестерволде, однако штаты Дренте сами написали «инструкции» для своего штатгальтера{980}.

После 1596 г. больше не было вакансий для штатгальтеров до смерти Вильгельма-Людвига в 1620 г. Примечательно, что именно после победы Генералитета в его соревновании со штатами Голландии в 1618 г. впервые провинция выбрала своего штатгальтера без вмешательства Государственного совета или Генеральных штатов{981}. Фризы выбрали Эрнста-Казимира (см. табл. 10). Гронинген и Дренте выбрали Морица снова без предоставления кандидатов на выбор Генеральным штатам. После 1620 г. было решено, что провинции должны выбирать штатгальтера сами.

Штатгальтерство в каждой провинции было связано с генерал-капитанством, а значит командованием армией. В действительности Мориц был генерал-капитаном Унии как целого, а штатгальтер Фрисландии был его заместителем, однако в отличие от последующих штатгальтеров это не было провозглашено формально, хотя он и был назначен адмиралом Унии, главнокомандующим военно-морского флота. Но хотя и штатгальтерство было связано с генерал-капитанством, оно не было ему идентично. Так как штатгальтерство как таковое было по существу невоенной службой, предполагающей наличие власти и ответственности по отношению к политическим процессам и отправлению правосудия. Штатгальтер, теперь назначаемый не королём, но провинциями, был высшим должностным лицом и сановником в каждой провинции. Он не был членом штатов провинции или коллегий Делегированных советов и Делегированных штатов, но мог появиться среди них, когда ему заблагорассудится и обращаться к ним, и по некоторым правилам был ответственен за разрешение конфликтов внутри этих органов. В новой провинции Гронингена штатгальтеру был предписан решающий голос и в штатах провинции, и в Делегированных штатах по условиям «инструкций» 1595 г. Вследствие этого в штатах Гронингена возник спор, который продолжался до 1620 г. по поводу того, использовалась ли фактически эта возможность в делегированных штатах и как она использовалась в штатах провинции{982}.

Таблица 10.

Штатгальтеры Фрисландии и (с 1536 г.) Гронингена

(Габсбургские штатгальтеры … Даты)

Флорис ван Эгмонд, граф Бюрен … 1515–1517 гг.

Георг Шенк ван фон Таутенбург … 1521–1540

Максимилиан ван Эгмонд, граф Бюрен … 1540–1548 гг.

Жан де Линь, граф Аренберг … 1548–1568 гг.

Шарль де Бримо, граф Меген … 1568–1572 гг.

Жиль де Берлемон, барон Йержа … 1572–1573

Дон Каспар де Робль … 1573–1576 гг.

(Штатгальтеры штатов … Даты)

Жорж де Лален, граф Ренненберг … 1576–1580 гг. (1580–1581 гг. для Филиппа II)

Вильгельм Молчаливый, принц Оранский … 1580–1584 гг.

Вильгельм-Людвиг, граф Нассау-Дилленбургский … 1584–1620 гг. (Гронингена с 1595 г.)

Эрнст-Казимир, граф Нассауский … 1620–1632 гг. (но не Гронингена)

Генрих-Казимир I, граф Нассауский … 1632–1640 гг.

Вильгельм-Фредерик, граф Нассауский … 1640–1664 гг. (Гронингена с 1650 г.)

Генрих-Казимир II, граф Нассауский … 1664–1696 гг.

Йохан-Вильгельм Фризо, граф Нассауский и с 1702 г. принц Оранский … 1696–1711 гг.

Вильгельм IV, принц Оранский … 1711–1751 гг.

Вильгельм V, принц Оранский … 1751–1795 гг.

Во всех провинциях штатгальтеры были ответственными за контроль над отправлением правосудия. Штатгальтер в различной степени в разных провинциях имел значительную власть для назначения и покровительства над сотрудниками судебных органов, и хотя формально дростов назначали штаты провинции (а в Дренте — Генеральные штаты{983}), штатгальтеры часто имели решающее влияние на их выбор, так же как было и в случае с бальи в Голландской и Зеландской сельской местности. В Голландии и в какой-то степени в других провинциях именно штатгальтер выбирал магистратов (schepenen) городов из кандидатов, выдвинутых советами городов, а также именно он исполнял общее право на наблюдение за выборами в городской совет и вмешательство в случае нарушения норм. В некоторых городах (но не в Амстердаме) у штатгальтера также сохранялось до 1572 г. право правителя на выбор бургомистра из кандидатов, выставленных городским советом. Тем не менее права Морица на назначение людей на посты в городах были скорее теоретическими, чем реальными вплоть до 1618 г., когда они резко возобновились. И, наконец, штатгальтер в каждой провинции был ответственен за поддержку реформатской церкви.

Ключевой характеристикой Нидерландов конца XVI в. и начала XVII в. было тесное сотрудничество между штатгальтерами{984}. Мориц и Вильгельм-Людвиг сотрудничали не только в военной сфере, но также и в политической, работая вместе с Олденбарневельтом и Государственным советом, чтобы усилить Генералитет и принцип федерализма, и таким образом увеличить эффективность Республики. У Морица и Олденбарневельта были разногласия, особенно во время кампании в Ньюпорте в 1600 г. Но в глазах фризских рордистов и остальных партикуляристов в малых провинциях оба штатгальтера работали рука об руку с Голландскими регентами, чтобы подчинить меньшие провинции Генералитету и Голландии{985}.

Во времена правления Габсбургов штатгальтерами были знатные дворяне, чья свита отражала великолепие и иерархический мир придворной культуры. Несмотря на тот факт, что после 1572 г. Нидерланды были республикой и не имели правителя-монарха, придворная культура и аристократическая атмосфера, окружающие штатгальтеров продолжали быть таковыми и даже закрепились еще сильнее, так как использовались новыми штатгальтерами, чтобы усилить свой престиж, власть и династические претензии. За ужином в своём жилище в Бинненхофе в Гааге Мориц был окружён «достойными людьми», включая французских и немецких дворян, которые занимали высокие посты в армии Генеральных штатов, так же как и выдающихся нидерландских дворян{986}. Недворяне занимали второстепенные позиции при штатгальтерском дворе, который был сравнительно скромным до переворота 1618 г., но впоследствии ставшим роскошным, особенно после прибытия «зимних» короля и королевы Богемии и их свиты в Гаагу в 1621 г., и при Фредерике-Хендрике в 1630-х гг.

14.

НАЧАЛО ГОЛЛАНДСКОЙ МИРОВОЙ ТОРГОВОЙ ГЕГЕМОНИИ

ВОССТАНИЕ, ТОРГОВЛЯ И МИГРАЦИЯ С ЮГА

1590-е гг. были годами перехода из тяжёлых условий Революции к началу Золотого Века, в котором произошли разительные изменения в нидерландском городском обществе и экономике. В центре этого процесса, который был одним из решающих сдвигов в истории Нидерландов, был рост «богатой торговли» и количества перерабатывающих производств, сопровождающих ее. Это экономическое «чудо» 1590-х гг. произошло в результате переплетения многих факторов: внутренней стабилизации ситуации в Республике после 1588 г., улучшения стратегической ситуации, открытия заново рек и водных путей, соединяющих Голландию и Германию, притока капитала и навыков из Антверпена после 1585 г., снятия запрета Филиппа II на нидерландские корабли и грузы на Пиренейском полуострове в 1590 г. (в то время как для Англии этот запрет оставался в силе), ужесточению хватки Республики в устьях Шельды и Эмса и военно-морской блокады Фламандских берегов. Последующее необычайное расширение коммерческой деятельности превратило Республику в главный европейский центр торговли и обеспечило первенство в мировой торговле, которое длилось в течение полутора веков{987}. Влияние этого на маленькую страну было сокрушительным и не имеющим прецедентов в истории по скорости и масштабу социально-экономических изменений и гальванизации городской цивилизации, которые последовали за этим. Господство нидерландской «богатой торговли» сделало возможным не только быстрое увеличение благосостояния и ресурсов, но и массового непрерывного расширения городов и распространения новых навыков и отраслей промышленности.

Морские города Голландии и Зеландии также росли и до 1572 г. В Амстердаме число домов удвоилось с 1514 по 1562 гг. и количество населения почти утроилось с 11 тыс. человек до примерно 30 тыс.{988} Но это были еще скромные результаты по сравнению с Антверпеном, в котором количество населения составляло 85 тыс. человек, или Гентом с 45 тыс. человек, или крупными городами в соседних странах такими, как Лондон, Руан или Лион. В это время неморские города северных Нидерландов находились в положении застоя в течение целого века вплоть до 1590 г., это были не только города Эйссела — Кампен, Девентер, Зволле и Зютфен, а также Утрехт, Гронинген и Хертогенбос, но и находящиеся не у берега города Голландии — Лейден, Харлем, Гауда, Делфт и Дордрехт. Все они находились в упадке, застое или, как в случае Делфта, росли лишь слегка. Дордрехт потерял около 10% своего населения между 1514 и 1585 гг., которое сократилось до 10 500 человек. Когда испанцы осаждали Лейден в 1573 г., население города было около 12 500 человек, что не превышало его же население в 1514 г.[75] Это происходило потому, что до 1580-х гг. текстильная промышленность Лейдена сокращалась, и не было новой индустриальной активности, которая бы её заменила. Логистика в Нидерландах в середине XVI в. не давала возможности ни для успеха, ни для роста производителей, удаленных от моря.

Ситуация начала меняться в течение середины 1580-х гг. из-за огромного притока новых человеческих ресурсов и ремесел из южных Нидерландов. Это было одной из четырех крупных западноевропейских миграций раннего Нового времени: изгнания евреев из Испании (1492 г.), массовый отъезд протестантов из Габсбургских Нидерландов в 1560-х гг. и побег гугенотов из Франции, чья кульминация произошла в конце 1680-х гг. Пожалуй, самой крупной может считаться миграция населения внутри Нидерландов с юга на север, при достижении своего пикав 1585–1587 гг., она насчитывала более 100 тыс. беженцев и даже возможно около 150 тыс. Отнюдь не все эмигранты остались на севере Нидерландов. Значительное количество переселялось в Германию, другие в Англию. Но большинство обосновалось в городах Голландии и Зеландии. Все главные города юга страдали от катастрофической утечки населения в конце 1580-х гг. (см. табл. 4){989}. Антверпен, где население в 1583 г. составляло 84 тыс. человек и 55 тыс. после его осады, а к 1585 г. сократилось до 42 тыс. К 1589 г. Гент потерял почти половину своего населения. В Мехелене население в 1550 г. составляло примерно 30 тыс. человек, а к 1590 г. оно сократилось всего до около 11 тыс. Брюгге потерял примерно половину своего населения.

Большое количество людей, мигрировавших на север, в основном обосновывались в нескольких городах из одной части страны. Город Утрехт, в котором было много пустующих монастырей, которые можно было использовать как помещения, пытался завлечь рабочих текстильной промышленности, но приехало малое количество человек. После захвата в 1594 г. Гронингена Морицем новый протестантский городской совет сделал то же самое, но без особого успеха. Беженцы в больших количествах обосновывались лишь в городах Голландии и Зеландии. Мидделбург за полвека, начиная от 1570 г., утроился в размере примерно до 30 тыс. человек, в большинстве своём из-за иммиграции с юга Нидерландов{990}. Лейден, находившийся в застое в течение века, увеличился от 13 тыс. человек в 1581 г. до более 26 тыс. к 1600 г., почти полностью благодаря иммиграции с юга{991}. Тем временем Амстердам привлекал наибольшее количество иммигрантов, примерно 30 тыс. человек к 1600 г., что равнялось одной трети населения города. Также много людей обосновалось в Харлеме, увеличив население города с 14 тыс. в 1570 г. до 39 тыс. в 1622 г. Меньшее количество людей обосновалось в других городах Голландии и Зеландии, но все равно они привнесли значительные изменения. В Делфте к 1600 г. иммигранты составляли около 17% населения. Флиссинген с 4 425 населением, живущим в 885 домах в 1577 г.{992}, увеличился на одну треть к концу 1580-х. Бодли был поражён, обнаружив 5 000 человек в Берген-оп-Зоме в 1589 г., значительная часть которых была недавними иммигрантами{993}, хотя многие из них впоследствии перебрались в Голландию.

Принятие массивного потока иммигрантов — это сложный и трудный процесс в любом контексте, требующий больших усилий. Степень достигнутого успеха частично зависит от поглощающей способности принимающего общества, частично от способности к адаптации и навыков иммигрантов. Самым удивительным в миграции на север после 1585 г. были скорость и сравнительная лёгкость, с которой новоприбывшие интегрировались в нидерландское общество и экономическую жизнь. Некоторые более специализированные навыки иммигрантов изначально не могли быть приняты, потому что в 1585 г. на севере не было «богатой торговли». Например, изготовители сахара из Антверпена, которые переселились в Голландию в конце 1580-х гг., далее переместились в Гамбург, потому что у Голландии не было доли в международной торговле сахаром. Крупные купцы, которые покидали Антверпен, изначально предпочитали северо-западную Германию{994} северу Нидерландов, потому что в конце 1580-х гг. Голландия не подходила для крупномасштабной торговли на длительные расстояния, особенно благодаря эмбарго Филиппа II на грузы и товары из Нидерландов (1585–1590 гг.), запрещающее нидерландцам находиться на Пиренейском полуострове, а значит лишающее их доступа к продуктам Испанских и Португальских Индий. Также наступления испанцев на северо-восток Нидерландов заблокировало пути между Голландией и Германией. При этом размещение Голландии и Зеландии позволило им дать пристанище для большого количества иммигрантов, принятие которых в общество принесло то, что было необходимо для последующего распространения «богатой торговли». Балтийское зерно и сельдь вместе с запретом Лестера на экспорт на юг гарантировали, что как только вольются иммигранты, Республика Соединённых провинций будет переполнена дешёвой провизией{995}. Нигде больше иммигранты не смогли бы найти более дешёвой и более обильной еды. Города Голландии и Зеландии изобиловали конфискованными монастырскими зданиями, которые поспешно и на льготных условиях были предложены городскими советами под мастерские и жильё{996}. Жилищный вопрос был проблемой, и арендные платы в городах возросли непомерно. Но в то же самое время Республика со своими водными путями внутри страны, флотами речных судов и хранилищами лесоматериалов была хорошо подготовлена для того, чтобы устроить крупный строительный бум. В Лейдене городскому совету нужны были лучшие монастырские здания для университетов и общественных учреждений, но их всё равно хватало с избытком для устройства текстильных мастерских и превращения в жильё для ткачей{997}.

Иммигранты с юга составляли примерно 10% всего населения Республики Соединённых провинций в 1590-х гг. и гораздо большую часть населения в крупных городах Голландии и Зеландии. Городская рабочая сила была значительно увеличена. Тем не менее на рынке труда почти не было трений, так как новая рабочая сила едва ли встречалась или конкурировала с существующим нидерландским рабочим классом. В конце XVI в. Республика Соединённых провинций была территорией с двумя рабочими классами — родным и иммигрантским, которые в основном выполняли непересекающиеся задачи. Экономика Нидерландов перед 1585 г., основанная на судоходстве, перевозке торговых грузов, рыболовном промысле и сельском хозяйстве, имела лишь несколько ориентированных на экспорт отраслей промышленности и ни одного умения, ни квалифицированного персонала, необходимого для производства товаров с высокой ценой. Такие виды деятельности, как печатное дело и искусство, где теперь были две соревнующиеся группы квалифицированных профессионалов, были редки. В общем, существовавший нидерландский рабочий класс, состоящий из моряков, рыбаков, лодочников, рабочих верфи и добытчиков торфа, почти не почувствовал вредоносного эффекта от потока новоприбывших.

Но расширение экономики и ускорение роста городов, ставшие результатом иммиграции, не продолжились бы, если бы не последовавшее за ней в 1590-х гг. обширное распространение «богатой торговли». Успешное вливание эмигрантов и их умений, и устойчивый рост голландских городов зависели от переноса большой части новой коммерческой и индустриальной деятельности на морское побережье Нидерландов. И поэтому до 1590 г. для нидерландской системы международной торговли было просто невозможно значительно расти в этом направлении, учитывая то, что осажденная часть Республики была близко окружена с трёх сторон испанскими армиями, разорванными коммуникациями с Германией и запретом нидерландских грузов и товаров в Испании и Португалии. Правда, эмбарго Филиппа II не всегда строго соблюдалось. Нидерландцы вели кое-какую торговлю с Пиренейским полуостровом, в то время как эмбарго было еще в силе. Но некоторые меры, предпринятые испанцами, в основном пресекли торговлю, а оставшуюся сделали рискованней, дороже и тяжелее, ставя нидерландцев (и англичан) в невыгодное положение и отдавая преимущества членам Ганзейского союза.

Подъем «богатой торговли» в 1590-х гг., включая с 1598 г. колониальную торговлю на большие расстояния, таким образом, имел первостепенное значение не только для истории торговли и грузоперевозок Нидерландов, но и для общества, промышленности, городов, структуры и культуры нидерландского Золотого Века. В 1580-х Республика отступала на всех направлениях. Перспективы для настоящего и будущего были, несомненно, мрачными. Без фундаментальной реструктуризации нидерландской системы международной торговли 1590-х гг. недавний поток иммигрантов и навыков не мог бы быть принят, и города не могли бы быстро расширяться, и для Нидерландов не наступил бы Золотой Век.

Поэтому, хотя и верно, что миграция с юга была поворотным фактором, сама по себе она ни в коем случае не была достаточной, чтобы создать экономическое «чудо» 1590-х гг. Не менее важными были изменившиеся политическая и экономическая ситуации{998}. Решение Филиппа II о вторжении во Францию в 1590 г., ослабление испанского давления на севере, которое привело к крупным наступательным кампаниям Морица в 1591, 1593–1594 и 1597 гг., уход испанцев с Эйссела, Ваала и других главных речных путей, безопасность территорий Республики и отмена запрета Филиппа II на торговлю Нидерландов с Испанией и Португалией, вкупе с нидерландской морской блокадой юга, создали в течение нескольких лет абсолютно новую обстановку и в целом более благоприятные условия. 1590-е гг. привнесли уверенность в том, что у республики есть надёжное будущее, и что Голландия была жизнеспособной базой для крупномасштабных инвестиций в торговую деятельность и производство. Это в свою очередь стало привлекать (особенно в Амстердам) многих из купеческой элиты Антверпена, которые в 1580-х гг. мигрировали в Гамбург, Бремен, Эмден, Штаде, Кёльн и Франкфурт, предпочтя их Республике, на тот момент осаждённой, мрачной и находящейся в экономической депрессии.

Эти изменения привлекли крупные инвестиции во весь спектр «богатой торговли» в течение 1590-х гг., прежде всего в Амстердаме, но также и в Мидделбурге, Роттердаме, Делфте, Харлеме и портах восточной Фрисландии, начиная с возобновившихся грузоперевозок с Испанией, Португалией и Средиземноморским странами. Снабжённые специями, сахаром, шёлком, красителями, средиземноморскими фруктами и винами, а также испанским американским серебром, полученными с юга, купцы из Голландии и Зеландии быстро опередили в обеспечении этими товарами севера купцов из Гамбурга, Любека и Лондона{999}. В этом смысле нидерландцы, чья торговля в Балтийском море до этого была ограничена небольшим количеством крупных товаров по сравнительно низким ценам, (в основном зерном, древесиной, солью, сельдью и вином), и также была ограничена портами для зерна и древесины на южных и восточных берегах Балтийского моря, начали так называемое «второе нидерландское завоевание» торговли в Балтийском море — свое проникновение в торговлю товарами высокой стоимости, в которой до этого господствовали англичане и члены Ганзейского союза. По мере развития этого процесса нидерландские корабли стали также регулярно плавать около верхней части Скандинавии в Архангельский порт в Белом море, который в то время был окном на запад для России. В 1590 г. торговые отношения с Россией были в руках у англичан. Но в сложившейся ситуации, когда у нидерландцев был более удобный доступ к рынку Пиренейского полуострова и товарам из колоний, чем у Лондона, было маловероятно, что англичане могли долго сопротивляться натиску нидерландцев (так как специи и серебро были ключевыми товарами). К 1600 г. купцы из Амстердама, в большинстве своём эмигранты из Антверпена, уже опередили англичан в торговле с Россией{1000}.

Вскоре испанские министры осознали, что доступ нидерландцев в Испанию и Португалию и тот контроль, который он дал над распространением пряностей, сахара и других товаров из колоний, а также средиземноморских продуктов по всей северной Европе, был основой увеличения власти и богатства Нидерландов, а также роста нидерландских городов. Очевидно, что этот доступ также подпитывал восход новой нидерландской текстильной промышленности, основанной на технологиях, привезённых иммигрантами 1585 годов. Новые ткани и полотна производились беженцами с юга в Харлеме и Лейдене. Также из-за того, что торговая элита Голландии и Зеландии покупала колониальные и дорогостоящие товары в южной Европе, столица была перенесена с юга Нидерландов на север.

Впоследствии в начале правления Филиппа III в 1598 г., было решено снова наложить запрет на нидерландские корабли, товары и торговцев в Испании и Португалии. Но эта попытка испанцев пойти на попятную послужила лишь для еще большего усиления нидерландской системы международной торговли, так как это заставило купеческую элиту Голландии и Зеландии (если они не хотели потерять только приобретённую «богатую торговлю» в Европе) незамедлительно и в большом количестве инвестировать в новую прямую торговлю с Ости Вест-Индиями. (см. ниже, стр. 332–333).

Мировое первенство Нидерландов в торговле, основанное на роли Нидерландов как склада, а после 1590 г. в роли главного хранилища товаров всех типов из всех частей мира (как элитных, так и массового спроса), а также на несравнимом количестве грузоперевозок, чтобы ввозить и вывозить товары, длилось почти полтора века. Но в течение этого длинного периода произошло несколько базовых сдвигов в ритме и общем направлении нидерландской торговли, и поэтому необходимо разделить этот феномен на несколько фаз. Первая фаза (1590–1609 гг.) — это создание нидерландской «богатой торговли» и развитие новой торговли на длительных расстояниях с Ост-Индией, Африкой и Америками. Вторая фаза (1609–1621 гг.) была сформирована двенадцатилетним перемирием (1609–1621 гг.) и характеризовалась определённой потерей импульса в торговле с колониями, особенно заметной в Вест-Индии и Бразилии, но даже большем, чем ранее успехе в европейских водах. Снятие испанских запретов в 1609 г., вкупе с прекращением испанского и фламандского каперства на нидерландские торговые корабли, уменьшило стоимость перевозки и морские страховые сборы в Нидерландах, что еще больше улучшило конкурентное преимущество Нидерландов над англичанами и членами Ганзейского союза{1001}. Это, а так же усовершенствованный доступ к странам Средиземноморья, Испании и Португалии, значительно усилило торговлю Нидерландов и стран Средиземноморья, временно позволило затмить англичан в прямой морской торговле с Левантом{1002}, и также вознесло Нидерланды на пик своего могущества в торговле в Балтийском море. К тому же вторая фаза была более благоприятной для рыболовной промышленности, чем первая фаза.

Однако в течение второй фазы Зеландии не удалось разделить богатство Голландии, так как перемирие также предполагало временное снятие нидерландской морской блокады фламандского побережья (хотя и без ограничений по поводу Шельды). В результате торговцы на юге Нидерландов могли возобновить импорт грузов напрямую из Прибалтики и южной Европы во фламандские морские порты, а затем отправлять в Брюгге, Гент и Антверпен, минуя Зеландию. Таким образом, как в октябре 1614 г. отмечали штаты Зеландии, импорт соли из Португалии и Франции на юг Нидерландов для переработки в Генте был полностью перенесен из Зеландии и Шельды в Остенде и Дюнкерк{1003}. Действительно большая часть транзитных перевозок Зеландии на юг исчезли (до 1621 г.). Так как это было главной коммерческой деятельностью Зеландии, это изменение стало серьёзным ударом для всей провинции. Именно благодаря признанию этого факта в 1612 г. Генеральные штаты согласились на уменьшение квоты Зеландии в бюджете Генералитета. Городской совет Амстердама прокомментировал, что это было лишь из-за упадка, в который впала Зеландия{1004}.

Третья фаза (1621–1647 гг.) была главным образом сформирована возобновлением испано-нидерландского конфликта, восстановлением запретов и нидерландской блокадой фламандского берега. В течение этой фазы Зеландия восстановилась и торговля с колониями снова набрала обороты, но торговля Нидерландов с Европой ухудшалась до 1630 г., несмотря на успех в реэкспорте колониальных товаров в северную Европу и в снабжении провизией через северогерманские порты и эстуарии армий, действующих в разорённой Германии. Определённой проблемой конца 1620-х гг. был быстрый рост фламандского каперского флота в Дюнкерке и Остенде и его возрастающее влияние на грузоперевозку Нидерландов. Потеря многих сотен кораблей и грузов в Северном море и Ла-Манше подняла стоимость перевозки и морские страховые сборы в Нидерландах до чрезвычайно высоких уровней, даже выше, чем во время второй фазы{1005}. Особенно тяжелый удар в этот период пришёлся на торговлю Нидерландов с южной Европой, не только с Испанией и Португалией, но также с Италией и Левантом. Еще недавно процветающая торговля Нидерландов с Левантом почти полностью рухнула в начале 1620-х гг. и не восстановилась примерно до 1647 г. Другой трудностью третьей фазы была хроническая нехватка соли, подходящей для рыбного промысла. Испанцам удалось не только препятствовать нидерландцам в получении португальской соли на протяжении 20 лет, начиная от 1621 г. и заканчивая отделением Португалии в 1640–1641 гг., но и благодаря постройке фортов у главных соляных озёр Вест-Индии, лишить нидерландцев альтернативных поставок, к которым они прибегали в 1598–1607 гг.

Эти проблемы, вкупе с упадком торговли в Балтийском море в конце 1620-х гг., послужили причиной начавшегося в 1621 г. кризиса в Голландии, который был самым затяжным кризисом XVII в., хотя и менее травматическим, чем депрессия 1670-х гг. Спад в нидерландской морской экономике, длившийся с 1621 г. до начала 1630-х гг. также неблагоприятно повлиял на многие отрасли промышленности. Судостроение, рафинирование соли, рафинирование сахара и печатное дело[76] — всё значительно сократилось в течение этих лет. Восстановление началось в начале 1630-х гг. и к концу 1630-х гг. превратилось в лихорадочный бум в некоторых секторах, особенно в сельском хозяйстве, текстильной промышленности, колониальной торговле и финансовых спекуляциях. Но торговля Нидерландов с Европой оставалась вялой вплоть до конца 1640-х гг. Полное восстановление и последующее расширение в торговле с Европой и рыболовной промышленности произошло в начале четвёртой фазы (1647–1672 гг.).

Спад 1620-х гг. был сильным, но Республика избавилась от влияния рецессии с помощью нескольких улучшений, которые частично компенсировали сокращение грузоперевозок и торговли. В отличие от остальных отраслей промышленности, шерстяная и льняная промышленность Лейдена и Харлема извлекала выгоды из новой сложившейся ситуации, частично потому, что морская блокада фламандского берега (а также высокие из-за военного времени тарифы на фламандский импорт через водные пути внутри страны) сократила экспорт изделий (часто непосредственно конкурирующих продуктов) из городов южных Нидерландов и затрудняла их импорт шерсти. В то же самое время Тридцатилетняя война разорила текстильные города Германии. Поэтому, в то время как нидерландская торговля в Балтийском море в целом находилась в застое в 1620-х гг., экспорт нидерландских текстильных изделий только увеличивался{1006}.

Но что в первую очередь компенсировало негативные последствия спада в крупных областях торговли и промышленности, так это одновременный энергичный бум в сельском хозяйстве. Процветание нидерландского сельского хозяйства в течение третьей фазы и связанный с этим рост речной транспортировки товаров в Рейнскую область, Льеж и испанские Нидерланды, также были главным образом результатом возобновившегося испано-нидерландского конфликта и Тридцати летней войны. Потребность в нидерландской провизии всех видов: молочных продуктов, пиве, рыбе, мясе, и (если они были доступны) в зерне и соли, а также во французском вине для офицеров и табаке, была как никогда велика и в Германии, и на юге Нидерландов. Высокие пошлины, которые взимались при речной транспортировке товаров в Германию и южные Нидерланды, также позволили пяти нидерландским адмиралтейским коллегиям получать огромные суммы на таможнях (convoyen en licenten), которыми финансировалась нидерландская военно-морская экспансия.

ИЗМЕНЕНИЕ БАЛАНСА МЕЖДУ НАВАЛОЧНЫМИ ГРУЗОПЕРЕВОЗКАМИ И «БОГАТОЙ ТОРГОВЛЕЙ»

Морской спад 1620-х гг. был одним из самых тяжёлых в XVII в., уступая лишь катастрофе 1672 г. Его последствия не были до конца предотвращены до 1640-х гг. Но в более широкой перспективе нидерландской истории его реальное значение лежало в вызванном им последующем сдвиге в нидерландской морской экономике с перевозок навалочных грузов на новую торговлю дорогостоящими вещами.

В перевозке навалочных грузов, таких как зерно, древесина, соль и рыба, изначально стали доминировать нидерландцы, как мы видели, в XV в. Эта отрасль значительно расширялась в течение XVI в. и достигла своего пика в 1590-х гг. и первых двух десятилетиях XVII в., благодаря использованию знаменитого флейта, морского судна, специально сконструированного для того, чтобы везти максимальный груз по минимальной цене. Использование флейта также было частью сдвига в сторону эксплуатации крупных кораблей для перевозки навалочных грузов, а не тех, что использовали ранее{1007}.

Перевозка навалочных грузов, особенно балтийского зерна и древесины, несомненно, имело фундаментальное значение для расцвета Золотого Века. Стойкость и находчивость голландцев в течение Революции во многом была результатом широко распространённых выгод (а также кораблей и моряков) от балтийской торговли. Высокий уровень урбанизации и оживлённости городов Голландии и Зеландии в преддверии Золотого Века в основном вытекали из интенсивности грузоперевозок. Также после 1600 гг. перевозка навалочных грузов снабжала Голландию Зеландию таким большим количеством кораблей, моряков и морских складов, которое нельзя было найти больше нигде. Однако, если мы определим Золотой Век как обогащение и расширение гораздо большие, чем уровень, достигнутый в 1580-х гг., именно «богатая торговля», а не перевозка навалочных грузов впоследствии внесла наибольший вклад в формирование экономических и социальных условий. Перевозка навалочных грузов уже была близка к достижению лимита своего развития к 1590-м гг., когда начался Золотой Век. Её последующее расширение до 1620 г. носило незначительный характер. Напротив, «богатая торговля» значительно выросла после 1590 г., принося больше доходов и накопления богатства, чем торговля навалочным грузом. Например, балтийское зерно на нидерландском рынке в середине XVII в. приносило около трёх миллионов гульденов в год, в то время как объединённая стоимость прибыли от трёх крупнейших мест «богатой торговли»: Ост-Индии, Испании и Леванта, в 1650-х и 1660-х гг. была почти в семь раз больше, что составляло около 20 миллионов гульденов{1008}. Более того, в то время как торговля со средиземноморскими странами и колониями, а также торговля дорогостоящими товарами с Прибалтикой и Россией, в конце XVII в. предоставляли сырьё для главных производств, ориентированных на экспорт — Лейденского тонкого сукна (произведённого из испанской шерсти), камлота (турецкий мохер), шёлка, хлопка, виссона, меди, обработанного сахара и табака, торговля навалочными грузами не имела такого значения для промышленности, за исключением судостроения{1009}. И, наконец, это также повлияло на культурную сферу жизни. Потому что именно новая торговля дорогостоящими товарами, а не навалочным грузом, обеспечила процветание и, что немаловажно, редкие материалы и навыки, которые сделали возможным поразительное разнообразие и утонченность Золотого Века. Высокоспециализированные технологии были необходимы, чтобы производить красители, эмали, керамику, бриллианты, изящную мебель, лён и шёлк с узорами, и такие изыски, как «золотая кожа», гобелены и инкрустация по дереву.

Более того, вклад «богатой торговли» увеличился в первые две трети XVII в., в то время как сравнительная значимость торговли навалочными грузами уменьшалась до того момента, как к последней четверти века она не была остановлена в развитии торговлей дорогостоящими товарами и промышленность не переориентировалась на «богатую торговлю». В абсолютных показателях торговля навалочными грузами расширялась до 1620 г., но затем стала сокращаться, особенно в Голландии.

И время, и причины упадка портов восточной Фрисландии, которые были центром перевозок навалочных грузов, понятны. Статистика Зундской пошлины показывает, что Хорн, Энкхёйзен и Медемблик были особенно сильно подвержены негативным эффектам спада 1620-х гг. и что эти города так никогда и не восстановились. Изначальной причиной было сокращение поставок хорошей соли и сельди и с 1621 г. заметное уменьшение экспорта Энкхёйзенской сельди в Прибалтику{1010}. Порты восточной Фрисландии находились в упадке из-за испанских запретов и достаточно эффективных испанских мер по пресечению потока соли высокого сорта в Республику, а также атак на рыболовные судна, ловящие сельдь, в Северном море. Однако были еще некоторые дополнительные причины, которые помешали портам восстановиться.

В то время как общее количество нидерландских кораблей, выходящих в Балтийское море, временно возвратилось к уровням до 1621 г., в 1630-х гг. количество флейтов, плавающих из Голландии в Прибалтику — нет. Причиной для этого послужил сдвиг в сторону использования меньших кораблей, размещенных в Фрисландии и Фризских островах, вместо крупных флейтов, расположенных в восточной Фрисландии и северной Голландии. В результате доля восточной Фрисландии в общем количестве грузоперевозок по Балтийскому морю, которая составляла более 30% в 1620 г., упала до 26% в конце 1620-х гг. и всего до 18% к 1640 г.{1011} Более того, в то время как остальные главные города Голландии продолжали энергично расти вплоть до 1672 г., порты восточной Фрисландии, пристанища для флотов флейтов, начинали уменьшаться в 1620-х гг., хотя для них процесс урбанизации начался более чем на полвека раньше, чем для остальных территорий Республики. В Энкхёйзене годовое количество новообращенных в нидерландскую реформатскую церковь было наибольшим — 854 человек, именно в 1621 г.{1012} После 1621 г. крещения новых последователей в Энкхёйзене стали медленно, но довольно заметно, сокращаться. Примерно в это же время количество населения в Энкхёйзене достигло своего абсолютного пика — 22 тыс. человек (см. табл. 12). Население и жизнеспособность Хорна тоже начали снижаться, начиная с этого времени.

НАЧАЛО ГОЛЛАНДСКОЙ КОЛОНИАЛЬНОЙ ИМПЕРИИ

Период конца 1580-х-начала 90-х гг. сформировал переломный момент в истории Нидерландов, ознаменовавший переход от мрачных, трудных условий 1570-х и 1580-х гг. к началу Золотого Века. Поэтому то, что начало нидерландских плаваний на дальние расстояния и начало колониальной империи происходили в 1590-х гг. очевидно не случайно. Скорее, эти сложные явления были непосредственными последствиями новых возможностей, ресурсов и динамизма, появившихся благодаря генеральному политическому, стратегическому и экономическому реструктурированию страны, которое произошло около 1590 г.

Были необходимы многие составляющие для того, чтобы стала возможной энергичная, успешная и продолжительная экспансия в азиатских, африканских и американских морях, и больше всего во времена, когда Республика была вовлечена в крупномасштабную борьбу на земле и на море с Испанией. Такие факторы, как крупное скопление торгового капитала, политическая поддержка на гражданском и провинциальном уровнях, знание путей и условий Ости Вест-Индий в деталях, излишки военной и морской силы дома, и наконец, благоприятные условия для вхождения на европейский высококонкурентный рынок перца, пряностей и сахара, были безопасной базой для долгосрочных инвестиций. До 1590 г. ни одно из этих условий не выполнялось, и было маловероятно, что традиция перевозок навалочных грузов Голландии и Зеландии могла бы в условиях до 1590 г. привести к процветанию грузоперевозок на большие расстояния или основанию колониальной империи.

Внутреннее усиление Республики и ее органов власти в 1588–1590-х гг., стратегические улучшения начала 1590-х гг. и приток торговцев и капитала из Антверпена после 1585 г. были жизненно необходимыми факторами для нидерландской торговли на большие расстояния за пределами Европы. Но самым важным из всех факторов было начало «богатой торговли», успешной нидерландской торговли дорогостоящими товарами в Европе{1013}. Это явление возникло в начале и середине 1590-х гг. Появление Амстердама в роли главного соперника Гамбурга за контроль (который тот перенял у Антверпена после 1585 г.) над дистрибуцией перца, пряностей и сахара в северной Европе, рост импорта колониальных продуктов в Голландию из Испании и Португалии, последовавший за отменой запрета Филиппа II для Нидерландов в 1590 г., и быстрое проникновение нидерландцев на рынок дорогостоящих товаров в России в начале 1590-х гг., были непосредственными предпосылками подъёма нидерландского мореходства в Ости Вест-Индии в конце 1590-х гг. Коммерчески, нидерландская колониальная торговля вытекала из прорыва в европейской торговле{1014}.

Первым шагом в создании нидерландской торговой империи в Индиях было основание частной Компании Дальней торговли (Compagnie van Verre) в Амстердаме в марте 1594 г. Это было объединение девяти элитных купцов, двое из которых, Рейнир Паув (1564–1636 гг.) и Хендрик Худде, были влиятельными регентами, которые были близки к центру городского правительства и торговли{1015}. Некоторые из них были иммигрантами, включая двух выходцев с юга Нидерландов и Яна Поппена (ок. 1545–1616 гг.), протестанта из Гольштейна, который основал одну из богатейших купеческих династий Амстердама. Стартовый капитал компании составлял 290 тыс. гульденов, и она снарядила флот из четырёх кораблей, обслуживаемых 249 людьми и вооружённых 100 пушками, предоставленных штатами Голландии. Штаты также предоставили компании льготы на пошлины Генералитета на импортные товары из Ост-Индии. Флот отплыл из Тексела в апреле 1595 г. и в 1597 г. три корабля благополучно вернулись, хотя и со всего 89 оставшимися в живых людьми.

Доходы от первой экспедиции были скудными, но купцы оставались неустрашимыми. Рост реэкспорта португальского перца и пряностей в Германию, Прибалтику и Россию в ущерб торговым силам соперников был таким быстрым в 1594–1597 гг.{1016}, что для каждого элитного купца к 1597 г. было очевидно, что теперь Республика захватила контроль над дистрибуцией колониальных товаров в Северной Европе и что (благодаря тому, что Лондон был все еще парализован, если речь шла о колониальных товарах, запретами Испании 1585–1604 гг.) крупные инвестиции в грузоперевозки напрямую из Ост-Индии, минуя Лиссабон и Севилью, скорее всего, принесут большие доходы и усилят только что приобретённый контроль над «богатой торговлей» в Северной Европе.

В то же время знания о торговле в Ост-Индии, а также об азиатских товарах широко распространялись в нидерландских торговых городах. Это происходило отчасти из-за возобновления торговли с Португалией, последующего за отменой запрета Филиппа II для Нидерландов в 1590 г., и частично из-за недавно прибывшей в Амстердам крипто-еврейской общины, которая изначально в конце 1590-х гг. специализировалась на импорте Ост-Индийских товаров из Лиссабона и, наконец, частично из-за публикации нескольких книг. Самой выдающейся из них была Itinerario (1596 г.) (лат. путеводитель — прим. ред.) Яна Гюйгена ван Линсхотена, который уехал на Гоа в 1584 г. в качестве работника дома Фуггеров и вернулся в Европу в 1592 г. Его книга была настоящим справочником путей, товаров и условий в Ост-Индии для купцов.

Побуждаемый чрезвычайно благоприятными обстоятельствами, созданными прорывом в европейской «богатой торговле» после 1590 г., во время второй половины 1590-х гг. у всего нидерландского побережья появился неистовый интерес к перевозкам грузов из Вест-Индии{1017}. Изначальная компания была расширена до 18 директоров и начальным капиталом в 768 466 гульденов. Был подготовлен второй флот, на этот раз состоящий из восьми кораблей и находящийся под командованием Якоба Корнелиса ван Нека, известного, компетентного человека, который позже стал бургомистром Амстердама. Однако в то же самое время ещё две компании и флота собирались в Зеландии, и весной 1598 г. эти три флота отплыли почти одновременно. Ван Нек вернулся с четырьмя богато нагруженными судами через 14 месяцев, чем вызвал восторженный приём Амстердамского бизнес-сообщества. После вычета затрат Компания Дальней торговли получила 400% профицита.

Несомненно, восстановление запретов на нидерландские корабли, товары и торговцев в Испании и Португалии вызвало сильный эффект, потому что нидерландская перевозка грузов с дальних расстояний уже началась. Прекратив поток колониальных и средиземноморских товаров на нидерландские склады, испанские министры надеялись пресечь масштабную экспансию нидерландской «богатой торговли» в Европе{1018}. Но именно из-за угрозы продолжению коммерческого успеха в Европе, как позже заметили Гроций и другие нидерландские историки XVII в., запреты заставили только появившуюся торговую элиту нидерландских морских городов крупно и без отсрочек инвестировать в грузоперевозки из Индий. Если они не хотели увидеть, как прямо перед их глазами испаряется их торговля с Европой, а также как их место занимают англичане и члены Ганзы (которым снова разрешалось останавливаться в портах Пиренейского полуострова с 1604 г.), нидерландцам было необходимо плыть в Индии и получать товары, которые им были необходимы, сразу от поставщика. Более того, с самого начала было жизненно необходимо, чтобы перевозки осуществлялись в больших масштабах, достаточных для снабжения перцем и пряностями всех тех, кого нидерландцы снабжали и до этого, начиная с Франции и заканчивая Россией. К 1599 г. в Голландии и Зеландии существовало не менее восьми разных компаний, участвующих в грузоперевозках из Ост-Индии, находящихся в Амстердаме, Роттердаме, Мидделбурге, Хорне и Энкхёйзене. К осени 1601 г. не менее 14 нидерландских флотов, в общем состоящих из 65 кораблей, плыли из Республики Соединённых провинций в Ост-Индию{1019}, уровень которых превосходил и торговлю Португалии, и торговлю Англии с Ост-Индией.

Однако такая бешеная активность неотвратимо вызывала хаотические колебания на рынке и на Молуккских островах, и на Яве, и в Европе. К 1601 г. и цены и доходы круто упали. Именно это привело к тому, что купцы, участвовавшие в различных компаниях, попросили штаты Голландии и Зеландии вмешаться и создать порядок грузоперевозок, предупреждая, что если это не будет сделано, только начавшие расти нидерландские грузоперевозки из Ост-Индии, будут иметь огромные трудности и, возможно, произойдет их крах{1020}. Таким образом, купцы и штаты начали переговоры по поводу того, как организовать нидерландские грузоперевозки, так чтобы создать им стабильную, упорядоченную и продолжительную основу. Сам Олденбарневельт сыграл в этих переговорах главную роль.

Уникальная федеративная структура Нидерландского государства и мощное влияние гражданских автономий внутри Республики позволили создать абсолютно новый тип организации коммерции — акционерную монополию, сильно поддерживаемую государством, которая в то же самое время была разделена на палаты, хранившие свой капитал и совершавшие коммерческие операции отдельно друг от друга, но следуя общему курсу и установкам федерального совета директоров. Именно эта новая форма организации стала результатом длительного процесса переговоров. На конференции в Гааге в декабре 1601 г. директора предложили, что Амстердамская палата новой компании должна получить половину мест в будущем совете директоров, потому что в целом амстердамские компании привнесли чуть больше половины общего начального капитала. Но Олденбарневельт, чей силовой блок лежал за пределами Амстердама, и штаты Голландии и Зеландии считали, что Амстердам должен получить меньше половины голосов в федеральном совете. Поэтому в конце концов Амстердам получил 8 из 17 мест в этом совете, ставшем известным как «Семнадцать господ» (Heren XVII). Из оставшихся голосов 7 принадлежали Зеландии и по два северным и южным городам Голландии. Каждая из палат городов Голландии была разделена еще на две: северная — на Хорн и Энкхёйзен, южная — на Делфт и Роттердам, каждая из которых выдвигала одного директора в федеральный совет. Семнадцатый директор по очереди выдвигался тремя меньшими палатами{1021}. Хотя изначально элитные купцы, не являющиеся регентами, играли большую роль в работе амстердамской палаты, было неизбежно, что регенты должны были иметь превосходство в управлении новой организацией, и особенно в случае меньших палат{1022}. Более того с течением времени влияние регентов на работу амстердамской палаты только увеличивалось.

Штаты Голландии и Зеландии обсуждали договорённости с купцами. Тем не менее, говоря формально, именно Генеральные штаты создали новую Голландскую Ост-Индскую компанию (Verenigde Oostindische Compagnie или ОИК). Потому что только Генеральные штаты могли присвоить ей делегированные, суверенные права на содержание войск и гарнизонов, экипировать военные корабли, назначать губернаторов в Азии и вести дипломатические переговоры с восточными монархами, а так же подписывать договоры и создавать альянсы. Как только в 1602 г. привилегии вошли в силу, ОИК стала пользоваться свободой действий. Тем не менее оставался элемент контроля Генералитета{1023}. Договоры, союзы и инструкции для губернаторов в Азии должны были быть одобрены Генеральными штатами, и ОИК должна была сдавать периодические отчеты об общем состоянии дел в Ост-Индии. Также изначальные привилегии пересматривались и обновлялись Генеральными штатами после 21 года. Военные и военно-морские главы ОИК в Азии и дипломатические агенты компании были обязаны давать двойную присягу на верность, одну их работодателю — компании, и вторую Генеральным штатам Республики Соединённых провинций.

С самого начала новая организация была тяжело вооружена и настроена на достижение доминирующей позиции в торговле в Ост-Индии. Компания сделала свои первые завоевания в 1605 г., когда силой отобрала индонезийские «Острова пряностей»: Тернате, Тидоре и Амбон у португальцев. Но только с началом двенадцатилетнего перемирия в 1609 г. «Семнадцать господ» решили назначить генерал-губернатора и создать Совет, чтобы управлять торговлей и их завоеваниями в Азии. Изначально главное управление нидерландской торговой империи на востоке находилось в Бантаме, на восточном конце Явы. Первый генерал-губернатор Питер Бот (см. табл. 11) не был ни голландцем, ни зеландцем, а был из Амерсфорта, что, возможно, было одной из причин его назначения на пост, так как никто не мог считать его связанным с любой из региональных палат. Он был первым из длинного списка генерал-губернаторов голландской Ост-Индии под руководством ОИК, осуществляющим контроль над колониальной империей и зоной морской активности, тянущейся от Мыса Доброй Надежды до берегов Японии и Филиппин. Хотя и в некоторых нидерландских источниках Бота называют «вице-королём», по примеру вице-королей колониальных империй Испании и Португалии, он никоим образом не был вице-королём в точном смысле этого слова{1024}. Он не был ни доверенным лицом короля, ни главой квазимонархического двора, ни даже дворянином, не то чтобы вельможей. В остальном также его статус и функции отражали тот факт, что Нидерланды были Республикой, чья форма политического правления не была аналогичной европейским монархиям. Так, согласно инструкциям, он был обязан принимать важные решения и подписывать договоры, указы и отчёты только вместе со своим советом — Советом Индий, состоящим из его главных подчиненных в военной, морской и торговой сферах. Официально он владел властью только тогда, когда работал вместе со своим советом. Более того, Совет состоял далеко не из людей без собственного мнения, и когда последующие генерал-губернаторы проявляли тенденции к авторитаризму и происходили споры между Советом и генерал-губернатором, в общем и целом работала система коллективной ответственности и управления. Было логично, что в этой ситуации «Семнадцать господ» не сильно стремились выбирать родственников принца Оранского или других крупных дворян на пост своих генерал-губернаторов в Ост-Индии. Первые преемники Бота были выбраны из элитных купеческих семей среди регентов. После стало обычным делом выбирать генерал-губернатора среди долго работающих, занимающих высокие посты работников компании. «Семнадцать господ» интересовали компетенция, опыт и знание Индий, а не социальный статус. Поэтому список генерал-губернаторов Голландской Ост-Индии в XVII в. (см. табл. 11) был уникальным, будучи единственным набором главных правителей европейских колониальных империй того времени, который не состоял из дворян.

Таблица 11.

Генерал-губернаторы Голландской Ост-Индии в первый век существования ОИК

Генерал-губернатор

Даты

Место рождения

Социальное происхождение

Питер Бот

1609–1614 гг.

Амерсфорт

Регент

Герард Рейнст

1614–1615 гг.

Амстердам

Регент

Лауренс Реаль

1616–1619 гг.

Амстердам

Регент

Ян Питерсон Кун

1619–1623 гг.

Хорн

Торговец

Питер де Карпентье

1623–1627 гг.

Антверпен

Беженец с юга

Ян Питерсон Кун

1627–1629 гг.

Хорн

Торговец

Жак Спекс

1629–1632 гг.

Дордрехт

Беженец с юга

Хенрик Браувер

1632–1636 гг.

Антони ван Димен

1636–1645 гг.

Кулемборг

Торговец

Корнелис ван дер Лейн

1645–1650 гг.

Алкмар

Карел Рейнирс

1650–1653 гг.

Амстердам

Торговец

Ян Мацуйкер

1653–1678 гг.

Амстердам

Служащий католической церкви

Рейклоф ван Гуне

1678–1681 гг.

Рес

Военный

Корнелис Янсон Спелман

1681–1684 гг.

Роттердам

Торговец

Йоаннес Камфейс

1684–1691 гг.

Харлем

Ремесленник

Виллем ван Ауторн

1691–1704 гг.

Амбон

Чиновник ОИК

Ян ван Хорн

1704–1709 гг.

Амстердам

Торговец

Абрахам ван Рибейк

1709–1713 гг.

Кейптаун

Чиновник ОИК

В 1610 г., когда Бот добрался до Ост-Индии, главными нидерландскими территориями были Тернате, Тидоре, Амбон, острова Банда и Бантам. Тем не менее в 1619 г. четвёртый и очень известный генерал-губернатор Ян Питерсон Кун (1587–1629 гг.) захватил Джакарту и перенёс главное управление ОИК в Азии туда. Кун хотел назвать вновь завоёванные территории «Новый Хорн» в честь места своего рождения, но «Семнадцать господ» предпочли название с объединительной коннотацией для всей Республики и выбрал название «Батавия»{1025}. Батавия быстро превратилась в самую главную европейскую военную, морскую и торговую базу в Азии, намного опережая Гоа и Малакку, и оставалась таковой до конца XVIII в. Нидерландцы перестроили город и возвели здесь серьёзные укрепления. Хотя город развил большую часть сухопутных взаимодействий с остальными частями Явы только в конце XVII в., с самого начала он исполнял роль главного места встреч нидерландских кораблей и грузов, сходящихся в одной точке из отдалённых частей Индонезийского архипелага, Индии, Китайских морей и Японии. Также Батавия была главным нидерландским военным гарнизоном в Ост-Индии и в XVII и большей части XVIII вв. являлась местом наибольшей концентрации европейцев во всей Азии.

В городе был создан городской совет (vroedschap), церковный совет, детский дом и другие обычные для нидерландских городов того времени гражданские учреждения. К 1700 г. в Батавии было около 6 тыс. европейцев, почти столько же, сколько в это время было в нидерландской Южной Африке. Тем не менее подавляющее большинство людей были солдатами, моряками или другими работниками ОИК, и в Батавии так никогда и не развился экономически независимый средний класс{1026}. В 1624 г. общее количество населения Батавии выросло примерно до 8 тыс. человек и примерно до 70 тыс. человек к 1700 г. Неевропейское население, нетипичное для остальной Явы, было чрезвычайно разнообразным. Самой крупной общиной была китайская, но также значительными были группы из других частей Индонезии и Малайзии. Церковный совет Батавии, который через несколько лет организовал службы на малайском и португальском языках, и, конечно, на нидерландском, еще в 1632 г. нанял четырёх нидерландских реформатских проповедников.

В сравнении с нидерландскими базами в Азии, их же форты и поселения на африканских и американских берегах в первые десятилетия были достаточно скромными. До 1630 г. самым главным был Форт-Нассау (Mourée) на Золотом берегу, который основали Генеральные штаты (отправив туда военно-морские силы) в 1611 г., чтобы нейтрализовать власть Португалии в этой области и чтобы он служил главным местом встречи нидерландских кораблей и торговли на берегах западной Африки. С 1598 г. нидерландцы заняли место португальцев как доминирующей силы в западноафриканских водах и в значительной степени контролировали перевозки гвинейского золота и слоновой кости{1027}. Тем не менее до 1634 г. нидерландцы не пытались выйти на рабовладельческий рынок между Африкой и Америками, оставив это португальцам, наслаждавшимся доступом к испанским колониям в Америке, которого не было у нидерландцев. Большинство нидерландских товаров, поставляющихся в Африку, хранились в Форт-Нассау, где большие количества золота и слоновой кости ожидали своего отбытия в Республику.

Именно после 1598 г. и после восстановления испанских запретов нидерландские корабли стали в большом количестве появляться в Карибском море и около берегов севера Южной Америки{1028}. Большинство из этих кораблей приплыли за высококачественной солью, чтобы заменить запасы, обычно закупаемые в Португалии. Другие приплыли за шкурами, табаком, красильной древесиной, сахаром и серебром, купленными у испанских поселенцев в местах, отдалённых от главных центров испанской власти — в особенности Венесуэлы и западного Санто-Доминго, и у индейцев Гвианы и Амазонии.

Частные компании, торговавшие с Гвинеей и Америками вплоть до 1621 г. вскоре почувствовали необходимость в помощи государства — снабжении оружием и военными кораблями, освобождении от налогов, помощи при постройке фортов и в определённой степени упорядочивании, чтобы не допускать соперничества между компаниями, которое подрывает доходы. К 1606 г. существовала сильная поддержка среди директоров разнообразных компаний, особенно в Амстердаме и в Зеландии, идеи того, что нужно создать акционерную монопольную организацию по типу ОИК, чтобы управлять всей коммерческой деятельностью Нидерландов с Америками и Западной Африкой (восточная Африка и Мыс Доброй Надежды были предписаны ОИК). Планы, которые предстали перед штатами Голландии и Зеландии, в то время поддерживались гласностью, возвещавшей о богатствах, которые принесут захват колоний Испании и Португалии, а также отправка поселенцев, которые колонизируют области, прежде не занятые испанцами и португальцами, в особенности на территориях Гвианы и сегодняшних Аргентины и Чили. Вторая концепция особенно подчёркивалась Виллемом Усселинксом (1567–1647 гг.), антверпенским эмигрантом, который стал самым выдающимся экономическим писателем начала XVII в. Усселинкс считал, что лучшим путём усиления торговли и грузоперевозок Республики будет создание колоний, населённых людьми с отчизны, которые впоследствии станут метрополиями с растущим рынком для их изделий{1029}. Но, несмотря на сильную поддержку Голландской Вест-Индской компании в 1606–1697 гг., план был забракован Олденбарневельтом в эти же года, так как он в то время вел переговоры по поводу перемирия с Испанией и знал, что создание такой организации так не понравится Испанской Короне, что разрушит все возможности мирного урегулирования конфликта.

Поэтому создание Голландской Вест-Индской компании, поддерживаемой Генеральными штатами, было отложено до июля 1621 г., когда истёк срок двенадцатилетнего перемирия, и затем прошло еще три года, необходимых для сбора стартового капитала. Изначальная монополия давалась на 24 года, и она давала компании, известной как ВИК (Westindische Compagnie), право (как и для ОИК) содержать гарнизоны и военные корабли, назначать губернаторов и подписывать альянсы с местным населением под общим контролем Генеральных штатов. Государство же помогало с приобретением оружия, амуниции, войск и военных кораблей. Так же как и в ОИК, командиры и губернаторы давали двойную присягу на верность, одну — компании, и другую — Генеральным штатам.

ВИК был разделён на пять региональных палат: Амстердамскую, Зеландскую, Маасскую (Роттердамскую), Гронингенскую и палату северного района. Так же как и в ОИК, каждая из палат имела свои собственные капиталы и счета, общая политика определялась федеральным руководящим советом, в этом случае называемом «Девятнадцать господ» (Heren XIX), Амстердаму снова не позволили заполучить самую большую долю в компании и отдали четыре девятых мест в совете, а значит и влияния по отношению к другим палатам. Зеландии было решено отдать две девятых, и для остальных трёх по одной девятой каждой. Хотя элитные купцы, не являющиеся регентами, имели вес среди директоров Амстердамской палаты, в случае ВИК, равно как и в ОИК, регенты были чрезвычайно влиятельными во всех палатах и в руководящем совете.

Все начинания ВИК в 1620-х гг. закончились неудачей, и только с захватом Ресифи в северной Бразилии в 1630 г. новой компании удалось заполучить и удержать крупную базу в Иберо-Америке. Но даже после этого, лишь в середине 1630-х гг. компания стала контролировать обширную долю экспорта бразильского сахара в Европу и, казалось, в перспективе могла стать полностью жизнеспособным коммерческим центром. До середины 1630-х гг. доходы ВИК от каперства на испанские и португальские грузовые корабли в Атлантическом океане, торговли золотом Гвинеи и меховой торговли Новых Нидерландов были недостаточными для финансирования значительного военного флота компании и её организации, так что ВИК оставалась гораздо более зависимой от субсидий и другой помощи Генеральных штатов, чем её более прибыльный восточный коллега. Нидерландцы установили постоянную базу с великолепным портом в Вест-Индии, когда в 1634 г. ВИК захватила Кюрасао у испанцев.

15.

ОБЩЕСТВО ПОСЛЕ РЕВОЛЮЦИИ

УРБАНИЗАЦИЯ

Голландское общество подверглось трансформации после 1572 г., вначале вызванной конфликтом и расколом на ранних этапах Революции, а затем, в 1590-х гг. и позднее, и прорывом в сфере прибыльной торговли, ростом новых отраслей промышленности и успешным установлением морских коммерческих связей с Индиями. И внутренний раскол, и экономическое «чудо» оказали глубокое влияние на все аспекты голландского общества. Но намного более ярким свидетельством этой перестройки торговой системы Соединенных Провинций после 1590 г., был, несомненно, взрывной рост городов голландской прибрежной зоны.

Таблица 12.

Рост городов в Голландии и Зеландии, 1570–1647 гг. (приблизительные данные){1030}

Город

1570

1600

1622

1632

1647

Амстердам

30 000

60 000

105 000

116 000

140 000

Лейден

15 000

26 000

44 500

54 000

60 000

Харлем

16 000

30 000

39 500

42 000

45 000

Мидделбург

10 000

20 000

25 000

28 000

30 000

Роттердам

7 000

12 000

19 500

20 000

30 000

Делфт

14 000

17 500

22 750

21000

21000

Энкхёйзен

7 500

17 000

22 000

19 000

18 000

Дордрехт

10 000

15 000

18 250

18 000

20 000

Гаага

5 000

10 000

15 750

16 000

18 000

Хорн

7 000

12 000

16 000

15 000

14 000

Гауда

9 000

13 000

14 500

14 500

15 000

В раннее Новое время рост городов, даже в скромных масштабах, не говоря уже о поистине впечатляющем расширении, с каким мы имеем дело в Голландии и Зеландии между 1585 и 1650 гг., стал возможен только благодаря высокому уровню иммиграции. Она могла происходить либо из сельской местности внутри самой страны, либо из-за границы, либо совмещать в себе оба этих источника, но постоянный приток переселенцев извне был обязательным условием для того, чтобы происходил рост городов.

Ведь во всех городах в начале Нового времени, в том числе голландского Золотого Века, уровень смертности заметно превышал уровень рождаемости, даже когда последняя была исключительно высокой{1031}. Высокая младенческая смертность, наряду с эпидемиями, особенно чумы (вплоть до 1660-х гг.), неизбежно приводила к тому, что смертность превышала рождаемость. Эпидемии бушевали повсеместно, но собирали наибольшую жатву смертей в населенных бедняками предместьях крупных городов, с их вопиющей перенаселенностью и антисанитарией. Соответственно, быстрый рост городов в начале Нового времени, особенно в условиях частых эпидемий, был еще более впечатляющим и удивительным феноменом, чем если бы он происходил в эпоху, более близкую к современности. Лейден сильно пострадал от эпидемий, особенно в 1599,1604, 1624 и 1636 гг., но это не помешало ему по впечатляющим темпам своего развития сравниться с Амстердамом. Сам Амстердам тоже испытал опустошительные вспышки заразных болезней, такой как в 1602 г., унесшей, согласно современным источникам, 10 000 жизней. Если указанное число соответствует действительности, это означает, что эпидемия выкосила приблизительно 15% городского населения — в массе своей бедняков, но также и некоторых более зажиточных людей.

Исключительно бурному росту голландских городов после 1590 г. способствовали некоторое ослабление строгих цеховых ограничений, что имело место в Амстердаме{1032}, и лучшие условия жизни и благоустройства. Растущее процветание приводило к внедрению улучшений в сфере ухода за больными, питания, ведения домашнего хозяйства и помощи нуждающимся. Некоторому сокращению уровня смертности могли способствовать также определенные меры по улучшению санитарной обстановки и качества воды в каналах, например, учреждение в 1590-х гг. муниципалитетом Амстердама особой службы по уборке бытовых отходов и вывозу нечистот{1033}. Но, несомненно, решающим фактором был высокий уровень иммиграции, как из-за границы Северных Нидерландов, так и из сельской местности внутри Республики, а не естественный рост миграции из близлежащих окрестностей.

Главным источником внешней иммиграции, вплоть до 1620-х гг., продолжали оставаться Южные Нидерланды{1034}. После 1590 г. ее основной движущей силой были религиозные соображения, хотя по крайней мере до 1620-х гг. многие жители Юга продолжали в скрытой форме исповедовать протестантизм. Но главным мотивом после 1590 г. были просто поиски лучшей жизни и более высоких заработков, доступных в Голландии и Зеландии{1035}. Разрыв в оплате труда между севером и югом стал особенно существенным после 1600 г. и продолжал расти. После 1621 г., когда иммиграция с юга для Амстердама перестала иметь сколько-нибудь заметное значение, Лейден и Мидделбург все еще продолжали принимать значительный поток переселенцев из Фландрии, и, особенно, из валлонских провинций (см. табл. 13).

Примерно после 1620 г., однако, главным источником иностранной иммиграции была Германия. Переселенцы из Германии начали прибывать в голландские провинции еще в 1590-е годы; но на раннем этапе это были преимущественно беженцы из Южных Нидерландов, которые мигрировали в северо-западную Германию в 1580-е гг. — среди них маленький Вондель[77], родившийся в Кельне в 1587 г. — и переселившиеся в Республику, когда в начале 1590-х гг. она стала безопасным убежищем. После того, как в центре Европы разразилась Тридцатилетняя война, усилился наплыв иммигрантов из лютеранских и кальвинистских земель в Германии, которые, начиная с этого времени, составляли большинство иностранных переселенцев, осевших в Амстердаме{1036}, Лейдене и других быстро растущих городах.

Таблица 13.

Происхождение новых граждан Амстердама, Лейдена и Мидделбурга, 1590–1659 гг.{1037}

Происхождение

Амстердам

Лейден

Мидделбург

(а) 1590/4

Голландские провинции

422(51%)

85(15%)

179(18%)

Южные Нидерланды

300(36%)

445(80%)

778(78%)

Германия

93(11%)

17(3%)

19(2%)

Англия

8(1%)

8(1,5%)

19(2%)

(б) 1655/59

Голландские провинции

1 032(55,5%)

314(41%)

242(44%)

Южные Нидерланды

162 (9%)

255(33%)

243(44%)

Германия

535(29%)

164 (21,5%)

18(3%)

Англия

129(7%)

22(3%)

41(7%)

Некоторые из этих иммигрантов были купцами или представителями свободных профессий, некоторые — опытными ремесленниками. Но основная масса переселенцев из Германии, включая немецких евреев, которые начали прибывать в Амстердам в 1620-х гг., принадлежала к беднейшим слоям немецкого общества. Большая их часть, в конечном счете, была вынуждена заниматься в Голландии самой черной работой{1038} в качестве неквалифицированных рабочих, моряков низшего разряда, и, что касается женщин, трудиться служанками, работать в тавернах или заниматься проституцией.

Иммиграция из-за границы была самой заметной частью притока новых людей в голландскую городскую среду. Но иммиграция из внутренних провинций также играла фундаментальную роль в процессе разрастании городов. В начале 1590-х гг., приблизительно половина новых горожан Амстердама были выходцами из восточных провинций{1039}, хотя в Лейдене и Мидделбурге на этом этапе осело много меньшее количество переселенцев из этих областей. Но к 1650-м гг. в составе иммигрантов в этих городах также стали преобладать уроженцы восточных провинций. Абель Тасман, мореплаватель, открывший Тасманию и Новую Зеландию, был одним из многих, кто перебрался в Амстердам из Оммеландов.

Иммигранты, наводнившие города Голландии и Зеландии, происходили из трех основных областей: южных Нидерландов, протестантской Германии и восточных провинций Республики. В других пяти провинциях рост городов с конца XVI и до середины XVII вв. был, однако, более низким и замедленным{1040}. Утрехт и Гронинген росли более медленными темпами, чем города на западе. Города на р. Эйссел, особенно Девентер и Зютфен, которые на протяжении большей части 1580-х гг. были заняты испанцами и подверглись тяжелому разорению, между 1572 и 1590-ми гг. сильно обезлюдели и после этого восстанавливались очень медленно. В Девентере к 1578 г. насчитывалось около 10 500 жителей, грубо говоря, столько же, сколько и веком раньше, но к 1591 г., когда этот город был отбит у испанцев, в нем проживало 7 500 человек{1041}. Регенты, управлявшие городами на Эйсселе после 1591 г., стремились привлечь иммигрантов, особенно обладавших теми или иными полезными навыками или умениями. Власти голландского Кампена объявили в 1592 г., что в течение 18 месяцев город предоставляет свободное (и незамедлительное) получение гражданства любым новоселам, «к какой бы нации они не принадлежали», без всяких оговорок в отношении их вероисповедания{1042}. Городской совет Зютфена предлагал и налоговые льготы, и свободный прием в городские цехи{1043}. Но, как раньше в Утрехте, а впоследствии и Гронингене, такие меры не принесли особых результатов. Вплоть до 1607 г. Зютфен по-прежнему оставался малонаселенным и захолустным{1044}, его население составляло всего около 4000 человек (см. табл. 14).

Таблица 14.

Рост городов в Соединенных Провинциях за пределами Голландии и Зеландии, 1572–1647 гг. (оценочные данные){1045}

Город

1572

1590

1610

1635

1647

Утрехт

25 000

25 000

25 000

30 000

30 000

Гронинген

19 500

19 000

20 000

20 000

20 000

Леуварден

8 000

10 000

12 000

14 000

15 000

Маастрихт

16 000

10 000

12 000

16 000

15 000

Хертогенбос

17 000

—

18 000

—

15 000

Неймеген

11 500

7 000

12 000

13 500

12 000

Зволле

11000

7 500

10 000

—

9 000

Девентер

11 000

7 500

9 000

—

7 000

Кампен

10 000

7 500

9 000

—

7 000

Зютфен

6 000

3 000

4 000

8 000

7 000

Быстрый рост прибрежных провинций, начиная с 1585 г., превратил Республику в страну с двумя экономическими укладами: динамичным, стремительно развивающимся и процветающим на западе, и более инертным и бедным во внутренних провинциях. Разрыв между этими двумя экономическими укладами отразился в структурном неравенстве по части заработков между городами восточных провинций и приморских западных. Заработная плата в восточных городах в XVII веке, в целом, была на 50% ниже сопоставимой заработной платы на западе. Более того, тот рост, которого, начиная с 1590-х гг., достигли восточные города, был скорее следствием роста численности размещенных в них гарнизонов, увеличения количества военных сооружений и необходимости снабжения расквартированных в них войск продовольствием, чем подъема сельского хозяйства и промышленности.

СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОЕ ОБЩЕСТВО

Период самого ускоренного развития и процветания голландского сельского хозяйства, как на приморском Западе, так и в остальной части Республики, продолжался с 1590-х гг. до окончания Тридцатилетней и Восьмидесятилетней[78] войн в 1648 г. На западе сельское хозяйство было обязано своим развитием быстрому росту городов и растущему спросу на продовольственные и технические культуры, такие, как солод и лен. На востоке сельское хозяйство процветало под воздействием необходимости снабжения гарнизонов. Триумфальное наступление Морица Оранского в 1597 г. не сумело полностью изгнать испанцев из восточной окраины Соединенных Провинций. В ходе контрнаступления в 1605–06 гг. испанцы отвоевали округ Твенте в Оверэйсселе, восточную часть графства Зютфен и Линген, и удерживали эти территории вплоть до конца 1620-х гг. Но, даже несмотря на это, восточные провинции намного меньше пострадали от военных действий после 1597 г., чем между 1572 и 1597 гг. Хотя испанцы еще совершали крупные вторжения на голландскую территорию, особенно в 1624 и 1629 гг., но испанские гарнизоны, расположенные в Олдензале, Гроле, Лингене, Везеле, Хертогенбосе и (в 1625–37 гг.) также в Бреде, уже не сжигали деревни и не уничтожали урожай, как раньше. Голландские гарнизоны в ответ воздерживались от разорения деревень и истребления посевов на испанской территории. Эпизод в 1624 г., когда испанцы, совершив вторжение из Лингена, сожгли несколько деревень, включая Винсхотен, Слохтерен и Хейлигерле, объяснялся ошибкой, вызванной тем, что войска не сумели заблаговременно получить приказы на этот счет{1046}.

Тридцатилетняя война в Германии также оказала большое влияние на сельское хозяйство Голландии, также как Швейцарии и островов Дании. По мере опустошения сельской местности в Германии и увеличения численности армий, действовавших на ее просторах, армии и гарнизоны обеих враждующих сторон были вынуждены во все большем объеме покрывать потребность в продовольствии за счет импорта извне. Голландская Республика, более того, имела исключительное выгодное местоположение в географическом смысле для снабжения Германии, так как речные суда были самыми удобными средствами для доставки припасов во внутреннюю часть страны, и все главные реки либо протекали по территории самой Республики, либо впадали в эстуарии на северном побережье, которые часто посещали голландские суда{1047}. Таким образом, поразительное количество мяса, сельди, сыра, масла, плодов, а также пива, вина и табака вывозилось, особенно из западно-фризских портов и Харлингена, Доккума и Гронингена, вдоль побережья в Эмден, Бремен, Гамбург и Штеттин, а затем вверх по Эмсу, Везеру, Эльбе и Одеру в расположение армий и гарнизонов. Съестные припасы также доставляли вверх по Рейну в Клеве, Кельн и далее, и экспортировали в Вестфалию и Брауншвейг через Девентер. В 1633 г. не менее 994 из 1121 судна, которые стояли в порту Гамбурга, были голландскими; большинство из них привозили рыбу, мясо и другую продукцию сельского хозяйства, а зачастую также коней, амуницию, табак, пиво и вино{1048}.

Не только Германия страдала от хронической нехватки продовольствия. Трудности со снабжением своих гарнизонов в Южных Нидерландах и Юлих-Клеве испытывали также испанцы, как в 1585–1609 гг., так и снова после Двенадцати летнего перемирия. В некоторые года, особенно в 1620-х, во время отдельных кампаний Генеральные Штаты по просьбе штатгальтера вводили режим речной блокады на юге Нидерландов и занятых испанцами территориях на северо-западе Германии, препятствуя испанцам и осложняя продовольственное снабжение в находившихся под их властью городах{1049}. Эти перебои с поставками продовольствия приводили к резким скачкам цен на зерно, соль, мясо, рыбу и сыр по всему югу, включая Льеж и северо-западную Германию. Но в другое время, не считая установленной испанцами речной блокады в 1625–29 гг., поставки любого вида, за исключением военного снаряжения, осуществлялись беспрепятственно. Обычно они шли в южном направлении из Роттердама или Дордрехта, или в восточном по Рейну в принадлежавшее испанцам Клеве{1050}. Последняя блокада речных путей произошла в 1636 г. После этого года торговля по Звину, Шельде и Маасу уже не знала перебоев.

Растущий спрос на отдельные виды припасов просто невозможно было удовлетворить в необходимом количестве. Поставки балтийской пшеницы были прерваны в 1620-х гг. во время военных действий шведов на побережье Польши. Объемы голландских уловов сельди значительно упали с 1625 г. до окончания войны в 1648 г. из-за нападений испанских кораблей на рыболовецкие флотилии и мер, принятых ими с целью воспрепятствовать поставкам гранулированной соли в Республику. Соответственно, увеличившийся в разы спрос на продовольствие приходилось удовлетворять самому голландскому сельскому хозяйству, вместо рыбной ловли или балтийских зернохранилищ. Описанная ситуация носила исключительный характер, но продолжалась достаточно долго для того, чтобы вызвать интерес к обширным инвестициям в восстановление земель и расширение производства продукции. Голландское сельское хозяйство оказалось настолько прибыльным, что в течение этого периода многие состоятельные купцы, дворяне и высшие чиновники охотно принимали участие в грандиозных проектах. Капитал, собранный для осушения польдера Бемстер в северной Голландии, начавшегося в 1608 г., составил 1,5 миллиона гульденов — сумма, примерно равная стартового капитала Ост-Индской компании, — и был вложен 123 виднейшими инвесторами, среди которых были Олденбарневельт и Йохан ван Дёйвенворде. Проект предусматривал сооружение 43 ветряных мельниц, самого нового и крупного типа, и, в конечном итоге, возвращение в сельскохозяйственный оборот свыше 7000 гектаров земель. Для финансирования работ по осушению соседнего польдера Схермер, начавшихся в 1635 г., потребовался капитал в размере 1 миллиона гульденов. Последний из крупных дренажных проектов в Голландии был завершен (в рекордно короткие сроки) в 1647 г., последнем году войны в Германии и Южных Нидерландах. Однако, хотя период повышенного спроса миновал, голландское сельское хозяйство в течение еще нескольких лет находилось на подъеме, сохраняя прежний уровень, пока не возродились соседние области, опустошенные войной, и, до 1660-х гг., вдоль прибрежных дюн Голландии продолжались некоторые, хотя и не столь масштабные работы по отвоеванию земель у моря. Даже несмотря на это, статистические данные наглядно показывают заметный спад инвестиций в сельское хозяйство, который произошел в конце Третьей фазы (1621–47) голландской мировой торговой гегемонии, в 1647 и ближайшие годы (см. табл. 15).

В течение первых трех фаз голландской мировой торговой гегемонии, с 1590 по 1647 гг., благодаря осуществленным в Северной Голландии шести крупнейшим дренажным проектам в области появились не менее 1400 новых ферм{1051}. Хотя и в меньшем масштабе, параллельный взрыв рекультивации земель, начавшийся в 1590-е гг. и продолжавшийся до 1660-х, происходил также во Фрисландии и Гронингене{1052}. Но как бы быстро не выходили на рынок новые сельскохозяйственные угодья, земельная рента росла еще быстрее. В Северной Голландии земельная рента выросла на 70% между 1580 и 1600 гг., более чем в два раза обогнав уровень инфляции{1053}. Она увеличилась еще на 50% за первую треть XVII в. После 1635 г. рост голландской земельной ренты замедлился, но, несмотря на это, она продолжала стремиться вверх до 1650-х гг. В течение нескольких лет ее уровень оставался практически неизменным, а затем, в конце 1660-х гг., началось резкое падение. Фрисландия и Гронинген следовали примеру Голландии. Земельная рента в Оммеландах выросла на 50% между 1596 и 1632 гг.{1054}

Таблица 15.

Мелиорация земель в Соединенных Провинциях, 1565-1714 гг.{1055}

(Период … Гектары)

1565–89 … 317

1590–1614 … 1431

1615–39 … 1 762

1640–64 … 1 150

1665–89 … 487

1690–1714 … 495

Если быстрый рост городов был самой впечатляющей особенностью развития Голландии в 1590–1647 гг., то сельское население также росло, хотя и более медленными темпами. В течение длительного периода, с 1514 по 1622 гг., общее городское население в Голландии выросло с 140000 до 400000 человек, причем по большей части после 1585 г. В тот же самый период сельское население в Голландии примерно удвоилось, со 135 000 до 275 000 человек{1056}. Даже несмотря на то, что во Фрисландии доля городского населения была намного меньше, чем в Голландии, в первой из названных провинций городское население выросло в соотношении к сельскому приблизительно на том же уровне, что и в Голландии. Общее население Фрисландии между 1511 и 1660 гг. удвоилось примерно до 150000 человек, составив около 8% от общей численности населения Республики. Но городское население Фрисландии выросло за тот же период более чем в два с половиной раза{1057}. Население столицы провинции, Леувардена, утроилось, впервые обогнав по численности Неймеген, Маастрихт и города на Эйсселе (см. табл. 14).

Там, где инвестиции в сельское хозяйство и расширение площади обрабатываемых земель происходили в большем масштабе, — в областях с плодородными глинистыми почвами, примерно соответствовавшими Голландии, Зеландии, Фрисландии, Гронингену и западной части Утрехта, — рост численности сельского населения был еще более быстрым, чем в областях, находящихся дальше от моря. По контрасту, во внутренних областях со сравнительно бедными песчаными почвами, где инвестиции в сельское хозяйство не были столь значительными и расширение обрабатываемых земель умеренным, сельское население росло медленнее, хотя и опережало прирост городского. Более того, рост городского населения, особенно в Северном Брабанте и Гелдерланде, был тесно связан с размером размещенных в них гарнизонов. Поскольку военное присутствие здесь достигло своего апогея в начале 1630-х гг. и затем начало сокращаться, то и период роста городов был даже более кратковременным, чем на западе, продолжаясь с начала 1590-х до середины 1630-х гг. Вследствие этого различия между востоком и западом, преимущественно городской характер запада (где происходил также основной рост производительных сил в сельском хозяйстве) возрастали, тогда как преимущественно сельский характер востока, несмотря на более статичный, традиционный характер сельской жизни и медленное расширение обрабатываемых площадей, лишь усилился. Другими словами, двойственность голландского общества и голландской экономики стала еще более заметной, чем прежде: непрерывно продолжавшаяся урбанизация на западе сопровождалась дезурбанизацией на востоке. В этом отношении положение Оверэйссела напоминало положение Северного Брабанта и Гелдерланда: удельный вес совокупного населения трех главных городов этой провинции — Зволле, Девентера и Кампена — в составе общей численности населения продолжал сокращаться{1058}.

Даже среди самой бедной части голландского общества, крестьянства Дренте, в первой половине XVII в. наблюдалось растущее процветание и увеличение количества возделанных земель{1059}. Но сельскохозяйственное процветание внутренних частей страны по большей части не отразилось на традиционном укладе сельской жизни, формах землевладения и социальной структуре. Вообще говоря, на востоке Республики в собственности крестьян находилось сравнительно мало земель: большинство обрабатываемых ими площадей представляли собой небольшие наделы, взятые в аренду у дворян или других владельцев, лично не занимавшихся сельским хозяйством (зачастую они проживали в городах). Таким образом, в то время как сельское общество на западе становилось все более мобильным, вовлеченным в торговлю, опирающимся на использование наемного труда и связанным с городскими и заморскими рынками, сельское общество на востоке, несмотря на его роль в снабжении военных гарнизонов, как на голландской территории, так и в Германии, оставалось в большинстве своем статичным и консервативным. Оно состояло из растущей массы мелких крестьян-арендаторов, не имевших достаточных средств для оплаты труда наемных рабочих и потому вынужденных полагаться главным образом на собственный труд и труд своих родственников. На западе сельское хозяйство постепенно становилось более специализированным и интенсивным, отличаясь высокой урожайностью зерновых культур{1060}. На востоке правилом оставались небольшие неспециализированные крестьянские фермы, получавшие низкие, или, во всяком случае, меньшие урожаи{1061}. На западе на сельской сцене преобладал новый тип фермера, тесно связанного с торговлей. На востоке крестьяне, как и раньше, жили в довольно замкнутой сельской среде, где часто господствовало дворянство, чиновничество и, в меньшей степени, жившие вне сельской местности городские жители.

ДВОРЯНСТВО

По контрасту с Голландией и Зеландией, где города после Революции одержали верх над знатью, в других провинциях знать после (и в значительной степени вследствие) Революции укрепила свое положение в обществе. Это резкое различие было обусловлено четырьмя главными факторами: упадком городов во внутренних частях страны по сравнению с сельским обществом — феномен, отсутствовавший во Фрисландии, но заметный в Оверэйсселе, Гелдерланде и Северном Брабанте, а также, хотя и в меньшей степени, в Гронингене; во-вторых, исчезновением власти короля, королевского двора и центральной бюрократии как соперников за влияние в сельской местности; в-третьих, более выгодным положением знати по сравнению с другими социальными классами для обогащения от конфискации и продажи церковной собственности; и, в-четвертых, растущим значением постоянных гарнизонов и военных укреплений — в верхних эшелонах армии было предостаточно как иностранных, так и голландских дворян.

Таблица 16.

Социальное происхождение фризских гритманов, 1525-1675 гг.{1062}

Дата

Дворяне-фризы

Недворяне-фризы

Нефризы

1525

13

10

5

1574

8

13

8

1623

19

10

0

1675

17

8

5

Главным элементом перемен было устранение внешнего влияния на выборы сельских магистратов. Во Фрисландии, например, 30 гритманов были назначены в период с 1520 по 1572 гг. брюссельским правительством по совету Хофа Фрисландии. В результате к 1572 г. большинство из этих ключевых судейских чиновников были либо фризами недворянского происхождения, либо не фризами (см. табл. 16). Напротив, после того, как Революция свергла власть центрального правительства и Хофа, назначение гритманов перешло в ведение Штатов и Делегированных Штатов Фрисландии, органа, в котором господствовала фризская знать. Соответственно, с начала 1580-х гг. возникла тенденция предпочитать фризских дворян другим, а нефризы к началу XVII в. были полностью изгнаны из состава органов управления. Фризское дворянство само по себе было разобщено, так как несколько ветвей знатных фамилий предпочли остаться католиками. Но люди, которые задавали тон в Штатах и Делегированных Штатах, были реформатами[79], прочно связавшими свою судьбу с делом Революции, и именно эти представители старых фризских дворянских родов, таких как Айлва, Бурмания, Эйсинга и Осинга приобрели главенство над сельской местностью, особенно в зоне более богатых и плодородных почв в северной и северо-западной частях провинции, где знать владела значительной частью земель. Обладание судебными полномочиями, в свою очередь, предоставляло возможности для расширения собственных владений, в том числе благодаря влиянию при разделе бывшей церковной собственности{1063}. Продажа крупных массивов бывших церковных земель во Фрисландии в 1638–40 гг. привела к их концентрации в руках у фризских дворянских родов. Йонкеры из Оммеландов также были разобщены; но, опять-таки, католикам запрещалось занимать административные и судебные должности.

Правда, в Соединенных Провинциях теперь отсутствовал механизм, посредством которого во дворянство могли возводиться новые семьи, и это, в конечном итоге, подрывало его численность и жизнеспособность. Как и вся европейская знать, голландское дворянство предпочитало заключать брачные союзы только внутри собственного круга, желая сохранить чистоту своей благородной крови. Это приводило к сокращению численности дворянства, как в пропорциональном соотношении к общей численности населения, так и в абсолютном выражении. Из примерно 45 признанных семейств йонкеров в Оммеландах около 1600 г., к 1800 г. осталось только 10{1064}. В конечном итоге этот процесс урезал влияние дворянства в обществе. Но вплоть до 1650 г. воздействие этого сжимания еще оставалось незначительным и перевешивалось факторами, укреплявшими положение знати. Количество признанных дворянских родов во Фрисландии, составлявшее 65 в первые две трети XVI в., уменьшилось до 46 к 1650 г.; но это никоим образом не препятствовало их растущему преобладанию во фризском обществе{1065}. В Оверэйсселе в 1675 г. рыцарство, по-прежнему составлявшее 1,1% от общей численности населения провинции, в то же время сосредоточило в своих руках не менее 41% всех ее богатств, включая большую часть собственности в городе Волленхове.

В Голландии и Зеландии сложилась совершенно иная ситуация, и здесь впечатляющий рост городов и их богатств определенно позволил регентам занять более влиятельное положение, чем раньше, ограничив могущество дворянства. Но, несмотря на это, было бы ошибочно считать, даже в отношении Голландии и Зеландии, что знать была полностью оттеснена от дел после Революции. В некотором смысле голландская знать также разделила растущее могущество и богатство своей провинции и ее растущее верховенство над Республикой в целом. Голландское дворянство не вступало в брачные союзы с регентами, поэтому его численность также постепенно уменьшалась. Некоторые старинные фамилии Голландии, которые принимали участие в Революции — среди них Ван Свитены и Ассенделфты — к середине XVII в. вымерли. Что же касается оставшихся, то они находились в менее выгодном положении по сравнению со своими «коллегами» во Фрисландии и внутренних провинциях в отношении расширения своих владений, столкнувшись в борьбе за самые доходные земли с острой конкуренцией со стороны регентов и купеческой элиты, и оказались не в состоянии влиять на раздел большей части бывшей церковной собственности. Несмотря на это, так как они уже владели некоторыми из самых лучших земель провинции, они также извлекали немалую прибыль из сельскохозяйственного бума и стремительного роста земельной ренты, и, подобно фризской знати, осуществляли обширные инвестиции в мелиорацию земель. Многие из них сумели также перестроить в новом стиле свои родовые замки и загородные дома, которые практически все были опустошены испанцами во время военных действий в 1572–76 гг.{1066}Среди наиболее видных голландских дворян XVII в. были сеньоры ван Вассенар, которые со вкусом реставрировали свое разрушенное фамильное гнездо, замок Дёйвенворде около Вассенара, и Йохан ван Дёйвенворде (1547–1610), который потратил большую сумму денег на перестройку своего замка в Вармонде, частично использовав на эти цели строительные материалы из разрушенных монастырей по соседству{1067}.

Дворянство Голландии и Зеландии также продолжало играть заметную роль в армии и флоте — принадлежность к благородному сословию все еще придавала ощутимый престиж в обоих родах войск до самого конца Республики. Многие голландские командующие во время Революции были представителями голландской и зеландской знати, и эта традиция продолжала существовать до конца XVIII в. Тот же самый Йохан ван Дёйвенворде, ведущая личность в среде голландского рыцарства во время Революции, и один из членов «Делегированных Советов» (Gecommitteerde Raden), которые приложили все усилия, чтобы утвердить главенство Голландии над Республикой после убийства Вильгельма Молчаливого, также был одним из руководящих военных и морских офицеров, став в 1576 г. адмирал-лейтенантом Голландии и одним из командующих флотом, отправленным к побережью Фландрии в 1588 г. с целью помешать соединению испанской Непобедимой Армады с армией герцогства Пармы. Среди других выдающихся людей подобного происхождения был йонкер Фредерик ван Дорп (ок. 1547–1612), один из капитанов морских гёзов, который, подобно Дёйвенворде, принимал участие в захвате Бриля в 1572 г. Позднее он стал полковником Зеландского полка и увенчал свой послужной список должностью губернатора Остенде, противостоя в 1602–04 гг. испанским войскам под командованием Спинолы. Его сын, Филипс ван Дорп (1587–1652) стал адмирал-лейтенантом Зеландии. Он был отстранен от должности Зеландскими Штатами за некомпетентность, но это не помешало ему впоследствии стать адмирал-лейтенантом Голландии. Его руководство военными действиями против дюнкеркцев в середине 1630-х гг., однако, оказалось столь бездарным, что штатгальтер и Штаты были вынуждены сместить его в пользу несравненно более способного человека низшего социального происхождения, Тромпа. Отставка ван Дорпа была ознаменована резким скачком курса акций на амстердамской бирже, но никоим образом не покончила с ведущей ролью дворянства в командной структуре военно-морского флота{1068}. Главная причина назначения после смерти Тромпа главным адмиралом флота барона ван Обдама заключалась в глубоко укоренившемся убеждении, что дворянин знатного происхождения — пусть даже и не имевший опыта в морском деле — сумеет лучше поддерживать порядок и дисциплину среди адмиралов, происходивших главным образом из неблагородного сословия, чем любой более опытный моряк, выбранный из их собственных рядов.

Как и вся европейская знать в начале Нового времени, голландское провинциальное дворянство в эпоху Республики было расколото семейной и политической враждой, которая в некоторых случаях тянулась целыми поколениями и даже столетиями. В голландском контексте распри среди дворян обострялись религиозными различиями, так как некоторые дворяне были воинственными реформатами, другие придерживались арминианства[80], а третьи — весьма значительное количество знати Голландии, так же как и других провинций, — оставались католиками, и первостепенной ролью знати во внутренних провинциях и Фрисландии при формировании и руководстве политическими и идеологическими фракциями на провинциальных собраниях{1069}. В некоторых случаях распри между ведущими дворянскими кланами становились главным элементом в ожесточенной конфронтации политических группировок на провинциальных собраниях. Два примечательных примера в середине XVII в. представляет соперничество между родом Айлва и их противниками среди фризской знати, и, в Оверэйсселе, эпическое противостояние между семьей Ван Харсольте, поддерживавшей Оранскую династию, и антиоранжистским кланом Расфельтов.

Дополнительным фактором, способствовавшим укреплению влияния дворянства, было сохранение на протяжении XVII и большей части XVIII вв. (в ряде случаев) обладавших самостоятельными судебными полномочиями «свободных сеньорий» (vrije heerlijkheiden). Эти графства и сеньории, такие как Вианен, Эйсселстейн, Лердам, Бюрен, Берг, Вис, Кюлемборг, Батенбург, Равенстейн и Линген, в некоторых случаях (Бюрен, Лердам, Эйсселстейн и Линген) принадлежали Оранской династии, но в других — высокопоставленным дворянам, таким как Бредероде в Вианене, и род ван Кюлемборгов в Кюлемборге. Эти территории считались частью Республики, но вместе с тем пользовались широким самоуправлением под суверенитетом Генеральных Штатов и соседних провинций. Каждая из них платила ежегодную подать Генералитету. Но по большей части они оставались вне юрисдикции и Генералитета, и провинциальных властей, оставаясь заповедниками влияние знати. Вианен был в конечном итоге приобретен Голландскими Штатами и вошел в состав этой провинции в 1725 г. Кюлемборг был продан немецкими наследниками графства Неймегенскому округу («четверти») Гелдерланда в 1720 г., но не был включен в состав собственно Гелдерланда, и в 1748 г. передан Вильгельму IV в качестве дара Оранскому дому. Сеньория Равенстейн, довольно крупный анклав в Статс-Брабанте[81] (см. карту 5), была присоединена после 1630 г. к княжеству Юлих-Берг.

РЕГЕНТЫ

После 1590 г. некоторые регенты, особенно в Амстердаме, были одновременно и купеческой элитой, так как были активными, успешными и особенно богатыми торговцами; но большинство из них, особенно во внутренних и малых городах, не подпадали под это описание. За пределами Амстердама значительная их часть по-прежнему происходила из тех регентских фамилий, которые находились у власти до 1572 г. Главным источником их впечатляющего богатства были прерогативы и возможности, открывавшиеся благодаря занимаемым им должностям в городских и провинциальных органах управления, и доход от финансовых инвестиций, — как традиционного типа, в государственные ценные бумаги, так и в новые предприятия, требовавшие крупных вложений капитала — дренажные проекты, городское развитие и, после конца 1590-х гг., паевое участие в колониальных компаниях. Большинство новых выдвиженцев в классе регентов после 1572 г. первоначально были людьми сравнительно низкого происхождения. Некоторые из них были представителями свободных профессий, обычно врачами или юристами. В Голландии лишь очень немногие богатые иммигранты из Южных Нидерландов или других местностей сумели войти в класс регентов до середины XVII в.

В результате Революции старая элита голландского общества подверглась основательной чистке, но резкого разрыва с прошлым при этом не произошло. Не скрывавшие своих убеждений католики — знать и регенты — связанные с правительством в годы правления герцога Альбы, были отстранены от занимаемых ими должностей или вынуждены отойти на задний план. Их сменили люди, чьи реформатские убеждения и преданность делу Революции не подлежали сомнению. Но часто последние были родственниками, даже сыновьями первых, что позволило избежать слишком радикальных перемен. В то же время в жилы городов влилась немалая порция свежей крови, особенно в крупных городах. Конечным результатом этого процесса стало формирование регентской олигархии, которая была сплавом давно известных и новых фамилий.

Даже голландское рыцарство в полной мере ощутило на себе воздействие переворота 1572 г. Членство в ассамблее рыцарства в Штатах теперь более жестко контролировалось самим рыцарством, и люди, игравшие в нем ведущую роль после 1572 г., были совершенно иными людьми, чем те, кому первенство принадлежало ранее. Йохан ван Дёйвенворде, Адриан ван Свитен, Рютгер ван ден Бутзелар и Виллем ван Зюйлен ван Нивельт, четыре самых активных представителя рыцарства после 1572 г., вообще не входили в его состав в годы правления Альбы, тогда как те, кто присутствовал на собрании раньше, теперь, после Революции, либо полностью исчезли, либо посещали собрание нерегулярно{1070}. Чистка была обширной, и перемена — знаковой. Несмотря на это, новые люди также происходили из старинных благородных голландских фамилий, и часто были младшими родственниками тех, кого они заменили.

Схожая картина наблюдалась среди голландского и зеландского регентства: регенты, заседавшие в Штатах Голландии после 1572 г., практически никогда не были теми же людьми, которые регулярно присутствовали на их заседаниях до Революции, но во многих случаях приходились им младшими родственниками. Так, делегация Дордрехта в Штатах после

г. состояла почти полностью из новых людей, которые раньше не играли в ней никакой роли. Несмотря на это, большинство из них носило хорошо известные регентские фамилии, среди них молодой Адриан ван Блейенбург, который был реформатом и оранжистом в 1572 г., но чей отец (который больше не посещал заседания Штатов и умер католиком в

г.) был схаутом Дордрехта до 1571 г., хотя и суровым гонителем еретиков{1071}. В случае Харлема, единственным регентом, игравшим заметную роль в Штатах до и после 1572 г., был Николас ван дер Лан. Но он был скрытым протестантом до 1572 г., оранжистом и продолжал поддерживать дело Революции в то время, когда его родной город находился под испанской оккупацией{1072}.

Наиболее обширной чисткой в Голландии была Альтерация, которая произошла в Амстердаме в 1578 г. Амстердам был в некотором роде особым случаем, так как, в отличие от других голландских городов он неизменно сохранял верность королю до 1578 г., и в течение этого времени большинство регентов города вели себя как «верные католики» (sincere Catholijcken). Когда же Амстердам перешел на сторону Революции, весь состав городского совета подвергся чистке{1073}, и на первый план выдвинулись новые регентские фамилии, такие как Биккеры, Витсены, Паувы, Реали, Хёйдекоперы и Хофты. Т.о., произошел отчетливый разрыв между двумя регентскими группами. Но приведенный пример был уникальным в Голландии и необычным для Соединенных Провинций в целом, хотя, конечно, имели место и другие массовые чистки, такие как в Мидделбурге в 1574 г., и Гронингене в 1594 г. В других городах Голландии и большинстве городов за ее пределами переходный период был более постепенным и сложным. В Роттердаме, например, 7 из 24 членов городского совета (включая обоих бургомистров) в июле 1572 г. приняли сторону испанцев, а еще два переметнулись к роялистам впоследствии. Все они были смещены Вильгельмом Оранским и в дальнейшем не играли в Роттердаме никакой существенной роли. Затем, в 1580 г., городской совет был расширен до 32 человек, благодаря чему в его состав вошли новые люди, так что с этого времени в роттердамском совете примерно поровну делили места старые регенты и представители новых фамилий{1074}. Несколько старых регентов, оставшиеся в нем, принадлежали к семьям, которые вошли в класс регентов в бургундский период или при первых Габсбургах, и впоследствии оставались католиками или криптокатоликами. Однако они были смещены в результате чистки в 1618 г. Таким образом, на этом этапе круг регентов Роттердама стал окончательно состоять только из протестантов и преимущественно из представителей новых семейств. Как и в случае с Врусеном и Халлером, большинство из наиболее известных регентских семей в Роттердаме XVII в. вступили в круг регентов в первом десятилетии после Революции.

Как правило, чистка имела более длительный эффект в более крупных, чем в небольших городах. В малых и средних городах было далеко не легким делом найти подходящих людей, которые обладали бы достаточным образованием и свободным временем, необходимыми для того, чтобы посвятить себя вопросам городского управления{1075}. Соответственно, ощутимая часть новичков, вошедших в состав органов управления после чисток, либо не обладала нужными способностями, либо не имела досуга для занятия городскими делами, и вскоре вновь пропала из вида. По той же причине существовала и обратная тенденция: постепенное возвращение на прежние места представителей старых регентских фамилий на более позднем этапе, даже если они были менее ревностными протестантами, чем те, кого они сменяли. В Гауде, например, по приказу Оранского в июле 1573 г. была проведена основательная чистка, вследствие которой не менее 18 членов городского совета лишились своих должностей. Но остаться в совете и в конечном итоге влиться в состав регентского класса Гауды сумело всего лишь около трети новичков, и немалое число тех, кто стал жертвой чистки, в конечном итоге вновь вернулись на прежние места, несмотря на приказы Оранского, требовавшего их полного отстранения от участия в делах городского управления{1076}.

В восточных провинциях страх перед католиками и роялистами в городском управлении продолжал оставаться в силе дольше, чем в Голландии, так как такие города, как Девентер, Неймеген и Гронинген находились ближе к линии фронта и под постоянной угрозой нападения испанцев вплоть до 1590-х гг. Впрочем, и старая патрицианская олигархия в Оверэйсселе, Гелдерланде и Гронингене сама по себе была верна католичеству, чем класс регентов на западе в первом десятилетии после Революции. Когда города, которые перешли в руки испанцев в 1580-х гг. — Неймеген, Зютфен, Девентер и Гронинген, — были отвоеваны в начале 1590-х гг. Генеральными Штатами, последовала суровая чистка. Но и здесь сохранилась значительная степень преемственности, и многие старые регентские фамилии в конечном итоге сумели вернуться в городские ратуши — правда, теперь уже, как правило, в качестве ревностных приверженцев реформатской церкви{1077}. В Зютфене, например, десять старых регентских фамилий раньше или позже вновь появились в составе городского совета, среди них Крейнксы и Схиммелпеннинки.

КУПЕЧЕСКАЯ ЭЛИТА

Почти полностью новой элитой в Республике после Революции стало купечество, так как в период оптового фрахта в Северных Нидерландах купеческая элита в полном смысле слова отсутствовала. Вплоть до 1590-х гг. богатейшей группой в городах Северных Нидерландов оставались регенты. Хотя многие из них принимали весьма активное участие в торговых предприятиях, они зачастую были скорее пивоварами или лавочниками, чем купцами, и те, кто был вовлечен в коммерцию, не выдерживали сравнения с подлинной купеческой элитой таких городов, как Антверпен, Венеция, Лондон или Любек. Регенты-купцы в период до 1590 г. вели торговлю зерном, строевым лесом, солью, сельдью и молочной продукцией. Некоторые представители старого амстердамского городского совета также торговали тканями.

Голландская купеческая элита появилась в 1590-е гг. с расцветом «богатой торговли». Эта группа была намного богаче старых регентов и с самого начала представляла смесь нескольких элементов. Выдвижение этой элиты не было результатом прибытия какой-то конкретной группы иммигрантов, но реструктуризации экономики{1078}. Таким образом, в состав нового класса вошли не только богатые купцы — иммигранты из Антверпена и Южных Нидерландов, даже несмотря на то, что они составляли в нем значительную часть. Не менее значимыми были те местные регенты, которые, воспользовавшись представившимися возможностями, вложили крупные средства в развитие «богатой торговли». Также к ним добавились после 1600 г. представители купеческой элиты иностранного происхождения, такие как Поппены и Дётзы из Германии. Подобно антверпенским иммигрантам и голландским регентам, они по большей части придерживались реформатского вероисповедания. Показательно, что в купеческой элите не было ни одного католика.

Не вызывает сомнений, что крупнейшие инвесторы в новую коммерцию с Карибским морем, Бразилией, Западной Африкой, северной Россией и Ост-Индией в 1590-х гг. недавно переселились из Южных Нидерландов. Но если коренные регенты-купцы из Голландии обладали меньшим капиталом для начальных вложений, они успешно возмещали этот недостаток большим политическим весом, и благодаря этому спустя несколько лет перешли к массовому пуску в оборот своих богатств и участию в «богатой торговле». Естественно, инвесторами в акционерных компаниях, созданных на основе правительственных хартий, выступали не только представители купеческой элиты, но именно они вносили львиную долю капитала, и, наряду с регентами, монополизировали должности директоров и влияние на их деятельность, как в Ост-Индской, так и в Вест-Индской компаниях. В Зеландской палате ОИК, например, в 1602 г. было 264 инвестора, но только 37 из них, 1/7 от общей численности, внесли половину капитала{1079}.

В Амстердамской палате ОИК в 1602 г. в общей сложности насчитывалось 1 143 инвестора, но из них 81 «главный инвестор» внес около половины совокупного капитала. Анализ этих инвестиций служит путеводной нитью для определения состава формирующейся купеческой элиты. «Главные инвесторы» состояли почти поровну из выходцев из Южных Нидерландов и коренных голландцев. Среди последних самыми крупными инвесторами были регенты. Кроме того, были еще три «главных инвестора» немецкого происхождения, один из которых, Ян Поппен, сделал взнос в размере 30 000 гульденов.

Таблица 17.

Инвесторы Амстердамской палаты Ост-Индской компании в 1602 году.{1080}

Все инвесторы

«Главные инвесторы»

Количество

Вложенная сумма

Количество

Вложенная сумма

Уроженцы северных Нидерландов

785

2 023 715

40

635 100

Уроженцы южных Нидерландов

302

1 418 700

38

871160

Англичане

38

137 900

3

60 000

Немцы

3

6 900

0

0

Португальские евреи

2

4 800

0

0

Некоторые беженцы из Антверпена, которые фигурируют среди «главных инвесторов» ОИК в 1602 г., принадлежали к фамилиям, на протяжении многих десятилетий сохранявшим свое место в купеческой элите Амстердама и других голландских городов. Среди этих семейств были де Вогел ары, Коймансы, Саутейны, Де Скоты, Годейны и Бартолотти. Но равным образом в заморской коммерции на правах «главных инвесторов» принимали активнейшее участие и многие из амстердамских регентов{1081}. Особенно заметную роль играли Рейнир Паув, сын торговца балтийским зерном, который вложил 30 000 гульденов; Геррит Биккер (1554–1604), сын пивовара, инвестировавший 21 000 гульденов (он же с 1597 г. был главным действующим лицом в торговле с Карибским морем); Гёрт Дирксз ван Бёнинген (1565–1633), крупный купец, который был сыном торговца сыром и сам некогда торговал этим продуктом, вложил 15 000 гульденов; Геррит Рейнст (ум. 1615), сын мыловара, ставший крупным купцом и в конечном счете генерал-губернатором Голландской Ост-Индии, который подписался на 12000 гульденов; и Йонас Витсен (1560–1626), другой влиятельный купец скромного происхождения, начинавший с балтийской торговли, но затем постепенно ставший одним из крупнейших купцов, ведущих торговлю с Карибским морем, Гвианой, Московией и Манхеттеном — он инвестировал 12 000 гульденов{1082}.

Первоначально совет директоров Амстердамской палаты ОИК состоял как из купеческой элиты иностранного происхождения, таких как Исаак ле Мер, Маркус де Вогелар и Жак де Велар, так и ведущих представителей новой местной купеческой элиты, а именно, Паува, Биккера, Ван Бёнингена и Рейнста{1083}. Во многом та же ситуация наблюдалась в Зеландской палате. В начале XVII в. большинство директоров (bewindhebbers) ОИК (и, после 1621 г., ВИК) были, фактически, активными купцами. Тогда как в прошлом, до 1580-х гг., большинство состоятельных людей Амстердама и других голландских городов приобрели свои капиталы преимущественно за счет скромных доходов от розничной торговли, пивоварения, мыловарения, переработки соли и оптовой балтийской торговли, после 1590 г. эти богачи традиционного типа быстро уступили место в высших эшелонах городского общества грандиозным нуворишам, сколотившим капиталы на высокодоходной торговле с Европой, Левантом и Индиями. В результате пивовары и торговцы сельдью, солью, молочными продуктами и строевым лесом, которые некогда формировали элиту городского общества Голландии, исчезли из высшего слоя городских богачей. Согласно налоговой оценке Амстердама в 1585 г., значительная часть из 346 богатейших жителей города специализировалась на торговле зерном, строевым лесом, сельдью и молочными товарами. По контрасту, из оценки 1631 г. видно, что среди 387 самых состоятельных амстердамцев осталось на редкость мало торговцев зерном и строевым лесом, и ни одного торговца сельдью или молочными продуктами. Их место заняли сахарозаводчики, торговцы шелком и те представители купеческого сословия, которые вели торговлю с заморскими рынками, и были одновременно самыми многочисленными и богатыми (см. табл. 18). Список десяти горожан Антверпена, обладавших самой крупной собственностью в 1631 г., подтверждает, что среди самых богатых больше не было ни одного, кто бы участвовал в торговле с балтийским побережьем или навалочных грузоперевозках. Богатейшие люди города специализировались на высокодоходной торговле, а также, в некоторых случаях, были инвесторами, финансировавшими мелиорационные работы. Бартолотти, Койманс и Де Вогелар были сыновьями главных представителей элиты антверпенских купцов-эмигрантов; Ян де Валь, племянник знаменитого антверпенского купца Жана де ла Файля, специализировался на торговле с Венецией, где он в течение многих лет выполнял функции агента для других антверпенских купцов, прежде чем в 1592 г. осесть в Амстердаме. Антонио Моенс (1574–1638) был уроженцем Гента и, подобно Коймансу, ведущим торговцем харлемским полотном. Дирк Алевейн, сын чеканщика монет, отличался разносторонними интересами и владел крупными участком земли в польдере Бемстер, где он и его сын начали строительство загородной усадьбы Вреденбург в конце 1630-х гг., по проекту Питера Поста и Филипса Вингбонса.

Таблица 18.

Деловая активность граждан Амстердама, относившихся к категории крупнейших налогоплательщиков в 1585 и 1631 гг.{1084}

Род деловых занятий

1585 г.

1631 г.

Купцы, участвующие в заморской торговле

147

253

Производители мыла

17

7

Торговцы зерном

16

3

Торговцы строевым лесом

12

7

Торговцы молочной продукцией

11

0

Торговцы сельдью и рыбой

8

0

Виноторговцы

7

12

Пивовары

6

5

Специалисты-брокеры

0

2

Сахарозаводчики

0

12

Торговцы шелком

0

14

Таблица 19.

Десять богатейших граждан Амстердама в 1631 году (в тыс. гульденов){1085}

Оценка состояния

Оценка состояния

Якоб Поппен (недвижимость)

500

Антонио Моэнс

320

Гильермо Бартолотти

400

Ян Класзон ван Влосвейк

320

Валтасар Койманс

400

Вдова Корнелиса ван Локхорста

310

Адриан Питерсзон Pan

354

Вдова Маркуса де Вогелара

300

Дирк Алевейн

325

Ян де Валь

300

Огромное богатство династии Поппенов происходило от разных видов «богатой торговли» и мелиорационных проектов. Отец Якоба Поппена, Ян, был одним из первых амстердамских купцов, вложивших средства в торговлю с Ост-Индией. Он также участвовал в торговле с Московией. Якоб инвестировал капитал в осушение Бемстера и был настолько богат, что даже был включен в состав городского совета — уникальный в своем роде случай для сына иммигранта.

ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ЭЛИТА

Другая элита, образовавшаяся вследствие перестройки голландской торговой системы в 1590-е гг., была представлена теми, кто владел специальными навыками. Установление контроля над «богатой торговлей» трансформировало голландское общество во многих отношениях, самым фундаментальным их которых было формирование редкого для европейского истории типа элиты, которая, в большей мере, чем любая другая, внесла свой вклад в многообразие и утонченность голландской культуры Золотого Века. Опять-таки, многие из этих умений пришли из Антверпена.

В начале и середине XVI в., когда Антверпен превратился в первый мировой торговый центр, на Шельде и в Южных Нидерландах в целом возникло много новых специализированных технологий, которые не имели аналогов в Северной Европе. Некоторые из них, особенно окраска тканей и производство так называемых новых шпалер, таких как хондсхотские «says», были местными изобретениями. Другие, такие как шелкоткачество, переработка сахара и огранка алмазов, имели южноевропейское, особенно итальянское происхождение. После испанского завоевания юга страны, падения Антверпена и блокады устья Шельды мастера, владевшие новыми специализированными навыками, наряду с большой частью неквалифицированных рабочих, отправились в эмиграцию. Но многие из этих специалистов, в отличие от менее квалифицированных, вначале отправились в Германию (где в 1580-х гг. открывались лучшие перспективы), и переселились в Северные Нидерланды только после начала бурного развития экономики, связанной с заморской торговлей. Не эмиграция с юга, а структурная перестройка экономики на севере позволила Республике в 1590-х гг. усвоить и усовершенствовать эти новые профессии. Рост «богатой торговли» и сети ориентированных на экспорт отраслей промышленности, которые она создала, позволили также позднее, в начале XVII в. привлечь в страну дополнительное количество высококлассных специалистов, что не имело ничего общего с исходом из Южных Нидерландов. Среди них были мастера по производству меди, выехавшие из Ахена, Гамбурга и других немецких городов во время Тридцатилетней войны, и специалисты в области ряда химических процессов, перебравшиеся в Нидерланды из Венеции.

Поскольку эти ремесла имели узкоспециализированный характер, они были сконцентрированы в Южных Нидерландах только в нескольких местах, и впоследствии переместились лишь в одно или два места на севере{1086}. Ткание гобеленов получило развитие преимущественно в Антверпене и Брюсселе, а на севере, главным образом, в Делфте. Переработка сахара ограничивалась только одним Антверпеном и, с 1590-х гг., сосредоточилась в Амстердаме. Огранка и шлифовка алмазов, исключительно антверпенская индустрия, основанная на технологии, позаимствованной в Италии и Португалии, была перенесена только в Амстердам на севере. Редкая технология изготовления расшитого рисунками тонкого полотна и полотняной камки сосредоточилась только в Харлеме. Производство бумазеи, состоявшей из смеси хлопка и шерсти, ранее имевшее место только в Брюгге, с 1580-х гг. стало специализацией Лейдена. Еще одним специализированным производством было отбеливание полотна. В 1580-е гг. специалисты по отбеливанию полотна из Фландрии перенесли свою индустрию в деревни Овервен и Блумендал вдоль линии дюн, на окраинах Харлема, где была особенно подходящая вода{1087}. Отбеливание полотна долгое время оставалось специализацией Харлема.

Другие новые технологии получили в Республике более широкое распространение. Ювелиры, мастера по производству бархата, печатники и представители творческих профессий из южных Нидерландов расселились во всех крупных голландских городах, во всяком случае, вдоль западного побережья. На юге производство цветных изразцов для кухонь, кладовых и уборных, происходившее от итальянской технологии майолики, было, главным образом, специализацией Антверпена. Но на севере, после произошедшего в 1590-х гг. перехода от ярко окрашенных изразцов, типичных для Антверпена, к обычным голубым, с более простым рисунком, характерным для голландского Золотого Века, южные предприниматели и их северные подражатели основали процветающее производство изразцов в Делфте, Роттердаме, Лейдене и Харлеме, а также, начиная примерно с 1600 г., в Харлингене во Фрисландии. Фризские глазурованные изразцы стали существенной частью общей голландской продукции в Золотой Век и начале XVIII столетия. Новые технологии обработки меди, импортированные из Германии в начале XVII в., привели к основанию медеплавильных заводов в Утрехте и Гааге, а также в Амстердаме.

Расцвет специализированных технологий, их усвоение и быстрое распространение — феномен, тесно связанный с внезапным, беспрецедентным распространением изобразительных искусств. Лишь немногие знаменитые живописцы голландского Золотого Века были сыновьями чернорабочих, ремесленников, моряков, рыбаков или крестьян{1088}. Большинство из них, даже если сами не были сыновьями других художников, как Эсайас ван де Вельде или Виллем ван де Вельде, были сыновьями высококвалифицированных специалистов, сформировавших новую городскую элиту — состоятельную, хорошо образованную, интеллектуально развитую и искусную в своем деле. Йоханнес Торрентиус был сыном скорняка, Питер Санредам — гравера, и Геррит (Герард) Доу (Дау) — преуспевающего мастера по росписи стекла, который владел стекольной мастерской и несколькими домами. Отец Яна ван де Капелле занимался производством окрашенных тканей, Вермеера — узорчатого атласа, а Франса ван Мириса — ювелирным делом. Отец Якоба ван Рёйсдаля не был (что нетипично для крупного художника) богатым человеком, но тоже был специалистом по дизайну портьер и картонов для гобеленов{1089}. Дед Карела Фабрициуса был реформатским проповедником из Гента, а отец — школьным учителем в деревне на польдере, в Мидден-Бемстер; но его отец располагал также дополнительными средствами — ежегодным доходом в 1 200 гульденов, позволявшим ему на досуге занимался живописью{1090}. Женитьба Фабрициуса на сестре преуспевающего торговца тканями, собственника нескольких домов в Амстердаме, не была каким-то уж из ряда вон выходящим явлением для комфортабельной среды, окружавшей большинство известных художников. В 1590-е гг. и позднее достаток приходил вместе с опытом, и, как заметил Ван Хогстратен, имел важное значение для душевного спокойствия художников, если они желали добиться высот совершенства в своем творчестве{1091}.

После 1590 г. искусство в северных Нидерландах, также как в Антверпене, открывало доступ в богатые дома и высшее общество. Ван Хогстратен называет искусство и способом заработать деньги, и способом приобрести статус и «признание», завязав связи с регентами и купцами и, для самых успешных, снискать милость государя и покровительство вельмож{1092}. Начало голландской мировой торговой гегемонии и сопутствовавший ей быстрый рост городов создал ситуацию с новой купеческой элитой и сколотившим крупные состояния классом регентов, при которой многие художники внезапно могли сделать блестящую карьеру. В растущих как грибы после дождя городских особняках и загородных поместьях регентов и купцов существовал поистине ненасытный спрос на картины. В тот период своей жизни, когда он был модным портретистом в Амстердаме в 1630-х гг., Рембрандт зарабатывал свыше 2 000 гульденов в год, гораздо больше, чем составляло жалованье университетского профессора{1093}. Но его доход был мизерным по сравнению с теми суммами, которые зарабатывали своим творчеством его ученики Доу, Флинк и Бол. Подобно многим другим, Говарт Флинк, будучи сыном купца, обладал солидным достатком еще до того, как стал художником; но благодаря своему искусству он разбогател еще больше и смог приобрести в 1649 г. большой дом в Амстердаме, который он заполнил древностями, раритетами, скульптурами и восточными коврами, и где он принимал своих друзей-регентов, в том числе бургомистров Андриса и Корнелиса де Граффов[82].

ЗАРАБОТНАЯ ПЛАТА

Прорыв к мировой торговой гегемонии и сопровождавший ее промышленный рост вызвали обширный спрос и на неквалифицированный труд и неспециальные навыки. В этой ситуации заработная плата в Голландии неизбежно должна была быть выше, чем в других странах Европы. Но для экономики, характеризующейся взрывным ростом во многих отраслях, было недостаточно предлагать заработную плату лишь немногим выше, чем где-либо еще, — в этом случае было бы невозможно привлечь квалифицированную и неквалифицированную рабочую силу в сжатые сроки или в достаточных объемах для обслуживания потребностей недавно обретенной «богатой торговли». Соответственно, в Голландии[83] применительно к условиям начиная с 1590-х гг. заработная плата должна была стать существенно выше, чем в соседних странах. Почти с самого зарождения новых отраслей промышленности голландские мануфактурщики и работодатели были вынуждены волей-неволей платить заработную плату более чем в два раза выше той, которую предлагали в южных Нидерландах или Германии. Такое положение дел сохранилось на протяжении всего Золотого Века и позже{1094}.

В XVI в. в Западной Европе в целом заработная плата росла медленнее, чем цены, главным образом потому, что производство продовольствия и, в меньшей степени, мануфактурных товаров отставало от роста населения. Соответственно, жизненные стандарты начали ухудшаться. Только в Нидерландах, северных и южных, после 1550 г. заработная плата росла прогрессирующими темпами, соответствуя росту цен на продовольственные и непродовольственные товары, что позволило избежать падения уровня жизни. Но после 1585 г. дальнейший рост заработной платы в Южных Нидерландах прекратился, она выровнялась и стала неизменной{1095}. Так как цены продолжали расти, это привело к резкому падению уровня жизни. После 1590 г. северные Нидерланды стали единственной частью Европы, где заработная плата росла быстрее, чем стоимость жизни{1096}. Реальная заработная плата демонстрировала стойкую тенденцию к повышению на протяжении периода с 1580-х по 1621 г.{1097} Затем произошел откат (совпавший с началом Третьей фазы голландской мировой торговой гегемонии), особенно в период резкого экономического спада 1620-х-начала 1630-х гг., но затем, с конца 1630-х гг., реальная заработная плата вновь стала проявлять положительную динамику{1098}.

В результате, если в 1585 г. заработная плата в Голландии была сопоставима с заработной платой на юге страны, то к 1609 г. Виллем Усселинкс опасался, что голландская промышленность больше не сможет выдержать конкуренции с промышленностью Фландрии и Брабанта, где заработная плата и налоги, так же как и плата за съем жилья, были теперь много ниже{1099}. К этому времени заработная плата в Лейдене была уже более чем на 50% выше, чем в Генте или Брюгге и других фламандских городах{1100}.

Как простые мастеровые, так и квалифицированные специалисты много выиграли от голландской мировой торговой гегемонии. В Антверпене, где заработная плата была на 20% выше, чем во фламандских городах, городские рабочие и каменщики во второй четверти XVII в. получали от 12 до 14 стёйверов[84] в день. В Лейдене, Делфте и Алкмаре рабочие аналогичных специальностей ежедневно зарабатывали 22–24 стёйвера{1101}. Естественно, если принять в расчет более высокие налоги и арендную плату за жилье, рабочие в голландских городах фактически получали меньше двойной заработной платы своих коллег во фламандских городах. Жизнь для неквалифицированных и низкоквалифицированных работников в голландском Золотом Веке не была ни богатой, ни легкой. Но высокая динамика развития голландской экономики после 1590 г. и быстро растущая востребованность профессиональных навыков означали, что перед высококвалифицированными специалистами открывались заманчивые перспективы обеспечить себе более чем достойное существование. Обширный разрыв в вознаграждении квалифицированных и неквалифицированных работников существовал в большинстве отраслей промышленности и ремесла, а также на море. Заработок моряков во второй половине столетия оставался низким, на уровне 12 гульденов в месяц{1102}. Официальная заработная плата на военном флоте была даже ниже, 11 гульденов в месяц для рядовых моряков, хотя на практике восстановление голландской коммерции в 1630-х гг. подтолкнуло заработки военных моряков вверх. Адмирал Тромп отмечал в 1641 г., что тогда было трудно завербовать моряков на военные корабли менее чем за 14 гульденов в месяц{1103}. Но заработная плата для квалифицированных людей на купеческих судах была намного выше. Судовой кок, к примеру, получал 25 гульденов в месяц, а корабельный плотник — 30, достойная плата, если учесть, что капитаны торговых судов зарабатывали тогда ежемесячно по 60 гульденов{1104}. Рядовые солдаты получали по 12,5 гульденов в месяц.

Но заработная плата и жалованье в Республике представляли собой сразу несколько иерархий. В Голландии акцизы, арендная плата и цена на хлеб были ощутимо выше, чем во внутренних областях, и это обстоятельство вызывало широкий разрыв в уровне заработной платы между морским западом и сельскохозяйственным востоком. Также следует проводить различие между Амстердамом и другими голландскими и зеландскими городами: заработная плата в Амстердаме была еще более высокой. Наконец, существовал большой разрыв между уровнем заработной платы в голландских городах, с одной стороны, и голландской сельской местности, с другой. Если в Лейдене или Делфте муниципальные рабочие в 1630-е гг. зарабатывали 22–24 стёйвера в день, то в Гронингене они получали 15, а в Арнеме — только 12{1105}. Заработная плата в Арнеме, таким образом, была сопоставима с заработной платой в Брюгге или Генте. Проповедники голландской реформатской церкви, сравнительно высокооплачиваемая группа, получали заметно разнящееся жалованье в зависимости от того, где они служили{1106}. В деревнях Голландии их жалованье выросло с 200 гульденов год в 1574 г. до 350 в 1594 г., и 500 к 1625 г., заметно обогнав заработки квалифицированных рабочих в голландских городах. К тому же времени проповедники в городах Голландии могли рассчитывать на 1 000 гульденов ежегодно, а в Амстердаме — значительно больше. На востке разрыв между жалованьем проповедников в деревнях и основных городах точно так же был высоким. Когда Фредерик-Хендрик завоевал Рурмонд и Венло в 1632 г., для реформатских проповедников в этих городах было установлено жалованье в размере 700 гульденов в год. В сельской местности внутренних провинций, напротив, проповедники получали меньше 400, а в некоторых случаях даже меньше 300 гульденов в год.

Заработная плата в Голландии и Зеландии в XVII в., таким образом, была намного выше, чем аналогичная заработная плата в Испанских Нидерландах, а в целом в Северных Нидерландах — значительно выше, чем в большинстве остальных стран Северо-Западной Европы. В Англии в начале XVII в. заработки были меньше, чем в южных Нидерландах, не говоря уже о Голландии{1107}. Во Франции и Германии разрыв был еще значительнее.

ПОМОЩЬ БЕДНЫМ И БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ В ГОРОДАХ

У Голландской Республики было много необычных особенностей, но мало какие стороны жизни голландского общества XVII-XVIII вв. вызывали больше удивления, чем тщательно разработанная система городской помощи бедным и благотворительные учреждения. Условия, ставшие основой системы гражданской благотворительности, были, по европейским меркам, столь исключительными, что вероятность того, что они найдут подражание за пределами Голландии, была ничтожно мала. В силу своего очевидного превосходства над той, что существовала в соседних странах, она удостоилась заслуженно высоких отзывов со стороны побывавших в Голландии иностранцев, хотя наблюдатели-католики, такие, как венецианский посол Джироламо Тревизано, писавший в 1620-х гг., не упускали случая отметить, что она функционировала главным образом за счет доходов, отнятых у католической церкви{1108}.

Потерпев неудачу в попытке реорганизовать, вслед за фламандскими и валлонскими городами в начале XVI в., свои благотворительные учреждения на основе современных гуманистических стандартов, власти голландских городов столкнулись в 1590-х и первых годах следующего века с обширными новыми вызовами и совершенно беспрецедентной ситуацией. Наряду с новыми общественными условиями и новой религией они были втянуты в процесс стремительного роста городов и растущего числа бедных и нуждающихся вместе с грандиозным расцветом городской экономики и новых технологий и ресурсов. В то же самое время, столкнувшись с новыми трудностями, они обнаружили перед собой необычайную свободу действий. Помимо того, что институциональная структура Республики гарантировала высокую степень городской автономии, в Соединенных Провинциях отсутствовала власть короны или государя, способного оспорить их право распоряжаться конфискованными зданиями, доходами и другим имуществом старой Церкви.

Далеко не последней отличительной особенностью голландской системы городской благотворительности, которая теперь обрела свою форму, была ее многообразная и разветвленная конфессиональная структура. Почти во всех европейских странах того времени благотворительность функционировала под эгидой какой-либо одной Церкви, будь то католическая или протестантская. Но в голландском контексте городские муниципалитеты не только взяли на себя заведование этой системой и финансировали множество благотворительных учреждений, но и решали, в какой степени и каким образом в ней будет принимать участие официальная Церковь и другие пользовавшиеся терпимым отношением Церкви. В то же самое время был принят такой порядок, что консистории реформатской церкви со своими диаконатами внесут существенный вклад в эту деятельность, и во многих городах они играли первостепенную роль.

Но хотя консистории официальной Церкви оказались чрезвычайно удобным инструментом для управления системой благотворительности, городские муниципалитеты прилагали не меньшие усилия к тому, чтобы привлечь к ней также начальствующие органы других Церквей, к которым сохранялось терпимое отношение: это были, главным образом, лютеране и меннониты в Голландии, Зеландии и Утрехте, а в Амстердаме — и впоследствии также некоторых других городах — евреи. У каждой из этих конфессий существовали свои списки тех, кто нуждался во вспомоществовании, и собственные меры по обеспечению сирот, больных, бедных и престарелых. Напротив, католикам на протяжении XVII в. не разрешалось создавать таких организаций. Вместо того, чтобы оставить католикам пусть даже косвенную лазейку для консолидации и расширения своей паствы, что дозволялось другим Церквям, муниципалитеты предпочли взять на себя дополнительное бремя расходов, отказавшись от возможности переложить его на плечи состоятельных католиков. Так, в Харлеме только в 1715 г. городской совет постановил, что отныне католическая община должна сама содержать своих бедняков, позволив ей открыть собственные благотворительные учреждения, тогда как в Лейдене этого разрешения пришлось ждать до 1737 г.{1109}

Но ключевой особенностью системы городской благотворительности был всеобъемлющий контроль со стороны ратуши и строго регламентированный характер. Сэр Уильям Темпль отмечал, что в то время как «благотворительность выглядит у них подлинной национальной чертой», она не была системой, организованной на личных и частных началах, исходящей снизу, но скорее следствием «превосходно выработанных условий, созданных … для людей всех слоев, которым могло или должно быть оказано попечение». Рассказывая о «многочисленных и разнообразных больницах, которые привлекали внимание и становились предметом обсуждения для каждого, кто путешествовал по этой стране», он описывает, как был тронут щедрой заботой, которую увидел в доме для пожилых моряков, посещенном им в Энкхёйзене, «приюте, снабженном всеми вспомоществованиями и удобствами, которые только могли ощутить и пользоваться престарелые», превосходном убежище для людей, которые посвятили всю свою жизнь «тяготам и превратностям морской стихии»{1110}.

Что иностранцев всегда поражали внимание и средства, выделяемые на создание упорядоченного снабжения всем необходимым и отлаженной системы ухода за престарелыми и больными, не подлежит сомнению. Но следует заметить, что милосердие и сострадание были далеко не единственными мотивами, которые привели к такому результату. На деле, голландская система городской благотворительности была продуктом многочисленных социальных, экономических, религиозных и культурных целей и приоритетов, и именно этот обширный фон сделал голландскую систему одновременно несравненной и неподражаемой.

Необходимо признать, что некоторые из этих основных мотивов не имели ничего общего с состраданием. В первую очередь это было экономическое давление{1111}. Голландские города, несмотря на высокую заработную плату, испытывали хроническую нехватку рабочей силы. Соответственно, трудовой потенциал сирот и праздных бедняков, и даже отчасти недееспособных лиц, не должен был пропадать втуне. Во всех городах в сиротских приютах и работных домах, находившихся под патронажем муниципалитета и реформатской церкви, соблюдался предельно строгий режим, предполагавший не только суровую дисциплину, регулярное присутствие на воскресной службе в реформатской церкви и ношение униформы, но и тяжелый труд — например, сиротам часто приходилось тянуть и готовить пряжу для текстильной промышленности. Как правило, их ежедневный заработок выплачивался директору сиротского приюта, который затем раз в неделю раздавал его часть детям. Большой приют для неимущих сирот, построенный в Мидделбурге в 1602 г., одевал своих воспитанников в голубые чулки и черную униформу с вышитой на правом рукаве желтым цветом эмблемой Мидделбурга; это было не только средством помешать детям продавать свою одежду, но и извещало о том, что они находятся под опекой и на иждивении у города. В Харлеме дети носили «голубые мундиры с одним красным и одним зеленым рукавом»{1112}.

Городской патриотизм также вносил свой вклад в строительство сиротских приютов, больниц, домов престарелых и работных домов. Города стремились превзойти друг друга во всех сферах, и было естественно, что в строительстве «домов Божьих» также превалировало скрытое соперничество: каждый город желал продемонстрировать свое попечение о неимущих, ответственность, благоустройство и великолепие своих гражданских учреждений. Это, опять-таки, отражало фундаментальное значение власти городских советов в голландском контексте, в пределах городов, и их способность подчинять все аспекты гражданской жизни предписаниям ратуши. Бедные и нуждающиеся выигрывали от покровительства регентов в том отношении, что не могло быть ни малейшего сомнения, кто именно нес ответственность за общее состояние городских благотворительных учреждений и распределение помощи нуждающимся. Городская политика также была весомым фактором в обеспечении строгих норм функционирования «домов Божьих» в другом отношении. Управление благотворительными учреждениями осуществлялось на основе еженедельных собраний «регентов», в данном случае видных горожан, тесно связанных с муниципалитетом и консисториями, чьи жёны также часто устраивали свои встречи, отдельно от мужей, на которых обсуждались другие сторон административной деятельности. На этих собраниях, проходивших под общим надзором ратуши и консистории, принимались меры, направленные на достижение максимально возможного порядка, чистоты и благочестия учреждений, находившихся на их попечении, и пребывающих там людей. Они не получали за эту деятельность никакого вознаграждения, довольствуясь укреплением своего статуса как в городских, так и церковных делах. Для лютеранской, меннонитской и еврейской общин участие в благотворительности было также главным средством, при помощи которого виднейшие горожане могли рассчитывать на лидерство в своих конфессиональных учреждениях.

Социальный престиж, проистекавший от административно упорядоченной благотворительности, находил отражение в искусстве, хотя и спорадически, и главным образом в Амстердаме и Харлеме{1113}. Первая серия групповых портретов строго одетых регентов городских благотворительных учреждений, включая регентов больницы Св. Петра в Амстердаме, была написана в 1617–18 гг. Наибольшей известностью пользовались два групповых портрета, написанных Франсом Хальсом ближе к концу своей жизни, в 1664 г., регентов и регентш харлемского Дома престарелых, дополненные такими символами их административных функций, как счетные книги, монеты и правовые акты. В 1626 г. городские раздатчики милостыни Амстердама заказали серию из пяти полотен, изображавших их за работой: регистрацией нуждающихся бедняков, раздачей хлеба и одежды, инспектированием выделки пеньки, которой они руководили, и посещением бедной семьи на дому. Такие картины украшали регентские залы в некоторых благотворительных учреждениях. Но более широкое применение в сфере благотворительности живопись находила в создании больших аллегорических картин, украшавших интерьер благотворительных учреждений и больниц и прославляющих здоровье, благотворительность и труд{1114}. Наибольшим количеством полотен такого рода отличалась больница Св. Иова в Утрехте.

Главная больница в каждом городе считалась неотъемлемым элементом гражданской жизни и своего рода символом его состоятельности и статуса. В Мидделбурге больница управлялась четырьмя «регентами», один из которых был членом городского совета. Город платил жалованье двум имевшим университетское образование врачам и нескольким помощникам, которые полный рабочий день трудились в больнице. Как и в большинстве крупных городов, была выделена просторная комната для проведения анатомических и клинических занятий. В Гусе больницей управляли три члена городского совета и их жёны, которые следили за проведением в действие решений, принятых их мужьями, и опять-таки, город содержал двух врачей и их помощников. Кроме чисто гражданских функций, больницы в таких портах, как Флиссинген, Энкхёйзен, Роттердам и Амстердам, которые часто служили стоянками кораблей военно-морского флота, имели значение военно-морских госпиталей, особенно во время войны, когда они приобретали национальное значение, оказывая медицинскую помощь большому числу раненых моряков. Этим объяснялось пристальное внимание, которое уделяли им адмиралтейские коллегии и, в конечном счете, Штаты Голландии и Зеландии. Точно так же в городах, где стояли гарнизоны, больницы стремились строить большими, хорошо оснащенными и обеспеченными достаточно опытным врачебным персоналом, так как здесь эти заведения выполняли также функцию военных госпиталей. Построенная в Бреде в 1643–44 гг., вскоре после освобождения города от испанцев, большая больница, оснащенная, как обычно, анатомическим театром, хотя и финансировалась в основном городскими властями, была в значительной мере военным заведением{1115}.

Одним из наиболее поразительных контрастов между голландскими благотворительными учреждениями и теми, что обычно встречались в XVII и XVIII вв., было существование приютов для умалишенных. Иметь дело с помешанными было нелегким испытанием; но постепенно в обществе сложилось понимание того, что состояние хаоса и деградации, вызванное скученностью умалишенных людей в ветхих помещениях, где им не оказывалось почти никакого ухода, негативно отражалось на городе в целом, что побудило приложить определенные усилия, чтобы обеспечить им более достойные и упорядоченные условия существования. Амстердамский приют для душевнобольных, перестроенный в 1592 г., имел отдельные комнаты для своих обитателей и внутренний сад с растениями и деревьями. «Самый Бедлам[85], — комментировал увиденное один английский посетитель в 1662 г., — содержится в таком образцовом порядке, что его можно принять за дом какого-нибудь лорда»{1116}. Во время своей поездки по Республике в 1667 г. Козимо Медичи, сын великого герцога Тосканского, посетив, среди многих других достопримечательностей, приюты для умалишенных в Утрехте и Амстердаме, отметил «чистоту и хороший порядок», в которых содержались пациенты{1117}. Мидделбургский приют для умалишенных, основанный после Революции в конфискованном монастыре, находился под управлением четырех «регентов», а его «президент» был одним из членов городского магистрата.

Наконец, в своих заботах о поддержании системы благотворительности власти городов руководствовались стремлением к созданию хорошо упорядоченного и трудолюбивого городского сообщества, основанного на конфессиональной дисциплине. По всем данным, и система вспомоществования бедных, и благотворительные учреждения были довольно эффективными инструментами общественного контроля. Благодаря тщательному ведению отчетов коллегии муниципальных раздатчиков милостыни и церковные диаконы были уверены в том, что раздают деньги, еду, одежду и топливо только тем, кто этого действительно заслуживает, то есть лицам, родившимся в городе или длительное время прожившим в нем, которые соблюдали правила и благопристойно себя вели. Одна из главных целей системы заключалась в том, чтобы не допускать в города пришлых нищих, бродяг и попрошаек. Иностранцам, которые стекались в города Голландии и Зеландии в XVII в., разрешалось оставаться только в том случае, если у них были деньги или работа. Посредством сурового изгнания бродяг и чужаков городские власти стремились не только сохранить уровень благосостояния, но и обуздать преступность и антисоциальное поведение. В конечном счете, именно благодаря регистрации, жестким ограничительным мерам и насаждению дисциплины среди нуждающихся с последующим оказанием тем, кто был сочтен достойным, сравнительно щедрой материальной поддержки, голландские города достигли в XVII и XVIII гг. того замечательного порядка и низкого уровня преступности, за которые их так горячо хвалил Лети и другие. Сэр Дадли Карлтон, побывавший в Голландии в 1616 г., писал, что «весь город Харлем содержится в такой чистоте и благоустройстве, и все в нем так правильно устроено, словно он состоит всего лишь из одного дома»{1118}.

И городские раздатчики милостыни, и церковные советы безжалостно и методично карали за пьянство, хулиганство и распущенность. Забота о нуждающихся в голландских городах была неотъемлемой частью тщательно разработанных культурных, социальных и религиозных норм. При отнесении нищих к «достойным» и «недостойным» нужда никогда не была единственным критерием, и часто даже не самым важным. В этом плане типичным выглядит постановление общины португальских евреев в Амстердаме, согласно которому на получение ежемесячного денежного пособия по бедности в размере от 2 до 6 гульденов — его максимальная сумма равнялась примерно половине заработка наемного работника, — могли рассчитывать только те нуждающиеся, кто обладал безупречным поведением и моральным обликом{1119}. Всякий, кого городские власти замечали в том или ином виде преступной деятельности, автоматически исключался из списков получающих помощь.

Но, как и во всем в Голландской Республике, политика городской благотворительности была пронизана межфракционным соперничеством и конфессиональной напряженностью. До 1618 г. города, где преобладало арминианство, такие как Лейден и Харлем, предпочитали более централизованную городскую стратегию, направленную на сведение к минимуму влияния реформатской консистории. Так, в Лейдене все доходы, предназначенные для оказания помощи беднякам — будь то суммы, оставленные по завещанию, полученные от ежемесячного обхода домов с ящиком для сбора милостыни, от пожертвований на воскресных службах в церквях, из церковных касс, выделенные муниципалитетом от продажи конфискованной собственности старой Церкви или зарезервированные из городских налогов, — собирались в единый фонд под контролем городской Коллегии раздатчиков милостыни{1120}. Одним из последствий этого стала тенденция в системе городской благотворительности к дискриминации в пользу местного населения, проживавшего в этом городе до 1585 г., вместо того, чтобы отдавать предпочтение формальной принадлежности к реформатской церкви, которая склонялась в пользу бедняков из фламандской, брабантской и валлонской общин. Несомненно, что такая диспропорция внесла свою лепту во враждебность между представителями иммигрантского населения и регентским городским режимом.

В Харлеме городской совет в 1598 г. реорганизовал систему помощи бедным, назначив ответственными за нее городских раздатчиков милостыни, установив жесткие ограничения для попрошаек, бродяг и лиц, занимавшихся частной благотворительностью, и, опять-таки, провел резкую грань между коренными жителями и чужаками, приказав изгнать пришлых нищих{1121}. «Достойным» беднякам полагалось встать на учет у раздатчиков милостыни: им запрещалось посещать таверны и игорные дома во время получения помощи от города под угрозой быть исключенными из списков. Несмотря на это, диаконаты продолжали принимать существенное участие в раздаче благотворительной помощи нуждающимся семьям. Было установлено правило, согласно которому семья признавалась достойной получать помощь от консистории только в том случае, если ее глава был формальным членом реформатской церкви. Если же в ней состояла только его жена, или оба были неформальными «сочувствующими» — как многие бедные протестанты — или же муж принадлежал к другой Церкви, тогда семья могла обратиться только к раздатчикам милостыни, кроме тех случаев, когда муж был лютеранином или меннонитом. Тогда он должен был обращаться за помощью к своим старейшинам.

Весьма типично, что харлемский городской совет между 1598 и 1618 гг. выделял в кассу помощи бедным официальной Церкви только небольшую часть средств, поступавших от конфискованных доходов старой Церкви, направляя львиную долю коллегии раздатчиков милостыни. Напротив, после 1618 г. при новом режиме контрремонстрантов произошел заметный рост средств, которые город отпускал консистории на благотворительные цели{1122}. Это прибавило убедительности аргументам проповедников, убеждавших бедняков присоединяться к реформатской церкви и принимать соответствующий образ жизни, хотя, несомненно, дополнительным фактором в росте масштаба пожертвований, распределяемых реформатской церковью в Харлеме, стал просто эффект экономического спада, начавшегося в 1621 г.

Система городской благотворительности оказала глубокое влияние на жизнь множества людей. Дошедшие до нас статистические данные о помощи бедным в XVII в. слишком скудны, и, во многих случаях, цифры широко колебались в любом известном городе год от года и от зимы к лету, когда было больше сезонной занятости. Но во все времена те, кто получал благотворительную помощь либо у себя на дому, либо в «Божьих домах», составляли значительную часть городского населения. В 1616 г. из городской кассы Амстердама получали средства к существованию 2 500 семейств — примерно 10000 человек, и, кроме того, сопоставимому числу неимущих могли оказывать поддержку различные неофициальные Церкви и цехи, что означало, что такую помощь получало более 10% городского населения{1123}. В Харлеме в конце Золотого Века, до начала упадка городской экономики, диаконат реформатской церкви оказывал материальную поддержку 500–600 семейств, около 5% населения, что опять-таки позволяет прийти к выводу, что в совокупности благотворительную помощь из того или иного источника получали свыше 10% жителей города.

16.

ПРОТЕСТАНТИЗМ, КАТОЛИЦИЗМ, КОНФЕССИОНАЛИЗАЦИЯ

КОНФЕССИОНАЛЬНАЯ СЦЕНА

В начале великой Революции, в 1572 г., Голландские Штаты не сделали никакой попытки ограничить протестантизм, но первоначально пытались добиться терпимого отношения к обеим религиям — и старой, католической, и реформатской{1124}. Среди регентов, дворян, элиты существовали группы, стремившиеся защитить веру короля и его духовенства. Однако вооруженное городское ополчение и население испытывало резкое неприятие к католицизму, и усилия официальных властей, направленные на защиту католического богослужения, духовенства и образов, имели мало шансов на успех. Всего две недели спустя после того, как Лейден перешел на сторону Революции, из города были изгнаны несколько сотен священников, а католические службы поставлены под запрет{1125}. То же самое произошло в Дордрехте, Роттердаме, Делфте и Гауде. Главные церкви повсеместно захватывались, месса запрещалась, а католическое духовенство изгонялось, обычно без всякой демонстрации, даже протеста, со стороны католиков. Положение католиков было настолько слабым, что даже Вильгельм Оранский не мог ничего сделать, чтобы этому помешать. Не желая допустить разрыва со своими сторонниками на юге, принц предпринял решительную попытку прекратить гонения и даже снова разрешил служить мессу в Делфте в декабре 1572 г. в одной из двух главных городских церквей. Но это краткое возрождение католицизма продолжалось менее трех месяцев{1126}. Новый антикатолический бунт вспыхнул в феврале, а затем в марте 1573 г., и принц был вынужден пойти на уступку, согласившись с полным запретом католического богослужения.

К концу 1573 г. попытки Вильгельма Оранского найти компромисс в рамках Революции, добившись равноправного общественного исповедования обеих религий, закончились полным провалом. То, что началось как спонтанное нападение на католические образа и духовенство, за несколько месяцев превратилось в организованное и всеобщее притеснение католической веры и захват церковного имущества мятежными Голландскими Штатами{1127}. В Зеландии события приняли такой же оборот. Во всех местах, охваченных восстанием, церкви закрывались, католическое духовенство бежало или было изгнано, и за непродолжительное время, не встретив особых протестов, католическое богослужение подверглось запрету. Когда остававшийся под властью испанцев Мидделбург после эпического сопротивления, наконец, сдался в 1574 г. восставшим, не могло быть и речи о продолжении католической службы. Епископ и оставшееся духовенство — больше ста священников и монахов — в смятении бежали из города вместе с испанскими солдатами.

Развитие Революции в последующие несколько лет не привело к каким-либо изменениям в отношении к католицизму ни со стороны населения и ополчения, ни со стороны регентов. Ключевым элементом Партикулярной унии Голландии и Зеландии в 1575 г., создавшей ядро мятежного государства, была инструкция штатгальтера, в которой предписывалось поддерживать «реформированное евангелическое вероисповедание, положив конец и запретив отправление римской религии»{1128}. Когда ополчение и население Амстердама свергло старый, прокатолический городской совет в мае 1578 г., этот переворот автоматически привел к изгнанию католического духовенства, конфискации зданий старой Церкви, уничтожению образов и запрету католического богослужения{1129}. Дальнейший клин между молодой Республикой и теми католиками, которые изначально поддержали Революцию или готовы были примириться с ней, вбило папство, когда в июле 1578 г. папа Григорий XIII запретил католикам оказывать какую-либо помощь мятежникам против Филиппа II, законного правителя Нидерландов волей Божьей, угрожая тем католикам, которые и дальше будут поддерживать мятежную власть, отлучением от церкви{1130}.

Но реформатские проповедники столкнулись теперь с неприятным парадоксом. Народ отверг старую Церковь, но в то же самое время не изъявлял особого желания устремиться в лоно новой. В некотором смысле это можно приписать соперничеству внутри самого протестантизма, поскольку коллапсом испанской власти воспользовались для самоорганизации и выдвижения на первый план не только реформаты. Во многих местах наряду с реформатами гонения Альбы пережили и протестанты других направлений, особенно меннониты{1131}. Но это был лишь фактор второстепенного значения. Главная причина того, почему проповедь реформатской церкви первоначально находила весьма слабый отклик у населения, заключалась в нехватке конфессионального энтузиазма и широко распространившемся среди населения уклонении от конфессиональной самоидентификации, вызванной десятилетиями насильственного принуждения к верности католицизму со стороны официальных властей.

В результате обломки павшего здания старой Церкви здесь и там бросались в глаза, тогда как новая не имела достаточного уровня поддержки в массах. Церкви и монастыри в сельской местности были разграблены и оставлены в полуразрушенном состоянии. В городах большинство церквей стояли опустевшими и заколоченными, вместо того, чтобы использовать их для протестантского богослужения. К 1580-м гг. стало очевидным, что произошла не смена одной церкви ее преемницей, но падение старой и появление на ее месте церковного вакуума. Недавно организованные реформатские конгрегации росли на первых порах очень медленно. В Алкмаре в 1576 г. было всего 156 прихожан{1132}. Даже там, где движение Реформации пустило более глубокие корни, как в Делфте, Дордрехте, Лейдене и Энкхёйзене, количество активных прихожан не превышало 10% от общей численности населения, даже в конце 1570-х гг. Когда Революция охватила больше территорий, после 1576 г., положение в остальных Нидерландах стало во многом похожим. Народ был настроен антикатолически. Католическое богослужение запрещалось, католические церкви закрывались. Но и реформатские конгрегации в первые годы оставались довольно скромными по размеру. Между господствующей Церковью до 1572 г. и после существовал резкий контраст: первая, имевшая в каждом городе большое число храмов и духовенства, теперь оказалась под запретом, тогда как у ее преемницы было очень мало проповедников, всего один или два в большинстве городов. Это означало, что большинство храмов оказались лишними, и такое положение нигде не было более заметным, чем в тех городах, которые раньше были крупными церковными центрами. «В городе насчитывается 30 церквей, — писал Файнс Морисон об Утрехте в 1593 г., — но только в трех из них проводятся богослужения»{1133}.

Таким образом, в первые годы Республики ни старая, ни новая Церкви не имели поддержки большинства населения. Тем не менее реформатская церковь по сравнению с ее поверженной соперницей обладала двумя крупными преимуществами. Во-первых, у нее было больше и более воинственно настроенных приверженцев среди народа, чем у католиков, что позволяло ей направлять народный гнев против католицизма, тогда как последний (даже в тех городах, где католики пользовались количественно большей поддержкой) был слишком слаб, чтобы предпринять контрмеры. Во-вторых, реформатская церковь была теперь официальной Церковью; это означало, что у нее была опора в лице государства и гражданских властей в соответствии с условиями Партикулярной унии Голландии и Зеландии и провинциальным законодательством.

Слабость католицизма была очевидной даже в том голландском городе, где католики сохраняли самое прочное влияние — Харлеме. Харлем был последним голландским городом, где официально разрешалось служить мессу до апреля 1581 г., когда городской совет под сильным давлением Штатов Голландии был, наконец, вынужден ее запретить. Это служило отчетливым указанием, что после 1577 г. католицизм в Харлеме сохранял большую жизнеспособность, чем где-либо еще, и что значительная часть старой городской элиты оставалась «верными католиками» (sincere Catholijcken){1134}. Несмотря на это, харлемские католики оказались в нелегком положении. По внушению Корнхерта они обратились к Штатам Голландии с петицией о разрешении совершать католическую мессу хотя бы в одной церкви, отмечая, что со времени заключения «Религиозного мира» в 1577 г. они никогда не нарушали общественного спокойствия и не провоцировали в Харлеме столкновений на религиозной почве. Штаты признали правоту их доводов, но парировали, что это произошло не из-за лояльности харлемских католиков новому порядку, а потому, что они были слишком слабы и малочисленны, чтобы осмелиться вызвать какие-либо волнения{1135}. Ходатайство было отвергнуто.

Из городов Голландии и Зеландии католическое богослужение повсеместно вытеснялось, но в сельской местности (по меньшей мере в Голландии) этот процесс был более неравномерным. В Хёсдене, на южной окраине Голландии, католицизм подвергся запрету, когда Штаты установили контроль над городом в 1579 г.; но в окрестных деревнях католические мессы продолжались на протяжении всего периода Революции. В северной Голландии, между Харлемом, Алкмаром и Хорном целые деревни оставались католическими, обычно под влиянием своих непреклонных священников{1136}. Но обычная картина в сельской местности Голландии и даже Утрехта (провинции, где католицизм в деревнях сохранил более прочные позиции), хотя и более пестрая, чем в городах, представляла свидетельство слабости католической веры. Отчет, составленный по распоряжению Штатов Утрехта в 1593 г. о религиозной ситуации в сельской местности, подтверждает, что распространение Реформации было медленным и спорадическим, но и католицизм сохранился лишь в виде отдельных, едва теплящихся очагов. Если только в меньшинстве утрехтских деревень в 1590 г. церкви были полностью «очищены» от образов и алтарей, то точно так же лишь меньшинство упорно сопротивлялось Реформации{1137}. Наиболее типичной была причудливая смесь компромисса, невежества и безнадзорности, хаотичного, не принадлежавшего ни к одной конфессии христианства полупротестантского толка, увенчанная фигурой нестойкого в вере деревенского пастора. Пастор в Дорне, как сообщалось, до 1570-х гг. был католическим священником, принявшим Реформу после краха испанской власти в 1576 г., но, «из-за страха перед врагами», в связи с испанским наступлением в 1580-х гг., колебался между обоими религиозными направлениями. Пастор в Веркховене, как сообщали, был лишь «слегка» реформатом, но желал исправиться. В Одейке пастор выбросил несколько икон, но сохранил другие и совершал обряды крещения и венчания и по католическому, и по реформатскому обряду, согласно предпочтениям прихожан. В Хаутене пастор попросту не знал, в чем заключается различие между старым и новым вероучениями.

Все это глубоко беспокоило ревностных протестантов, которые считали религиозную путаницу и недостаток религиозного рвения недопустимым. «Даже здесь, в Гааге, — писал в 1592 г. Бодли, — по мнению очевидцев, из всего населения не найдется и четверти истинно религиозных людей, под каковыми я разумею не только тех, кто хранит веру в сердце и проявляет ее в своих поступках, но и тех, кто выполняет все наружные церковные обряды»{1138}. В лютеранской Германии и Англии на заре Реформации бывало так, что среди народа приверженность католицизму была слабой, и в то же время степень проникновения протестантизма — скудной, но к концу XVI в. население успешно усвоило протестантские догматы. В этом отношении Соединенные Провинции отставали. Но намного более высокий уровень посещаемости протестантских церквей в лютеранской Германии и Англии был вызван не только намного более ранним началом официальной Реформации, но и тем, что посещение церковной службы носило «добровольно-принудительный» характер.

Регенты Голландии в 1587 г. пришли к выводу, что к реформатской церкви принадлежит только десятая часть населения провинции{1139}. По немецким или английским меркам это показалось бы скромным. Но если принять во внимание, что такой результат был достигнут без принуждения, что в Голландии было много протестантов некальвинистского вероисповедания и что многие люди просто опасались присоединиться к официальной церкви из-за сохранявшейся напряженной военно-политической обстановки, цифра в 10% выглядит довольно впечатляющей. Среди католиков было намного меньше желающих защищать старую Церковь либо тем или иным способом открыто заявлять о своей верности ей, что делало базу ее поддержки заметно слабее. Реформаты были, наголову превосходя всех остальных, главенствующей конфессиональной группой среди населения, как снова и снова показывали события после 1572 г. Более того, в некоторых крупных городах, таких как Делфт, Лейден или Дордрехт, так же как и в Гааге реформатов уже к концу 1580-х гг. насчитывалось около 20% населения{1140}. В Делфте, где 200 прихожан реформатской церкви составляли со своими семьями около 10% населения в 1583 г., к 1608 г. к ней принадлежали 1 600 человек, то есть, считая с семьями, около половины населения{1141}. Это был внушительный рост.

Но в то время, как реформатская конфессионализация неуклонно продвигалась, католики также отвоевывали утраченные позиции, хотя и более медленно. Когда Сасбаут Восмер, великий голландский миссионер, душа католического возрождения в Соединенных Провинциях, был назначен папой первым апостолическим викарием и главой голландской миссии, прибыл в страну в 1583 г., он доверительно сообщал своему брату, что католицизм в Делфте практически исчез{1142}. Несколько лет спустя, впрочем, хотя и признав, что большинство населения города придерживается свободомыслия и вообще не посещает церковь, и что католиков было меньше, чем реформатов, он уже не считал, что последние численно подавляют католиков. В Дордрехте и Амстердаме католическое возрождение также постепенно набирало силу. К 1600 г. в Дордрехте насчитывалось приблизительно 500 католиков, и они представляли собой небольшую, но растущую группу{1143}.

Зарождающееся католическое возрождение в Нидерландах, к северу от речной системы Рейна и Мааса, было частью более общего явления в западной и центральной Европе, которое наблюдалось в северо-западных немецких землях, граничивших с Нидерландами, особенно в городах князей-епископов Кельне, Мюнстере, Оснабрюке и Падерборне, где с 1580-х гг. благодаря усилиям властей католицизм начал контрнаступление на протестантские Церкви. Католическое возрождение было также заметно в Ахене, где в результате поддержанного испанцами переворота 1598 г. к власти снова вернулся католический режим{1144}.

В конце XVI в. большую часть голландского населения, как и большинство жителей соседней Вестфалии и земель по северному Рейну, нельзя было однозначно причислить ни к католикам, ни к протестантам. Это большинство составляло не принадлежавшую (или редко принадлежавшую) к какой-либо определенной конфессии массу{1145}, нерешительную и аморфную, вызывавшую искреннее осуждение со стороны истинно верующих людей с обеих сторон. Бодли был устрашен широким распространением склонности «ко всем религиозным вероучениям» и ни к одному. Французский посол Бузанваль выражал сожаление по поводу того, что значительная часть населения «предается либертинизму, так сказать, находя для себя приемлемой любую обувь» («suit le libertinisme, c'est a dire s'accommode a toute chaussure»){1146}. В такой неопределенной ситуации намерения провинциальных и городских властей Соединенных Провинций формально запретить католическое, также как лютеранское и меннонитское богослужение, подобно обратной ситуации в соседних немецких церковных княжествах, где протестантизм подвергался притеснениям, оказали решительное влияние на процессы конфессионализации. Реформаты, католики, лютеране и меннониты разом стремились конфессионализировать тех, кто прежде держался в стороне, и таким образом, все конфессии набирали силу. Но в голландских провинциях, как в Вестфалии и на северном Рейне, та конфессия, которая заручалась поддержкой правящих властей, увеличивала число своих последователей более быстрыми темпами.

ОРГАНИЗАЦИЯ ГОЛЛАНДСКОЙ РЕФОРМАТСКОЙ ЦЕРКВИ

Первый синод голландской реформатской церкви в Нидерландах состоялся в Эдаме в августе 1572 г. На этом собрании, как и на втором североголландском синоде в Алкмаре в марте 1573 г., и первом заседании южноголландского синода в конце того же года, были заложены основы голландской системы синодов, классисов и консисторий{1147}. Первый национальный синод голландской реформатской церкви прошел в Дордрехте в 1578 г. Впоследствии традиция созыва отдельных синодов для северной и южной Голландии сохранилась, но из всех Соединенных Провинций только здесь имелось больше одного синода. В других провинциях синодальная юрисдикция соответствовала провинциальным границам. Каждый провинциальный синод сразу после его учреждения проводил ежегодные заседания для управления делами Церкви внутри провинции и координации политики и деятельности между провинциями. Предполагалось, что они будут действовать под надзором Национального синода, созывавшегося каждые три года. Второй Национальный синод был созван в Мидделбурге в 1581 г. Позже, однако, политические осложнения, особенно сопротивление Штатов Голландии, заставили отказаться от принципа регулярного созыва Национального синода.

Провинциальным синодам подчинялись региональные классисы, или собрания проповедников каждой области, выступавшие связующим звеном между городами и сельской местностью. Деревенские проповедники часто были изолированными и хуже обученными, чем их более высокооплачиваемые коллеги в городах, и классисы служили своего рода форумом, на котором они могли получить должные наставления и быть в курсе того, что происходит «во внешнем мире». Классисы также несли ответственность за учреждение новых консисторий и координацию действий в сфере образования и благотворительности, а также в собственно церковных делах{1148}. К 1581 г. в Северной Голландии существовало шесть классисов — в Харлеме, Амстердаме, Алкмаре, Хорне, Энкхёйзене и Эдаме. В подчинении у синода Южной Голландии находилось восемь классисов, и четыре, включая самый крупный в Республике — на острове Валхерен — у синода Зеландии. Тому или иному из зеландских классисов были подчинены некоторые соседние консистории, в том числе консистории северной Фландрии и Берген-оп-Зома (последняя подчинялась Валхерену). Под началом синода Утрехта действовали три классиса — Утрехта, Амерсфорта и Вейк-бей-Дюрстеде, а в Гелдерланде первоначально было четыре классиса, по одному в каждом округе-четверти. Фрисландия была разделена на три классиса, опять-таки по одному на каждый (сельский) округ — Остерго, Вестерго и Зевенволден. Напротив, три округа («четверти») Оверэйссела были разделены между пятью классисами: каждый из трех главных городов провинции — Девентер, Зволле и Кампен — должен был иметь свой классис, но все эти города находились в Салланде, что повлекло за собой необходимость учреждения еще двух классисов для Волленхове и Твенте{1149}. Дренте был разделен на три классиса — Эммен, Меппел и Ролде, — в конечном счете образовавших отдельный синод.

Но фундаментальным институтом голландской реформатской Церкви, как и всех кальвинистских Церквей, была консистория. В крупных городах эти церковные советы (herberaden) представляли собой довольно многолюдные органы, которые часто собирались для управления церковными делами своей общины. Если классисы состояли только из проповедников, то в консисториях заправляли старейшины и диаконы из мирян, занимавшиеся благотворительностью, а также читавшие проповеди. Амстердамская консистория, начиная с 1578 г., собиралась дважды в неделю, но затем перешла к еженедельным собраниям, не считая дополнительных заседаний, вызванных какими-либо неотложными обстоятельствами{1150}. Консистории надзирали за жизнедеятельностью общины и всем тем, что было связано с образом жизни ее членов, так же как и за собственно церковными делами и работой проповедников. Между городскими советами и консисториями прямая официальная связь отсутствовала, но часто случалось так, что один или больше членов городского совета входили также в состав церковного совета, который был во многих отношениях тождественен ему. Если у проповедников вызывала возмущение какая-либо сторона общественной жизни, они мобилизовали консисторию для оказания давления на городской совет.

Эта трехуровневая — или, с Национальным синодом, даже четырехуровневая структура прекрасно соответствовала федеральной модели государственного устройства Голландской Республики (т.е. Республики Соединенных Провинций — прим. ред.). Будучи официальной и единственной Церковью, находившейся под защитой и покровительством городских советов, провинциальных и Генеральных Штатов, и опираясь на поддержку всех семи провинций, голландская реформатская церковь имела в некотором роде статус государственной{1151}. Главная разница между ней и государственными Церквями в других протестантских странах заключалась в том, что она не обладала необходимой властью для принуждения людей к обязательному посещению церковных служб и не была представлена в Генералитете или провинциальных коллегиях и ассамблеях. Даже в Утрехте коллегия первого сословия представляла пять «секуляризованных» капитулов провинции, а не официальную Церковь{1152}.

С самого начала отношения между официальной Церковью и городскими властями, особенно в Голландии, были довольно сложными. Не кто иной, как регенты Голландии и Зеландии низвергли старую Церковь, конфисковали ее собственность, изгнали ее духовенство и отстранили от преподавания в школах ее учителей. Именно они узаконили «очищение» храмов от предметов культа и передачу их новой Церкви, пусть и под народным давлением. Но между кальвинистскими проповедниками и регентами существовали глубокие расхождения во взглядах на сущность Реформации — пункт, на который позднее делал упор Гроций. По выражению Гроция, если священнослужители следовали Кальвину, то регенты предпочитали Реформацию в духе Эразма (Роттердамского){1153}. Они тоже ненавидели «суеверия», коррумпированную церковную власть, злоупотребления духовенства и т.п. Они также стремились возродить духовную жизнь личности. Но если проповедники хотели подчинить личность и общество жесткому теологическому контролю и поставить под управление новой Церкви, регенты в большинстве своем (как и Вильгельм Молчаливый, отмечает Гроций) склонялись к мягкому, недогматичному протестантизму, который предусматривал существование только одной официальной Церкви, находившейся под защитой государственной власти, но избавлял общество и личность от ее всепроникающего строгого контроля.

К 1590-м гг. едва ли хоть один регент оставался открытым католиком. Но лишь незначительное меньшинство из них были ревностными кальвинистами, которые поддерживали чаяния реформатских проповедников. Большинство регентов были умеренными протестантами, которые внешне подчинялись правилам официальной Церкви, но не проявляли особого религиозного пыла, или даже, как Олденбарневельт, принадлежали к ней лишь формально. Это большинство выступало также решительно против того, чтобы позволить официальной Церкви установить подобие контроля над системой образования, книгопечатания, лицами, не принадлежавшими к ней, и регламентацией образа жизни, на что, по мнению проповедников, официальная Церковь имела полное право. В некотором смысле они были также более толерантными. Не соглашаясь с Корнхертом, считавшим, что свободу отправления церковных обрядов следует распространить на католиков, лютеран и меннонитов, они в то же время не шли на поводу у проповедников, настаивавших на принятии жестких мер для пресечения частных собраний анабаптистов, лютеран, евреев, спиритуалистов и католиков. Другими словами, они были более склонны попустительствовать католикам и диссентерам (противостоящим официальной конфессии — прим. ред.). Это принципиальное расхождение ярко проявилось в разногласиях по поводу интерпретации Революции. Для регентов это была борьба за свободу от гнета и тирании. Медали, выпущенные Голландскими Штатами в первые годы Революции, содержали изображение фригийского колпака (символ свободы) и превозносили борьбу за «свободу», но не провозглашали триумф реформатской церкви. На монетах, отчеканенных лейденским городским советом во время великой осады, имелись надписи «haec libertatis ergo» («Все ради свободы» (лат.)) и «pugnopropatria» («Я борюсь за свою страну» (лат.)), вызвавшие неодобрение у проповедников, считавших более уместным изречение «haec religionis ergo» («Все ради веры» (лат.)){1154}.

В конечном счете, официальная Церковь нуждалась в синодах и классисах ради того, чтобы блюсти доктринальную чистоту и не допускать теологических отклонений в своих рядах. Но голландские регенты также не собирались уступать эти прерогативы. Первые синоды объявили доктринальной основой Церкви кальвинистский Гейдельбергский катехизис и наделили консистории правом контроля над назначением проповедников и их поведением. Однако ни Штаты Голландии, ни Вильгельм Оранский не признали этого, и в 1576 г. Штаты разработали более эрастианский[86] «церковный порядок», передававший большую часть власти в назначении и смещении проповедников городским советам. Затем Национальный синод в Мидделбурге в 1581 г. вновь утвердил автономию официальной Церкви от гражданской власти в вопросах доктрины и назначений, в соответствии с актами Эмденского синода 1571 г.{1155} Эта проблема все еще остававшаяся нерешенной, когда прибытие Лестера в 1585 г. привело к временному уходу в тень Штатов Голландии. Лестер созвал новый Национальный синод в Гааге, на котором был принят строго кальвинистский «церковный порядок», направленный на то, чтобы отнять у городских советов власть в церковных делах, одновременно усилив государственную поддержку официальной Церкви. Несколько кальвинистских городов в Голландии, вставших на сторону Лестера — в особенности Амстердам, Дордрехт и Энкхёйзен, — приняли «церковный порядок» 1586 г., но большинство голландских городов его отвергли. После отъезда Лестера Штаты договорились о компромиссе, достижение которого во многом стало заслугой Олденбарневельта. Но это только обострило проблему, поскольку большинство городов, с одной стороны, и консисторий, с другой, отказались принять формулу Олденбарневельта. В Штатах Голландии отныне сложились три блока в отношении церковных дел: кальвинистские города, антикальвинистская эрастианская группировка — Гауда, Хорн, Делфт и Роттердам, — и умеренные, которые поддерживали Олденбарневельта, главным образом Харлем и Лейден{1156}.

На протяжении десятилетий после 1572 г. между регентами и синодами неоднократно происходили конфликты из-за не слишком ортодоксальных проповедников официальной Церкви. Наибольшую известность получили дела Каспара Колхаса, Хермана Хербертсзона и Хюберта Дёйфхёйса, в Лейдене, Гауде и Утрехте соответственно. Колхас, бывший монах немецкого происхождения, был свободомыслящим протестантским проповедником в Девентере в 1566 г., а затем реформатским проповедником в Лейдене. В 1579 г. он был вовлечен в спор по поводу того, должен ли городской совет принимать участие в выборе старейшин в консисторию, заняв при этом строго эрастианскую позицию. Он выражал также частичное несогласие с кальвинистской доктриной, в том числе о предопределении, и выступал за налаживание дружеского диалога с анабаптистами и лютеранами{1157}. Однако в глазах реформатов он еще больше опорочил себя тем, что сдружился с Корнхертом, разделяя его неприятие догматической теологии и его призыв к терпимости. Городской совет Лейдена попытался взять Колхаса под свою защиту, но был вынужден отказать ему в ней в 1581 г., когда Национальный синод в Мидделбурге формально осудил Колхаса и его учения.

Хербертсзон был проповедником схожего типа, в 1582 г. подвергшимся изгнанию из Дордрехта за неортодоксальные взгляды. В Гауде он отклонился от учения Гейдельбергского катехизиса, отвергал предопределение и, подобно Колхасу, приветствовал дружеский диалог с другими протестантами{1158}. Синод южной Голландии всячески пытался изгнать его из Гауды, но городской совет (который во многом одобрял деятельность и учение обоих проповедников) настоял на том, чтобы он оставался в городе в качестве ведущего священнослужителя до самой его смерти в 1607 г. Между тем в Утрехте отношения между кальвинистами и «вольнодумцами» были еще более враждебными, чем в Лейдене и Гауде. Хюберт Дёйфхёйс (1531–81), вдохновенный проповедник и уважаемая в городе личность, которому благоволил городской совет, был в прошлом католическим священником с протестантскими наклонностями, который придерживался либерального недогматического протестантизма с сильной примесью спиритуализма, и противостоял кальвинистской теологии{1159}. В политике Дёйфхёйс поддерживал линию Вильгельма Оранского, направленную на достижение терпимости и «религиозного мира». Его конгрегация в церкви Св. Иакова пользовалась покровительством городской элиты, но встретила яростное сопротивление со стороны кальвинистских цехов и ополчения. С приездом Лестера и победой кальвинизма в утрехтском городском совете в 1586 г. конгрегация Дёйфхёйса была распущена, а его духовное наследие подверглось гонению{1160}. Однако, после победы в 1588 г. «вольнодумцев» его память и влияние были официально реабилитированы.

Трения между регентами и консисториями с течением времени не потеряли былой остроты. Напротив, по мере того, как продвигалась конфессионализация и все больше простых людей подпадали под влияние проповедников, кальвинисты получили больше свободы для того, чтобы настроить общественное мнение против регентов. Особое значение имел наплыв протестантских беженцев из Южных Нидерландов после 1585 г. Главная причина напряженных отношений между консисториями и регентами или между кальвинистской ортодоксией и менее догматическим протестантизмом, конечно, была не в иммигрантах. Но они определенно усугубили положение, упрочив кальвинистскую ортодоксию и добавив к противоречиям, существовавшим преимущественно на политической и религиозной почве, еще и социальную составляющую. Таким образом, кальвинистская ортодоксия стала идеологией тех, кто противостоял регентам — зачастую это были члены городских гильдий, ополченцы и полуобразованные ремесленники.

ОТКАЗ ОТ РЕЛИГИОЗНОЙ ТЕРПИМОСТИ

В начале Революции регенты провозгласили принцип свободы вероисповедания. Собрание Штатов Голландии в Дордрехте в июле 1572 г. постановило соблюдать «свободу вероисповедания» и не препятствовать кому бы то ни было «свободно исповедовать» либо реформатскую, либо католическую веру. Но «свобода вероисповедания» скоро оказалась благополучно предана забвению, и после 1573 г. лишь немногие среди регентов или в голландском обществе в целом были готовы ее соблюдать. Великий поборник терпимости, спиритуал и полемист Дирк Волкертсзон Корнхерт оспаривал такой исход, настаивая на том, что свобода совести, закрепленная в статьях Утрехтской Унии, неизбежно подразумевает также свободу отправления культов{1161}. Но Штаты Голландии выступили против, и в 1579 г. осудили его как нарушителя общественного мира (rustverstoorder).

Страх перед свободой вероисповедания среди регентов был вполне объясним. Казалось, что разброд и шатание в церковной сфере неизбежно поставят под угрозу политический, социальный и моральный порядок. Опасение, что скептицизм, никодемизм и вольнодумство подорвут устои порядка и морали, было всеобщим. Лишь немногие пытались найти альтернативную опору. Одним из пунктов, в отношении которого сходились во мнении Корнхерт и его оппонент, великий ученый Юст Липсий, была настоятельная необходимость в новой морали, отвечающей общечеловеческим ценностям и покоящейся на нерелигиозном фундаменте. Липсий стремился создать светскую этику, основанную на древнеримской стоической философии{1162}. Корнхерт в своем «Zedekunst» (1587 г.), трактате на голландском языке, написанном в ответ на «Constantia» Липсия (речь идёт о работе Липсия «De Constantia» («О постоянстве») — прим. ред.), предлагал секуляризованную внеконфессиональную библейскую этику{1163}. Оба отделяли мораль от религии, представляя этику как социальную и политическую категорию, «искусство», как называет ее Корнхерт, позволяющую каждому человеку улучшить свою жизнь, как только он осознает, что воздержание от излишеств и беспорядочного образа жизни принесет пользу в первую очередь ему самому.

Предложение «философски» обосновать необходимость добродетельного образа жизни и дисциплины имело значение для общества, охваченного религиозными распрями и жаждой порядка, но трудно было отрицать, что это значение было весьма ограниченным. В конечном итоге, не было альтернативы наружному согласию с официальной Церковью, как настаивал в своем трактате «Гражданская жизнь» («Het Burgherlick Leven») (1590 г.) математик Симон Стевин, фламандский иммигрант и протеже принца Морица. Стевин язвительно отвергал «философское учение» в качестве практического средства насаждения дисциплины, в которой нуждалась молодая Республика. Стевин, гений в области алгебры и геометрии, в своем отношении к религии был «политиком», который рассматривал религию как незаменимую опору общественного порядка. Он соглашался, что большинство людей не верят в доктрины Голландской Реформатской Церкви, но призывал их прийти к согласию с ней, даже несмотря на это. Он настаивал, что «философия» ничего не значит для детей и простых обывателей, так что если родители — даже когда они сами неверующие — не сумеют привить своим чадам должное почтение к Церкви и «страх Божий», их нравственность, а вместе с ней и общественный порядок, неизбежно окажутся под угрозой{1164}. Его книга была написана в форме диалога со скептиками и вольнодумцами. Он выступал против свободы вероисповедания и призывал тех, кто был убежден в истинности других церковных доктрин, кроме той, которой официально придерживались Соединенные Провинции, оставаться никодемитами вместо того, чтобы открыто выражать несогласие, которое, по его убеждению, могло только ослабить общество и государство. Подобно Липсию, Стевин убеждал людей внешне примириться с вероучением, в которое они не верили — ибо Липсий также выступал апологетом конформизма с официальной Церковью — ради блага общества и государства. Тем лицам, которые в силу нравственных убеждений не могли пойти на такую сделку с совестью, Стевин рекомендовал уехать в другую страну, где официальная Церковь отвечает их верованиям{1165}.

Соответственно, даже в самых либеральных городах, таких как Харлем, Лейден и Гауда, взгляды Корнхерта не нашли поддержки. Для эразмиански настроенных регентов и «политиков» терпимость была чем-то практически недостижимым. Конечно, притеснения католического богослужения и образования в одних городах носили более ярко выраженный характер, чем в других. Но даже в самых либеральных городах все католические церкви, монастыри и другие учреждения были закрыты, а католическое образование жестко притеснялось. Небольшая католическая школа и жилье для студентов-католиков, открытые Виллемом ван Ассенделфтом в Лейдене в 1580 г., влачили жалкое существование, пока не были окончательно закрыты одиннадцать лет спустя{1166}. Многие регенты были огорчены тем, что Национальный синод в Мидделбурге осудил Колхаса, но магистральный призыв последнего к терпимости, «Синод свободы совести» (1582 г.), в равной мере не снискал симпатий.

Таким образом, «свободомыслящие» регенты, подобно своим коллегам-кальвинистам и знаменитому кальвинистскому политическому мыслителю из Вестфалии Иоганну Альтузию в его трактате «Политика» (1603 г.){1167}, одобряли «свободу совести», но отвергали свободу богослужения для католиков, диссентеров и евреев. Они также горячо желали урегулировать доктринальные разногласия внутри самой официальной Церкви. После своего первого столкновения с кальвинистской ортодоксией в 1591 г. Якоб Арминий, занимавший тогда кафедру проповедника в Амстердаме, был вызван изложить свои взгляды перед бургомистрами. Среди тех, кого заставил задуматься его диспут с другим проповедником, фламандским иммигрантом Петром Планцием, были несколько из наиболее либерально настроенных регентов в Амстердаме, включая Корнелиса Питерсзона Хофта и Лауренса Реала. Они не одобряли фанатизма Планция, но еще больше опасались тревожных для общества последствий ссоры. Бургомистры выразили пожелание, чтобы такие теологические расхождения были «преданы забвению», и чтобы Арминий и Планций «скрепили братскую гармонию» и помешали распространению своих аргументов среди верующих обеих конгрегаций{1168}.

Даже самые либеральные регенты были обеспокоены успехами лютеранского вероучения. Регенты не хотели препятствовать лютеранам-иммигрантам, будь то из Антверпена или Германии, селиться в своих городах. Но они опасались, что именно острое соперничество, которое разделяло реформатов и лютеран в Антверпене до 1585 г., ослабило сопротивление города католицизму и Испании, и поэтому годами отказывали «мартинистам», как их называли, в разрешении создавать свои конгрегации. В Амстердаме в 1587 г. и Утрехте в 1589 г. лютеране подвали прошения регентам с просьбой «дать им возможность иметь свою церковь» и свободно проповедовать свою доктрину{1169}. В ответ регенты начинали кампанию устрашения и давления, ограничив публичное исповедование лютеранства и позволив только негласные собрания небольших групп в частных домах{1170}.

Антилютеранская кампания в голландских городах в следующие два десятилетия была повсеместным явлением (подобно лишь чуть менее острой вражде к меннонитам), вызванным тем, что большинство населения оставалось еще неконфессионализированным, и опасением, что если официальный контроль ослабеет, то альтернативное вероучение воспользуется этим и увеличит свое влияние. Между тем масштабы распространения лютеранства в конце XVI в. в сознании голландцев были крайне преувеличены по сравнению с действительностью. Беженцы из Антверпена основали свои общины лишь в нескольких городах северных Нидерландов. Многие голландские беженцы-лютеране нашли убежище в Гамбурге{1171}. Как уже отмечалось, лютеранство сыграло значительную роль в протестантской пропаганде в Оверэйсселе и Гелдерланде в 1566 г.{1172} В то же время глубокий антагонизм между лютеранами и кальвинистами все более нарастал в Германии и приближался к голландским границам. Так, Гамбург в 1570-х–1580-х гг. проводил политику резкой нетерпимости по отношению к кальвинистам. В 1591 г. после смерти последнего графа Восточной Фризии, придерживавшегося реформатского вероучения, ему наследовал фанатичный лютеранин, граф Эдцард II. В результате в Восточной Фризии, и особенно в Эмдене, разгорелась ожесточенная реформатско-лютеранская борьба, перебросившаяся затем в Амстердам, Гронинген, Мидделбург и Утрехт{1173}.

Лютеранство считалось и, возможно, действительно было угрозой стабильности нового порядка. В 1590-х гг. амстердамский городской совет продолжал преследования городских лютеран, и в 1595 г. ввел запрет на лютеранское богослужение, пригрозив лютеранам изгнанием, если они не прекратят своих собраний. На короткое время прерванные вмешательством немецких лютеранских князей в 1597 г., репрессивные меры вскоре возобновились как раз в то самое время, когда Гамбург смягчил свое отношение к реформатскому культу, — и достигли апогея во время вспышки чумы 1602 г., которой воспользовался Планций для разжигания вражды к лютеранам. Только после 1602 г. Амстердам изменил свою религиозную политику и, по примеру Гамбурга, позволил сосуществование реформатской и лютеранской Церквей. Начиная с этого времени, лютеранская община в Амстердаме постепенно выросла с 76 человек в 1600 г. до 248 в 1617 г.{1174} Но из-за того, что община подвергалась гонениям и оставалась малочисленной вследствие официального давления до 1600 г., она потеряла свой первоначальный нидерландоязычный характер и постепенно стала «иностранной» конгрегацией немецкоязычных лютеран.

В Утрехте призыв лютеран к терпимости в 1589 г. встретил такую же реакцию, как и в Амстердаме. В Мидделбурге лютеране столкнулись даже с еще более нетерпимым отношением, чем в Амстердаме и Утрехте{1175}. В 1589 г. лютеранское богослужение в Мидделбурге было запрещено; община уцелела, но оставалась очень небольшой. Даже в Харлеме и Лейдене, городах, которые до 1618 г. оставались несколько более либеральными, чем Амстердам, и где лютеране имели более прочные позиции, они подвергались нажиму, сдерживавшему рост их общины. В 1596 г. лютеранский проповедник был изгнан из Лейдена, а новый был допущен в город только в 1606 г. Лютеранские общины, основанные в 1580-х гг. в Роттердаме, Гааге, Дордрехте, Гауде, Зволле и Кампене, переживали застой или росли лишь незначительно. Единственным местом в Соединенных Провинциях, где лютеране пользовались официальной терпимостью, был Вурден. В 1603 г. Штаты Голландии нехотя согласились, что лютеране в Вурдене могут продолжать свои церковные службы, но только до тех пор, пока будут воздерживаться от всяких диспутов с реформатами, проводить богослужение в разное время и не привлекать к себе излишнего внимания, угрожая в противном случае отменить их привилегии.

После 1605 г., когда в Амстердаме состоялся первый лютеранский синод, на котором присутствовали представители из Мидделбурга, Утрехта и нескольких голландских городов, нажим ослабел. В 1613 г. проарминианский городской совет Лейдена даже позволил лютеранам построить «общественную» церковь{1176}. В Харлеме городской совет (в 1596 г. запретивший лютеранское богослужение) позволил лютеранам открыть «общественную» церковь в 1615 г. Но такие уступки имели место лишь в городах, поддержавших ремонстрантов, а также в Амстердаме. На других территориях, даже в нескольких голландских городах, лютеране продолжали подвергаться притеснениям. В Дордрехте к 1613 г. лютеранам не возбранялось регулярно собираться в частных домах, но их петиция об «общественной» церкви, поданная в 1620 г., была отвергнута. Когда лютеране Энкхёйзена в 1623 г. построили церковь без соответствующего разрешения, городской совет приказал ее закрыть. В Утрехте ремонстранты пришли к власти еще до 1618 г., но только в 1620-х гг. тамошние лютеране смогли учредить свою церковь.

Анабаптисты также столкнулись с официальной нетерпимостью, особенно в первые четыре десятилетия существования Республики. Наиболее ожесточенной была антименнонитская кампания, развернувшаяся после публичного диспута между меннонитским проповедником Питером ван Кёленом и кальвинистом Йоханнесом Акронием в 1596 г. В мае 1598 г. Штаты Фрисландии издали декрет, запрещавший публичное отправление анабаптистского богослужения по всей провинции. Город Гронинген последовал этому примеру в 1601 г. Ряд суровых указов, направленных против меннонитов, появился в Леувардене, Снеке, Гронингене и соседних городах в 1599–1601 гг.{1177} В городском совете Амстердама в 1597 г. произошел раскол, вызванный тем, что «отцы города» так и не смогли прийти к единому мнению относительно того, как им реагировать на толпы людей, собиравшиеся на проповеди меннонитского проповедника из общины «молодых фризов» Любберта Герритса. В рамках стратегии на притеснение меннонитского богослужения в городе реформатская консистория вызвала Герритса на публичный диспут, на котором предполагалось заставить его отречься от теологических заблуждений в интересах «истины и спокойствия»{1178}. Эта цель стала причиной беспорядков и заставила городские власти принять решительные меры по их пресечению.

Положение евреев не отличалось от других диссентеров. Небольшая община португальских евреев обосновалась в Амстердаме в конце 1590-х гг., и мелкие группы немецких евреев начали оседать с 1570-х гг. в некоторых частях Оммеландов. Но иудейское богослужение нигде официально не признавалось и не разрешалось. В 1604 г. группа португальских евреев из Амстердама, которые за несколько лет до этого жили в Венеции и Салониках, соблюдая все обрядовые предписания иудаизма, обратилась к городскому совету Харлема, тогда более либеральному, чем амстердамский, за разрешением на открытие «общественной» синагоги. Муниципалитет удовлетворил их ходатайство, но затея потерпела неудачу, отчасти из-за сопротивления реформатов{1179}. В 1610 г. португальские евреи предприняли новую попытку в Роттердаме, снова получили разрешение и сформировали свою конгрегацию. Но несколько лет спустя городской совет пошел на попятную, и жившая здесь группа из семи семей вернулась в Амстердам. В 1612 г. португальские евреи в Амстердаме при поддержке нескольких членов городского совета попытались построить синагогу, но (к немалому облегчению испанских священнослужителей в Брюсселе), реформатская консистория подняла вокруг этого такой шум, что совет был вынужден запретить это начинание.

КАТОЛИЧЕСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ

Успехи католического возрождения и прогресс конфессионализации заметно отличались в той или иной местности. Верность католицизму в Республике (за исключением земель Генералитета) в XVII и XVIII вв. была на редкость неравномерной, отражая ту решающую роль, которую играли местные политические обстоятельства в оформлении процессов конфессионализации в первые полвека после Революции, когда население посредством убеждения и обучения выходило из состояния первоначальной духовной растерянности. В таких городах, как Утрехт, Харлем, Хорн, Алкмар, Амерсфорт и (на более позднем этапе) Амстердам и Роттердам, где политические условия позволяли трудиться, не скрываясь, существенному числу католических священников, сохранились численно крупные католические меньшинства. Напротив, католицизм оставался слабым там, где священникам было сложнее жить и поддерживать контакт со своей паствой.

Первоначально Восмер сделал основными центрами своей деятельности в качестве генерального викария (1583–1614 гг.) Делфт и Утрехт{1180}. Позднее, после того, как Штаты Голландии, обеспокоенные его контактами с Брюсселем, приказали в 1602 г. арестовать его за измену, он перенес свою штаб-квартиру в Кельн. В течение следующих лет главными центрами голландского католицизма стали Утрехт и Харлем: в Харлеме в 1609 г. проживало 7 из примерно 70 священников, действовавших под патронатом Голландской католической миссии. Преемник Восмера, Филипп Ровений (1574–1651) первоначально работал в Олдензале, находившемся тогда под властью испанцев. Первая его попытка обосноваться в самой Республике, в Утрехте в 1621 г., окончилась неудачей, и он вернулся в Олдензал. Только смягчение религиозной обстановки во время правления штатгальтера Фредерика-Хендрика (1625–47) — который в 1627 г. выдал ему охранную грамоту — позволило генеральному викарию в конечном счете создать постоянную базу для католицизма в Утрехте. Здесь он жил в доме знатной дамы католического вероисповедания, Хендрики ван Дёйвенворде.

Годы Перемирия стали решающей фазой в консолидации Голландской миссии (Missio Hollandica), укрепив связи между Республикой и соседними землями. Восмер основал первый коллегиум для подготовки будущих священников Голландской миссии, названный в честь свв. Виллиброрда и Бонифация, в Кельне в 1613 г. Но второй коллегиум, открытый в 1617 г. Ровением, находился уже в самой Голландии, в Лёвене. Впоследствии он и стал главным центром. Образ св. Виллиброрда и его роль в первоначальном обращении северных Нидерландов в христианство служили вдохновляющим стимулом для слушателей, напоминая тем, кого они желали обратить, или чья католическая вера нуждалась в духовной поддержке, что католицизм был изначальным христианским вероисповеданием этой страны и в течение многих столетий — верой их предков{1181}.

Ровений, истинный организатор возрождения голландской католической церкви, избрал своей резиденцией Утрехт за его центральное положение и большое количество бывших регентов и дворян в городе и за его пределами, которые поддерживали старую веру, а также потому, что Утрехт исторически являлся духовным центром Северных Нидерландов. Необычная концентрация богатых мирян-католиков означала, что в городе и его окрестностях могли найти пристанище много священников. Основная фаза роста голландского католицизма на севере пришлась на 1609–1630-е гг. За этот период количество священников Голландской миссии увеличилось с 70 человек в первые годы XVII в. до 482 в 1638 г. — максимальная величина, на которой оно оставалось в течение нескольких десятилетий до незначительного сокращения в конце XVII–XVIII вв.{1182} В 1775 г. Миссия насчитывала 420 священников. Однако не все священники в составе Миссии (деятельность которой не распространялась на Брабант и Фландрию) трудились на голландской почве, так как значительная часть из них вела работу в Клеве-Марке — где открытое посещение католических церквей пользовалось терпимостью, — Лингене и других окрестных немецких областях, которые также входили в сферу ответственности Миссии. Более того, распределение тех, кто работал на голландской территории, было и оставалось неравномерным. Наиболее высокой была их концентрация в Утрехте. Уже в 1616 гг. в городе жило 40 священников, свыше четверти от общей их численности в Соединенных Провинциях{1183}. Из 184 священников, постоянно проживавших в голландских городах в 1629 г., четвертая часть (46 человек) жили в Утрехте (см. табл. 20). В нескольких городах постоянно жило всего по одному священнику или же таковые вовсе отсутствовали.

Таблица 20.

Католические священники, жившие в голландских городах в 1629 году.{1184}

(Город … Священники)

Утрехт … 46

Амстердам … 30

Харлем … 20

Лейден … 8

Хорн … 8

Роттердам … 7

Алкмар … 7

Амерсфорт … 6

Гаага … 5

Делфт … 5

Гронинген … 4

Дордрехт … 3

Зволле … 2

Арнем … 2

Зютфен … 2

В принципе, все семь провинций придерживались общей церковной политики. Голландская реформатская Церковь была официальной Церковью, находившейся под защитой и покровительством светских властей, а католицизм был запрещен. Точно так же под запретом находилось католическое богослужение. Но на практике антикатолические декреты приводились в исполнение с разной степенью строгости и неодинаковым образом. Почти на всей территории семи провинций — в отличие от земель Генералитета — католическое население было сравнительно небольшим меньшинством. Единственными городами на территории Республики, где католики были или стали большинством, были те, которые вернулись под испанский контроль, по крайней мере, во время решающей начальной фазы конфессионализации, до 1621 г., и в которые имели свободный доступ католические миссионеры, базировавшиеся в южных Нидерландах или владениях князя-епископа Мюнстерского. Так, главные города Статс-Брабанта — Бреда, Граве и (после 1629 г.) Хертогенбос — в XVII и XVIII вв. стойко хранили верность католицизму. Точно так же католицизм имел сильные позиции в Твенте, на восточной окраине Гелдерланда и в южном Неймегене. Несмотря на это, за исключением части Твенте и отчасти сельской местности Утрехта (где оставалось исключительно высокое количество деревень с преимущественно католическим населением){1185}, в пределах собственно Семи Провинций не было ни одного в сколько-нибудь значительной степени католического региона. Генералитетские земли, естественно, представляли совсем иную картину.

Таблица 21.

Католическое население городов Голландии и Утрехта, 1616–1656 гг.{1186}

Общая численность населения в 1622 г. (оценка)

Численность католического населения (оценка)

1616

1622

1635

1656

Амстердам

10 5000

—

—

14 000

30 000

Лейден

45 000

—

—

3 000

6 000

Харлем

39 500

—

4 800

6 000

6 800

Утрехт

25 000

—

4 000

9 000

10 000

Делфт

23 000

—

1000

4 000

5 500

Энкхёйзен

21000

—

500

1 300

800

Роттердам

20 000

400

1 000

3 000

6 500

Гауда

14 500

2 000

3 000

3 000

6 000

Дордрехт

18 000

600

600

1 200

—

Кроме того, если в Голландии и в Утрехте существовали округа, где встречались крупные католические меньшинства, то в Республике были и такие территории, где католики почти полностью отсутствовали. В конце XVI и первой половине XVII в. едва ли хоть один священник смог обосноваться в Зеландии и на островах Южной Голландии, и католическое население в этих краях было низведено к ничтожному меньшинству. В Мидделбурге, крупном городе, насчитывавшем в 1622 г. свыше 30000 жителей, численность католической общины в 1616 г, составляла около 150 человек, или менее чем 0,5% (см. табл. 22). Во Влиссингене, Вере, Зирикзе и Толене почти совсем не было католиков. В Рим из Утрехта сообщалось в 1635 г., что ни один католический священник не жил в то время во Влиссингене или Вере: «quia paucissimi ibi Catholici» («ибо там очень мало католиков» (лат,) — прим. пер. ){1187}. Только в Гусе и его окрестностях, местности, более доступной для католических миссионеров из Брабанта, чем большая часть Зеландии, уцелело несколько более существенное католическое меньшинство.

Таблица 22.

Католическое население городов за пределами Голландии и Утрехта, 1616–1656 гг.{1188}

Общая численность населения в 1622 г. (оценка)

Численность католического населения (оценка)

1616

1622

1635/8

1656

Мидделбург

35 000

150

150

300

300

Гронинген

25 000

—

8 000

4 000

2 000

Девентер

7 000

—

400

1 200

600

Кампен

7 000

—

800

400

500

Арнем

—

—

400

800

—

Зютфен

6 000

—

200

800

400

Хардервейк

—

—

—

1 200

680

Стенвийк

—

—

—

200

—

Регенты Голландии и Утрехта, в общем и целом, в церковных вопросах проявляли больше снисходительности, чем регенты других провинций, и в крупных голландских городах, а также в Утрехте и Амерсфорте, преобладала тенденция к постепенному росту католического населения{1189}. Но были и голландские города, преимущественно небольшого размера, такие как удеватер, Схонховен, Эдам и Бриль, но также и Энкхёйзен, где политика нетерпимости, проводившаяся до и после 1618 г., привела к противоположной тенденции, и католическое население стало заметно убывать. В целом же, наиболее характерной за пределами Голландии и Утрехта была тенденция к стагнации (или уменьшению).

Перспективы сохранения и развития католицизма в первую очередь зависели от того, могли или нет священники постоянно жить в той или иной местности, и имели или они туда легкий доступ{1190}. Там, где это было трудно или невозможно, поддержка католицизма не только не удерживала достигнутых позиций, но и быстро убывала. Несмотря на то, что Гронинген, например, был до 1594 г. главным оплотом роялизма и католической веры на севере и пристанищем для беглого духовенства со всех северных провинций, католицизм в этом городе пришел в упадок под гнетом жестко нетерпимой политики нового городского совета, который всемерно препятствовал собраниям католиков, как и собраниям меннонитов и лютеран. Указ («плакат») от 1601 г., запрещавший анабаптистское богослужение, предусматривал также тюремное наказание и изгнание для католических священников и денежный штраф для мирян, посещавших мессы. В начале XVII в. священники в Гронингене постоянно подвергались гонениям, и в 1629 г. в городе их оставалось всего четыре человека{1191}. Даже много позже городской совет не желал терпеть в стенах города больше горстки священников. Соответственно, по контрасту с Утрехтом и главными городами Голландии, в Гронингене католическое население быстро уменьшалось.

Несомненно, в таких городах, как Утрехт и Амерсфорт в начале и середине XVII в. продолжали существовать крупные католические меньшинства, доходившие до 1/3 населения или даже больше. Но такая ситуация была, скорее, редким исключением. В большинстве крупных и малых городов католическое население составляло менее 10%, и даже католическая община, число прихожан которой достигало 15%, как в Харлеме около 1620 г., считалась необычно большой{1192}. Харлем был исключением не только потому, что он снова подпал под власть испанцев в 1573–77 гг., ставшие временем решительной католической реставрации в городе, но и потому, что в нем, как в Утрехте и Амстердаме, значительная часть видных горожан, бывших регентов, по-прежнему придерживалась старого вероисповедания{1193}.

Одним из наиболее важных факторов, определивших исход конфессионального соперничества в начале XVII в., как отмечал Ровений, было воздействие теолого-политической розни, все больше разделявшей городские муниципалитеты к 1609 г.[87] Города, выделявшиеся своими «вольнодумными» тенденциями в конце XVI в., позволяли католическим священникам жить и проповедовать свою веру без особых препятствий. Другие города после 1609 г. приняли сторону арминианства в ходе нараставшей церковно-политической борьбы. Поддержка арминианства означала склонность к более толерантной политике. Так, Утрехт (с 1588 г.), Лейден, Харлем, Роттердам, Хорн, Алкмар и Гауда, классические «свободомыслящие» города конца XVI в., после 1609 г.{1194} стали поборниками ремонстрантизма и отличались большей терпимостью к католикам и другим религиозным меньшинствам, чем их соперники. Соответственно, в этих городах существовали значительные группы католических священников, а численность католических общин неуклонно росла. Католическое население Гауды, одного из тех городов, которые наиболее решительно встали на защиту ремонстрантизма, выросло с первоначальных 500 человек (менее 10% общего населения города) в 1580-х гг. до примерно 3000 к 1622 г. (около 20%){1195}.

Напротив, города, управлявшиеся теми, кого католическая верхушка называла «гомаристами», т.е. городскими советами, противостоявшими Олденбарневельту и арминианам, были менее гостеприимны к священникам, всячески препятствовали католической деятельности и имели намного меньшее католическое население. В Голландии к их числу относились Дордрехт, Энкхёйзен, Эдам и (до 1622 г.) Амстердам{1196}. Амстердам являлся, в некотором смысле, исключением, будучи столь крупным городом с существенным католическим меньшинством. Как говорилось в отчете католического духовенства от 1617 г., «хотя католики в Амстердаме не обладают такой свободой, [как католики Харлема], здесь их много»{1197}. Тем не менее в относительном выражении в Амстердаме в первой четверти XVII в., когда город находился под контролем «гомаристов», было намного меньше католиков, чем в Харлеме, Лейдене, Алкмаре или Гауде. Только после падения режима контрремонстрантов католическое население Амстердама выросло до 10%, достигнув величины в 15% не раньше середины столетия[88]. Дордрехт был непоколебимо «гомаристским» городом и имел малочисленную католическую общину, объединявшую в своих рядах, по оценке католических верхов, около 600 человек в 1617 г., или около 4% населения{1198}.

Католическое меньшинство в голландских городах было не столь велико, как часто предполагалось. 15%-й показатель для католического населения в первом десятилетии XVII в. был скорее исключением, чем правилом. Тем не менее католическое присутствие в Голландии и в Утрехте, как в сельской местности, так и в самих городах было намного более существенным, чем в большей части остальных Соединенных Провинций{1199}. В Голландии и Утрехте, двух провинциях, где ремонстрантизм в 1609–18 гг. набирал силу, еще с 1580-х гг. преобладала либеральная политика по отношению к католическому миссионерству. Собственно, католическое возрождение в основном и ограничивалось этими двумя провинциями. В отношении католическо-протестантского равновесия Утрехт представлял резкий контраст с другими внутренними провинциями. «Четверть» Неймегена служит единственным примером территории за пределами Голландии и Утрехта, которая не вернулась после 1591 г. под испанский контроль и вместе с тем являлась ареной прогрессирующего возрождения католицизма. Не случайно, что за пределами Голландии и Утрехта только этот округ после 1618 г. оказался наиболее восприимчив к идеям ремонстрантизма.

Невозможно отрицать, что в восточных провинциях и Фрисландии многие дворяне и бывшие регенты оставались католиками. В Голландии дворяне, сохранившие католическую веру, подобно сеньорам Вассенара, часто позволяли священникам подолгу гостить в своих резиденциях. Сеньоры Рона после 1621 г. постоянно держали в своем замке иезуитов. Дворянство в других провинциях следовало их примеру. Католические священники, объезжавшие Фрисландию, останавливались в имениях католических ветвей семейств Камминга, Декема, Херема, Сиккама, Тадема, Айлва, Бурмания и Схелтема{1200}. Но во внутренних провинциях, как отмечал Ровений в своем отчете в Рим, это ценное преимущество было во многом сведено к минимуму жесточайшей антикатолической политикой провинциальных властей, в которых доминировали коллегии Делегированных Штатов. Здесь дворяне-католики не имели влияния, Штаты находились под контролем дворян, безоговорочно преданных реформатской церкви. Даже несмотря на то, что они находились ближе к территории, контролируемой испанцами или князем-епископом Мюнстера, католическим священникам было труднее жить и работать в восточных провинциях (за исключением крайних восточных пределов), чем в Голландии или Утрехте.

Преследования католицизма приняли наибольший размах, согласно католическим источникам, около 1620 г. во Фрисландии и Зеландии. «Status Frisiae satis est miserabilis» («Состояние Фризии весьма плачевное» (лат.) — прим. пер.), гласила жалоба в одном отчете от 1616 г.{1201} Но положение дел в Оверэйсселе и Гелдерланде, с католической точки зрения, было немногим лучше, а в Гронингене — как будто бы еще хуже. Количество католических священников, постоянно живших в Гронингене, Оверэйсселе (за вычетом Твенте) и Гелдерланде, вероятно, уступало даже тем девятнадцати, что жили тогда же во Фрисландии. Нельзя сказать, чтобы в конце XVI — начале XVII вв. протестантизм пустил глубокие корни во Фрисландии и во внутренних провинциях. Напротив, ситуация была не менее шаткой, чем в Голландии и Утрехте. В иезуитском отчете от 1616 г. население Фрисландии разделено на четыре категории: реформаты, меннониты, католики и «politici» (вольнодумцы), последняя из которых была далеко не самой малочисленной. Это сулило благоприятные возможности. Но католические миссионеры, пытавшиеся работать во Фрисландии, неизменно сталкивались с враждебным отношением и противодействием провинциальных властей, особенно гритманов, в сельской местности. Все же во фризских городах отмечался определенный рост католического населения. Существовали значительные католические меньшинства в Леувардене, Доккуме — городе, где ремонстранты, так же как и католики, имели сильные позиции, — и Харлингене{1202}. В итоге католическое население Фрисландии вначале выросло до 10% от общей численности населения провинции в 1640-х гг., но затем начало медленно снижаться{1203}.

Еще сильнее поддержка католицизма упала в оверэйссельских округах («четвертях») Салланд и Волленхове и в Дренте. В отчете 1638 г. утверждается, что в сельской местности в Волленхове практически не было католиков, и что единственная организованная община существовала в Стенвийке, где насчитывалось около 200 католиков{1204}. Католицизм пользовался большей поддержкой в трех главных городах Оверэйссела, но в Кампене в 1618 г. к власти пришел один из самых нетерпимых антиремонстрантских режимов в Соединенных Провинциях, в результате чего к 1635 г. здесь не было священников, а католическая община сократилась всего до 400 человек{1205}. Девентер — родной город Ровения — после 1618 г. был более склонен к либеральной политике, чем Кампен, но и в нем католическая паства была незначительной. Из главных городов Оверэйссела только в Зволле имелось существенное католическое меньшинство.

Если не во всем Гелдерланде, то, во всяком случае, в округе Арнем, большей части округа Зютфен и округе Неймеген севернее Ваала ситуация напоминала ту, что существовала в оверэйссельских округах Салланд и Волленхове, Дренте и Гронингене: католицизм пользовался слабой популярностью среди населения, и католические приходы уменьшились до исчезающе малой величины. Католиков в городе Зютфен около 1650 г. насчитывалось не более 400 человек{1206}. Ровений и его коллеги не питали никаких иллюзий относительности редкой католической поддержки в Гелдерланде или ее причины: «священников мало, — объяснялось в отчете от 1622 г., — из-за грубости местных жителей и суровых гонений»{1207}.

Вплоть до 1630 г. и городские, и сельские власти на востоке опасались лютеранского вероучения не меньше, чем католицизма, прекрасно зная о том, что простой народ, остававшийся некофессионализованным, с такой же легкостью мог подпасть под влияние возрождавшегося католичества, или лютеранства, как и реформатской церкви. Когда Мориц в 1591 г. отвоевал Зютфен у испанцев, все католические церкви и их собственность были захвачены, реформатское вероисповедание провозглашено единственной дозволенной религией, католические священники изгнаны, и новый воинственный кальвинистский городской совет закрыл все городские школы, за исключением одной латинской и одной большой «голландской», с целью помешать обучению детей основам катехизиса в духе, отличном от реформатского{1208}. Вплоть до 1640-х гг. городской совет упорно разгонял все католические собрания, бросая в тюрьму и штрафуя священников, которых только мог схватить{1209}.

Но, как и в округе («четверти») Твенте в Оверэйсселе, совершенно иная ситуация преобладала дальше на востоке, в области, известной в наши дни под названием гелдерландского Ахтерхука, а тогда составлявшей восточную часть графства Зютфен. Укрепленные города этой приграничной территории — Грол, Боркюло, Лихтенворде и Бредеворт — находились вблизи княжества-епископства Мюнстер и имели более доступное дорожное сообщение с югом и востоком, с Бохольтом и Мюнстером, чем с Арнемом и Зютфеном на западе. По сути дела, эта территория не была частью Гелдерланда, входившего в зону ответственности Голландской миссии, но оставалась, в глазах папства, под церковной юрисдикцией Мюнстера{1210}. Глубокие религиозные различия между этими приграничными землями и теми, что лежали к западу от них, были обусловлены двумя факторами: с одной стороны, присутствием сильных испанских гарнизонов в Ахтерхуке и Твенте до конца 1620-х гг., и, с другой стороны, тем, что смежные области Вестфалии представляли собой в отношении политической юрисдикции настоящее «лоскутное одеяло», где сходились интересы трех соперничающих вероучений: католиков, кальвинистов и лютеран.

Впрочем, подобного рода чересполосица юрисдикций существовала не только с немецкой стороны: со стороны Республики Соединенных Провинций также имелись анклавы, которые были расположены частично или полностью за пределами Габсбургских Нидерландов, статус которых после крушения испанской власти был спорным{1211}. Карл V признал в свое время, что сеньории Грол и Лихтенворде, составлявшие немалую часть Ахтерхука, являются частью княжества-епископства Мюнстер и принадлежат империи. Соседние владения графов Лимбург-Штирум, Ван ден Берг и Бронкхорст-Батенбург, со всех сторон окруженные землями Гелдерланда и князя-епископа, невзирая на то, что вопрос их особого статуса в рамках империи оставался нерешенным, определенно сохранили значительную степень юридической автономии.

Эти области были сценой религиозной вражды задолго до начала Нидерландской Революции в 1572 г. Протестантизм одержал верх среди значительной части городского населения в землях княжества-епископства Мюнстер, так же как в Восточной Фрисландии и Оснабрюке, уже в 1530-х гг. Арнольд II, граф Бентхейма — княжества, расположенного между Твенте и Мюнстером (см. карту 11) — стал лютеранином в 1533 г., и как Бентхейм, так и находящееся дальше к югу его же владение Штейнфурт, со всех сторон окруженное землями князя-епископа, формально приняли лютеранство в 1544 г.{1212} В то же самое время, виднейшие дворяне Гелдерланда стояли в авангарде протестантского движения в 1560-х гг., хотя и несколько колебались между лютеранством и кальвинизмом. Граф Йост ван Бронкхорст-Боркюло, который владел Боркюло в качестве вассала князя-епископа, обратился в лютеранство в 1550 г., и в Боркюло, и Лихтенворде лютеранство преобладало до 1580-х гг. 1580-е гг. стали важной вехой в религиозной истории всей северо-западной Германии, так же как и Нидерландов. С одной стороны, победа католиков в Кельнской войне (1583–88 гг.) и избрание в 1585 г. князем-епископом Мюнстерским нового архиепископа-курфюрста Кельнского Эрнста Баварского, принца из дома Виттельсбахов, неизмеримо укрепило политические и военные позиции католических князей и знати по всей Вестфалии и области северного Рейна. Одновременный триумф герцога Пармского во Фландрии и Брабанте и успешное отвоевание им Неймегена, Зютфена и Девентера, а также восстановление связи с Гронингеном, стали двойным стимулом для перехода католицизма в контрнаступление и в Нидерландах, и в Вестфалии. Bannerheren Гелдерланда и многие мелкие князья Вестфалии, чьи земли были теперь зажаты между владениями испанцев и князя-епископа, не теряя времени, отреклись от протестантизма в пользу католичества. В это время вернулись в лоно старой Церкви графы Лимбург-Штирум, Ван ден Берг и Бронкхорст-Батенбург. Те владетельные сеньоры с немецкой стороны, кто решился противостоять общему движению, стали переходить из лютеранства в кальвинизм, так как голландские повстанцы теперь выглядели их наиболее вероятными союзниками. Так, в 1588 г. Арнольд IV граф Бентхейма и Штейнфурта ввел в своих владениях реформатскую веру по голландскому образцу{1213}.

Голландские успехи 1590-х гг. привели к возникновению новой дилеммы. Ван ден Берги (которые владели землями в северном Брабанте и Рурмондской «четверти», помимо своей территории вокруг Херенберга хранили верность испанцам до 1632 г.: граф Хендрик ван ден Берг стал заместителем Спинолы в командовании войсками и самым высокопоставленным нидерландцем во фландрской армии{1214}. Но, перейдя на сторону испанцев и приняв католичество, Ван ден Берги лишились своей фамильной резиденции, замка Хёйс Берг в Херенберге и своих земель в Зютфенской «четверти». С другой стороны, граф Йост ван Лимбург-Стирум (1560–1621), вначале лютеранин, затем католик в 1580-х гг., в 1590-х гг. заявил о своем нейтралитете, в 1604 г. поступил на службу Генеральным Штатам и, в конечном счете, объявил о своем возвращении в лютеранство. Повторное обращение Лимбург-Стирума в лютеранство приобрело большое политическое значение во время Двенадцатилетнего перемирия, когда он заявил о своих претензиях на владение Боркюло-Лихтенворде, которое испанцы (вначале в 1580-х гг., а затем после наступления Спинолы в 1605 г.) вернули князю-епископу Мюнстера (см. карту 4), имея в виду содействовать Контрреформации на этой территории. Он представил свои притязания на рассмотрение Штатов Гелдерланда, которые, как и следовало ожидать, сочли, что Боркюло-Лихтенворде принадлежит не Мюнстеру, а Гелдерланду{1215}. Вынесенный Штатами Гелдерланда вердикт в пользу Лимбург-Стирума, оставленный без внимания Мюнстером, Испанией и эрцгерцогами, был поддержан Голландией и Генеральными Штатами, и в 1616 г. войска Генеральных Штатов вступили в Боркюло и Лихтенворде и изгнали мюнстерцев. В результате кальвинизм также начал укреплять здесь свои позиции, в то время как лютеранство пришло в упадок; сам Боркюло стал в итоге преимущественно реформатским, а Грол, Лихтенворде и другие анклавы, где Контрреформация к этому времени пустила глубокие корни, остались в значительной мере католическими. Таким образом, Ахтерхук стал регионом конфессиональных контрастов, в котором соседние города и деревни исповедовали разную веру и где воинствующие католические анклавы были окружены реформатскими округами.

Если в большей части Гелдерланда, Оверэйссела, Дренте и Гронингена священников подвергали суровым преследованиям, в Статс-Брабанте положение дел было иным. Когда Мориц в 1603 г. отбил Граве, он вступил в город, благодаря Контрреформации возвратившийся при испанском правлении в 1580-х и 1590-х гг. в лоно католицизма. Католицизм здесь попал под запрет, как и в остальной части Генералитетских земель, и в Граве до 1633 г. не позволялось жить, даже неофициально, ни одному католическому священнику{1216}. Но оказалось невозможным воспрепятствовать жителям города посещать мессу, переходя через границу в соседнюю независимую сеньорию Равенстейн. Схожее положение сложилось в Бреде. Своим преимущественно католическим обликом город был обязан Контрреформации, проводившейся под властью Испании в 1580-х гг., и последующему легкому доступу, после отвоевания города Морицем в 1590 г., в соседние деревни Испанского Брабанта, где эрцгерцоги поощряли настойчивые миссионерские усилия. До 1609 г. солдаты Генеральных Штатов пытались помешать жителям Бреды пересекать границу для посещения церкви, но во время Двенадцатилетнего перемирия перестали чинить препятствия. Священник из близлежащей деревни Принсенхаге в Испанском Брабанте уверял в 1615 г., что причастил на Пасху не менее 1200 католиков из Бреды. Значительной базой Контрреформации в Северном Брабанте была остававшаяся до 1629 г. в руках испанцев крепость Хертогенбос, где эрцгерцоги разместили не только один из крупнейших гарнизонов, но и многочисленное духовенство, которое принимало живейшее участие в программе реиндоктринации и католического образования.

За последние два десятилетия XVI в. и первые два XVII в. Статс-Брабант стал непоколебимо католическим. Однако, он не находился под юрисдикцией Голландской миссии, но (из уважения к испанской короне) был оставлен папой в церковном ведении епископов Хертогенбоса и Антверпена{1217}. Но если приверженность католицизму Статс-Брабанта не вызывала сомнений, этого нельзя было сказать о той части Фландрии, которая осталась или была возвращена под власть Штатов к 1609 г. (т.н. Статс-Фландрия, ныне Зеландская Фландрия, крайняя южная часть современной нидерландской провинции Зеландия — прим. ред.). Большая часть этой области стала преимущественно реформатской, ибо даже тогда, когда испанцы временно отвоевали Слёйс, этот регион частично оставался в руках Штатов и, что даже более важно, по причинам географического характера значительная его часть была недоступна для католических миссионеров, действовавших из соседних Брюгге и Гента. Кадзанд и южный берег эстуария Шельды, к северу от канала Пассагёле, лежали практически полностью за пределами территории, охваченной Контрреформацией, и сохраняли гораздо более тесные экономические и культурные связи с Зеландией, чем с Фландрией{1218}. Столь же труднодоступными и преимущественно протестантскими по своему облику были укрепленные города Слёйс и Арденбург и их ближайшие окрестности. Здесь поселились многие протестантские беженцы, изгнанные из Остенде, когда этот город в 1604 г. был взят Спинолой — в Арденбурге среди них была и группа анабаптистов. Епископ Брюгге докладывал в Рим в 1628 г., что в Слёйсе и вокруг него было мало перспектив на введение католического богослужения{1219}. Но если деревни к северу от канала все без исключения были реформатскими, то местность к востоку от Слёйса предоставляла католическим священникам более благоприятный доступ, и здесь деревни были вновь обращены в католицизм.

Ко второй четверти XVII в. процессы конфессионализации в Нидерландах и Вестфалии заметно продвинулись вперед, и конфессиональные границы среди городского и сельского населения стали устойчивыми. Несомненно, это было главной причиной, почему межконфессиональная напряженность, в частности в Голландии, после 1630 г. стала ослабевать. После 1650 г. даже наиболее строгие и нетерпимые города, такие как Гронинген, Кампен и Зютфен начали отказываться от активного преследования католических миссионеров, тайных собраний и школ. Контрреформация или лютеранство уже не могли рассчитывать на приобретение сколько-нибудь заметного влияния — время для этого ушло. Соответственно этому, городские и провинциальные власти Нидерландов отбросили прежние опасения и смягчили свое отношение к диссентерским Церквям. Поразительная особенность голландского католицизма состояла в том, что конфессиональные границы, окончательно установившись примерно к 1630 г. — в то самое время, когда католические власти объявили протестантизм в Антверпене почти искорененным{1220} — обрели прочность и устойчивость на долгое время вперед. После 1630 г. религиозная карта Нидерландов почти не менялась. Так, в 1629 г. практически 3/4 всех священников Голландской миссии — если оставить в стороне Твенте, Клеве и Линген — жили в провинциях Голландия и Утрехт. Если же мы сравним цифры распределения католических священников в 1629 и 1701 гг. (см. табл. 23), то увидим, что их концентрация в Голландии и Утрехте стала еще большей: свыше 3/4 от общего числа (снова за вычетом Твенте, Клеве и Лингена) проживали в Голландии и Утрехте.

Таблица 23.

Количество приходских католических священников в провинциях и «четвертях», 1629–1701 гг. (в скобках указаны очень приблизительные данные){1221}

Количество священников

1629

1701

Соединенные Провинции

Голландия

(100)

163

Утрехт

(50)

57

Фрисландия

19

31

Твенте

25

15

Гелдерланд (за исключением Боркюло-Грола)

(10)

17

Оверэйссел (за исключением Твенте)

(10)

16

Гронинген

4

12

Зеландия

4

5

Дренте

0

0

Немецкие приграничные земли под юрисдикцией католической Церкви Нидерландов

Клеве, герцогство

20

22

Линген, графство

20

14

КОНФЕССИОНАЛИЗАЦИЯ И ГОСУДАРСТВО

В главных городах Голландии и Утрехта католическое население с конца XVI в. ощутимо выросло. Большинство других конфессиональных групп также численно росли, включая лютеран и иудеев (главным исключением были анабаптисты). Но конфессиональной группой, повсеместно переживавшей наиболее бурный рост — во всех провинциях, в больших и малых городах и сельской местности, — была реформатская церковь. Причина этого вполне очевидна: она пользовалась поддержкой светских властей — Генералитета, провинциальных, городских и сельских. Католикам, лютеранам, меннонитам и иудеям (и ремонстрантам, когда они стали отдельной Церковью после 1619 г.) не хватало доступа к государственным средствам и патронажу, они не владели крупными зданиями, способными вместить значительные массы прихожан, и не имели возможности обращаться с проповедями к большой аудитории. Им приходилось быть более скромными в своем прозелитизме, содержать лишь небольшие и невзрачные школы и довольствоваться печатанием почти одних только молитвенников. Им не разрешалось подвергать критике официальную Церковь или оспаривать ее теологию, тогда как их собственная была беззащитна перед ее нападками. Они располагали лишь ограниченным числом священнослужителей и могли собираться лишь небольшими группами в частных домах, что неизбежно ограничивало доступ к населению. Показательно, что в Лейдене в 1641 г. было около 3 500 католиков, примерно 7% населения, которое насчитывало тогда около 50 000 человек{1222}, но хотя реформатская община города была в пять раз более многочисленной, практически вся она собиралась по воскресеньям в двух главных городских церквях — Св. Петра и Хогландсе, — тогда как впятеро меньшее католическое население было вынуждено собираться в тридцати различных домах, до предела загружая работой находившееся в его распоряжении духовенство{1223}. В Амстердаме в конце XVII в. католическое богослужение проводилось более чем в 80 домах{1224}.

Церковная принадлежность населения и конфессиональное соперничество в начале Нового времени неразрывно переплетались с политической жизнью и вопросами государственного управления. Религия была настолько могущественной силой в общественной, культурной и образовательной сферах, что ни одна политическая или идеологическая группировка не могла оставаться в стороне от конфессиональной борьбы. Голландские политические фракции в Золотом Веке были разнообразно связаны с конфессиональными течениями и теологическими тенденциями, и по-другому просто не могло быть — ни в голландском, ни в любом другом обществе той эпохи.

Приверженность старой Церкви определенно имела политическую подоплеку, и не только до конца Восьмидесятилетней войны в 1648 г. Предводители голландской католической церкви в XVII в. и те, кто их поддерживал, были выходцами из кругов именно голландского дворянства и бывших регентов, а не из Южных Нидерландов или других местностей. Мать Сасбаута Восмера была дочерью бургомистра Делфта, а Ровений происходил из схожей среды в Девентере. Их класс утратил свою власть и влияние, но не богатства и чаяния. То, чего они лишились, они могли вернуть обратно только в том случае, если король Испании одержит верх над мятежниками. Кроме того, они получали поддержку, в том числе финансовую, из Испанских Нидерландов и Мюнстера, врагов и соперников Соединенных Провинций. Ровений рукополагал священников Голландской католической миссии от имени короля Испании и называл голландский политический режим «еретическими, мятежными и незаконными властями»{1225}. В принципе, Республика в глазах католиков была лишена легитимности{1226}.

В Северном Брабанте и вокруг восточных окраин среди католической знати и патрициата также существовала тенденция поддерживать сношения, а зачастую и вступать в заговоры с командующими испанскими гарнизонами и главными дворянами-роялистами, имевшими родственные связи на севере, не в последнюю очередь с графом Хендриком ван ден Бергом, королевским штатгальтером оккупированной испанцами части Гелдерланда и Твенте между 1605 г. и концом 1620-х гг., когда голландцы отвоевали эти территории{1227}. Но в центральной части Республики ситуация была совершенно иной. Для богатых бывших регентов, придерживавшихся католического вероисповедания, в Утрехте, Харлеме, Роттердаме и Амстердаме не было особого смысла плести заговоры против «мятежного» режима. Им было что терять в случае неудачи, поэтому с точки зрения их интересов, а также интересов католической церкви в их понимании было целесообразно сформировать modus vivendi{1228}. И Восмер, и Ровений сознательно воздерживались от раздувания оппозиции режиму. Со своей стороны, регенты в награду за такую осмотрительность смягчали политику преследований, закрывая глаза на присутствие и деятельность священников, если те вели себя благоразумно. Так, однажды два делфтских бургомистра, в сопровождении вооруженных стрелков (представителей городской милиции — прим. ред.) ворвавшиеся на католическое собрание, обнаружили, что к ним в руки попал сам Восмер. Бургомистры просто переглянулись и отпустили его прочь{1229}.

Более важную роль во внутренней голландской политике играли трения между сторонниками более обширных устремлений реформатских синодов в обществе, политике и культуре и теми эрастиански настроенными либеральными регентами и дворянами, которые желали ограничить влияние официальной Церкви. В Голландии и Утрехте две соперничающие традиции обозначились в 1570-х и 1580-х гг. и резко разошлись во время пребывания там Лестера. Регенты и дворяне, бывшие приверженцами ортодоксального кальвинистского крыла Церкви, выступали за политику нетерпимости по отношению к католикам, анабаптистам, лютеранам и иудеям, а также к тем членам официальной Церкви, кто не являлся ортодоксальными кальвинистами. Они в большей степени, чем их оппоненты, были готовы предоставить Церкви контроль над образованием и культурой в целом. «Свободомыслящие» регенты, напротив, не только хотели ограничить власть Церкви и проводить более терпимую политику в отношении других конфессий, но и желали, чтобы Церковь стала более гибкой в своей теологии, способной объединять внутри себя различные точки зрения{1230}.

Таким образом в голландской провинциальной и городской жизни и политике появились «партии-фракции», которые, с одной стороны, были основаны на разветвленных отношениях патрон-клиент и семейном влиянии, придающих им (отчасти) характерные черты клиентел, соперничающих за влияние и должности, а с другой стороны, представляли идеологические и теологические течения, конфликтующие позиции по отношению к религии, культуре, образованию и образу жизни. Эта связь партийных и клиентельных признаков с политической идеологией и теологией стала одной из стойких, фундаментальных черт истории Республики не только Золотого века, но и всех остальных периодов ее существования.

Эта взаимозависимость между фракцией и идеологией имела следствием одну типичную особенность: каждый эпизод голландского прошлого трактовался соперничавшими группировками в противоположном смысле, приобретая вследствие этого идеологическую окраску. Наглядным примером были противоречивые мнения о природе восстания против Испании. Так, вокруг ведущих политических фигур прошлого, таких как Вильгельм Молчаливый или Лестер, длительное время не утихали споры. Столь же неоднозначную оценку вызывали различные теологи и ученые, в том числе Эразм. Многие влиятельные люди отдавали должное памяти Эразма и его гибкому, недогматичному пониманию христианства. Но именно эту сторону его личности осуждали строгие кальвинисты, такие как Планций и Гомар. Тем самым Эразм не только оставался живым фактором голландской культуры, но и стал знаменем для одной из главных группировок и мишенью для нападок другой. Деревянная статуя Эразма, воздвигнутая в Роттердаме в 1549 г. во время посещения города Филиппом II, была разбита и сброшена в канал испанцами в 1572 г. В скором времени ее сменила каменная статуя, которая была одним из первых памятников в Европе, увековечивших не короля, мифического героя или святого. В 1616 г., когда влияние арминиан (и Гроция) в городе достигло своего апогея, городской совет решил, что она была недостаточно величественной для прославленного гуманиста, и заказал другую, медную, работы амстердамского архитектора-скульптора Хендрика де Кейзера, стоимостью в несколько тысяч гульденов{1231}. Но к тому времени, когда новая статуя Эразма была готова, арминиане были свергнуты и город перешел под контроль контрремонстрантов, строго кальвинистской партии. Не желая ставить статую в общественном месте, новые регенты приказали убрать ее с глаз долой. После того, как к власти в Роттердаме в 1622 г. вернулась проарминианская группировка, новый городской совет вновь извлек ее на свет Божий и установил на главной рыночной площади города, к сильному негодованию реформатской консистории, которая утверждала, что Эразм был «приверженцем взглядов арминиан» и его изображение оскорбляет ортодоксальных реформатов{1232}.

На самое большое разделение в голландском обществе вызвала либеральная реформатская теология Якоба Арминия (1560–1609). Вскоре после того, как он был назначен на кафедру теологии в Лейдене в 1603 г., между ним и его коллегой, бежавшим из Фландрии строгим кальвинистом Франциском Гомаром (1563–1641) произошел глубокий раскол. Но еще ранее назначение Арминия, состоявшееся в Гааге по настоянию Йохана Уттенбогарта (1557–1644), видного реформатского проповедника-либерала, и при активном содействии Олденбарневельта, вызвало беспокойство в ортодоксальных кругах. Хотя на лекциях Арминий соблюдал осторожность, он не раз частным образом делился мучившими его сомнениями по поводу кальвинистской доктрины предопределения со своими студентами. Поначалу и Гомар, и Арминий старались не выносить свои разногласия за пределы ближайшего окружения. Но обостренная реакция Церкви и общества на затронутые вопросы привела к тому, что вражда вспыхнула в открытую. К 1605 г. эта распря вызывала бурные диспуты не только среди лейденских студентов-теологов, но даже среди городских текстилыциковфламандцев{1233}.

Гомар отстаивал ортодоксальную кальвинистскую доктрину «абсолютного предопределения», в соответствии с которой вера является «плодом» предопределения, и человеку заранее уготованы вечное спасение или погибель, а Страшный Суд рассматривается как вневременной процесс, а не конкретное событие. Арминий радикальным образом изменил эту доктрину, дав Благодати Божьей такое определение, по которому она не лишает человека свободы выбора в вопросах веры. Основой теологии Арминия было его убеждение, что Всевышний не должен считаться автором грехопадения человека и что не следует полностью отрицать свободу воли индивида{1234}.

В скором времени распря между Арминием и Гомаром спровоцировала богословский конфликт, который не только целиком охватил реформатскую церковь во всех Соединенных Провинциях (и соседних территориях Германии), но и вторгся в голландскую внутреннюю политику. К 1605 г. Олденбарневельт, Уттенбогарт и их союзники пришли к выводу, что лучший способ успокоить бушующие страсти, угрожавшие единству господствующей Церкви, заключается в пересмотре вероучения и катехизиса таким образом, чтобы их теологическая база стала более гибкой и приемлемой для большего разнообразия взглядов. Решить эти проблемы, уточнить вопросы вероучения и урегулировать разногласия предполагалось посредством созыва Национального синода.

Но большинство служителей реформатской церкви в Голландии, как и в остальных провинциях, противились пересмотру вероучения и катехизиса; южноголландский синод потребовал, чтобы священнослужители, подчинявшиеся его юрисдикции, и профессора теологии в Лейдене подписали существующее вероисповедание до созыва Национального синода{1235}. В апреле 1606 г. северои южно-голландский синоды отказались участвовать в Национальном синоде, если не будет оговорено заранее, что это собрание подтвердит существующее вероисповедание и катехизис. Это завело ситуацию в тупик и только обострило конфликт (см. стр. 436–47 ниже), который в конечном итоге привел к масштабному политическому кризису 1617–18 гг.

Свержение Олденбарневельта в 1618 г. позволило гомаристам добиться прекращения споров в официальной Церкви, изгнав своих оппонентов. Благодаря этому Церковь стала более устойчивой и внутренне однородной. Но новый режим не смог создать в Голландских Штатах новую жизнеспособную правящую группировку, приверженную идеям реформатской церкви (см. ниже, стр. 495–97), поэтому несмотря на то, что антикатолическая направленность режима усилилась и политика нетерпимости все больше набирала обороты, в скором времени в некоторых голландских городах вновь одержали верх более толерантные группы регентов, вызвав распад, по меньшей мере в Голландии, сложившегося после 1618 г. политико-теологического консенсуса. Соответственно, некоторые города отныне стали более терпимо относиться к инакомыслящим, чем другие, и процессы конфессионализации вступили в совершенно новую фазу. В результате реформатская церковь стала внутренне более сплоченной, хотя и не добилась более жесткого контроля над процессом конфессионализации в целом и оттолкнула от себя большое количество людей, которые ранее принадлежали к официальной Церкви. Покинувшие ее ряды двигались теперь в конфессиональном смысле в разных направлениях. Некоторые в конечном итоге примкнули к новой ремонстрантской церкви, когда она сумела открыто заявить о себе в конце 1620-х гг. Но в то время, когда ремонстрантизм подвергался суровым гонениям, многие из тех, кто разделял его принципы, обратились к другим религиозным течениям и были окончательно потеряны как для кальвинистской ортодоксии, так и для ремонстрантизма.

Многие люди, жившие в городах, в которых до 1618 г. преобладали ремонстрантские проповедники — таких, как Роттердам, Гауда, Гаага, Алкмар и Хорн, — после этого времени навсегда порвали с официальной Церковью, так что католическое руководство недвусмысленно приписывало стремительное увеличение числа католиков в Роттердаме около 1620 г. возвращению в лоно старой Церкви большого количества бывших ремонстрантов{1236}. Но некоторые прежние роттердамские ремонстранты перешли к лютеранам{1237}. В Гааге и Гауде также большое число верующих после 1618 г. перешло к католикам и, в меньшей степени, к лютеранам. Лютеранские проповедники, жаждавшие воспользоваться благоприятной ситуацией, делали упор на близости учения Арминия о свободе воли и предопределении учению Лютера{1238}. Выяснилось, что лютеранский священнослужитель в Харлеме в 1624 г. даже раздавал арминианские памфлеты, чтобы привлечь больше новообращенных.

Но не только католики и лютеране обрели новую паству в результате изгнания и преследования ремонстрантов. В окрестностях Лейдена, вначале в деревне Вармонд, а затем, на более постоянной основе, в соседнем Рейнсбурге, образовалась группа свободомыслящих арминиан, которые впоследствии отказались вступить в ремонстрантскую церковь, когда та сумела открыто организоваться с конца 1620-х гг., предпочитая оставаться в стороне от какого-либо формального церковного объединения и обходиться без духовенства и четко установленного вероисповедания{1239}. Это была первая конгрегация «рейнсбургеров», более известных под именем «коллегиантов». В 1630-х гг. это движение распространилось на Роттердам, вербуя новых собратьев из рядов меннонитов и ремонстрантов. В 1646 г. третья «коллегия» рейнсбургеров была основана в Амстердаме. Впоследствии к этому движению проявляли сильную симпатию некоторые представители регентского класса, в особенности семья Пессеров и Адриан Пац в Роттердаме, а также Кунрад ван Бёнинген в Амстердаме. Их характерными чертами оставались свободный характер богослужения и чрезвычайная гибкость в конфессиональных вопросах. Джон Локк отмечал в 1684 г., что на их молебнах «может свободно говорить всякий, кто находит в себе такое побуждение», добавляя, что «они допускают к своему причастию всех христиан и считают нашим долгом объединяться в любви и милосердии с теми, кто расходится [с нами] во взглядах»{1240}. Хотя в середине столетия насчитывалось только три «коллегии» — в Амстердаме, Роттердаме и Рейнсбурге — и число коллегиантов было невелико, они стали оказывать значительное влияние на религиозные споры в Республике и отношение к церковным делам, особенно среди ремонстрантов и меннонитов.

АНАБАПТИЗМ И ПРОЦЕСС КОНФЕССИОНАЛИЗАЦИИ

Большинство церквей в Республике, включая реформатов, католиков, лютеран и иудеев, могли обращаться за наставлениями и помощью по конфессиональным, организационным и теологическим проблемам к своим прочно обосновавшимся единоверцам в соседних странах, таких как Франция, Германия, Южные Нидерланды и Швейцария. В голландском контексте это имело принципиальное значение для всех, за исключением официальной Церкви, так как все прочие были диссентерскими Церквями, которые не имели поддержки государства и каких-либо политических средств для обуздания своих диссидентов и сохранения дисциплины в собственных рядах. Анабаптисты, а после 1618 г. и ремонстранты также имели общины своих братьев по вере за границей, по крайней мере, в северо-западной Германии, где обе группы обосновались в ряде мест. Но эти немецкие ответвления голландского ремонстрантизма и анабаптизма не были ни достаточно многочисленными и стабильными, ни достаточно авторитетными, чтобы инструктировать и поддерживать своих братьев на территории Республики. Эта проблема была особенно острой для голландского анабаптизма, который рассредоточен по обширной территории и происходил от различных корней и традиций.

В той ситуации, в которой находились голландские анабаптисты, теологическая и организационная однородность была недостижимой, и поэтому нет ничего удивительного, что они были более подвержены дроблению и в то же время более озабочены сохранением конфессиональной дисциплины, чем их соперники. В противовес хаотическому разнообразию 1530-х гг., анабаптизм под главенством Дирка Филлипса и Ленарта Баувенса в 1540-х и 1550-х гг. стремился к доктринальному и организационному единству. Баувенс, который обратил в анабаптизм свыше 10000 человек, между 1551 и 1582 гг., в северных Нидерландах и Восточной Фрисландии, основал много новых конгрегаций, проявляя заметные авторитарные тенденции и часто пользуясь правом отлучения для изгнания тех сочленов, которые оказывались неспособны жить в соответствии с его взыскательными стандартами. Но его строгость вызвала обратную реакцию. В среде анабаптистов в 1550-х гг. возникло более либеральное течение, подвергавшее критике Филлипса и Баувенса и ставшее известным под именем «ватерландцев», по названию сельского округа к северу от Амстердама. Ватерландцы отстаивали менее тотальное подчинение индивида конгрегации и власти старейшин. Собрание руководителей меннонитов со всех Нидерландов и северной Германии (среди них был и сам Менно), в Харлингене в 1557 г. попыталось уврачевать раскол{1241}. Но Менно, в то время уже старый и дряхлый, потерпел неудачу, и трещина между консерваторами и ватерландцами продолжала расширяться.

Миграция фламандских и антверпенских анабаптистов в северные Нидерланды и Восточную Фрисландию после прихода герцога Альбы увеличила старые и создала новые противоречия в отношении доктрины, организации и образа жизни. Названия «фламандцы» и «фризы», которые постепенно вошли в обиход в последней трети XVI в. для определения различных течений консервативного анабаптизма, хотя первоначально указывали на географическое происхождение, вскоре стали обозначать принадлежность к тому или иному конфессиональному блоку, в точности, как и «ватерландцы». Так, Филлипс, хотя и не был уроженцем южных Нидерландов, стал духовным вождем «фламандских» анабаптистов, которые откололись от «фризов» под главенством Баувенса после еще одного собрания в Харлингене в 1566 г., при этом каждая из сторон подвергла другую отлучению{1242}.

К концу 1580-х гг. «фламандцы» и «фризы», в свою очередь, распались и те и другие на воинственно-бескомпромиссную и умеренную фракции. Всего внутри голландского анабаптизма к 1590-м гг. фактически сформировалось не менее шести основных конфессиональных групп: «ватерландцы», «старые фризы», «старые фламандцы», «молодые фризы», «молодые фламандцы» и так называемая «верхненемецкая» группа{1243}. Большинство из них продолжало в той или иной форме существовать на протяжении всего XVII в., хотя ситуация по-прежнему была очень подвижной, и на местном уровне постоянно продолжали выделяться, откалываться и сливаться различные новые группы. Величайший из поэтов Республики, Йост ван ден Вондел (1587–1679), родившийся в Кельне, чьи родители были беженцами-анабаптистами из Антверпена, в молодости принадлежал к общине ватерландцев в Амстердаме. Карел ван Мандер (1548–1606), художник, поэт и автор знаменитой книги о художниках и живописи, изданной в 1604 г, был фламандским беженцем, принадлежавшим к общине «старых фризов» в Харлеме, городе, где была представлена вся палитра самых различных групп, и где в начале XVII в. все анабаптисты в совокупности составляли второй по численности церковный блок после реформатов, насчитывавший в 1620 г. около 14% от общей численности населения{1244}. В Харлеме община анабаптистов, подобно католической, была намного крупнее, чем в большинстве других голландских городов. Саломон ван Рёйсдал (1602–70), художник-пейзажист, принадлежал к харлемским «молодым фламандцам», как, вероятно, и его брат, отец величайшего из всех художников-пейзажистов, Якоба ван Рёйсдала (1629–82). Многие другие люди искусства имели похожее происхождение. Говарт Флинк (1615–60), самый успешный из учеников Рембрандта в Амстердаме, родился в семье меннонитов в Клеве. Дордрехтский художник Самюэл ван Хогстратен (1627–78), еще один ученик Рембрандта, также автор искусствоведческих трудов, родился, как и Вондел, в семье беженцев-анабаптистов из Антверпена. Талантливый автор городских пейзажей, а также изобретатель, Ян ван дер Хейден (1637–1712) был сыном «старого фламандца» из Утрехта и рос среди «фламандцев» в Амстердаме.

Стремясь к большей доктринальной стабильности, а также дисциплине повседневной жизни и подчинению общине, все эти группы пытались, часто в диалоге друг с другом, определить и выработать собственную конфессиональную позицию. Среди ватерландцев двумя ведущими теологами были Ханс де Рис (1553–1638) и Любберт Герритс. Де Рис, уроженец Антверпена, с 1598 г. работал главным образом в северной Голландии, особенно в Амстердаме, Харлеме и Алкмаре, до самой своей смерти в 1638 г. Герритс, ткач из Амерсфорта, перешел к ватерландцам от «молодых фризов» и был главным проповедником амстердамской общины с 1591 г. до своей смерти в 1612 г. Де Рис и Герритс совместно написали в 1610 г. Ватерландское исповедание, один из наиболее важных конфессиональных документов голландских анабаптистов Золотого Века. В определении Троицы они стояли ближе к «молодым фризам» и «верхненемецкой» общине, чем к общинам «фламандцев». Главным различием между ватерландцами и остальными группами оставалась их концепция общины, не так сильно настаивавшая на безоговорочном послушании индивида авторитету старейшин{1245}. Это стало главным камнем преткновения на пути к объединению двух крупнейших группировок анабаптистов, возникших позднее. Дело в том, что в течение первой половины XVII в. в Амстердаме и других местах многие из «молодых фризов» примкнули к ватерландцам, а в 1632 г. большинство «старых фламандцев» воссоединились с «молодыми фламандцами»; со временем оставшиеся «молодые фризы» слились с «объединенными фламандцами». Хотя некоторые остатки старых групп по-прежнему упорно держались за свои убеждения, к 1640-м гг. подавляющее большинство из примерно 75000 анабаптистов в Голландской республике — что составляло около 5% населения — принадлежало либо к новому умеренно-консервативному блоку «объединенных фламандцев», «фризов» и «верхненемецкой» группы, либо к ватерландцам. Осколки ультраортодоксальных групп, отвергавших диалог и примирение, кое-где сохраняли свою силу на локальном уровне, включая Гронинген, который долгое время оставался оплотом «старых фламандцев».

17.

РАЗДЕЛЕНИЕ ИДЕНТИЧНОСТЕЙ: ДВЕНАДЦАТИЛЕТНЕЕ ПЕРЕМИРИЕ

ДАВЛЕНИЕ ПЕРЕГОВОРОВ

Несмотря на впечатляющие экономические успехи, достигнутые после 1596 г., Соединенные Провинции, как объяснял Олденбарневельт в 1605 г. в письме к голландскому послу в Париже, с 1598 г. столкнулись с серьезными проблемами, связанными с растущими затратами на войну против Испании: «во внутренних делах нам приходится ныне преодолевать чрезвычайные трудности, но мы не решаемся поднять налоги в городах и деревнях из-за страха перед народными волнениями»{1246}. Олденбарневельт добавлял, что «более чем половина жителей в городах и сельской местности склоняется к миру, и… если нас и дальше будут преследовать неудачи, то и остальные падут духом, особенно по той причине, что провинции из-за [мирных договоров] с Францией и Англией лишены всех деловых сношений, процветания и большей части мореплавания». Здесь Олденбарневельт подразумевал растущее влияние испанского эмбарго на голландскую экономику и отклонение торговых путей от Республики после восстановления коммерческих связей между Англией и Испанией по договору 1604 г.

До сих пор Олденбарневельт проявлял свои качества выдающегося государственного деятеля только в ограниченных рамках конфликта с Испанией, из-за которого положение Республики во внешней политике с 1598 г. оставалось неизменным. Соединенные Провинции вели тяжелую и вялотекущую войну, в то же время богатея благодаря невиданному развитию голландской торговли и промышленности. Ранее это неизменное состояние даже шло на пользу Республике. Не видя никаких преимуществ в переговорах или достижении компромисса, а только угрозу и напрасную трату времени, Штаты Голландии не собирались и не желали уступать свои преимущества или рассматривать сколько-нибудь фундаментальное изменение политики.

Эту неподатливость и страх перемен, бравшие свое начало в надолго затянувшемся осадном положении, в котором находилась Республика, не следует недооценивать. Чтобы вывести Олденбарневельта и регентов из позиции глухой обороны, потребовалось большое давление. Но между 1598 и 1606 гг. сложилась новая стратегическая ситуация, потребовавшая от Республики такого напряжения сил, что Олденбарневельт и голландские Делегированные Советы были вынуждены пересмотреть свое положение. Отчасти она была вызвана резким увеличением бремени военных расходов. Между 1597 и 1606 гг. численность голландской армии выросла в пять раз, и во столько же возросли затраты на строительство и содержание фортификационных сооружений. Но в то время, как 1590-е гг. были периодом триумфальных военных успехов, к 1605 г. Республика была вынуждена перейти к обороне и неумолимо теряла завоеванные позиции. В военном смысле положение еще не было катастрофическим, но финансово и психологически продолжать дальше военные действия Соединенные Провинции были не в состоянии. В то же самое время начался упадок морской торговли и судоходства Республики, той опоры, на которой покоились ее жизнеспособность и мощь. Первоначальные последствия испанского эмбарго, введенного в 1598 г., хотя и серьезные, были смягчены тем, что распространялись и на англичан, коммерческую деятельность которых испанские власти вначале также объявили под запретом. В 1604 г., однако, Испания и Англия подписали мирный договор, по условиям которого было согласовано, что, хотя английским кораблям разрешалось плавать в Испанию и Португалию, они ни при каких обстоятельствах не должны были перевозить голландские товары. Английские суда, ходившие в испанские и португальские порты, должны были предъявлять письменные свидетельства, удостоверявшие, что их груз не был голландским и не принадлежал голландским собственникам, а те английские суда, которые пренебрегали этим правилом, без дальнейших проволочек подлежали конфискации испанскими властями, наряду с товарами, предположительно имевшими голландское происхождение{1247}. Таким образом, английская корона согласилась с тем, что голландцы были отстранены от участия в начавшейся возрождаться английской коммерции с Испанией и Португалией, и Англия вновь получила доступ к отборной продукции Южной Европы, что угрожало большей части голландской высокоприбыльной торговли, и, по мнению некоторых, означало неизбежный крах голландской мировой торговой гегемонии.

В сентябре 1606 г. Олденбарневельт, обращаясь к тайному комитету Штатов Голландии, заявил, что Республика оказалась в безвыходной ситуации. Он настаивал на том, что Республика должна либо отдать себя под монаршье покровительство Генриха IV, либо попытаться прийти к какому-либо соглашению с Испанией. Более того, в это самое время позиция Испании также претерпела изменения. Ранее эрцгерцог и эрцгерцогиня требовали от Соединенных Провинций в качестве необходимого предварительного условия мирных переговоров признать их суверенитет и права короля Испании. Но в конце 1606 г. Филипп III и его главный министр, герцог Лерма[89], после долгих колебаний решили отказаться от суверенитета, признав «мятежные» провинции независимым государством, если голландцы пойдут на ответные уступки в отношении Индий, о чем эрцгерцогу было поручено сообщить Одленбарневельту. Эта перемена в испанской политике была вызвана двумя главными факторами{1248}. Во-первых, Испания также оказалась в отчаянном финансовом положении. Но решающим мотивом стали действия голландцев в Ост-Индии, где они в 1605 г. захватили Амбон, Тернате и Тидоре. Испанские министры осознали, что бессильны помешать голландцам распространить свое господство над Индиями.

Предложение Испании заключалось в том, чтобы продать голландцам независимость в обмен на их согласие уйти из Индий. Когда первое зондирование почвы встретило благоприятный отклик, Филипп поручил эрцгерцогу пойти на уступку в отношении того, что он называл «самым сложным пунктом» («el punto mas dificultoso»), и предложить голландским «мятежникам» признать их независимость{1249}. Эти голландско-испанские контакты до декабря 1606 г. носили исключительно неформальный характер, хотя и проходили с ведома Морица Оранского и Вильгельма-Людвига{1250}. В этом месяце они были поставлены на формальную основу переговорами Спинолы с Олденбарневельтом от имени Испании и четы эрцгерцогов. Олденбарневельт дал устные заверения, что, в обмен на признание и полный мир, Соединенные Провинции откажутся от Индий. Спинола передал секретную декларацию Альберта и Изабеллы от 13 марта 1607 г., в которой говорилось, что «эрцгерцог и эрцгерцогиня, ничего не желающие так горячо, как увидеть Нидерланды и их достойных жителей избавленными от бедствий войны, сим провозглашают, что готовы вести переговоры с Генеральными Штатами Соединенных Провинций и рассматривать их как свободные земли, провинции и государства, на которые Их Высочества не имеют никаких притязаний, будь то в контексте постоянного мира, перемирия или временного прекращения военных действий на двенадцать, пятнадцать или двадцать лет»{1251}. Наконец, в апреле 1607 г. было заключено соглашение о прекращении огня. Однако, ознакомившись с текстом, подписанным Спинолой, Филипп и Лерма (не говоря уже о злейших критиках Лермы) ужаснулись, не найдя там ни одной существенной — не говоря уже об эквивалентной — уступки с голландской стороны, которая уравновесила бы признание независимости мятежных провинций Испанией. Альберт и Спинола объяснили, что Олденбарневельт в принципе был согласен на роспуск Ост-Индской Компании и отмену проектировавшейся Вест-Индской компании, но отказывался пойти на столь крупные оговорки, подписывая простое предварительное соглашение о прекращении огня до начала собственно мирных переговоров. Таким образом, соглашение было подписано без какой-либо явной уступки в пользу Испании{1252}. Не удивительно, что оно было встречено с насмешками при европейских дворах и повсеместно расценивалось как унижение для испанской монархии.

Возмущение испанцев выросло еще больше из-за почти одновременно полученных новостей об одержанной голландским флотом, состоявшим из 26 военных кораблей, победе в морском сражении у побережья южной Испании. После первой дальней морской операции в 1598 г., когда флот с 8 000 человек на борту был отправлен к Азорским островам и Сан-Томе, Генеральные Штаты посылали еще несколько флотов к побережью Испании и Португалии, но до сих пор без сколько-нибудь заметных успехов. Но в 1607 г., решив принять определенные меры, чтобы сгладить тягостное впечатление, произведенное недавними победами Спинолы на суше{1253} и, возможно, добиться также некоторого престижа для Штатов Голландии, Олденбарневельт и его коллеги отдельно от штатгальтера организовали свою морскую кампанию. Войдя прямо в Гибралтарский залив, голландский флот 25 апреля 1607 г. нанес сокрушительное поражение испанской эскадре, состоявшей из почти такого же количества кораблей с большим количеством пушек, полностью уничтожив десять ее больших галеонов. Гибель в самый разгар сражения голландского адмирала Якоба ван Хемскерка предоставила Штатам Голландии по возвращении флота возможность устроить ему пышные похороны со всеми государственными почестями, которое стали в то же время прославлением могущества голландской буржуазии на море{1254}. Церемония погребения ван Хемскерка положила начало республиканскому культу павших в боях адмиралов, который перерос затем в популярный метод противовеса военному престижу штатгальтеров{1255}. В похоронной процессии приняли участие около 800 регентов и директоров Ост-Индской компании; гроб несли четырнадцать морских капитанов. Чтобы увековечить славу морского героя Голландии, Штаты заказали великолепную мраморную гробницу, которую торжественно установили в Старой церкви в Делфте.

Опасения испанского двора увеличились, когда в феврале 1608 г. в Гааге открылись формальные переговоры о мире, и выяснилось, что устные обещания Олденбарневельта мало чего стоят. Ознакомившись с мнением регентов, Олденбарневельт убедился, что было невозможно настаивать на роспуске Ост-Индской компании даже ради заключения полного мира и признания Соединенных Провинций «независимым государством»{1256} «де-юре». Любые шаги в этом направлении были бы просто политически невыполнимы, так как в предприятие вложили огромные средства большое количество регентов и представителей купеческой элиты. Олденбарневельт был готов, однако, отказаться от планов (тогда находившихся на рассмотрении Штатов Голландии и Зеландии) учреждения Вест-Индской Компании, и остановить дальнейшую экспансию Ост-Индской Компании в Восточных Индиях. Не удивительно, что этот отход от предварительно достигнутых соглашений похоронил все перспективы полного мира и почти уничтожил надежду на заключение перемирия.

Испания и эрцгерцогская чета едва ли согласились бы предоставить Соединенным Провинциям полное признание в обмен на то ограниченное «quid pro quo» (доел, «то за это» или «услуга за услугу», лат. — прим. ред.), которое теперь им предлагали. Но даже сделанные предложения несли в себе значительные риски для Олденбарневельта на родине. Его отношения с Морицем, ухудшившиеся после 1600 г., оказались теперь весьма напряженными, так же как и отношения с Зеландией и Амстердамом. В 1607 г. первоначальная оппозиция штатгальтера политике Олденбарневельта, направленной на достижение соглашения с Испанией, потерпела провал. Он был вынужден, с помощью Вильгельма-Людвига, «подогреть» воинственные настроения в реформатских провинциях Фрисландия и Гронинген{1257}. Но эти провинции лишь временно объединились с Зеландией на Генеральных Штатах, и к осени 1607 г. полностью прекратили сопротивление политике Олденбарневельта{1258}. Подобно Гелдерланду, Оверэйсселу и Утрехту, эти провинции неоднократно давали понять, что слишком устали от тягот войны и истощены увеличением налогового бремени{1259}. Мориц был вынужден умерить свой тон из опасения, что останется в полной изоляции. Один только Амстердам при голосовании о прекращении огня на заседании Генеральных Штатов в марте 1607 г. выступил против Олденбарневельта{1260}. Но Амстердам был грозным противником и неизменно продолжал противодействовать политике Адвоката{1261}; более того, в других голландских городах она также вызывала определенные опасения. В частности, уклончивую позицию занял Делфт. Он беспокоился о торговле с Восточными Индиями, усматривая, по выражению английского наблюдателя, что «свобода коммерции с Испанией [включая Португалию], которая станет последствием этого соглашения, в короткие сроки отвратит всех купцов и моряков от этого утомительного и опасного мореплавания»{1262}. В Зеландии также колониальные интересы не стоило сбрасывать со счетов, хотя здесь главным мотивом сопротивления перемирию было опасение, что процветавшая прежде во время войны поставка товаров во Фландрию и Брабант по Шельде и Звину, опора благоденствия провинции, исчезнет в тот момент, когда военные действия прекратятся и голландская блокада фламандских морских портов будет снята.

В течение 1608 г. критики Олденбарневельта развернули ожесточенную общественную кампанию по всей Республике, надеясь привлечь на свою сторону народ аргументами коммерческого, военного и религиозного порядка, испробовав все мыслимые средства для дискредитации в общественном сознании предлагаемого перемирия. Директора Ост-Индской и частично Гвинейской компаний обратились с петицией к Штатам Голландии и Зеландии, предостерегая, что недавно обретенная заморская торговля окажется под угрозой краха. Штаты Зеландии, осуждая соглашение как «ruineux ende dangereux» («разорительное и опасное» (фр.)), выпустили памятную медаль с изображением герба Зеландии с одной стороны и Троянского коня, которого затаскивают в Трою, с другой, предупреждая о той катастрофе, которая произойдет, если Генеральные Штаты позволят себя одурачить, приняв испанские предложения{1263}. Принц Мориц в своем открытом циркулярном письме к городским советам Голландии осенью 1608 г. утверждал, что предлагаемое соглашение подорвет безопасность Республики и, возможно, даже приведет к возвращению испанской тирании{1264}. Главным средством влияния на общественное мнение, однако, были памфлеты, которые в массовом порядке выходили из-под печатных станков, особенно в Амстердаме и Мидделбурге. Несколько из самых убедительных были написаны Виллемом Усселинком, главным поборником проекта создания Вест-Индской компании (и который сам был беженцем с юга). Он доказывал, что соглашение, позволив фламандцам возродить свою индустрию, станет серьезной угрозой для текстильной промышленности Харлема, Лейдена и Делфта, и нанесет удар по голландским интересам в Индиях.

Но аргументы Олденбарневельта оказались для голландских регентов более весомыми и решающими. Их не пришлось долго убеждать в том, что финансы Генералитета были недостаточными для продолжения войны без большого роста налогов, что они считали неблагоразумным. Двенадцатилетнее перемирие, доказывал Олденбарневельт, пусть даже было не столь заманчивым, как полный мир с признанием независимости, но выведет Республику из финансового тупика, освободит войска Республики, позволив Генеральным Штатам более эффективно вмешиваться в защиту голландских интересов в других местах, чем это было возможно, пока длилась война; и, конечно, спасет голландскую коммерцию в Европе благодаря снятию испанского эмбарго, тем самым возродив голландское судоходство к портам Иберийского полуострова и в Средиземное море. Олденбарневельт был уверен, что выгоды от снятия эмбарго для голландской торговли в Европе перевешивают потери от прекращения экспансии Ост-Индской компании в Индиях{1265}.

Потерпев неудачу в попытке роспуска Ост-Индской компании, Испания предложила перемирие сроком на двенадцать лет в обмен на предоставление католикам в голландских провинциях открытой общественной терпимости к их вере{1266}. Но в обстоятельствах 1608 г. такая уступка для Олденбарневельта была столь же невозможна по политическим причинам, как и роспуск Ост-Индской компании{1267}. Переговоры снова оказались на грани срыва. Наконец, после тяжелой внутренней борьбы Филипп и Лерма смирили свою гордыню и согласились заключить перемирие на условиях, которые и иностранные дипломаты, и многие испанцы считали престижными для «мятежников», но не для Испании. Единственной ощутимой уступкой, на которую согласилась Голландия, был отказ от создания планируемой Вест-Индской компании и прекращение нападений Ост-Индской компании на португальцев в Азии, хотя даже оно продержалось только до 1613 г. Соглашение было подписано в Антверпене 9 апреля 1609 г. и сопровождалось пышными церемониями. Но оно оставило горький привкус среди широких слоев политической элиты и в Испании, и в Соединенных Провинциях. Как жаловался амстердамский городской совет, признание Испанией Соединенных Провинций, «как если бы» они были независимым государством, в тексте соглашения о перемирии было временным и фактически бессмысленным{1268}.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ПЕРЕМИРИЯ

Аргументы Олденбарневельта в некотором смысле подтвердились. Заключение перемирия действительно принесло Республике известные выгоды, наиболее очевидной из которых было укрепление ее международного положения. С 1590-х гг. Республика была одной из крупнейших держав Европы, однако ей не удавалось приобрести статус, соответствующий ее могуществу. По условиям договора в Нонсуче английская корона формально не признавала независимость и суверенитет Соединенных Провинций, и официально Республика продолжала рассматриваться как временное явление, промежуточное мятежное государство, не имевшее легитимности, с посланниками которой не обращались как с послами{1269}. Более того, сопротивление испанской мощи в Нидерландах так сковывало военные силы Республики, что (за исключением Восточной Фрисландии) остальная Европа напрямую не соприкасалась с голландским могуществом. Существовали также сомнения, сумеет ли Республика выжить без английской и французской помощи и денежных субсидий. Все это изменилось в 1609 г. Когда Испания вынужденно признала Республику «де-факто», «как если бы она была суверенным государством», вся остальная Европа и мусульманские страны Ближнего Востока и Северной Африки стали рассматривать соглашение как полную легитимизацию Соединенных Провинций.

В 1609 г. голландские представители в столицах Франции и Англии были признаны полномочными послами{1270}. Вскоре после этого Соединенные Провинции установили дипломатические отношения с Венецией и, в декабре 1610 г., с Марокко. В письмах, полученных от османского двора, Генеральные Штаты приглашались направить постоянного посла в Константинополь, предложение, осуществленное в следующем году, когда Корнелис Хага, первый голландский посол к Османской Порте, выехал на свое новое место назначения{1271}. Количество постоянных голландских послов оставалось невелико (как было в порядке вещей среди европейских держав того времени), но международное признание позволило Республике открыть целую сеть консульств, которые имели огромную ценность для такой морской державы, как Голландская Республика. Начиная с этого периода, голландские консулы-резиденты получили возможность регулярно посылать свои отчеты, оказывать помощь голландским купцам и шкиперам, столкнувшимся с юридическими или политическими трудностями или деловыми спорами, и действовать в качестве неформальных дипломатов. Агенты и консулы появились в различных городах Германии и стран Балтики, а также в Ливорно (1612), Алеппо (1613), на Кипре (1613), Венеции (1614), Генуе (1615), Алжире (1616), и Занте (1618){1272}.

Широкое распространение голландского могущества и влияния проявилось и другими путями. У голландцев были коммерческие интересы по всему миру, и они были, или вскоре стали, вовлечены в крупные экономические конфликты с Англией, Данией и другими государствами. До 1609 г. они не осмеливались навлечь на себя их неудовольствие, но теперь почувствовали свободу действий, чтобы со всей решимостью им противостоять. В 1611 г., когда датский король создал помехи для их судоходства, подняв Зундскую пошлину, голландцы немедленно отреагировали тем, что заключили военные союзы со Швецией и городами Ганзы, пригрозив применить силу, если датчане не откроют для них свободный проход через Зунд{1273}. По аналогичному соглашению, заключенному в 1613–14 гг., Генеральные Штаты установили прочное голландское влияние на Балтике, настаивая, что ни одно государство не должно чинить препятствий торговле или судоходству других, и объявив себя гарантами свободы мореплавания в Зунде и эстуариях. Подобным образом, когда английская корона в 1614 г. одобрила проект Кокрейна, намереваясь прекратить вывоз необработанных английских тканей в Соединенные Провинции для окраски и окончательной отделки, не заставила себя долго ждать реакция городского совета Амстердама и Штатов Голландии, наложивших всеобщий запрет на импорт обработанных тканей и каразеи (грубая шерстяная ткань. — прим. пер.) из Англии{1274}. Эта ответная мера голландцев привела к падению объемов производства в английской текстильной промышленности и, в конечном итоге, заставила Якова I отказаться от проекта Кокрейна.

Но, решительно защищая свои экономические интересы, Республика проявляла мало желания — пока Олденбарневельт оставался у кормила правления — стать центром «кальвинистского интернационала» или каким бы то ни было образом принять на себя функции защитника кальвинизма в Германии или Франции. Республика вполне могла стать политическим лидером немецкой Протестантской Унии, созданной вокруг кальвинистского Пфальца, организации, которая после 1609 г. обращалась к Соединенным Провинциям за поддержкой и руководством в противоборстве с наступлением Контрреформации в империи{1275}. Но Олденбарневельт и регенты уклонялись от такой роли. Точно так же они не пытались создать неконфессиональную, антигабсбургскую ось. Олденбарневельт упорно сопротивлялся усилиям марокканского султана в 1609–10 гг. и османского двора в 1614 г., направленным на то, чтобы вовлечь Республику в антигабсбургские союзы.

Однако существовала одна проблемная область, которой Олденбарневельт при всем желании не мог пренебречь — соседние герцогства Юлих-Клеве, Берг и Марк на нижнем Рейне, где в 1609 г. возник кризис наследования, и которые были ареной ожесточенных распрей между католиками, кальвинистами и лютеранами. В 1610 г. Олденбарневельт под французским нажимом дал согласие на совместное вторжение в Юлих-Клеве, так как голландские регенты понимали, что если они оставят княжество в руках местных католиков и происпанской партии, это создаст прямую угрозу безопасности Республики. Клеве господствовал над переправой на нижнем Рейне в том месте, где сходились границы Республики, Испанских Нидерландов и Священной Римской империи, и которая открывала самый удобный доступ для форсирования рек и проникновения вглубь голландской территории. Фактически Юлих-Клеве был ключом к самому уязвимому участку голландской линии обороны, плацдармом для вторжения, с которого Спинола угрожал в 1605–6 гг. линии Эйсселя, вызвав панику в Республике{1276}. В городе Юлих, совместно захваченном голландцами и французами в 1610 г., был размещен только голландский гарнизон. Был заключен договор о разделе, по которому претендент, поддерживаемый Испанией и лютеранским герцогом Нойбурга, получал Юлих и Берг, тогда как его сопернику, курфюрсту Бранденбурга, поддерживаемому кальвинистами и голландцами, доставался Марк и герцогство, имевшее наиболее важное значение для Республики, — Клеве. Между тем, главная забота Олденбарневельта заключалась в том, чтобы избежать вооруженного столкновения с испанскими войсками. Было ясно, что даже по отношению к Юлих-Клеве его политика сводилась к минимизации голландскоиспанских трений, а не к раздуванию кальвинистского рвения и антигабсбургских настроений.

Когда хрупкий status quo в Юлих-Клеве в 1614 г. был нарушен, и соперничавшие претенденты взялись за оружие, «испанская партия» изгнала брандербуржцев из Дюссельдорфа, Олденбарневельт, стремясь удержать Голландию от сползания к войне, опасно медлил с вмешательством. Испанцы, решив не упускать момент, перешли в наступление первыми. Спинола, в соответствии с приказами, полученными из Мадрида (но от имени императора), сверг власть кальвинистов в Ахене в августе 1614 г. и занял города Орсой и Везель. Захват последнего вызвал смятение в Республике (см. илл. 9). Город, с его шеститысячным населением, был центром кальвинизма на нижнем Рейне и сильнейшей крепостью, охранявшей переправу через Рейн чуть ниже голландской границы. Отказ Олденбарневельта от защиты кальвинизма в Везеле (и Ахене) выглядел необъяснимым. Неудача нанесла серьезный удар по престижу Республики и особенно Олденбарневельта и его сторонников, и вызвала повсеместное возмущение{1277}. Спасая положение, Мориц запоздало выступил во главе армии и занял города Эммерих, Хамм и Липпштадт. В ноябре был составлен новый договор о разделе, по условиям которого Юлих и Берг снова отходили Нойбургу, а Клеве и Марк — курфюрсту, а испанские и голландские гарнизоны по-прежнему оставались в городах, которые занимала каждая из сторон.

Далеко не последней примечательной чертой кризиса в Юлих-Клеве в 1614 г. были маневры испанских и голландских войск в непосредственной близости друг к другу без всякого вооруженного столкновения{1278}. Мориц и Спинола, очевидно, так же как Олденбарневельт и Лерма были озабочены тем, чтобы избежать инцидентов, которые могли бы привести к эскалации конфликта. Это доказывает также высокий уровень дисциплины в обеих армиях.

И Олденбарневельт, и Лерма желали соблюдения перемирия, надеясь создать условия для заключения постоянного голландско-испанского мира{1279}. Филипп III по-прежнему был согласен отказаться от своих суверенных прав и признать независимость Соединенных Провинций. Взамен Испания хотела добиться от голландцев ухода из Индий, так как Мадрид постепенно перешел к пониманию того, что голландская трансокеанская коммерция была основной угрозой для испанской и португальской колониальных империй{1280}. С 1609 г. голландская торговля солью с Карибским морем прекратилась, и голландские флотилии возобновили плавания за солью в Португалию; и испанцы на островах Карибского моря, и португальцы в Амазонии уничтожили несколько голландских форпостов в Новом Свете. Но голландцы удержали свои позиции, в частности, в западной части Гайаны, и продолжали вести процветающую торговлю с Сан-Доминго, Кубой и Пуэрто-Рико. Что касается Восточных Индий, перемирие здесь, вначале эффективное, постепенно стало давать трещину, пока в 1614 г. Генеральные Штаты, возмущенные тем, что испанская корона возобновила военные действия на Молукках, не объявила перемирие в Восточных Индиях утратившим силу.

Лерма знал, что без комплексного урегулирования стычки в Индиях рано или поздно неизбежно перерастут в новую полномасштабную войну. В 1611 г. он установил тайную связь с Олденбарневельтом, снова предлагая заключить «полный мир» и признать Соединенные Провинции «свободным государством» в обмен на эвакуацию голландских сил из Индий{1281}. Англичане вскоре узнали об этих переговорах, из которых были намеренно исключены французские и английские союзники Республики{1282}. Свои закулисные контакты Спинола и фаворит Лермы, Родриго Кальдерон, вели через португальского монаха из «новых христиан», Мартина дель Эспириту-Санту, которого сопровождал в дом Олденбарневельта в Гааге и обратно купец-еврей из Амстердама, один из старейшин первой амстердамской синагоги, по имени Дуарте Фернандес. На более поздней стадии другим посредником был голландский поэт и драматург Дирк Роденбург, свободно владевший испанским, который в 1610–11 гг. находился в Испании в качестве неофициального голландского представителя{1283}. Он часто виделся с Лермой, и в мае 1611 г. получил аудиенцию у Филиппа III. После возвращения в Амстердам в 1614 г. он стал центральной фигурой в амстердамском сценическом мире, подвергаясь при этом яростным нападкам контрремонстрантов. Этот тайный диалог между Мадридом и Гаагой продолжался некоторое время, но, вероятно, был изначально обречен. Стороны так и не смогли достичь согласия по двум существенным проблемам: должны ли голландцы уйти из Индий, и должны ли они разрешить свободное исповедание католической веры у себя на родине?{1284} Ни по одному из этих пунктов Олденбарненвельт не мог пойти на уступки, которые устроили бы испанцев.

Голландская заморская торговля и зеландский транзит товаров в Южные Нидерланды понесли немалый ущерб от Двенадцатилетнего перемирия. Отменив планы создания Вест-Индской компании в 1607 г., Олденбарневельт вместе с ними разрушил надежды голландцев на создание обширной империи в Новом Свете, ибо перспективы экспансии в этом регионе были намного лучшими в это время, чем позднее, в 1620-х гг. Между 1607 и 1621 гг. испанцы и португальцы успешно расширили свою сеть фортов на территориях, куда проникли голландцы — островах Карибского моря, Венесуэле, Гайане и Амазонии, — тогда как голландцы лишились достигнутых преимуществ, особенно в торговле с Каракасом и в торговле солью с Пунта-де-Арайя и в Амазонии. В Восточных Индиях Ост-Индская компания на некоторое время утратила инициативу, тогда как португальская торговля в Восточных Индиях испытала (временное) возрождение, и Лиссабон снова, благодаря продолжительности перемирия, стал соперничать с Амстердамом в качестве основного центра привоза и последующей поставки по всей Европе перца и пряностей{1285}. Цена котировок акций Ост-Индской компании на амстердамской бирже, к 1608 г. подскочившая до 200% от их первоначальной стоимости, снизилась, вследствие перемирия, до 132% и впоследствии продолжала падать до 1620-х гг.{1286}

Это были существенные неудачи. Но предсказание Олденбарневельта, что выгоды перевесят потери, как мы видели (см. выше, стр. 325–326), оказалось верным, по меньшей мере, для Голландии. Расцвет, который пережила голландская торговля с южной Европой в результате возвращения их кораблей и возобновления поставок грузов в Испанию и Португалию, низкой стоимости фрахта и страховых платежей, и последовавшего роста голландской торговли с Левантом, в свою очередь укрепил голландское господство на Балтике и в российской торговле. Из всех фаз истории Республики годы перемирия стали наиболее успешными для голландской морской коммерции в европейских водах от Португалии до Архангельска и от Шотландии до османского Ближнего Востока.

«ЮГ» ПРОТИВ «СЕВЕРА»

Двенадцатилетнее перемирие стало решающей фазой в процессе восстановления и внутренней перестройки южных Нидерландов. Оно предоставило первую настоящую передышку от продолжавшихся почти сорок лет военных действий и драгоценную возможность для возрождения пришедших в упадок городов, экономики и культуры. После 1609 г. города быстро восстановились. В то же самое время это возрождение принесло с собой далеко идущие религиозные и интеллектуальные перемены, создав новое восприятие связей между «югом» и «севером» в глазах жителей первого, основанное на идее общего расколовшегося «Отечества» из семнадцати провинций.

Состояние войны закончилось — пусть временно — с заключением перемирия 1607 г. Со вступлением соглашения в силу в 1609 г. Фландрская армия, крупнейшая в северной Европе, была сокращена с 60 000 до 20 000 человек{1287}. Это создало условия для ослабления налогового бремени, лежавшего на разоренной войной стране, позволив в то же самое время без дополнительной налоговой нагрузки резко увеличить расходы на церковное и светское зодчество, патронаж образования и искусств, и создание новых придворных и чиновничьих должностей, в некоторых случаях направив на эти цели средства, поступавшие из Испании для содержания фортификаций и армии. Альберт и Изабелла стремились снискать расположение местной знати и городской элиты, как к ним самим, так и к Контрреформации, и прилагали все усилия, чтобы привлечь на свою сторону местное общественное мнение{1288}. Хотя Альберт после 1609 г. и не созывал снова Генеральных Штатов Южных Провинций, он в то же время предпринял несколько шагов по укреплению хороших отношений с различными провинциальными Штатами. Он консультировался с ними, расширил их полномочия в налоговой сфере и разрешал публично высказывать их конституционные притязания. После смерти Альберта один испанский гранд саркастически заметил по этому поводу, что он был таким «добрым принцем», что относился к населению южных Нидерландов «скорее как к детям, чем к подданным»{1289}.

Даже до 1609 г. появлялись многочисленные признаки коренной перестройки политической, экономической и культурной среды, сложившейся на юге, и новой стабильности структур в Нидерландах в целом, так же как и больше возможностей для рассмотрения будущих взаимоотношений между обеими частями Нидерландов. Уже в «Politicorum Libri Sex» (1598), написанной на севере, Липсий призывал современных ему правителей (особенно правителей Нидерландов) сделать своими высшими приоритетами упрочение гражданского мира и восстановление порядка{1290}. Но те атрибуты, которые он считал существенными для достижения этих целей — монархическая власть, не считающаяся с традиционными процедурами, законами и принципами, и принудительное насаждение чисто внешнего религиозного единообразия — полностью расходились с основанным на совещательных процедурах правлением олигархии на севере. Возложив вначале свои надежды на герцога Анжуйского, а затем на Лестера, и дважды испытав горькое разочарование, Липсий постепенно перенес свои упования на испанских Габсбургов, полагая, что государи из этой династии обладают наиболее выгодным положением для того, чтобы подняться над борьбой идеологий, пропаганды и конфессиональных различий, и утвердить новый порядок стабильности и мира{1291}.

После своего возвращения на юг в 1591 г. Липсий обратился в своих научных занятиях и сочинениях к изучению исторического феномена, силы и устойчивости Римской республики, которые производили глубокое впечатление на мыслящих людей среди кажущихся бесконечными раздоров Революции. Его исследования увенчались появлением «De magnitudine Romana» (1598), — труда, посвященного истокам величия Римской империи, где в качестве главных факторов грандиозных успехов этой империи указывались ее огромные размеры и численность населения, стирание местных различий и дисциплина. Опыт и политические методы императорского Рима представали в его глазах ключом к прекращению ужасающих конфликтов, сотрясавших Европу того времени{1292}. В конечном итоге, необходимым условием порядка Липсий считал имперское величие, основанное на военной организации, которой был бы не страшен ни один мятеж.

Липсий был самым влиятельным европейским философом своей эпохи, и его творчество, отражавшее ее фундаментальные противоречия, вызвало многочисленные отклики по всей католической, монархической Европе, и не в последнюю очередь — в Испании Лермы и Оливареса{1293},[90] в то же самое время оказав особое влияние на формирование новой культурной среды в южных Нидерландах. Липсий поддерживал связи с некоторыми известными испанскими политическими деятелями, в том числе доном Балтазаром де Сунигой, дядей Оливареса, который в течение нескольких лет по служебным делам находился в Брюсселе. Он также призывал — вначале сдержанно, но с 1605 г. публично, посредством открытых писем, — к миру между испанской короной и «мятежниками» в Нидерландах. Но не столько его попытки повлиять на испанскую политику в Нидерландах и покончить с распрей, сколько его моральные и политические убеждения, выдержанные в духе неостоицизма, способствовали формированию новой идентичности Южных Нидерландов, связанной с Испанией и культурным возрождением, которое привело Испанские Нидерланды в их Серебряный Век (1609–59). В 1604 г. Липсий сформулировал свою моральную философию в двух поздних трактатах о стоицизме, которые можно рассматривать, как обновленный призыв ко всем нидерландцам не идти на поводу у патриотических чувств (основы прореволюционной пропаганды) и конфессионального фанатизма, выработав вместо этого моральный кругозор, основанный на избегании распрей и сохранении порядка, который привел бы к принятию его монархической, имперской концепции политической жизни{1294}.

Липсий был одним из первых писателей Нового времени, занимавшихся политическими вопросами, который в последние годы своей жизни подчеркивал значение населения и экономического благосостояния для политического могущества и стабильности. Появление нового политического, религиозного и культурного порядка на юге на закате его жизни действительно было тесно связано с демографическими показателями и экономическим возрождением. Сельское население Фландрии и Брабанта начало оправляться от разрухи 1570-х и 1580-х годов после 1590 г. Считается, что совокупное население Брабанта, выросшее с 370 000 человек в 1480 г. до 450000 в 1565 г., снизилось к 1615 г. всего до 363 000. К 1665 г. его численность достигла 475000 человек, после чего рост населения на юге замедлился до 1750 г.{1295} Тем временем происходило быстрое восстановление сельского хозяйства. Цена на землю во Фландрии сократилась более чем наполовину между 1572 и 1590 гг., что повлекло за собой резкое падение арендной платы за фермы. Но и цена на землю, и арендная плата за фермы заметно оживились в 1590-е гг., и к 1605 г. достигли уровня 1565 г. И стремительный подъем стоимости земли, и расширение сельскохозяйственной деятельности в целом продолжались и далее, хотя и более медленными темпами, до 1640 г. Четверть века цена на землю и арендная плата за фермы по всей Фландрии и Брабанту оставались неизменными. Затем началось продолжительное падение, ставшее составной частью общего упадка сельского хозяйства, наступившего в 1660-х гг. по всем Нидерландам и западной Европе.

Но экономическое возрождение юга никоим образом не ограничивалось населением и сельским хозяйством. Многие отрасли промышленности Фландрии и Брабанта, также как и области, населенной валлонами, вновь переживали бурный рост. В первую очередь это касалось фламандской полотняной промышленности, которая была передовой индустрией юга на протяжении XVII и XVIII вв.{1296} Хотя она получила наибольшее распространение в сельской местности, она способствовала торговле и росту городов, наряду с увеличением численности сельского населения. Падение Антверпена в 1585 г. и блокада устья Шельды для морской торговли стали преградой на пути заморской коммерции юга и помогли экономическому расцвету севера. Правда, после 1590 г. север свыше столетия опережал по темпам промышленного развития юг. Но, даже несмотря на это, принимая во внимание возрождение городов и сел на юге, отход Испанских Нидерландов на второй план по сравнению с Севером никоим образом не выглядел необратимым — во всяком случае до 1620-х гг. Если Соединенные Провинции внезапно достигли подавляющего коммерческого и промышленного превосходства над Югом, то это произошло в первую очередь из-за благоприятно сложившихся политических и стратегических обстоятельств. Изменись они, и тогда юг мог бы беспрепятственно вернуть себе экономическое первенство. В случае разгрома мятежников, или, по крайней мере, нанесения им чувствительного поражения, открытия устья Шельды для торговли и помощи Испании в изгнании их из западной и восточной Индий, города юга вернули бы свою прежнюю славу и процветание. Многие экономические преимущества юга пережили закрытие Шельды и исход протестантов с их капиталами и ремесленными навыками на север. По сравнению с Англией, Францией и Германией южные Нидерланды все еще оставались страной с высоко развитым сельским хозяйством, исключительно высокими ежегодными урожаями зерновых культур{1297} и трудолюбивым населением, занятым в широком диапазоне отраслей промышленности и сложных технологий. Качество фламандских мануфактурных изделий на протяжении первой половины XVII в. оставалось на высоком уровне. Признаки упадка более специализированных отраслей промышленности, таких, как производство гобеленов, ювелирное дело, книгопечатание и шелкоткачество, и сокращения объемов производства стали заметны только после 1648 г.{1298}

В Антверпене частичное, но существенное возрождение началось в 1590-х гг., ускорилось благодаря перемирию, и затем продолжалось, хотя и более медленными темпами, после 1625 г. до 1648 г.{1299} Антверпенская коммерция стала проявлять больше динамизма, хотя и на иной основе и в меньшем объеме, чем до 1585 г. Антверпен отныне стал главной перевалочной базой потока товаров, идущих с севера на юг. Кроме того, из-за снижения таможенных тарифов, наступившего после заключения перемирия в 1609 г., многие из городских отраслей промышленности понесли тяжелые потери от конкуренции с севером, и некоторые из них, такие как изготовление изразцов, навсегда исчезли. Более того, поставка неокрашенных полотняных тканей английского производства, которую с 1585 г. «перехватили» в свои руки северные провинции, также никогда не возобновилась. Но Антверпен успешно сохранил свое место по части специализированных отраслей промышленности, включая шелкоткачество, ювелирное дело, производство гобеленов и красивой мебели (по меньшей мере, до 1648 г.), и стал крупным центром книгопечатания католической литературы и религиозных искусств. Население Антверпена неуклонно, пусть и не особо впечатляюще, росло с 12 000 человек в 1585 г. до 47 000 в 1595 г., 54000 в 1612 г. и 62000 в 1648 г.{1300} Но возрождение Антверпена никоим образом не было исключением — напротив, Гент и Брюгге также восстановили свое значение до сопоставимого уровня, опять же благодаря перемирию. Текстильная промышленность Гента процветала, и его гавань была полна судов из Голландии и Зеландии. Гент, подобно другим городам юга, испытал подлинный строительный бум, особенно в годы перемирия; его население выросло с 31000 человек в 1600 г. до 50000 к 1670 г.{1301} Движущей силой развития Брюгге было производство «новых портьер», бумазеи и, особенно, «says». К 1615 г. в Брюгге работало столько же ткацких станков, как и накануне Революции{1302}. Производство шерстяных тканей в Брюгге сохранялось на высоком уровне до 1650-х гг.

Но ни один другой аспект восстановления юга не был столь внушительным, как возрождение старой веры и Церкви. Хотя ряд постановлений Тридентского собора был введен в действие только после 1609 г., решающие компоненты Контрреформации на юге — интенсивное переобучение и конфессионализация простого народа уже стремительно развивались задолго до этой даты. Школьное образование детей городской элиты решительно взяли в свои руки иезуиты, вырастив совершенно новое поколение, воспитанное в воинственном католическом духе. Иезуитские колледжи росли во всех крупных городах. Количество иезуитов в Антверпене выросло с трех человек вскоре после испанского отвоевания города в 1585 г. до тридцати одного к 1603 г. В 1608 г. антверпенский колледж иезуитов переехал в великолепное новое здание. Количество учеников иезуитов в Антверпене выросло с нуля в 1585 г. до 300 к 1591 г. и 600 к 1613 г.{1303} Из-под печатных станков Антверпена выходила масса литературы духовного содержания. Уже в 1587 г. были предприняты первые шаги, направленные на то, чтобы все дети в Антверпене, даже из самых бедных и нуждающихся семей получили католическое религиозное образование. К 1606 г. действовала система воскресных школ, финансируемая муниципалитетом и функционировавшая при приходских церквях, в которых дети обучались основам религиозным догм, свободные от родительского попечения. В целях максимального охвата подрастающего поколения католическим образованием была введена система переписи и штрафов тех родителей, которые уклонялись от отправки своих детей в еженедельные воскресные классы{1304}. К 1620 г. в одном только Антверпене эти воскресные школы посещали не менее 3 200 детей. В Хертогенбосе, где новая система воскресных школ была введена в 1595 г., было учреждено новое братство, занимавшееся, при поощрении иезуитов, сбором денег с состоятельных мирян для обеспечения беспрепятственного посещения воскресных школ детьми бедняков{1305}.

Тайное исповедание кальвинизма в городах Южных Нидерландов имело немаловажное значение на протяжении жизни следующего поколения. В годы перемирия до 400 человек за раз из Антверпена посещали реформатские церковные службы в гарнизонной церкви форта Генеральных Штатов около Лилло; и это были только самые набожные среди всех. В силу некоторых причин брюссельские власти на протяжении нескольких десятилетий опасались населения Антверпена. Еще в 1622 г. английский наблюдатель отмечал, что многие люди в городе надеялись, что голландцы снова его захватят, определенно симпатизировали Республике и протестантизму и желали, чтобы голландские победы над Испанией привели к снятию морской блокады с Шельды. Только в начале 1630-х гг. епископ Антверпена выразил уверенность в том, что протестантизм достаточно вытеснен из сознания горожан и больше не представляет значительной угрозы.

Существенным аспектом процессов католического перевоспитания и конфессионализации населения было использование наглядных методов, искусств, архитектуры и религиозной литературы. Как только началось печатание катехизисов и коротких текстов, предназначенных для детей и рядовых обывателей, которые зачастую были малограмотными, они начали выходить дешевыми массовыми тиражами, доступными для людей со скромными доходами{1306}. К 1617 г. в Антверпене было не менее десяти фирм (в ряде из которых трудилось помногу наемных работников), выпускавших большое количество репродукций с изображениями святых и религиозных сцен. Будучи также эффективным средством популяризации религиозного искусства — и труда современных печатников, — этот метод привлек внимание некоторых крупных южнонидерландских художников, включая Рубенса. Издававшаяся в Антверпене религиозная литература пользовалась таким успехом, что ее вывозили не только в Испанию и Португалию, но даже в Испанскую Америку и, разными путями, на Дальний Восток.

Также фундаментом новой культуры на юге было процветание новых церквей, капелл и монастырей. В ходе Революции и иконоборческих восстаний 1566, 1576–78 и 1580–81 гг. повстанцы безжалостно опустошали монастыри, выбрасывали изображения святых и алтари из приходских церквей и кафедральных соборов. Почти вся наглядная основа Церкви нуждалась в восстановлении. Оно не могло начаться сразу после падения Антверпена в 1585 г. из-за кризиса в экономике, продолжения военных действий и нехватки финансовых средств. Но с 1606 г. процессы перестройки и обновления стали набирать все больший оборот, и южные Нидерланды по масштабу и качеству производства предметов религиозного искусства и архитектуры оставили далеко позади все страны Европы, кроме Италии. В одном только Генте между 1590 и 1670 гг. появилось не менее 35 новых монастырских учреждений того или иного типа{1307}; немногим отставали от него по этой части и другие города. Нетрудно было найти художников для их украшения. По контрасту с представителями других профессий, многие художники в 1585 г. остались в Антверпене. Не было недостатка и в мастерах для обучения новых талантливых учеников. Дополнительный стимул росту Антверпена в качестве центра развития искусств придало возвращение многих художников, уроженцев Южных Нидерландов, из Италии. В 1616 г. в Антверпене насчитывалось не менее 216 художников, принадлежавших к гильдии Святого Луки, вдвое больше, чем в 1584 г.{1308}

Альберт и Изабелла поддерживали усилия по введению католического образования, конфессионализации населения, и повышению роли Церкви в жизни общества, не в последнюю очередь тем, что выделяли значительные средства на развитие религиозной живописи и зодчества. В обеих отраслях искусства, особенно в архитектуре, они благоволили новому барочному стилю, происходившему из Рима, и принимали большое личное участие в программе культурного обновления. В 1605 г. они вызвали назад из Рима в Антверпен художника-архитектора Венцеля Кобергера (1560–1634), назначив его своим придворным архитектором и советником по изящным искусствам{1309}. Кобергер и его младший брат Якоб Франкарт (1583–1651), также сыгравший немаловажную роль в формировании новой церковной архитектуры юга, обучались в Италии и перенесли на родную почву последние веяния искусства; но, начиная с 1615 г., они все более успешно смешивали итальянский барочный стиль с местными традициями, отражая ту тенденцию национального искусства, которая достигла наивысшего выражения в творчестве Рубенса, непревзойденного мастера живописи Южных Нидерландов, тесно связанного в художественном смысле с Римом, Мадридом и Веной.

Кобергер спроектировал многочисленные здания в Брюсселе, Антверпене и других городах, одним из наиболее поразительных была новая церковь августинцев в Антверпене, начатая постройкой в 1615 г. Франкарт также принимал участие во многих крупных проектах. Первым среди них была иезуитская церковь в Брюсселе, основания которой были заложены Альбертом и Изабеллой с пышной церемонией в 1606 г. и которую они торжественно освятили сразу после истечения срока перемирия в 1621 г. Самой же роскошной из всех была иезуитская церковь Св. Игнация в Антверпене, построенная по канонам римского барочного искусства и получившая одобрение генерала ордена иезуитов в Риме, освященная с большими торжествами вскоре после смерти Альберта в сентябре 1621 г.

Главной задачей нового мира искусств на юге было украшение алтарей и образов для столь многих новых и восстановленных церквей и монастырей. Художники повсеместно брались за работу, служившую новому крестовому походу. Сделанный Рубенсом для кафедрального собора в Генте набросок маслом обращения Св. Бавона(1611), изображающий Бавона, меняющим оружие на облачение прелата, прекрасно символизировал переход от оружия к войне, которая велась в духовной сфере, религиозной войне и культурной конфронтации с севером. Рубенс, вернувшийся из Италии в 1608 г., в письме к своему другу в Рим, написанном накануне заключения перемирия, предсказывал скорое окончание военных действий и выражал надежду, что «покорные провинции» будут «снова процветать»{1310}. Искусство шло в авангарде духовного наступления, и власти Испанских Нидерландов, отдавая должное способностям Рубенса к созданию необычайно крупных холстов, неоднократно привлекали его, начиная с 1609 г., к выполнению работ, оказывавших наибольшее эмоциональное воздействие на публику — больших картин благочестивого содержания для главных церквей. Алтарные картины Рубенса, написанные в годы перемирия, превосходят по количеству и размаху те, которые он создал на протяжении остальной части своей творческой карьеры, совершив тем самым настоящий переворот в религиозном искусстве католической северной Европы{1311}. Многие его работы были предназначены для соборных церквей в Антверпене, но он писал также алтарные картины для Брюсселя, Мехельна, Лилля и Камбре, а также церкви Св. Франциска в Кельне, городе, где он родился в общине нидерландских беженцев. Для работы над этими широкомасштабными полотнами ему требовались дюжины помощников — некоторые из них впоследствии сами стали прославленными живописцами. В контракте Рубенса с иезуитами Антверпена о росписи плафона в церкви Св. Игнация в качестве его главного помощника фигурирует одаренный молодой Антонис ван Дейк (1599–1641).

Контрреформации на юге сопутствовала Контрреформация на землях северного Рейна и в Вестфалии. Здесь также с 1580-х гг. шел процесс формирования новой культуры, обратившей вспять натиск протестантизма и добившейся заметных успехов в деле возвращения населения к католическому вероисповеданию с помощью образовательных инструментов и культурных ресурсов, импортированных из Италии и южной Германии. Предпосылки этого процесса возникли здесь немного раньше, с обнародованием декрета Тридентского собора в Мюнстере в 1571 г. Но подлинное начало программы возвращения населения в лоно католицизма следует отсчитывать с прибытия в 1588 г. иезуитов и установления ими контроля над главными школами{1312}. Хотя большинство иезуитов, действовавших в Мюнстере, были местными уроженцами, «Малый Рим», который они создали, привел к большим переменам в культурном облике Вестфалии. Они насаждали нужные им политические и социальные воззрения у сыновей католической знати и купеческого сословия, которые съезжались к ним со всей Германии и северо-восточных Нидерландов, внушали им враждебное отношение к терпимости и городским привилегиям и свободам, воспитывая их в духе воинствующей ортодоксии и симпатии к новому монархическому абсолютизму северо-западных немецких церковных княжеств. Конфронтационный характер этой культуры привел к нарастанию трений по всей Вестфалии не только между католическими и протестантскими государствами, но и внутри епископств, где было сильно влияние лютеран и кальвинистов, и где существовали давние традиции городской автономии. Эта конфронтация, и такие события, как изгнание епископа Падерборна из его города в 1604 г., и распри между князем-курфюрстом Кельна и Мюнстера Эрнстом из династии Виттельсбахов, и горожанами Мюнстера в 1607 г., привели к конфликту политических идеологий, который взаимодействовал на многих уровнях с растущей католическо-протестантской поляризацией. На культурном фронте иезуиты отдавали предпочтение уроженцам Верхней Германии вместо традиционно настроенных представителей Нижней Германии из области Вестфалия. Таким образом, Контрреформация в северо-западной Германии способствовала растущему расхождению между культурой этого региона и северо-восточных голландских провинций, подобно тому, как Контрреформация, продвигавшаяся под эгидой Альберта и Изабеллы, решительно разделила обе культуры в Нидерландах.

На конфронтационный характер новой культуры Южных Нидерландов и Вестфалии, пропитанной духом Контрреформации, наложили отпечаток как местные обстоятельства, так и связи с Испанией, папством и Габсбургами. В этом смысле перемирие можно назвать продолжением Восьмидесятилетней войны другими средствами. Писатели-иезуиты в начале XVII в. интерпретировали восстание голландцев против их законного правителя как катастрофу, вызванную тлетворным влиянием чужеземной ереси, просочившейся из Германии, и амбициями коррумпированной знати{1313}. Их программа католического образования в конечном итоге преследовала цель искоренения кальвинизма в Северных Нидерландах, Клеве-Марке, и протестантских анклавах в Вестфалии и вокруг нее. В отношении Нидерландов она подразумевала также возвращение мятежного Севера в лоно Церкви и, тем самым, под политический и духовный контроль Брюсселя. Таким образом, несмотря на глубокий раскол, вызванный Революцией, новая высшая культура Юга укрепила представление о единых Нидерландах, в которые, в конечном счете, должны были снова вернуться северные провинции{1314}.

Эта «реконкиста» рассматривалась не только в политической и религиозной, но и в экономической плоскости. Всякий, кто прогуливался по улицам Антверпена во время перемирия, как сэр Дадли Карлтон в сентябре 1616 г., направлявшийся в Гаагу, чтобы занять там пост английского посла, мог прийти к безошибочному выводу о неполноте возрождения юга и признаках перехода ведущей роли к северу{1315}. Стойкие приверженцы католицизма, которые в те годы управляли южными городами, поощряли возрождение, но вместе с тем были убеждены в необходимости агрессивной экономической стратегии — хотя, предпочтительно, короче действительной войны, — для того, чтобы вернуть утраченное и восстановить гегемонию юга. Во время перемирия непримиримый антиголландский меркантилизм стал неотъемлемой частью культуры юга, усилив чувство обособленности и симпатии к стремлениям испанских Габсбургов по ослаблению Соединенных Провинций и, в конечном счете, воссозданию единого Отечества. Находились люди, которые предлагали и поддерживали программу Альберта по улучшению каналов, связывающих фламандские морские порты с Брюгге, Гентом и Антверпеном, чтобы установить стабильно функционирующие пути сообщения в обход голландских портов в устье Шельды{1316}. Одним из тех, кто удостоил такие проекты самых горячих похвал, был Карлос Скрибани (1580–1629), уроженец Нидерландов, хотя и имевший частично итальянское происхождение, глава иезуитской провинции Фландро-Бельгика в 1613–19 гг. Он верил в то, что Антверпен в один прекрасный день снова станет главным коммерческим центром Нидерландов — и Европы.

Мир Южных Нидерландов в эпоху Альберта и Изабеллы был высоко идеологической культурой, сфокусированной на антагонизме с тем, что она отвергала — независимость, кальвинизм и экономическое превосходство севера. Ее консолидация в годы перемирия решительно расширила пропасть между югом и севером, хотя одновременно укрепляла в сознании идею общих Нидерландов из семнадцати провинций, которые (якобы) существовали до 1572 г. Неудивительно, что главным апологетом идеи воссоединения семнадцати провинций, разделенных восстанием и ересью, были получившие зарубежное образование иезуиты во главе со Скрибани{1317}. Но объединение должно было состояться на основе поглощения севера югом, т.е. под верховной властью испанской короны и католической церкви, уничтожения северных мятежников, протестантизма, конституционных прав и терпимости. Для глашатаев новой культуры всякая форма сосуществования севера и юга на основе мира и смешения вероисповеданий была неприемлемой и даже невообразимой. Представление об общих Нидерландах из семнадцати провинций, образующих единое политическое целое, которое в XVI в. была плодом умозрительных размышлений, не пользующихся влиянием придворных и гуманистов, таким образом, стало в XVII в. составной частью контрреформационной пропаганды.

В том, что идея общего Отечества из семнадцати провинций получила все большее распространение в сознании людей, присутствовал также элемент воинствующей протестантской идеологии на севере, но только в маргинальном объеме. Широкий спектр мнений элиты и простого народа, выраженный в голландских памфлетах 1607–09 гг., показал, что хотя надежды на восстановление единства Нидерландов еще теплились в некоторых слоях общества, преимущественно среди тех протестантов из южных Нидерландов, которые нашли убежище на севере, такие представления не были центральной чертой политической мысли в Соединенных Провинциях{1318}. Усселинк, один из немногих писателей на севере, которые считали задачу освобождения страны от власти Испании по-прежнему актуальной целью и главным приоритетом борьбы, опасался, что если Соединенные Провинции не смогут изгнать испанцев из Нидерландов и добиться свободы вероисповедания для реформатов на юге, северу не удастся сохранить свою независимость и «свободу». Но даже для Усселинка в центре внимания находились скорее вопросы безопасности протестантов, проживающих на юге, и отстранение от власти новых патрициев, «пешек испанцев», как он их называл, в городских советах, чем включение юга в состав государства, возникшего на севере. В голландский Золотой Век идея общего Отечества из семнадцати провинций редко играла какую-либо роль в качестве устремления и движущей силы в культуре и политике.

18.

КРИЗИС ГОЛЛАНДСКОГО ГОСУДАРСТВА, 1607–1616

Прекращение огня в 1607 г. и начало мирных переговоров с Испанией, которые привели к заключению перемирия в 1609 г., считались по всей Европе сенсационным успехом для Олденбарневельта и голландских регентов. Перемирие окончательно подтвердило обособление севера и юга и сохранение, по меньшей мере, к северу от рек, достижений Революции. Более того, перемирие было несомненным триумфом не только для Олденбарневельта и голландских регентов, но и для Республики в целом, управлявшейся на основе коллегиальности и совещательного принятия решений без какого-либо «выдающегося главы» или монархического элемента. Но в этот самый момент уже проявились тревожные симптомы растущих трений в молодой Республике, которые, по мнению многих, в недалеком будущем могли перечеркнуть все ее достижения. Молодой Гуго Гроций (1583–1645) был всего лишь одним из многих, кто предсказывал в 1607 г., что перемирие с Испанией распечатает сосуд фракционной борьбы, несогласия и народных волнений{1319}.

С одной стороны, режим Олденбарневельта столкнулся с антагонизмом штатгальтера, принца Морица, потенциальной квазимонархической фигуры, и, с другой стороны, растущей враждебностью многих проповедников реформатской церкви, вызванной его политикой терпимости в церковных вопросах. Оба противника правящей группы пользовались значительной народной поддержкой. Действительно, уже в 1607 г. было видно, что две великих драмы, разворачивавшихся соответственно в светской и церковной политике, неизбежно сообща ввергнут режим в глубокий государственный кризис. Соединенные Провинции с 1598 г. были полноправной республикой, и в первом десятилетии нового века обладали, особенно (но не только) в сочинениях Гроция, республиканским политическим кругозором, соответствующим реальности. В своей «Parallela Rerumpublicarum» (1602), от которой сохранился только один фрагмент, «De Antiquitate Reipublicae Batavicae» (1610) и других письменных трудах тех лет, Гроций развивал идею, что свобода, стабильность, доблесть и процветание лучше всего сохраняются в том случае, когда управление государством носит коллегиальный характер и ограничивается замкнутой олигархической группировкой, такой, как регенты, которые благодаря имевшимся у них средствам, свободному времени и образованию могли всецело посвятить себя государственным делам, с должным уважением соблюдая конституционные процедуры республики. В этом отношении Гроций сравнивал Соединенные Провинции с древней Иудеей, Афинами и Римом в эпоху наивысшего процветания и стабильности в их истории{1320}. В его глазах Соединенные Провинции были далеки от совершенства как республика и должны были только выиграть от сильной центральной власти. В своем неопубликованном эссе «De Republica Emendanda», написанном где-то между 1600 и 1610 гг., он призывал с этой целью наделить большими полномочиями Государственный совет{1321}. Но существование Соединенных Провинций воплощало те ценности, которые Гроций считал наиболее существенными для настоящей республики. В своем трактате 1610 г., (который пользовался большой популярностью у читателей в голландском переводе) он доказывал, что свои республиканские традиции голландцы не только успешно защитили от испанской тирании, но и унаследовали с древнейших времен, возводя их происхождение к вольностям, которые древние батавы — управляемые, по его убеждению, не королями, aprimores (знатнейшими) — отстояли в ходе своего восстания против римлян{1322}.

Для сохранения этой патрицианской республики, превозносимой Гроцием, Олденбарневельт должен был, с одной стороны, не допустить усиления власти штатгальтера и, с другой, сдерживать притязания реформатских проповедников, оппозиционно настроенных к политике регентов. В начале переговоров с Испанией, в 1607 г., Олденбарневельт уже одновременно пытался договориться с Морицем и сгладить растущие трения в общественной Церкви. На том же этапе он планировал найти выход из трудностей в церковной сфере путем созыва Национального Синода, который пересмотрел бы Бельгийское исповедание (Confessio Belgica) и сделал его в теологическом плане более гибким. В качестве первого шага он созвал подготовительное собрание в Гааге в мае 1607 г., намереваясь склонить ортодоксальную кальвинистскую партию к участию в Национальном Синоде, который позволил бы ему сделать общественную Церковь более широкой в доктринальном отношении и в большей степени подчинить ее провинциальным ассамблеям в институциональном смысле. Но большая часть собрания высказалась за то, что вероисповедание и катехизис должны остаться неизменными и что единственной задачей проектируемого Национального Синода должно быть их подтверждение. Энтузиазм Олденбарневельта к Национальному Синоду быстро охладел.

Тем не менее, необходимо было предпринять какие-либо меры, чтобы покончить с распрями, кипящими в общественной Церкви. Уже стычка между Гомаром и Арминием вызвала сильные волнения в обществе, и ропот против Арминия и его приверженцев все больше нарастал. В прошении о сложении с него обязанностей ректора Лейденского университета в феврале 1606 г. Арминий осуждал теологический раскол между христианами как худшее из зол, как разъедающую язву в теле Церкви, порождающую сомнение, атеизм и отчаяние{1323}. Но это лишь поощрило слухи, что он был нетверд в доктрине и увлекался социнианством. К 1607 г. ему открыто угрожали горожане и студенты{1324}. Арминий и его сторонники обратились за помощью к Голландским Штатам.

Олденбарневельт пытался сбить накал страстей, вынеся противоречия на суд Штатов Голландии. Это дало возможность Арминию продемонстрировать миролюбивый характер своего учения и уважение к гражданским властям, право которых на надзор над общественной Церковью и изучение доктрины он одобрял. Регенты, что вполне объяснимо, отдали предпочтение его взглядам перед убеждениями Гомара, что гражданские власти не должны вмешиваться в церковные доктрины и что Арминию, впавшему в чудовищное заблуждение пелагиан и иезуитов о свободе воли, благодати, и Спасении, необходимо запретить публично излагать свои взгляды{1325}.

Проблемы, с которыми столкнулся Олденбарневельт в теологической политике, обострились в 1608 г., в то самое время, когда противоречия по поводу перемирия достигли своего апогея. Те же самые жесткие кальвинисты, которые противились всякому мирному соглашению с Испанией, утверждая, что оно поставит под угрозу безопасность государства, одновременно стремились мобилизовать провинциальные синоды против Арминия и планов по пересмотру доктрины и управления общественной Церковью. Южноголландский синод потребовал, чтобы любой проповедник, у которого имелись оговорки в отношении конфессии, должен открыто заявить о них. Классис Алкмара, охваченный глубоким расколом, даже потребовал от своих проповедников подписаться под существующим вероисповеданием заранее или подвергнуться временной отставке. Этот выпад был направлен не только против арминианской фракции, но и против Олденбарневельта и Штатов, которые надеялись установить контроль над церковными делами.

Из 25 священнослужителей классиса 5 отказались поставить свою подпись, включая Адольфа Венатора, влиятельную личность в Алкмаре{1326}. Тогда классис, поддержанный Северголландским синодом, отстранил их от кафедр; в ответ вмешались Штаты, отменив эту отставку. Синод ответил, что Церковь не должна подчиняться власти государства и не может быть лишена права смещать священников, нетвердых в доктрине. Штаты остались непоколебимы. Венатор (который отошел от ортодоксальной доктрины еще дальше, чем Арминий) при поддержке городского совета вернул свою кафедру. Но последний остался охваченным расколом, и в декабре 1609 г. штатгальтер, который после 1617 г. лишь изредка проявлял свое предпочтение к гомаристам, использовал свои полномочия выбирать членов совета после ежегодных выборов по «двойным» спискам, чтобы привести к власти преимущественно гомаристский городской совет{1327}. Как этот ход, так и последующая отставка Венатора стали явным поражением для Штатов. Но в этот момент вмешалась городская милиция, захватила ратушу и потребовала удаления жестких кальвинистов — которые в целом были непопулярны в Алкмаре — из состава городского совета{1328} 11. Олденбарневельт с радостью пошел им навстречу, отразив вмешательство штатгальтера, несмотря на то, что это означало вопиющее нарушение прерогатив последнего и создавало опасный прецедент, позволявший городской милиции навязывать свои политические и теологические взгляды и проводить чистки правительства регентов.

После событий в Алкмаре стало ясно, что дальнейшее развитие арминиано-гомаристского спора приведет к крупным политическим потрясениям или увеличению трений в обществе. Если у кого и оставались на этот счет сомнения, они были быстро рассеяны в результате беспорядков, которые вспыхнули в следующем году в Утрехте. В течение столетий Утрехт был средоточием социальных и политических волнений и нестабильности. «Утрехт, — отмечал Яков I Английский, — всегда был подвержен бунтам и мятежам»{1329}. В Утрехте давно существовали трения между гильдиями, которые с 1580-х гг. встали на сторону кальвинистской ортодоксии, и богатыми патрициями, которые по большей части склонялись к либеральной, миролюбивой теологической традиции Дуифния. Кроме социальных и теологических противоречий внутри города, имелись экономические трения между городом и остальной частью провинции. По контрасту с Гронингеном, Утрехт обладал несколькими важными привилегиями в отношении текстильного производства, и Штаты Утрехта, в которых доминировало дворянство, с 1572 г. неизменно блокировали все усилия города по сохранению за собой монополии на ткачество и другие «городские отрасли промышленности» в провинции.

Неудовольствие гильдий переросло в январе 1610 г. в восстание. Диссиденты, в рядах которых находилось большинство представителей городской милиции, под предводительством группы строгих кальвинистов во главе с бывшим бургомистром, Дирком Кантером, который поддерживал связи со штатгальтером, захватили город и изгнали тех регентов, которые были известны своим недружественным отношением к гильдиям и кальвинистской ортодоксии{1330}. Многие регенты и дворяне бежали из города, оставив в руках восставших контроль и над провинциальными Штатами.

Адвокат Штатов, Леденберг, обратился за помощью к Олденбарневельту. Генеральные Штаты назначили комиссию для встречи с «мятежниками» и «примирения» партий. Делегаты гильдий потребовали провести целый ряд перемен в администрации города, наложить запрет на занятие «городской промышленностью» в сельской местности и усиления представительства города в Штатах{1331}. Обнаружив, что компромисс труднодостижим, Олденбарневельт и Штаты Голландии убедили Генеральные Штаты подавить восстание гильдий, отправив против Утрехта войска. Мориц, под предлогом болезни, уклонился от командования экспедицией, предоставив своему младшему сводному брату, Фредерику-Хендрику, первую возможность выступить на политическую сцену. Пошли разговоры об осаде, но бравада жителей Утрехта быстро испарилась при приближении солдат. В город был введен гарнизон. Бежавшие регенты и дворяне вернулись. Наконец, в мае новый кальвинистский городской совет был смещен и к власти вернулась партия «вольнодумцев». Олденбарневельт одержал вторую победу.

Однако гомаристы, чувствуя, что располагают достаточной властью над умами, чтобы вызвать общественное недовольство против «вольнодумцев» и арминиан, постепенно стали настраивать общество против своих оппонентов в Церкви и правительстве, заклеймив их как «еретиков», пелагианцев и (в ряде случаев) социниан. Кампания, развернутая с целью помешать уклону теологии к арминианским воззрениям, постепенно стала носить характер массовой проповеди. Арминианская партия в церкви во главе с Уттенбогартом — сам Арминий умер в предыдущем году — опираясь на поддержку Олденбарневельта, решила, что лучшим образом действий в этот момент будет вступить вместе со Штатами в открытое сражение с верхушкой догматиков и разбить их, преобразовав общественную Церковь и искоренив конфессиональную ортодоксию, тем самым сведя к минимуму теологическую распрю и ее общественные последствия.

Результатом такой политики стала знаменитая «Ремонстрация» арминиан Штатам Голландии. Ее текст, составленный Уттенбогартом (вероятно, с подачи Олденбарневельта){1332}, призывал к пересмотру Нидерландского (Бельгийского) исповедания, признанию власти государства над Церковью и утверждения взглядов Арминия на предопределение. Ремонстрация, подписанная 44 проповедниками общественной Церкви, была представлена Штатам Олденбарневельтом в июле 1610 г. Тогда гомаристы приняли предложение Олденбарневельта провести теологический диспут на заседании Штатов для разрешения спорных вопросов, назначив для участия в нем по шесть человек с каждой стороны. Группу арминиан возглавил Уттенбогарт и молодой одаренный Симон Епископий (1583–1643), а гомаристов — амстердамский проповедник Планций и его лейденский коллега Фест Хоммий{1333}. Диспут начался с того, что гомаристы представили свою, в равной мере знаменитую «Контрремонстрацию», утверждавшую антиарминианскую позицию, отвергавшую пересмотр Нидерландского (Бельгийского) исповедания, отстаивавшую точку зрения Гомара по проблеме предопределения и предававшую осуждению призыв ремонстрантов к разрешению противоречий на Национальном Синоде, до созыва которого провинциальные синоды и классис должны были воздержаться от собственных суждений. Контрремонстранты настаивали на том, что Церковь имела полное право смещать священнослужителей, которые отвергали ее учение, а светские власти не должны были вмешиваться в этот вопрос{1334}.

Главным предметом ожесточенного спора между ремонстрантами и контрремонстрантами была трактовка догмата о предопределении и их противоположные позиции относительно государства и Церкви. В 1610 г. Уттенбогарт опубликовал в Гааге получивший широкую огласку трактат «О власти и полномочиях высшего христианского правительства в церковных делах», в котором отстаивал власть государства над Церковью в вопросах назначения священников, установления доктрины, созыва синодов и определения их полномочий, и право государства иметь своих представителей и оказывать влияние на работу церковных синодов. Программа Уттенбогарта, выдержанная в духе взглядов Эразма, стала теологической основой для усилий Олденбарневельта по пресечению того, что и его союзники рассматривали как потенциальную тиранию Церкви над верующими, обеспечению свободы личности, и максимальному охвату населения общественной Церковью{1335}. В глазах Уттенбогарта Церковь сама по себе не владела никакой частью суверенитета: она могла убеждать, но не принуждать, вразумлять, но не господствовать.

Первоначально борьба арминиан и гомаристов ограничивалась Голландией и Утрехтом. Но тесные связи между проповедниками в различных провинциях и между университетами, и попытки контрремонстрантов мобилизовать поддержку своих сторонников в соседних провинциях (где среди городских властей было меньше последователей Олденбарневельта, чем в Голландии и Утрехте) привели к тому, что противостояние вскоре распространилось по всей Республике и охватило все слои общества. Епископий, обучавшийся у Арминия и бывший одним из его лучших студентов, лично перенес разногласия во Франекер, куда он отправился продолжать свое образование в 1609 г. Вскоре после приезда он был втянут в столкновение с главным представителем взглядов гомаристской ортодоксии во Фрисландии, Сибрандом Люббертом{1336}. В сельской местности Фрисландии ремонстрантизм имел мало влияния. Но в Леувардене, Франекере и Доккуме арминиане нашли достаточно сторонников. В 1610 г., после волнений в Леувардене в нем взял власть придерживавшийся в религиозном смысле либеральных взглядов городской совет, который противостоял строгим кальвинистам, пользовавшимся покровительством ВильгельмаЛюдвига, и смягчил нажим на меннонитов, одновременно оказывая покровительство ремонстрантам{1337}. Эта партия в Леувардене стала известна как «политические гезы». Когда в 1615 г. Штаты Фрисландии, желавшие навязать кальвинистскую ортодоксию, вмешались, попытавшись вернуть старый магистрат — партию строго кальвинистского толка, известную как «женевские гезы», — «вольнодумцы» Леувардена обратились за помощью к Олденбарневельту. При посредничестве Генеральных Штатов Штаты Голландии отправили в Леуварден свою делегацию, предупредив Штаты о том, чтобы они не нарушали городских привилегий Леувардена. В сентябре 1616 г. Фрисландские Штаты запретили назначать во Фрисландии любого реформатского проповедника, прежде чем он не подпишет и не поклянется соблюдать верность Нидерландскому (Бельгийскому) исповеданию.

В Гронингене арминиане пользовались слабым влиянием. Но Оверэйссел и Гелдерланд были расколоты глубокими противоречиями. Кампен, где все священнослужители, во главе с выпускником Лейденского университета Томасом Госвиниусом приняли сторону ремонстрантов, был главным центром арминианства в Оверэйсселе, но ремонстрантизм пользовался также некоторой поддержкой в Зволле и в сельской местности{1338}. Теологические страсти кипели не только в кругах проповедников и регентов. Согласно Баудартию, лодочники и извозчики Кампена были столь ярыми ремонстрантами, что в 1617 г. отказались перевозить товары, принадлежавшие тем городским торговцам, которые были известны своими контрремонстрантскими убеждениями{1339}. Рыцарство Оверэйссела было расколото; но, в течение определенного времени, в Штатах провинции и в Делегированных Штатах доминировали дворяне, выступавшие на стороне Олденбарневельта, и при поддержке Кампена препятствовали приведению в исполнение мер, направленных против ремонстрантов.

Напротив, в Гелдерланде баланс поддержки склонялся на сторону контрремонстрантов. В Неймегене большинство регентов и проповедников были ремонстрантами, также как много дворян в округе Неймеген и городах Тил и Залтбоммел. Бургомистр, Кристоффель Бисман, который играл ведущую роль в городском совете Неймегена того времени, был самым ценным союзником Олденбарневельта в Гелдерланде наряду с другим ремонстрантом, графом Кулемборгом. В городе Арнем, где два проповедника были ремонстрантами, не было единства. Но округ Арнема был преимущественно, а округ Зютфена полностью контрремонстрантскими, и враги Олденбарневельта с самого начала занимали ключевые позиции в совете Ге л дер ланда{1340}. В 1612 г. контрремонстранты установили контроль над провинциальным синодом и постановили, что все реформатские священники должны подписать свидетельство о своих ортодоксальных взглядах и верности Нидерландскому (Бельгийскому) исповеданию{1341}.

В Зеландии преобладали контрремонстранты. Но города Северного Брабанта с размещенными в них гарнизонами стали ареной яростных стычек среди реформатских общин. В Греве и проповедник, Палудам, и реформатский школьный учитель приняли столону ремонстрантов. В Бреде вспыхнул конфликт между ремонстрантским проповедником, Исааком Диамантием, и жестким гомаристом, Хенриком Бохорном. В попытке уладить раздор и восстановить спокойствие магистрат в декабре 1618 г. запретил проповедникам публично выступать с кафедр с какими-либо заявлениями, затрагивающими национальные противоречия. В гарнизонных городах Брабанта того времени магистраты, в результате «интриг и происков» голландцев при их выборе, часто оказывались сторонниками ремонстрантов{1342}.

Новая фаза распрей началась в 1611 г. из-за борьбы по поводу назначения преемника на кафедру Арминия в Лейдене. Олденбарневельт по настоянию своего зятя, Корнеля ван дер Миле, куратора университета, и Уттенбогарт выбрал немецкого теолога Конрада Ворстия (1569–1622), человека, известного с 1590-х гг. в Германии и Нидерландах как миролюбивый либерал, враждовавший с ортодоксальным кальвинистским факультетом теологии в Гейдельбергском университете. Арминий оказал большое влияние на его сочинения. Его про-Эразмовские взгляды не подлежали сомнению. Уттенбогарт пригласил Ворстия посетить Лейден и затем привез в Гаагу на встречу с Олденбарневельтом. Встревоженный теологической враждой, бушевавшей в Голландии, сам Ворстий не решался принять предложенный пост. Но Олденбарневельт добился его назначения, не осознавая опасности, которую представляли для его собственного положения опубликованные труды Ворстия, отмеченные с 1590-х гг. ярко выраженными социнианскими тенденциями{1343}.

Назначение Ворстия вызвало бурю негодующих протестов со стороны контрремонстрантских теологов во главе с Люббертом, Хоммием и проповедником английской пресвитерианской церкви в Амстердаме, Мэтью Слейдом, выдающимся сторонником дела контрремонстрантов. Они развернули против Ворстия яростную кампанию. В этот момент голландские противоречия перекинулись и на международную арену. Яков I Английский, обеспокоенный распрей, охватившей голландскую Церковь, был встревожен из-за назначения Ворстия, которого он считал отъявленным еретиком. В начале 1612 г. король выразил решительный протест Генеральным Штатам. Это навело Любберца (который поддерживал связи с кальвинистской партией в Англии) на мысль, что контрремонстранты должны добиться превосходства в Соединенных Провинциях с помощью английской короны. В 1613 г. Любберт опубликовал голландскую версию своего письма к архиепископу Кентерберийскому, в котором обвинял Штаты Голландии в отказе от защиты голландской Церкви от «чумы» учения Ворстия и призывал к английскому вмешательству{1344}.

В этот самый момент в распрю был вовлечен тридцатилетний и уже снискавший международную известность гуманист, ученый-регент Гроций. С 1607 г. Гроций был адвокатом-фискалом, старшим судебным чиновником Голландии, и приобрел определенный политический вес. В 1613 г. по рекомендации Олденбарневельта он был назначен пенсионарием Роттердама, и по просьбе Ост-Индской компании возглавил ее делегацию в Лондоне для переговоров об англо-голландских разногласиях в Восточных Индиях. В то же самое время Олденбарневельт попросил Гроция повлиять на приближенных Якова, убедив их не оказывать поддержки контрремонстрантам. Гроций (ошибочно, как оказалось) полагал, что заставил Якова изменить свое мнение о контрремонстрантах{1345}, и, по возвращении в Голландию, опубликовал страстную защиту Штатов Голландии от контрремонстрантской критики, в частности, осыпавшую нападками Любберта за то, что он пытался отождествить ремонстрантизм с криптосоцинианством{1346}. Под заглавием «Pietas Ordinum Hollandiae ас Westfrisiae Vindicata» трактат вышел в свет в октябре 1613 г. на латинском и голландском языках{1347}.

Контрремонстранты отреагировали на вмешательство Гроция с удивлением. Дело в том, что у Гроция имелись собственные сомнения насчет Ворстия, и во время своей поездки в Гронинген и Фрисландию в 1601 г. он установил дружеские отношения с Уббо Эммиусом и самим Любберцем. Гроций старался в равной мере дистанцироваться от обоих теологических направлений, объявив себя поборником мира в общественной Церкви и посредником, имевшим друзей в обоих лагерях. В 1612 и начале 1613 г. он неукоснительно сохранял свой нейтралитет и пользовался всеобщим уважением, как человек, стоявший над схваткой{1348}. Теперь же он в одночасье отказался от своей нейтральной позиции, бесповоротно связав свою судьбу с Олденбарневельтом и ремонстрантами. Альфуций, синдик Эмдена, примкнул к тем, кто гневно отвергал увещевания Гроция и его попытку подчинить реформатскую церковь светским властям{1349}. Он уже упрекал режим Олденбарневельта за его арминианство и заключение перемирия с Испанией.

Едва только определившись с выбором, Гроций стал неизменным участником схватки. В Роттердаме он был в авангарде борьбы с контрремонстрантами, сделав более жестким отношение городского совета к консистории и укрепив репутацию города как бастиона ремонстрантизма{1350}. Он стал одним из главных сторонников Олденбарневельта в Штатах Голландии. В то же самое время не кто иной, как Гроций перенес конфликт на голландскую ученую среду, мобилизовав придерживавшихся схожего образа мыслей гуманистов против контрремонстрантов, которых он считал угрозой не только для стабильности государства и общественной Церкви, но и для свободы совести и гуманистического образования каждой личности. Контрремонстранты часто ополчались на наследие Эразма, Слейд открыто поносил Эразма как духовную предтечу арминианства, убеждая, что он был бы рад своей популярности среди сторонников Ворстия{1351}. Возмущенный нападками на Эразма, Гроций поднял на ноги всех ученых Республики{1352}. Среди тех, кого он заставил выйти из «башни из словной кости», был выдающийся гуманист Герард Воссий, ректор латинской школы в Дордрехте.

Между тем, в самом Лейденском университете кураторы и профессора прилагали все усилия, чтобы изгнать бушующие страсти за пределы стен аудиторий и учебных классов. Им помог в этом отъезд Гомара в Мидделбург и отмена Олденбарневельтом назначения Ворстия. Затем кураторы избрали на две важнейшие кафедры факультета теологии умеренного контрремонстранта Яна Поландера и ремонстранта Симона Епископия. Официально теологический факультет и университет сохраняли видимость единства и нейтралитета; но за кулисами, в среде преподавательского состава, то и дело происходили бурные конфликты, вспыхивавшие на частных собраниях и даже за обеденным столом{1353}.

Ни на этом этапе, ни позднее Гроций не призывал к полной религиозной терпимости. Он желал защитить свободу совести, но внутри общественной (или государственной) Церкви, которая должна была — в определенной мере принудительно — занимать господствующее положение в сфере религии, как по политическим и социальным, так и духовным мотивам{1354}. По его мнению, от этого зависело и государство, и общество. Его идеалом в этом отношении была англиканская церковь. Во время своей поездки в Лондон Гроций выслушал много упреков относительно предполагаемого разрушительного воздействия религиозной свободы, которая позволялась в Голландии. Яков I и английские епископы были потрясены анархической религиозной ситуацией, преобладавшей в Соединенных Провинциях. Сам Гроций признавал, что существующее положение дел невыносимо, и грозит привести к катастрофическим последствиям. Выход из него Гроций видел в регулировании, и в некотором смысле, ограничении свободы вероисповедания таким способом, который позволил бы восстановить стабильность и порядок{1355}. Его идея, с готовностью подхваченная Олденбарневельтом, заключалась в том, чтобы Штаты Голландии издали резолюцию, которая установила бы пределы для терпимости, найдя точку равновесия между свободой и властью. Он предполагал в законодательном порядке отделить те доктрины, которые были бы открыты для публичных споров, от тех, которые не подлежали всеобщему обсуждению. Если Штаты Голландии проведут четкую грань между теми доктринальными проблемами, по которым позволялось свободно дискутировать, и теми, несогласие с которыми противоречило фундаментальным основам христианской веры, можно было сформулировать правила относительно того, какие точки зрения могли выноситься на публичное обсуждение, и какие можно было обсуждать только частным образом. Штаты Голландии могли обеспечить терпимость к догматам, считавшимся общепризнанными, запретив вести полемику против таких взглядов с кафедры или в печати. Проповедники, которые пренебрегали указаниями Штатов Голландии по поводу тех доктрин, которые можно или нельзя было прилюдно обсуждать, будь то ремонстранты или контрремонстранты, должны были быть призваны Штатами к дисциплине, и, при необходимости, отстранены от их приходов.

Гроций со всей серьезностью относился к этой монументальной теолого-политической концепции и долго работал над текстом декрета «О церковном мире», который он изложил перед Делегированными Советами и собравшимися в полном составе Штатами Голландии. Его предложения были единодушно приняты. Самые ревностные ремонстрантские городские советы, такие как лейденский и роттердамский, сочли его текст недостаточно враждебным к позиции контрремонстрантов. Но Гроций и Олденбарневельт, в отличие от Штатов Утрехта и нескольких голландских городов, пытались не раздавить контрремонстрантизм, а вырвать ему зубы и ограничить теологический конфликт исключительно церковной сферой, отделив, так сказать, теологию от политики. Это была попытка добиться примирения противостоявших партий, которая, однако, была обречена на поражение, если одна из сторон будет злоупотреблять своими преимуществами. Действительно, в основе политики Олденбарневельта и Гроция в 1614–17 гг. лежало стремление восстановить и сохранить единство в Голландии, добившись от тех голландских городов, которые стояли на позициях контрремонстрантизма, поддержки их стратегии по разрядке теолого-политического конфликта{1356}. Эта надежда была не напрасной, ибо, хотя Амстердам и Дордрехт поддерживали контрремонстрантизм, это было вызвано, отчасти, если не преимущественно, политическими, а не теологическими причинами, и у этих городов были все основания опасаться все более расширявшейся пропасти между противостоящими группировками в составе Штатов Голландии и Генеральных Штатов.

Олденбарневельт и Гроций не только сумели убедить Роттердам и Лейден снять свои возражения, но и почти уговорили контрремонстрантский лагерь среди голландских регентов пойти на сотрудничество. Получив обещание, что декрет будет обязателен в равной степени как для ремонстрантских, так и для контрремонстрантских проповедников, и что доктрины, признанные еретическими, подвергнутся запрету, Дордрехт согласился поддержать концепцию Гроция. На собрании Штатов Голландии в январе 1614 г. Олденбарневельт и Гроций, таким образом, ухитрились расколоть партию контрремонстрантов, обеспечив голоса Дордрехта, Схидама, Пурмеренда и Монникендама{1357}. Только Амстердам, Энкхейзен и Эдам отвергли декрет, причем городской совет Амстердама принял это решение незначительным большинством голосов. Но для Олденбарневельта и Гроция было достаточно уже того, что им удалось разрушить фасад единства, с виду столь монолитный. Амстердам, под главенством Рейнира Паува и его партии продолжал настаивать, что конфликт между ремонстрантами и контрремонстрантами может разрешить только Национальный Синод.

Декрет был формально принят Штатами Голландии, несмотря на сопротивление трех городов. Но на практике он возымел действие только в ремонстрантских городах и применялся практически только против контрремонстрантских проповедников. Несмотря на это, он представлял наилучшую возможность из всех, имевшихся у Олденбарневельта, по восстановлению единства в Голландии и стабилизации Республики, получив одобрение умеренных контрремонстрантов или их части, а также короля Англии. Однако с течением времени оппозиция ему скорее окрепла, чем ослабела. Олденбарневельту периодически приходилось лично вмешиваться, чтобы сдержать ремонстрантское рвение некоторых городских советов. Но убеждение, что декрет, по внешней видимости беспартийный и беспристрастный, на деле используется ремонстрантами к собственной выгоде, постепенно все больше крепло в обществе, по мере того, как все большему числу контрремонстрантских проповедников в ремонстрантских городах угрожала потеря их приходов и изгнание.

19.

ПАДЕНИЕ РЕЖИМА ОЛДЕНБАРНЕВЕЛЬТА, 1616–1618

В 1609–10 гг. спор между арминианами и гомаристами распространился на все Соединенные Провинции, вверг общественную Церковь в смуту и выбил из колеи городские и провинциальные органы управления. Вследствие вмешательства Олденбарневельта и Штатов Голландии на стороне арминиан, между 1610 и 1614 гг. был принят ряд политических инициатив, благодаря которым временно удалось остановить смуту и стабилизировать обстановку в государстве и обществе под эгидой голландских регентов.

В эти годы Олденбарневельт и другие главы Штатов Голландии (с 1613 г. в их число входил также Гроций) продемонстрировали и решимость, и политическое мастерство. Ситуация была сложной и чреватой множеством ловушек, но регенты и их сторонники в Церкви, разделяющие идеи ремонстрантизма, шаг за шагом теснили своих противников. Для подавления волнений в Утрехте в 1610 г. была успешно применена армия. У штатгальтера (хотя частным образом продолжавшего сопротивление Олденбарневельту) оказались связаны руки. С помощью арминианской партии в Оверэйсселе и округе Неймеген в Гелдерланде Голландия смогла помешать большей части семи провинций поддержать созыв Национального Синода, по крайней мере, до 1617 г., пока партия Олденбарневельта удерживала за собой инициативу. Кроме того, в Голландии и Утрехте контроль ремонстрантов над кафедрами проповедников в большинстве городов привел к «ремонстрантизации» Церкви в тех местах, где позиции ремонстрантов были достаточно сильными. Наконец, английская корона, потенциальный союзник контрремонстрантов, после 1617 г. снова благополучно предпочла остаться в стороне.

Хотя штатгальтер неофициально признался, что был неспособен возглавить теологическое противостояние, его симпатии отчетливо проявились уже во время волнений в Алкмаре в 1610 г., когда гомаристы открыто объявили о своей преданности «Дому Нассау»{1358}; он также поддержал кампанию, направленную против Ворстия. Но в Алкмаре и Утрехте гомаристы потерпели поражение, и в 1610–16 гг. Мориц избегал слишком близких контактов с ними{1359}. Не было смысла нарушать порядок в государстве и доводить положение до критической точки, если другая сторона казалась достаточно сильной, чтобы можно было рассчитывать на победу над ней, или заводить противостояния в тупик, который мог привести только к гражданской войне и гибели государства. В течение определенного времени у Морица просто не было другого выбора, кроме как занимать нейтральную позицию; и с той поры, как арминиане держали под своим контролем общественную Церковь в Гааге, он продолжал посещать проповеди Уттенбогарта в Бинненхофе. Между 1610 и 1615 гг. у Олденбарневельта были определенные основания уверенно себя чувствовать, хотя он был слишком склонен принижать значение контрремонстрантов, называя их чужаками, сборищем «пуритан, главным образом фламандцев или фризов»{1360}. Свержение режима Олденбарневельта вовсе не было предопределено и до 1616 или 1617 гг. казалось маловероятным. Однако корни поражения крылись далеко в прошлом, и было очевидно, что около 1615 г. он (и Гроций) упустили инициативу в политике. Начиная с этого времени, власть правящей группы постепенно начала ослабевать.

Падение Олденбарневельта и партии большинства в Штатах Голландии, самой либеральной группы на голландской политической сцене, можно объяснить тремя главными причинами. Во-первых, они потерпели неудачу в попытке восстановить единство в Штатах Голландии. В 1614-16 гг. в результате принятия декрета Гроция «О церковном мире» над умеренной контрремонстрантской группой взяли верх, хотя и не полностью, «ястребы» во главе с бургомистром Амстердама Паувом, который предпочел заключить союз с другими провинциями против Олденбарневельта вместо того, чтобы восстановить гегемонию Голландии над остальной частью Республики{1361}. Этот фактор объясняется больше экономическими и политическими, чем религиозными и идеологическими соображениями. В первую очередь, правящая группировка в Амстердаме, покровители Петра Планция и его бескомпромиссных контрремонстрантов, не простила Олденбарневельту заключение перемирия и принесение в жертву интересов колониальной торговли{1362}.

Во-вторых, это было продолжающееся упрочение позиций контрремонстрантов среди проповедников и консисторий общественной Церкви в Голландии, несмотря на прогресс «ремонстрантизма» во многих голландских городах. Только в крупных городах регенты имели возможность оказывать давление на проповедников. За их пределами они не располагали средствами уничтожения засилий контрремонстрантов. Из 15 классис, составлявших общественную Церковь в Голландии, 5 были убежденными контрремонстрантами — классис Амстердама, Дордрехта, Энкхейзена, Эдама и Горкума. В остальных арминианские городские советы изгнали из городов контрремонстрантские элементы, или даже, как в Лейдене и Харлеме, выработали modus vivendi с преимущественно контрремонстрантскими консисториями, которыедо 1617 г. избегали серьезных трений, но были неспособны навязать свою волю классис в целом{1363}.

Там, где у власти находились арминиане, регенты перешли в наступление на контрремонстрантских проповедников, которые бросали вызов их авторитету, и ревностно подавляли сепаратистские тенденции среди поддерживавших контрремонстрантов горожан. В Утрехте арминианский магистрат, согласно сведениям католической верхушки, после 1610 г. был столь же нетерпим к «гомаристам», как и к католикам{1364}.

В Хорне, где прихожане и консистория в августе 1614 г. раскололись на две партии, городской совет удалил контрремонстрантов из консистории, изгнал единственного городского контрремонстрантского проповедника и разогнал тайное молитвенное собрание контрремонстрантов{1365}. В Роттердаме, где контрремонстрантское меньшинство попыталось обособиться и создать отдельную общину в 1614–15 гг., Гроций воплотил на практике свою философию свободы совести (без свободы вероисповедания), не разрешив устраивать раскол в общественной Церкви{1366}. В Гааге арминианская консистория успешно сдерживала контрремонстрантского проповедника Хенрика Росаэса и его сторонников до 1615 г.; когда же в этом году возникла откровенная трещина между Росаэсом и Уттенбогартом, Росаэс был лишен прихода и отправлен в изгнание. В Гааге до 1617 г. не позволялось учреждать даже небольшую контрремонстрантскую конгрегацию.

Но в голландской сельской местности и в предместьях, в том числе таких, как Делфтсхавен и Рисвик, непосредственно примыкавших к Роттердаму и Гааге, царила контрремонстрантская теология. Английский посол, сэр Дадли Карлтон, преувеличивал в своем отчете в 1617 г., что «деревни, как в Голландии, так и в других провинциях [оставались] всецело на стороне контрремонстрантов»{1367}. В действительности, существовала полоса деревень, к которым относились Беркель, Хазерсвуд, Вармонд и Зевенхейзен, протянувшаяся через Южную Голландию и Утрехт до сельской местности неймегенского округа Гелдерланда и Оверэйсселя, где проповедники и сельчане симпатизировали ремонстрантам{1368}. Но точно так же не вызывает сомнений, что большинство деревенских жителей в Южной Голландии и почти все сельские обитатели в Северной Голландии были контрремонстрантами.

В результате, здесь не было ни единого классис, который полностью разделял бы ремонстрантские взгляды. Из 10 классис, которые не были преимущественно контрремонстрантами, четыре — классис Роттердама, Алкмара, Хорна и Бриля — разделились на враждующие фракции к 1615 г., а еще два — Гауды и Вордена — раскололись в следующие два года. В остальных — Харлема, Делфта и Лейдена — также в явной или скрытой степени наблюдалась тенденция к расколу{1369}.

Третий, и последний фактор сыграл решающую роль в нарушении сложившегося равновесия. Это были растущие волнения в среде голландского городского населения, — ключевой элемент кризиса 1617–16 гг., который дестабилизировал государство и предоставил Морицу возможность свергнуть Олденбарневельта, не доводя обстановку до парализующего тупика или гражданской войны. К 1616 г. общественные беспорядки в голландских городах уже немало беспокоили регентов. Одним из их главных элементов было тлеющее возмущение давно обосновавшихся в городах выходцев из южных Нидерландов, которые чувствовали себя ущемленными в правах во многих сферах гражданской жизни, включая членство в городской милиции и командование ею, а также городскую благотворительность. Тот факт, что Арминий был голландцем, а Гомар — фламандцем, подчеркивал теолого-культурный раскол, существовавший в голландских городах. В консисториях Лейдена и Харлема заправляли южане, воинствующие контрремонстранты, задетые за живое тем, что люди, которые благодаря своим навыкам в ткацком деле создали новое богатство этим городам, оказались отстранены от участия в городском управлении и не имеют доступа в регентские круги. Олденбарневельт и бургомистр Хофт были лишь двумя из многих голландцев со стороны ремонстрантов, которые с неприязнью относились к кальвинистской ортодоксии иммигрантов-южан. Когда лейденский городской совет в 1615 г. попросил нового ремонстрантского профессора теологии, Епископия, регулярно читать проповеди в городе, он отказался, заметив, что не хочет подвергаться цензуре со стороны «господ фламандцев» из консистории.

Но кальвинистский пыл многих иммигрантов не был чем-то новым в создавшемся положении, и, когда Хофт с Епископием жаловались на «фламандское» влияние, они имели в виду в первую очередь проповедников и состоятельных владельцев мануфактур и купцов в консисториях, а не иммигрантское трудовое население{1370}. Противоречия в мануфактурных городах вступили в решающую фазу только с 1616 г. и объяснялись, по меньшей мере, отчасти, экономическими причинами. Двенадцатилетнее перемирие стимулировало рост голландской коммерции в Европе, за исключением зеландской транзитной торговли. Оно было также периодом бурного расцвета мануфактур, особенно в текстильных отраслях. Но хотя города, где были сосредоточены мануфактуры, быстро росли, наряду с объемом выпускаемой продукции, перемирие характеризовалось также растущей конкуренцией со стороны возрождающихся индустриальных округов южных Нидерландов, вызванной снижением тарифов на импорт в Республике с 1609 г. и возобновлением поставок балтийской шерсти и другого сырья во Фландрию. После 1609 г. на голландский рынок из Фландрии и Брабанта хлынул поток «новых гобеленов» и полотна. Это устраивало голландских купцов, имевших теперь два источника поставок тканей и полотна, которые они отправляли на экспорт, тогда как отпускные цены стали падать. Но изменение экономических условий нанесло тяжелый удар по материальному положению рабочих, для которых перемирие стало временем резкого снижения заработков, роста арендной платы и усиления эксплуатации купечеством{1371}. Существовало также несколько отраслей промышленности, особенно, ткачество, продукция которых не предназначалась для экспорта на заморские рынки, но столкнулась с теми же проблемами высоких цен и растущего соперничества с югом, как и другие отрасли.

Таким образом, экономическое давление привело к ухудшению условий жизни ремесленного населения в мануфактурных центрах и нашло свое выражение, по меньшей мере, частичное, в том, что народные массы все больше проникались духом воинствующего контрремонстрантизма. Это явление никоим образом не ограничивалось иммигрантским пролетариатом, трудившимся в текстильной промышленности: оно получило широкое распространение и в крупнейших, и в некоторых малых городах. Но справедливости ради следует сказать, что оно приняло особенно ярко выраженную форму среди иммигрантов. Так, был отмечен ряд случаев, когда неблагоприятное воздействие экономической конъюнктуры перебрасывалось на теологическую и политическую сцену лишь в ограниченном масштабе. В августе 1616 г. серьезное восстание вспыхнуло в Делфте, городе, где было сравнительно немного иммигрантов, но в котором сложилась особенно тяжелая экономическая ситуация из-за кризиса в ткацкой индустрии, бывшей основой городской экономики{1372}. Но здесь теологическая составляющая была не особенно заметна. Волнения, кульминацией которых стал захват городской ратуши, были по сути своей протестом против высоких цен на хлеб и ухудшение условий жизни. В ряде случаев народные движения происходили под знаменем контрремонстрантизма, например, в Гауде, преимущественно арминианском городе, где контрремонстранты в январе 1617 г. осмелились подать петицию штатгальтеру, не поставив в известность об этом городской совет, прося дать разрешение на учреждение своей отдельной реформатской конгрегации. Этот вызов регентам, опиравшийся на притязания, что городской совет не имеет церковной юрисдикции, так взбесил городской совет Гоуды, что он подверг наказанию двух вождей движения и лишил трех других гражданства, в результате чего они утратили членство в городских гильдиях. Было выявлено около 80 представителей контрремонстрантской группировки в Гауде, около 60% из которых были южанами-иммигрантами, главным образом, текстильными рабочими{1373}. Но во всех крупных мануфактурных городах, а также в Амстердаме, большинство рабочих сочувствовало контрремонстрантам, хотя самые ярко выраженные антиарминианские настроения преобладали среди южан-иммигрантов.

К 1617–18 гг. народная контрреформация стала представлять открытую угрозу для власти регентов в Голландии. В Утрехте, впрочем, были слабые признаки воинствующего народного кальвинизма, единственная оппозиция официальному арминианству заключалась в том, что каждое воскресенье несколько диссидентов уходили из города для присутствия на «истинно христианских реформатских богослужениях» в соседнем контрремонстрантском Вианене{1374}. (По контрасту, соседние свободные сеньории Кулемборг и Бюрен были стойкими ремонстрантами). Но во многих голландских городах многие «Грязные гезы» (Slijkgeuzen), как их называли, демонстрировали свою оппозицию тем, что каждое воскресенье тянулись из города большими колоннами в контрремонстрантские церкви в сельской местности. В Гааге к лету 1616 г. около 700 человек ходили каждое воскресенье слушать проповедь Росаэса в Рисвик.

К началу 1617 г. в воздухе витали явные признаки восстания. В январе волнениями были охвачены Гаага и Бриль, причем в последнем случае местный гарнизон отказался прийти на помощь магистрату, не получив соответствующего приказа от штатгальтера. В Гааге атмосфера настолько накалилась, что Уттенбогарт был близок к отчаянию. 9 июля толпа контрремонстрантов силой захватила заброшенную Монастырскую церковь в центре Гааги и учредила там конгрегацию, которую городские власти не осмелились разогнать. Как сообщалось, на богослужения в этом храме собиралось больше прихожан, чем на арминианские службы в главных городских церквях. Этот эпизод, наряду с решением Морица самому посещать богослужения в Монастырской церкви, произвел глубокое впечатление, будучи четким признаком растущей слабости режима Олдебарневельта.

В Амстердаме контрремонстранты перешли к активным действиям в феврале 1617 г. Толпы юнцов начали совершать нападения на ремонстрантские молитвенные собрания{1375}. Несколько домов ремонстрантов были разграблены. Не избежал крупных волнений и родной город Арминия — Оудеватер, где 3 мая 1617 г. толпа ремесленников заставила арминианский городской совет отменить свой же указ о смещении с кафедры контрремонстрантского проповедника Яна Лидия{1376}. По соседству был размещен военный гарнизон, но регенты снова не получили поддержки.

Растущая вовлеченность в партийную борьбу народных масс находила отражение в неуклонном росте количества голландскоязычных памфлетов и трактатов, посвященных арминиано-гомаристским противоречиям. От приблизительно 50 памфлетов, опубликованных в 1613 г., и такого же числа в 1614 г., их количество выросло до 80 в 1615 г., свыше 100 в 1616 г., 175 в 1617 г. и более чем 300 в 1618 г.{1377} Обе стороны вели теолого-политическую полемику с большим азартом: со стороны ремонстрантов особенно страстно отстаивали свои положения роттердамский проповедник Николас Гревинсховен и его утрехтский коллега Якоб Таврин. Но, как ни странно, в стране, изобиловавшей художниками — и где Революция открыла обширное поле деятельности для искусства карикатуры и политических изданий — параллельная волна наглядной агитации отсутствовала до самого крушения режима в 1618 г. Наиболее яркий представитель политической печати той эпохи, Адриан ван де Венне (1589–1662) начал выполнять карикатуры, такие, как «Праведное сито» (1618) — изображавшую большое сито, которое держали в руках члены Генеральных Штатов при помощи Морица, и через которое проваливались Олденбарневельт и арминианская верхушка — только когда политическое соперничество уже закончилось{1378}. На ранней картине ванде Венне, «Ловля душ» (1614), группа ремонстрантских теологов, включая Ворстия, показана на одной стороне с контрремонстрантами, напротив католиков, без всякого намека на распрю, скорее подразумевая единство, а не разногласия представителей обоих лагерей перед лицом общего противника. Как представляется, до 1618 г. все городские советы и провинциальные Штаты, вне зависимости от их теологических взглядов, воздерживались от нападок на Адвоката или Штаты Голландии в публичной печати. Это служит параллелью к тому факту, что печатная полемика того времени кипела вокруг теологии и теологов, но воздерживалась от всяких намеков на Олденбарневельта и Штаты Голландии, равно как и Морица.

Гроций, элитарий с головы до пят, с пренебрежением относился к желчному стилю пропагандистской войны. Тем не менее он тоже вступил в борьбу, опубликовав то, что Слейд назвал его «длинной и напыщенной речью», — многословное разглагольствование, с которым он выступил в качестве делегата Штатов Голландии перед амстердамским городским советом в апреле 1616 г. в виде последнего средства убедить Амстердам не сопротивляться церковной политике режима{1379}. В этом тексте Гроций объяснял свою религиозную идеологию «общественной Церкви», по современным понятиям гремучую смесь терпимости и нетерпимости, настаивая на незаменимости и неделимости общественной Церкви и необходимости для государства поддерживать ее гегемонию над другими Церквями, так как она является основой социальной, моральной (и, в конечном счете, политической) стабильности; «даже в королевствах разделение общественной религии чрезвычайно опасно; но в республиках оно становится сущим бедствием»{1380}. Но это внешнее единство должно было сочетаться с внутренней терпимостью и доктринальной гибкостью. Пока фундаментальные догматы христианского вероучения оставались незыблемыми, те из них, которые носят второстепенный характер, должны быть открыты для дебатов. Республика, которая даровала свободу совести, доказывал он, подвергается постоянному риску распада из-за стремления к доктринальному единообразию: бескомпромиссный конфессиональный подход может привести только к внутренним разногласиям, поэтому, если гомаристы и дальше будут упорствовать, они разорвут общественную Церковь на враждующие части. Гроций приводил в пример спектр голландских анабаптистов, «среди которых уже существует столько сект, что едва ли кто-нибудь упомнит их количество или все их названия»{1381}.

Гроций пытался отделить фундаментальные догматы христианской веры, включая Троицу, от вторичных элементов, включая предопределение, где конфессиональное единство было недостижимым. В основе его христианской республиканской идеологии лежало использование гуманистической учености в кампании по убеждению общества, что Штаты Голландии и общественная Церковь, поддерживаемая Штатами, полностью привержены истинному христианству, но одновременно отвергают догматическую нетерпимость, сохраняя широкую, но также узаконенную, терпимость к отличающимся доктринам среди ее проповедников. При помощи Воссия Гроций в этот критический момент посвятил много времени изучению пелагианства и социнианства — учениям, склонностью к которым контрремонстранты с самого начала заклеймили Арминия, Ворстия и всех ремонстрантов. Гроций, который устроил назначение Ворстия регентом в колледж Штатов в Лейдене в 1615 г., всячески поощрял изучение им пелагианства и полупелагианских ересей{1382}. Цель 800-страничной «Historia Pelagianismi» Ворстия (Лейден, 1618) заключалась в том, чтобы доказать отличие ремонстрантов от пелагиан. Подобным образом, в своей «Defensio… adversus Faustus Socinum», изданной годом ранее, Гроций намеревался показать, что ремонстранты не были социнианами, и тем самым очистить ремонстрантов и правящий режим от самых вредоносных обвинений его противников, неопровержимо утвердив веру в Троицу{1383}. Однако, доказывая это, он столкнулся с такими трудностями, что его труд в конечном счете просто продемонстрировал слабость аргументации против антитринитаризма.

Контрремонстрантские теологи подвергали нападкам Гроция, Ворстия и Друзия, светоча религиозной мысли Франекера, который после продолжительного молчания публично заявил о своей поддержке учения ремонстрантов, набросившись на Любберта, которого он (как и Гроций) обвинял в намерении распространить, вместо того, чтобы пресечь, социнианство в Соединенных Провинциях. Любберт попытался организовать теологическую контратаку в университетах{1384}, но контрремонстрантам не хватало эрудиции их соперников. Особую известность приобрел конфуз, постигший нового профессора, Херманна Равенспергера из Гронингенского университета. Опубликовав свой ответ Гроцию о социнианстве, который, по замыслу автора, должен был не оставить и камня на камне от его труда, он получил в ответ такую уничтожающую отповедь от Ворстия, что от него пострадала репутация университета{1385}. «Сенат» Гронингенского университета был вынужден приказать своему бездарному представителю умолкнуть.

Арминиане выиграли интеллектуальную битву, но проиграли политическую. К лету 1617 г., после волнений в Амстердаме, Гааге, Бриле и Оудеватере, и открытой поддержки контрремонстрантов штатгальтером, атмосфера стала настолько угрожающей, что Олденбарневельт и его союзники чувствовали себя, как в осажденной крепости. Власть над Голландией ускользала из их рук. Чтобы укрепить свое неустойчивое положение, они пошли в августе 1617 г. на шаг, который предвосхищал финальный акт драмы и привел к падению режима. Это было принятие так называемой «Решительной Резолюции», утвержденной, несмотря на решительные возражения шести городов, известных в кругах гомаристов под названием «добрых городов» — Амстердама, Дордрехта, Энкхейзена, Эдама, Скедама и Пурмеренда. «Решительная Резолюция» от 4 августа 1617 г. наделила голландские города полномочиями вербовать специальные вооруженные отряды, известные как «ваардгельдеры» (waardgelders), для поддержания порядка в каждом городе. Они должны были приносить присягу муниципалитету, на жаловании у которого находились{1386}. Резолюция также объявляла, что все подразделения регулярной армии, которые находились на содержании Голландии, должны были в первую очередь соблюдать верность провинциальным Штатам, а не Генеральным Штатам. Это утверждение, что суверенитет в Соединенных Провинциях принадлежит всецело провинциальным властям, вызвало неописуемый гнев контрремонстрантов. Всегда заботившиеся о том, чтобы подчеркнуть свой патриотизм, поддерживая Унию в политике, как и кальвинистскую ортодоксию в Церкви, сторонники «доброго дела» использовали «Решительную Резолюцию» для того, чтобы обвинить своих оппонентов в предательстве национальных интересов и даже в скрытом пособничестве Испании. Штатгальтер Мориц объявил «Решительную Резолюцию» «оскорблением истинной реформатской религии и нашей особы»{1387}. К 1617 г. контрремонстранты открыто заявили о противопоставлении ремонстрантов и «истинной христианской реформатской религии», словно это были два отдельных вероисповедания, вступивших в конфликт, который должен был привести к еще более худшим последствиям. Пошли разговоры о гражданской войне. Мориц, видя опасность, действовал, как и в большинстве своих военных кампаний, с величайшей осторожностью.

Трения охватили большинство голландских городов. Не остался в стороне и Утрехт, в котором царило спокойствие, напоминавшее затишье перед бурей, но где городской совет, понимая, что ситуация «во многих местах в Голландии все больше и больше вела к распре и раздорам под предлогом религии»{1388}, и что в самом Утрехте также весьма вероятно возникновение беспорядков, после принятия «Решительной Резолюции» нанял для службы в Утрехте 600 ваардгельдеров{1389}. Когда войска прибыли на место, городской совет провел новую чистку городской милиции от воинствующих контрремонстрантов, ссылаясь в оправдание своих действий на тревожное положение в Лейдене.

Действительно, наибольшей остроты противостояние достигло в Лейдене, городе, который Карлтон в 1617 г. называл «источником этих распрей»{1390}. К сентябрю 1617 г. городской совет так опасался неизбежной вспышки народного гнева и нападения на ратушу{1391}, что принял решение перегородить и окружить баррикадами центр города (см. илл. 11), приказав ваардгельдерам нести дежурство на баррикадах и сдерживать враждебные скопища людей на расстоянии. 3 октября — в годовщину снятия великой лейденской осады — произошли стычки между горожанами и ваардгельдерами, в которых несколько солдат были ранены брошенными камнями, а один убит{1392}. Испытывая сомнения в надежности милиции, регенты попытались обезопасить свое положение, утвердив в январе 1618 г. новую присягу. Изъяв из текста присяги сакраментальную фразу, принятую во время Революции, которая обязывала милицию относиться к Филиппу II и его «приверженцам» как к врагам, регенты заменили ее обязательством оказывать помощь бургомистрам при подавлении всех народных бунтов. Это была очевидная попытка склонить милицию к поддержке регентов в случае контрремонстрантских протестов среди горожан{1393}. В результате многие отказались присягать, и от 500 до 600 человек в итоге были исключены из рядов милиции. Вскоре после этого милиция подверглась чистке и в Харлеме.

Летом 1617 г. поляризация общества и голландских регентов достигла своего апогея. Всякая видимость единства отныне была отброшена, и Штаты Голландии раскололись на два враждующих блока. Делфт, где проповедники и большинство регентов были арминанами, но трудовое население, как и в других мануфактурных городах и Амстердаме, в подавляющем большинстве контрремонстрантами, проголосовал за «Решительную Резолюцию». Но, запуганная ростом враждебных настроений среди населения и волнениями в начале сентября, в новой церкви в Делфте (где находился мавзолей Вильгельма Молчаливого), большая часть городского совета отвергла арминианство, взяв верх над бургомистром, Эвоутом ван дер Дессеном, верным союзником Олденбарневельта{1394}. Делфт вернулся к настороженному нейтралитету, а вскоре стал склоняться к поддержке штатгальтера. Городской совет Делфта согласился поддержать требование о созыве Национального Синода в декабре 1617 г.{1395} Стойкие арминианские города — Роттердам, Лейден, Харлем, Гауда, Алкмар, Хорн, Бриле и Схонховен — в течение лета стали проводить отдельные заседания своих представителей в Гааге{1396}. Контрремонстрантские города сделали то же самое.

Мориц неустанно подтачивал основы власти Олденбарневельта, разослав письма к голландским регентам, которые сопротивлялись Олденбарневельту или которых можно было склонить к этому{1397}. Он постоянно поддерживал связь с бургомистром Паувом в Амстердаме и забрасывал своими посланиями городские советы Мидделбурга и Монникендама, колеблющихся городов, чьи представители отсутствовали в Гааге 4 августа, в день принятия «Решительной Резолюции», убеждая их выразить протест как против содержания резолюции, так и против того способа, которым она была принята. Он подбивал контрремонстрантских регентов в ремонстрантских городах — особенно Якоба ван Броунховена в Лейдене — организовать сопротивление своим коллегам и убеждать отколовшиеся города, такие как Делфт, Медемблик и Монникендам, поддержать созыв Национального Синода. В конце 1617 г. штатгальтер объехал несколько южноголландских городов в сопровождении своей личной охраны, пытаясь ускорить процесс отхода от правящей арминианской группировки. Его действия все больше тревожили сторонников Олденбарневельта, и ходили упорные слухи о его намерениях. В городах, в которых он побывал, он внушал регентам, что Церковь и государство постигнет неизбежная катастрофа, если не будет срочно созван Национальный Синод для решения церковных дел. Он также пытался, по словам Карлтона, «оправдаться от обвинений, выдвинутых против него его врагами, в том, что он добивается единоличной власти в стране»{1398}.

В течение следующих недель после принятия «Решительной Резолюции» широко распространились ожидания, что Мориц скоро совершит военный переворот, свергнув Олденбарневельта и арминиан. Многие ожидали этого после мятежа в Лейдене в октябре 1617 г., когда Мориц лично прибыл в Бриль, сменил гарнизон и утвердил свою власть над ним, уверенные, что эти события были лишь предвестием более грозной схватки с Делегированными Советами Голландии. Но штатгальтер до определенного времени предпочитал держаться на заднем плане, опасаясь ощутимой поддержки, которой режим Олденбарневельта еще пользовался в Голландии и за ее пределами. Желая избежать гражданской войны и слишком явного нарушения всех принятых процедур, Мориц признавал необходимость более основательно подготовить почву к предстоящей решающей схватке.

В первые месяцы 1618 г. Олденбарневельт перенес ряд поражений. В январе Мориц приехал в Неймеген и сделал шаг, на который прежде не осмеливался — хотя и утверждал, что уполномочен сделать это по условиям назначения его в 1591 г. штатгальтером Гелдерланда. В сопровождении канцлера Гелдерланда, Герлаха ван дер Капеллена (1543–1625), главы контрремонстрантского рыцарства округа Зютфен, Мориц провел чистку городского совета Неймегена, заменив его членов из числа арминиан контрремонстрантами. Новый городской совет пересмотрел позицию Неймегена по вопросу о Национальном Синоде и в апреле 1617 г. уволил трех городских проповедников-арминиан{1399}. Еще одно унижение для арминиан имело место в Хёсдене, в котором, как в капле воды, отразились трения, сотрясавшие тогда Республику. В городе был ремонстрантский городской совет, но преимущественно контрремонстрантское население. В нем проживало также два самых способных реформатских проповедника Соединенных Провинций, но занимавших противоположные стороны: Йохан Гревий из Клеве, один из тех, кто подписал Ремонстрацию 1610 г., и недавно прибывший Гисберт Воэций, ревностный контрремонстрант, которому в последующие десять лет суждено было стать ведущим глашатаем кальвинистской ортодоксии в Республике. Во избежание народного вмешательства в выборы в городской совет 1618 г., голландские Делегированные Советы отправили делегацию во главе с Гроцием, которой было поручено наблюдать за выборами и гарантировать, что город сохранит верность арминианству. Был сформирован новый арминианский городской совет. Но едва только наблюдатели уехали, в городе вспыхнуло восстание, и толпа контрремонстрантов штурмом взяла ратушу, изгнав арминиан и заменив их контрремонстрантами. В отсутствии контроля над военным гарнизоном города, Делегированные Советы не имели другого выбора, кроме как смириться с грозным народным вмешательством в политический процесс.

Стало ясно, что разрешение великого кризиса нельзя было дальше откладывать. Гарнизоны Брилле, Хёсдена, Оудеватера и других городов отказались подчиняться Делегированным Советам. Городские советы были отстранены от дел, в Голландии — в результате народного вмешательства, в Гелдерланде — штатгальтером. Восемь решительных арминианских городов Голландии устроили отдельное собрание в Гааге, попросив трех своих главных пенсионариев — Гроция, Хогербетса и Яна де Хаэна (из Харлема) — составить декларацию, объявлявшую о незаконности происходивших действий и угрожавшую прекратить перечисление голландской части взносов в бюджет Генералитета{1400}. Делегация Харлема представила эту декларацию перед собравшимися в полном составе Штатами Голландии 23 января 1618 г. Арминианские города также предлагали навербовать больше ваардгельдеров и для этого нуждались как в оправдательных аргументах, так и в финансовых средствах за счет Генералитета. В строго военном смысле ваардгельдеры не представляли особой ценности. Но увеличение их количества было средством оказания давления на Штаты и другие провинции и грозило поставить страну на грань гражданской войны. В марте, после ожесточенных стычек в Штатах Голландии, арминианские города возобновили вербовку наемников, как и Утрехт{1401}.

Со стороны Морица следующим шагом стала мобилизация пяти провинций против Голландии и Утрехта. В марте 1618 г. он лично появился на заседании Штатов Гелдерланда, оправдывая свои действия в Неймегене и убеждая Штаты отклонить протест Голландии, а также провести чистку магистратов и направить своих представителей в Генеральные Штаты для поддержания его требований о роспуске ваардгельдеров в Голландии и Утрехте{1402}. В мае Мориц посетил заседание Штатов Оверэйсселя и уговорил все еще колеблющееся рыцарство поддержать его. Во всей восточной части Республики один только Кампен еще оказывал сопротивление. 5 мая 1618 г. непреклонный арминианский городской совет Кампена, собравшись вместе с городскими присяжными советниками, обсудил письмо Морица, в котором последний убеждал их дать согласие на созыв Национального Синода для разрешения религиозных противоречий в провинциях и Союзе в целом. Кампен ответил, что Национальный Синод ничего не решит, а только создаст «еще больше беспорядков и разобщенности»{1403}. Тогда Штаты Оверэйсселя решили действовать дальше без Кампена и присоединились к остальным провинциям, требуя созыва Национального Синода и расформирования ваардгельдеров{1404}. Только в мае под давлением прибывшей в город внушительной делегации во главе с тремя виднейшими дворянами провинции — Сведером ван Хэрсолте (впоследствии ставшим правой рукой Морица в Оверэйссселе), Хендриком Бентинком (дростом Салланда) и Яном ван Раэсфельтом, — упорное сопротивление Кампена наконец было сломлено{1405}.

К весне 1618 г. моральный дух проарминианской группировки в Штатах Голландии заметно упал. Олденбарневельт и Гроций в отчаянии стремились укрепить решимость своих сторонников. «Существует трактат, представленный Монсом Барневельтом, но написанный Гроцием для городов Голландии с целью поднять их дух, — сообщал в апреле Карлтон. — В нем рассказывается, как батавы были socii Imperii Romani[91] и тому подобные педантичные рассуждения, и завершается выводом, что Голландия превосходит своей древностью, величием и богатством остальные Соединенные Провинции, и, следовательно, не должна иметь никаких Национальных Синодов»{1406}. В то же самое время арминиане начали свою кампанию в печати, намекая на политические амбиции Морица. Контрремонстранты отвечали на это, что штатгальтер просто отстаивал свои права и что Штаты Голландии, по выражению Карлтона, «долгое время подрывали его власть и, по сути, не оставили ему ничего, кроме пустого титула губернатора страны»{1407}.

По мере усиления борьбы из-за Национального Синода и ваардгельдеров другие конституционные аспекты распри также привлекали к себе больше внимания, чем раньше. В июне и сентябре 1617 г. незначительное большинство провинций в Генеральных Штатах — Фрисландия, Гронинген, Зеландия и Гелдерланд (без согласия округа Неймеген) — проголосовали за созыв Национального Синода (в мае 1618 г.) и приглашение на его заседания делегаций от англиканской Церкви и реформатских Церквей Франции, Женевы, Пфальца и Гессена{1408}. К маю 1618 г. это большинство стало более убедительным, заручившись поддержкой округа Неймеген и Оверэйссела. Но ремонстранты (и особенно Гроций) доказывали, что голосование на Генеральных Штатах было «незаконным». Ни одна из сторон при этом не считала, что решения на Генеральных Штатах должны приниматься единодушно; такая постановка вопроса выглядела абсурдной для Гроция, так как многие решения были приняты на Генеральных Штатах с 1590-х гг. по настоянию Голландии голосами большинства делегатов, вопреки сопротивлению других провинций, особенно Фрисландии и Зеландии. Действительно, Гроций определенно утверждал, что ни Голландская Республика, ни любая другая республика не смогли бы функционировать, если бы спорные моменты не решались большинством голосов, причем меньшинство обязано было подчиниться этому решению{1409}. Свою аргументацию он строил на другом основании, доказывая, что носителем суверенитета по-прежнему отстаивались отдельные провинции и что решения, принятые большинством голосов на Генеральных Штатах, имели законную силу лишь в тех сферах, где провинции согласились делегировать часть своих полномочий Генеральным Штатам. Религия и церковная политика, однако, не входили в их компетенцию. В отношении религии каждая провинция была полным сувереном, и поэтому требование о подчинении воле большинства для Голландии было неприемлемым{1410}. Точно так же Голландия, как независимая провинция, могла делать всё, что ее Штаты считали нужным в целях сохранения внутреннего порядка, не нарушая при этом ответственности Генералитета за вооруженные силы Союза.

Штатгальтер проявлял больше интереса к практической стороне дела, а не к теории. Но в своей речи, произнесенной перед Штатами Оверэйсселя в мае 1618 г., он отказался признать, что суверенитет целиком принадлежит отдельным провинциям, хотя он предоставил им значительную часть властных полномочий; Мориц считал, что разрешение религиозных разногласий внутри провинций и между ними относится к прерогативам Генеральных Штатов «как представителям высшего правительства Соединенных Нидерландов, властью которых разрешались все крупные разногласия, споры и противоречия на протяжении последних тридцати лет»{1411}. Если каждой отдельной провинции предоставить право самостоятельно разрешать религиозные конфликты, то они никогда не будут улажены, и единство провинций и государства непоправимо пострадает. Таким образом, Мориц, а впоследствии и его партия придерживались мнения, что верховная власть в Соединенных Провинциях была разделена между провинциями и Генералитетом.

9 июня 1618 г. Генеральные Штаты начали обсуждать роспуск ваардгельдеров, навербованных в Голландии и Утрехте. Эти провинции выразили протест против незаконности такого действия, претендуя, что в качестве носителей верховной власти они имели полное право собирать и содержать войска в силу внутренних причин, так и тогда, когда посчитают нужным. По этому вопросу даже Делфт согласился с Олденбарневельтом. Другие провинции, однако, настаивали, что по условиям Унии всё, что относится к защите, вооруженным силам и военному командованию, находится в ведении Генералитета и штатгальтера. Затем Генеральные Штаты приняли постановление о роспуске ваардгельдеров в Голландии и Утрехте голосами пяти провинций против двух. После этого Штаты назначили комиссию из делегатов пяти провинций для сопровождения штатгальтера во время его поездки в Утрехт, где по приказу Генералитета должно было начаться расформирование ваардгельдеров.

Олденбарневельт, Гроций и их сторонники осознавали всю несостоятельность своей позиции. Они утверждали, что каждая провинция обладает суверенитетом. Но провинции не имели собственных армий. В Союзе была только одна армия, находившаяся под контролем Генералитета и штатгальтера. Не все командиры гарнизонов автоматически поддержали Морица. Некоторые, включая командира английского гарнизона в Утрехте, симпатизировали Олденбарневельту и Леденбергу. Олденбарневельт в растерянности отправил Гроция и Хогербетса во главе делегации, якобы представлявшей Штаты Голландии (на деле уполномоченной только меньшинством городов), с инструкциями для офицеров армейских подразделений, размещенных в провинции Утрехт. В инструкциях говорилось, что они обязаны хранить верность в первую очередь провинции, которая платит им за службу, т.е. (по большей части) Голландии, и что они не должны подчиняться приказам Генералитета и штатгальтера, продиктованным исключительно борьбой за власть. Эти инструкции в корне противоречили тем, которые издавались с середины 1580-х гг. и были стандартом в голландской политической и военной практике. Они легли в основу последующих обвинений в измене, которые были выдвинуты против Олденбарневельта, Гроция и Хогербетса их врагами, и считались недвусмысленными доказательствами того, что они нарушили фундаментальные принципы Союза. Контрремонстрантские голландские регенты, собравшиеся на совещание в доме Геррита Витсена, главного союзника Паува в Амстердаме, отправили встречную депутацию в Утрехт, чтобы заверить солдат, что Голландия не прекратит платить им жалованье{1412}.

Мориц ввел в Утрехт дополнительные войска и затем принялся утверждать свою власть и власть Генеральных Штатов. Сопротивление отсутствовало. Леденберг и Таврин бежали в Голландию. 900 ваардгельдеров города были разоружены под наблюдением Морица и большого военного отряда 31 июля — драма, надолго запомнившаяся в качестве поворотного события в истории города Утрехт. Все члены Делегированных Штатов подверглись чистке. Мориц не стал никого исключать из утрехтского рыцарства, но ввел в его состав семь новых дворян, известных своими контрремонстрантскими взглядами{1413}. Большинство проарминианских членов городского совета были смещены и заменены более подходящими кандидатами. Наказанные Штаты Утрехта, в которых теперь ключевую роль играли друзья Морица, должным образом проголосовали за созыв Национального Синода. Преемник Леденберга в должности Адвоката Штатов Утрехта, Антони ван Хилтен, доверенное лицо Морица, ранее не имел никаких связей с провинцией{1414}.

В начале августа городской совет дал также положительный ответ на петицию контрремонстрантских горожан, называвших себя «истинно реформатской Церковью Христа в Утрехте», в которой те просили отдать им, «настоящим реформатам», одну из главных церквей. Церковная обстановка в городе стала теперь довольно странной, и оставалась таковой на протяжении многих месяцев. Официально в Утрехте существовала только одна общественная Церковь, но на практике городской совет постановил, что их теперь будет две. Кафедральный собор Утрехте, «Dom», был на время оставлен во владении ремонстрантов, которые еще не подверглись анафеме Национального Синода и считали себя подлинной общественной Церковью{1415}. Если не считать бежавшего Таврина, другие ремонстрантские проповедники в городе — а в нем не было ни одного контрремонстрантского священнослужителя — остались на своих кафедрах. Но городской совет признал правоту обвинения, что религия, богослужения которой совершались в общественных Церквях, не соответствует «истинно христианской религии, основанной на Нидерландском исповедании и Гейдельбергском катехизисе», и объявил ремонстрантизм отдельной религией, несовместимой с «истинно реформатской», вынудив их учредить отдельную реформатскую общину{1416}.

Видя, что дальнейшее сопротивление бесполезно, Олденбарневельт и его союзники прекратили борьбу. Лейден и Роттердам распустили своих ваардгельдеров 22 и 23 августа, другие города вскоре последовали их примеру. Но Олденбарневельт и Гроций все еще не теряли надежды избежать полной капитуляции. В конечном итоге, они согласились на созыв Национального Синода для разрешения арминиано-гомаристских противоречий, но еще надеялись повлиять на его деятельность и сохранить хоть что-то от голландского главенства в Союзе{1417}. «Это дело оказалось бы пряжей Пенелопы, — резюмировал Карлтон, — если бы эти люди не были в конце концов схвачены»{1418}. Вопрос состоял в том, могли ли Генеральные Штаты арестовать главных представителей Штатов Голландии, включая их Адвоката, без согласия самих Штатов этой провинции. В истории Нидерландов прежде не было таких прецедентов. Чтобы узаконить эту меру, был применен принцип, что верховная власть принадлежит частично Генеральным Штатам и что Голландия и Утрехт посягнули на этот суверенитет. 28 августа Генеральные Штаты издали секретную резолюцию, наделявшую Морица и комиссию Генералитета, назначенную для обеспечения «общего блага», правом проведения расследования недавних действий Голландии и Утрехта, подрывавших единство Союза, и принять необходимые меры для обеспечения безопасности государства. Укрепив свое положение, Мориц на следующий день взял под стражу Олденбарневельта, Гроция и Хогербетса в Бинненхофе, в Гааге, и Леденберга, Адвоката Штатов Утрехта, днем позже.

20.

КАЛЬВИНИСТСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ КОНТРРЕМОНСТРАНТОВ, 1618–1621

ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА

Мориц держал трех своих главных пленников в Бинненхофе, в Гааге, «хорошо охраняемых, — как отмечал Слейд, — и пребывающих в глубокой печали». Принц Оранский, которым он теперь был (после смерти в Брюсселе в феврале своего старшего сводного брата-католика, Филиппа-Вильгельма), обладал большей властью, с лета 1618 г. и до самой смерти в 1625 г., чем любой другой человек в Соединенных Провинциях со времени убийства его отца тридцать четыре года назад. Олденбарневельт был смещен; Мориц отныне стал ключевой фигурой в государстве. Это означало, что ему предстояло сформировать собственный правящий круг и выработать методы управления сложным правительственным механизмом Республики.

В 1617–18 гг. большинство провинций снова взяли верх над Голландией в Генеральных Штатах, и престиж Генералитета сильно укрепился. Но было очевидно, в долгосрочной перспективе, что Соединенные Провинции не могли управляться посредством подчинения Голландии коллективной воле меньших провинций под главенством штатгальтера. Опорой власти и могущества Соединенных Провинций была только Голландия, остальные же играли вспомогательную роль. Отсюда некоторые историки делают вывод, что переворот 1618 г. мало изменил политический характер Республики: кто бы ни находился у кормила правления, Олденбарневельт или Мориц, это не имело никакого значения для гегемонии Голландии в отношении населения и ресурсов{1419}. Внешне конституционные формы и процедуры Соединенных Провинций оставались неизменными{1420}. Республика по-прежнему стояла на распутье между конфедерацией и федеративным государством, в котором одна провинция, Голландия, доминировала над другими.

Несмотря на это, было бы ошибкой предполагать, что переворот Морица мало изменил политический облик Голландского государства. На самом деле, он ознаменовал одну из самых фундаментальных подвижек Золотого Века. Голландские институты после 1579 г. были настолько гибкими, что, без изменения внешнего фасада, можно было трансформировать их внутреннее содержание, что и сделал Мориц и контрремонстранты. Прежнее неоспоримое главенство Голландии закончилось, и исполнительная власть перешла к штатгальтеру, что повлекло за собой многочисленные глубокие и, в некоторых случаях, необратимые последствия. В средне-, также как и в долгосрочной перспективе, сокращение голландской гегемонии в вопросах управления государством — особенно в церковных делах, внешней политике и военной сфере, — было далеко идущим. Шаги, предпринятые Морицем по укреплению своей власти в Оверэйсселе, Утрехте и Гелдерланде, и подчинение себе Штатов Голландии на правах штатгальтера, позволили ему создать совершенно новые отношения между Голландией и остальными провинциями под собственным руководством. Сместив проремонстрантски настроенных дворян с ответственных должностей в Оверэйсселе, Утрехте и Гелдерланде, он выдвинул вперед дворян-контрремонстрантов, уже имевших прочные связи в соответствующих провинциях, которые, начиная с этого времени, помогали ему управлять делами в их округах, провинциях и коллегиях Генералитета. Наибольшую известность при новом режиме приобрели Сведер ван Хэрсолте, доминировавший в Штатах Оверэйсселя; Герлах ван дер Капеллен, канцлер «двора» Гелдерланда; Арнольд ван Ранвик, который успешно склонил Штаты Гелдерланда к голосованию за созыв Национального Синода, и представлявший Гелдерланд в Государственном совете; и Адриан Плос ван Амстел (1585–1639), с 1618 г. главный представитель Морица в Штатах Утрехта. Плос теперь возглавлял делегацию Утрехта в Генералитете и был назначен одним из судей Олденбарневельта; подобно ван Хэрсолте, он оставался одним из ведущих политических деятелей нового режима и после смерти Морица в 1625 г.{1421}

Принц распространил свое правление и на Голландию, избрав схожего типа людей, с которыми он мог сотрудничать, которые подчинялись его власти, но в то же время обладали достаточным влиянием в своей провинции, чтобы помогать ему в управлении рыцарством и Штатами Голландии. Контроль Олденбарневельта над голландским рыцарством был существенным элементом его политической базы. До августа 1618 г. господствующую ремонстрантскую группировку в голландском рыцарстве возглавлял Адриан ван Матенессе (около 1560–1621), друг Олденбарневельта, и, согласно Карлтону, «страстный арминианин». Матенессе и его союзники исключили из коллегии достойных дворян из лучших фамилий, но придерживавшихся противоположных теологических взглядов. Теперь Мориц вернул этих людей обратно. Главным среди них был Николас ван ден Бохорст, сеньор Вимменума, который в последующие годы выполнял обязанности регулярного представителя Морица в рыцарстве и, наряду с Паувом, был одной из главных фигур в Штатах Голландии. Кроме ввода в рыцарство четырех уважаемых контрремонстрантов из старинных фамилий голландской знати, принц дополнительно включил в его состав Франсуа ван Арссена, опытнейшего дипломата и способнейшего политика в окружении Морица, дворянина, но брабантского происхождения (и близкого друга ван ден Бохорста), и Даниэля де Хертинга, сеньора де Маркета, валлонского офицера, который был одним из самых доверенных помощников Морица{1422}. В то же самое время, хотя самому Матенессе было позволено остаться — он был пожилым и больным человеком, — двое младших по возрасту голландских дворян, которые противостояли Морицу — Корнель ван дер Миле, злейший враг ван Арссена, и Рейно ван Бредероде (оба были зятьями Олденбарневельта) — были изгнаны из рыцарства.

Мориц не стал перестраивать голландское рыцарство как политический институт, но изменил его политический и теологический облик, превратив его в удобный инструмент своей власти. Более того, хотя голландское рыцарство уже играло важную роль в Штатах Голландии при Олденбарневельте, при Морице его влияние возросло. Мориц, опираясь на дворян, помогавших ему в управлении делами Штатов Оверэйсселя, Утрехта и Гелдерланда, видоизменил общий дух и характер правительства в Гааге, укрепив положение рыцарства также и в Голландии. При Морице с 1618 г. дворяне стали более влиятельным сословием, оттеснив регентов. Даже самым надежным союзникам Морица из числа регентов, таким, как бургомистр Амстердама Рейнир Паув, была отведена достаточно скромная роль в новой структуре власти. Это уменьшение политического значения регентов не осталось незамеченным и вызвало сопротивление. Анонимный трактат, направленный против Морица в 1620 г., согласно Карлтону, «порочащий памфлет», обвинял ван Арссена, ван ден Бохорста, Йохана ван Дуивенворде «и всех дворян Голландии в том, что они являются орудиями тирании [Морица], подстрекая народ к волнениям под предлогом защиты свободы»{1423}.

Но кульминацией переворота стало изгнание арминиан из городских советов. Первые чистки в Голландии, в Схонховене и Бриле, начались через несколько дней после ареста Олденбарневельта. Мориц в консультации с Паувом выбрал «благонамеренных» лиц, особенно убежденных контрремонстрантов на смену свергнутым арминианам{1424}. Роль регентов отныне была ограничена, но пока он не подверг чистке городские советы, принц не мог быть уверен в надежности Штатов Голландии, что было немаловажно для укрепления его власти и стабильного и эффективного управления. На голосовании в Генеральных Штатах менее чем через месяц после падения Олденбарневельта только 9 из 18 обладавших правом голоса городов одобрили арест их Адвоката{1425}. Шесть городов, во главе с Харлемом, Лейденом и Роттердамом, настаивали, что рассмотрение любых обвинений, выдвинутых против арестованных, входит в исключительную компетенцию Штатов Голландии. Еще два города — Делфт и Медемблик — воздержались от выражения своего мнения. Такая ситуация, как в сентябре 1618 г., едва ли могла обеспечить основу для стабильного правительства во главе с Морицем. Зайдя так далеко, теперь он не имел другого выбора, кроме как отстранить, или нейтрализовать тех людей, которые сопротивлялись ему.

Осенью 1618 г. Мориц провел систематические чистки голландских городов, которые поддерживали Олденбарневельта, или где были существенные «арминианские» фракции. Приезд принца для каждого города знаменовал начало новой эпохи. Одним из первых посещенных им городов был Алкмар. Введя в город свои войска, Мориц совершил торжественный въезд в Алкмар 18 октября в сопровождении свиты и 180 мушкетеров. Он собрал городской совет и отстранил 16 регентов, как он объяснил, «ради блага страны и будущего умиротворения городских жителей»{1426}. Свои места сохранили только 8 членов старого городского совета, среди них Питер Янсзон Шаген, ревностный контрремонстрант, выбранный одним из судей Олденбарневельта. Городская милиция также прошла через чистку и принесла новую присягу.

Принц отправил войска в Лейден 20 октября, и три дня спустя лично прибыл провести чистку городского совета, «под громкие аплодисменты народа» сместив не менее чем 22 городских регента. Затем он выехал со свитой в Харлем, собрал городской совет и оправдал свои действия необходимостью избежать беспорядков; он изгнал 30 регентов, назначив 20 новых людей{1427}. В Роттердаме, где он появился четыре дня спустя, Мориц отстранил 15 и назначил 17 новых регентов, включая состоятельного торговца тканями, Яна Янсзона Кальфа, отца одного из величайших натюрмортистов Золотого Века, Виллема Кальфа{1428}. Большинство членов городского совета Гауды были смещены. Амстердам, хотя и контрремонстрантский город, также не избежал визита принца{1429}, так как здесь также существовали сторонники Олденбарневельта, несмотря на то, что они и находились в явном меньшинстве, и городской совет в целом склонялся к терпимости; семь известных «вольнодумцев» были изгнаны, хотя принц пощадил уже дряхлого и немощного Хофта. Как и повсеместно, приезд штатгальтера был отмечен пирами и изысканными праздниками. Камера риторов «Шиповник» ((d’Eglantier) — в прошлом никоим образом не дружественная к контрремонстрантам — поставила аллегорическую пьесу, объявлявшую Морица «поборником Божьей Церкви»{1430}.

Непосредственным результатом этих чисток было исчезновение с политического горизонта регентов, обладавших опытом в делах управления и администрации, людей образованных и подготовленных к общественной деятельности. Их сменили несведущие, менее образованные люди, часто слишком обремененные собственными делами, чтобы присутствовать на заседаниях, и способные уделять меньше, чем их предшественники, времени и внимания городским и провинциальным делам, — что стало далеко не последним по значимости фактором в наиболее поразительном политическом результате переворота 1618 г. — уменьшении роли голландских городов.

Воплощением этой перемены стало свержение Олденбарневельта Морицем. После этого переворота штатгальтер, стремившийся защитить свою власть, позаботился о том, чтобы не допустить выдвижения другого сильного лидера из рядов Генеральных Штатов. Он понимал, что любая компетентная личность рано или поздно станет его соперником за власть в Республике. Таким образом, вопрос об избрании пенсионарием Голландии — ибо титул «Адвоката», который носил Олденбарневельт, был теперь отменен, — менее честолюбивого кандидата, которого можно было превратить в удобное оружие, стал ключевым элементом политики штатгальтера и оставался в центре его внимания до конца 1640-х гг. Точно также были урезаны функции пенсионария{1431}. Ирония судьбы состоит в том, что Андрес де Витт, дядя величайшего пенсионария Республики второй половины XVII в. — Яна де Витта — был кооптирован на должность исполняющего обязанности пенсионария после падения Олденбарневельта именно потому, что он был человеком малоопытным и не имевшим никакого политического веса, убежденным контрремонстрантом, лишь недавно назначенным пенсионарием Дордрехта{1432}. Де Витт продолжал выполнять эти обязанности до января 1621 г., когда состоялись выборы нового постоянного пенсионария. Поразительно, что только один из трех кандидатов на эту должность — Рейнир Паув из Амстердама — пользовался высокой репутацией в ассамблее; другими были Антонис Дейк, чиновник, не имевший опоры власти ни в одном голландском городе, и, опять-таки, Андрес де Витт. Последний был наименее способным из троих, но, как замечает Карлтон, «его посредственность скорее помогала ему, чем мешала, ибо вызывала меньше подозрений, чем величие его предшественника»{1433}. Тот факт, что избран был Дейк, показывает, насколько далеко идущими были последствия политической революции, инициированной Морицем и контрремонстрантами в 1618–19 гг., ибо Дейк был креатурой штатгальтера и Генералитета, а не главой Штатов Голландии, с которыми ему в прошлом мало приходилось иметь дела.

Чистки никоим образом не ограничились городскими советами и провинциальными Штатами. Конфликт ремонстрантов и контрремонстрантов охватывал всю политику и общество, равно как Церковь и образовательную среду, и процесс неизбежно распространился на городскую милицию, консистории, школы и университеты, а также проповедников общественной Церкви. Наряду с городскими советами, милиция также требовала первоочередного внимания, так как она являлась стражем закона и порядка. Власть новых регентов неизбежно оставалась ограниченной, пока арминиане в милиции не будут смещены с командных должностей и заменены контрремонстрантами, преданными новому режиму{1434}.

Таблица 24.

Адвокаты и пенсионарии Штатов Голландии, 1513-1795 гг.

Пенсионарий (до 1618 г «Адвокат»)

Родной город

Предыдущая должность

Срок

Альбрехт ван Лоо

—

юрист Двора

1513–24

Арт ван дер Гоэс

Делфт?

юрист Двора

1524–43

Адриан ван дер Гоэс

Делфт

юрист Двора

1543–60

Якоб ван ден Энде

Делфт

пенсионарий Делфта

1560–68[92]

Пауль Бёйс

Амерсфорт

пенсионарий Лейдена

1572–85

Йохан ван Олденбарневельт

Амерсфорт

пенсионарий Роттердама

1586–1618

Андрес де Витт

Дордрехт

пенсионарий Дордрехта

1618–21

Антонис Дейк

Хорн

секретарь Хофа Голландии

1621–29

Якоб Кате

Броуверсхавен

пенсионарий Дордрехта

1629–31

Адриан Паув

Амстердам

пенсионарий Амстердама

1631–36

Якоб Кате

Броуверсхавен

пенсионарий Дордрехта

1636–52

Адриан Паув

Амстердам

чиновник Штатов Голландии

1652–53

Ян де Витт

Дордрехт

пенсионарий Дордрехта

1653–72

Гаспар Фагель

Харлем

секретарь Генеральных Штатов

1672–88

Михил тен Хове

—

пенсионарий Харлема

1688–89

Антони Гейнзиус

Делфт

пенсионарий Делфта

1689–1720

Исаак ван Хорнбек

Лейден

пенсионарий Роттердама

1720–27

Симон ван Слингеланд

Дордрехт

генеральный казначей Генералитета

1727–36

Антони ван дер Хейм

Гаага

генеральный казначей Генералитета

1737–46

Якоб Гиллес

—

заместитель секретаря Генеральных Штатов

1746–49

Питер Стейн

Харлем

бургомистр Харлема

1749–72

Питер ван Блесвейк

Делфт

пенсионарий Делфта

1772–87

Лоренс Питер ван де Спихел

Мидделбург

пенсионарий Зеландии

1787–95

Это было сделано настолько методично, что не обошло стороной даже групповые портреты городского ополчения. От харлемского художника Франса де Греббера (около 1570–1640), только что закончившего в 1615 г. работу над большим групповым портретом милиции, сначала потребовали убрать с холста четырех персонажей (которые были среди контрремонстрантов, изгнанных из харлемской милиции в 1618 г.), а затем — написать этих людей снова{1435}. Чистки милиции в 1618 г. были радикальными, но в некоторых случаях первоначально недостаточными. Столкнувшись с вспышками мятежей в Хорне и Алкмаре в марте 1619 г., Мориц отправил Маркета с войсками восстановить порядок и снова изгнать из рядов милиции неблагонадежных лиц{1436}. Даже и тогда войскам пришлось оставаться в Хорне, Алкмаре и Схонховене несколько месяцев.

Замене подвергались не только отдельные личности, но и цвета и тексты присяги городской милиции. Рота милиции Св. Йориса в Харлеме, запечатленная кистью Франца Хальса на его первом большом групповом портрете (1616), носила перевязи и держала знамена собственного цвета и цветов города. Под властью арминиан милиция сохраняла верность преимущественно местным и городским, и в случае с милицией Утрехта (которая принесла присягу на верность Штатам и своей провинции и городу), провинциальным традициям{1437}. После 1618 г. Хальс и другие художники, писавшие групповые портреты милиции, изображали те же самые роты в одежде оранжевого, белого и синего цветов Генералитета, или оранжевого — штатгальтера. Подразумевалось, что ответственность милиции выходила за пределы простого поддержания законности и порядка на местах: теперь она была также, как и во время войны против Испании, защитницей Союза и Генералитета.

Чистка милиции проводилась в срочном порядке. Другие элементы контрремонстрантского переворота протекали более медленно. Хотя контрремонстранты вели активную подготовку к Национальному Синоду уже с марта 1618 г., когда Паув созвал собрание в амстердамской ратуше, на котором присутствовали также представители из Лейдена и Энкхейзена, эта долгожданная ассамблея, призванная покончить с разногласиями в общественной Церкви, собралась только в ноябре и дошла до формального осуждения арминианской теологии лишь весной 1619 г. До этого никакой законной основы для увольнения проповедников, школьных учителей и университетских преподавателей не существовало, так что чистки в церковной и преподавательской сферах пришлось надолго отложить. Комиссия, назначенная для проведения читки в Лейденском университете, приступила к работе только в августе 1619 г. Непокорный школьный учитель в Кампене, который отказался учить Нидерландскому исповеданию или, впоследствии, подписать акты Дордрехтского Синода, был отстранен от занимаемой должности только в августе 1620 г.{1438} Естественно, там, где дело касалось хороших учителей, всегда оставалось место для проволочек и споров. Но даже те, кто добровольно согласился подписать акты Национального Синода, далеко не всегда были избавлены от чистки. Дирк Шревелий, ректор латинской школы в Харлеме и, с 1607 г., член ремонстрантского городского совета, был изгнан из ратуши в 1618 г., но лишен поста ректора только после долгих обсуждений, в 1620 г.{1439}

Несмотря на это, теологический раскол был слишком острым и глубоким, чтобы откладывать его урегулирование до окончания работы Национального Синода. Фактически «очищение» Церкви началось намного раньше, пусть даже оно нигде не проводилось систематически до самого 1619 г. В Лейдене раскол общественной Церкви фактически начался уже в 1614 г., когда обе стороны договорились о том, что будут проводить богослужения в двух главных городских церквях по очереди{1440}. В большинстве ремонстрантских городов, однако, регенты отказывались разрешать любую форму разделения, благоприятную для контрремонстрантской проповеди. Соответственно, в этих городах контрремонстрантские общины ко времени государственного переворота Морица не имели в своем распоряжении ни проповедников, ни школьных учителей, ни консисторий, ни церкви.

Таким образом, первый приоритет нового режима в церковных делах заключался в учреждении контрремонстрантских конгрегаций там, где они отсутствовали, и передаче им главных церквей. В Утрехте (еще преимущественно ремонстрантском) приверженцы «истинно реформатской религии» попросили консисторию во избежание беспорядков добровольно уступить им кафедральный собор, но получили отказ. В сентябре 1618 г. новый контрремонстрантский пенсионарий обратился с увещеванием к консистории, но последняя непреклонно отвечала, что не видит, на каком основании должна отказываться от своих прав на главную городскую церковь до начала работы Национального Синода{1441}. В конечном счете, городской совет отнял у нее кафедральный собор, но в течение нескольких месяцев позволял ремонстрантам совершать богослужения в других городских общественных церквях. Только в феврале 1619 г. совет запретил ремонстрантским проповедникам проводить службы в городе, и только после окончания Синода они были лишены своих приходов — и домов, если последние принадлежали консистории.

В Утрехте, Харлеме и Лейдене, где существовала сильная контрремонстрантская поддержка, чистка ремонстрантизма началась раньше и проходила поэтапно. Например, в Роттердаме, Гауде, Алкмаре и Кампене городские советы действовали медленно и с оглядкой, и ко времени окончания прений на Национальном Синоде не могли похвастаться сколько-нибудь значимыми успехами. В Алкмаре царило полное бездействие, пока в город — под насмешки ремонстрантских толп — не прибыла особая комиссия, в состав которой входил Петр Планций; Мориц был вынужден прислать войска, прежде чем она смогла приступить к работе{1442}. В присутствии вооруженной охраны члены комиссии экзаменовали проповедников классис, четверых из которых отстранили. Первое контрремонстрантское богослужение в главной церкви Алкмара было взрывоопасным событием, подобным образом проводившимся под военной охраной. В Гауде новый контрремонстрантский городской совет действовал с аналогичной осторожностью{1443}. Он не осмелился отнять у ремонстрантов большую церковь Сант-Янс до формального осуждения ремонстрантизма, и только 28 июля 1619 г. проповедник, специально приглашенный из Делфта, произнес первую контрремонстрантскую проповедь в главной церкви. Даже это событие с точки зрения контрремонстрантов обернулось настоящим скандалом{1444}. Прихожане издевались, топали ногами, кричали, заглушая голос проповедника; вся торжественность момента была нарушена. В течение следующих недель город был охвачен волнениями. Ремонстранты продолжали устраивать свои молитвенные собрания и подстрекали к уличным беспорядкам. Обеспокоенные Делегированные Советы отправили двух своих членов в городской совет Гауды, предлагая прислать войска.

Судебный процесс над Олденбарневельтом, Гроцием и Хогербетсом также происходил медленно. Он имел важное политическое значение и представлял определенные трудности с политической точки зрения, отличаясь от всех, которые проводились в Республике до этого. Первая проблема заключалась в том, кто должен был судить обвиняемых — Генералитет или Штаты Голландии. Последние отмечали, что судебная власть в Голландии принадлежит им; но другие провинции доказывали, что государственная измена, в которой обвинялись ответчики, была направлена против Генералитета{1445}. Наконец, было принято компромиссное решение, что суд будет происходить на Генеральных Штатах, но Штатам Голландии в нем отводилась особая роль. Были избраны 24 судьи — 12 представляли Голландию, и еще 12 — остальные шесть провинций, по два от каждой — среди них Паув, Якоб ван Бронховен (вождь контрремонстрантской партии в Лейдене), Адриан Плос (Утрехт), Госен Шаффер (Гронинген), и доверенное лицо Морица в качестве первого дворянина Зеландии, Адриан Манмакер.

Процесс тянулся четыре месяца. Олденбарневельт держался с достоинством, даже вызывающе. Гроций выразил протест, заявив, что Генеральные Штаты не являются его сувереном и не имеют полномочий судить его и его коллег, но в других отношениях не сопротивлялся{1446}. Судьи утверждали, что суверенитет в Соединенных Провинциях был разделен между Генеральными Штатами и отдельными провинциями, отвергнув точку зрения Гроция, что каждая провинция обладала суверенным правом организовывать общественную церковь в своих границах так, как считала нужным. Они также отрицали, что отдельные провинции могли на законных основаниях вербовать войска или отдавать военные приказы. Олденбарневельт, Гроций и Хогербертс были признаны виновными в измене 12 мая 1619 г. К удивлению Олденбарневельта (и многих других), он был приговорен к смерти. Приговор был приведен в исполнение на следующий день, чтобы избежать всяких ходатайств в его пользу. Несмотря на это, в Гааге звучали просьбы о помиловании, в том числе от таких людей, как французский посол и Луиза де Колиньи. Но Мориц оставался неумолим, считая, что интересы государства требуют казни старика{1447}. 13 мая 1619 г. семидесятидвухлетний Адвокат Голландии был выведен из тюрьмы и обезглавлен на глазах у большого скопления народа в Бинненхофе.

Гроций и Хогербетс были приговорены к пожизненному тюремному заключению. Великий ученый был переведен в замок Лёвенштейн, но, из уважения к его научным заслугам, ему разрешили иметь при себе большое количество книг и бумаги для его изысканий и письма. За время заточения он написал большую часть своего труда «De Veritate Religionis Christianae» и введение к законам Голландии. В конечном счете, его тюремщикам надоело обыскивать его сундуки с книгами, и в марте 1621 г. Гроций совершил свой знаменитый побег из заточения, устроенный его женой и слугами, которые вынесли его из тюрьмы в пустом сундуке. Он бежал в Антверпен, где поселился у бывшего роттердамского проповедника Гревинсховена, но после истечения перемирия, не желая навлекать на себя упреки общественности за то, что оставался в Испанских Нидерландах, перебрался в Париж, где и провел большую часть оставшейся жизни.

Чистки, процесс над Олденбарневельтом, созыв Национального Синода и подавление ремонстрантизма придали новый облик Соединенным Провинциям, изменили общественную атмосферу, сказались на многих сторонах голландской жизни. В крупных голландских городах, где влияние штатгальтера на выборы в городские советы до 1618 г. было сведено к формальности или вовсе отсутствовало, после 1618 г. вновь вступили в силу его строгие предписания. В Алкмаре, где Штаты должны были регулировать проведение выборов в городской совет с 1610 г., но на практике предоставляли представителям совета право свободно кооптировать своих членов, эта свобода закончилась, и штатгальтер стал выбирать его членов по двойным спискам, представляемым ему каждый год.

Мориц не проявлял особого интереса к возвеличению собственной персоны. Несмотря на это, смена режима и возросший личный престиж штатгальтера привели к тому, что его портреты, а также оранжистские политические аллегории, печатные и гравированные, получили намного большее распространение, чем раньше. До августа 1619 г. многие люди держали в своих домах печатные портреты Олденбарневельта, Арминия, Уттенбогарта и Гроция. Теперь от них стали избавляться{1448}. Прославление Оранского дома, благодаря искусству, выбранному для украшения общественных зданий и домов богачей, стало — наряду с почитанием Национального Синода и разных кальвинистских теологов — неотъемлемой частью контрремонстрантской городской культуры. Знаменитым примером тому служит большая политическая аллегория, прославляющая Оранский дом, созданная по поручению городского совета Харлема Хериком. Потом в 1620 г.; она превозносила христианские добродетели, а также военные и политические таланты ведущих представителей династии со времен Вильгельма Молчаливого, включая его братьев, убитых при Моке в 1574 г. — картина хранится в наши дни (по-прежнему в своей великолепной оригинальной раме) в музее Франса Хальса в Харлеме. Несколько художников изображали Морица, наблюдающего за роспуском ваардгельдеров в Утрехте в июле 1618 г., в один из самых ответственных моментов контрремонстрантского переворота, окруженного толпами контрремонстрантских дворян, офицеров и бюргеров, горделиво красующихся своими оранжевыми плащами, кокардами, плюмажами, кушаками и перевязями. Адриан ван дер Вейне создал ряд впечатляющих гравюр Морица и Фредерика-Хендрика после 1620 г.

ДОРДРЕХТСКИЙ (ДОРТСКИЙ) СИНОД, 1618–1619

С нетерпением ожидавшийся Национальный Синод наконец собрался — в Дордрехте, а не в Амстердаме, как надеялся Паув, — в ноябре 1618 г. С самого начала контрремонстранты намеревались придать ему международный статус, пригласив делегатов от всех реформатских Церквей Европы. За пределами Республики синод имел особое значение для положения Реформатской Церкви в Германии. Голландские участники были разделены на 10 «коллегий», по одной от каждой провинции синода, одной от валлонской Церкви, и десятой от теологического факультета университета{1449}. Среди иностранных коллегий были делегаты от Британии, Швейцарии и Германии. Надеялись, что французская реформатская Церковь также примет участие, но Людовик XIII запретил гугенотам отправить на Синод своих представителей, так что их место было символически отмечено пустой скамьей (см. илл. 13). Иностранные коллегии, особенно британская, ни в коем случае не были простыми зрителями, и принимали активное посредническое участие в ходе заседаний{1450}. Из Британии прибыло шесть официальных делегатов, пять из Англии, и один, Уолтер Балканкал, из Шотландии. Также на Синоде присутствовали десять немецких делегатов, в составе трех делегаций из Пфальца, Гессена и Бремена.

Каждая коллегия изложила в письменном виде свои взгляды по каждому пункту и имела один голос. Председателем собрания был избран Ян Богерман, глава фризской делегации и хорошо известный контрремонстрантский полемист. Синод проходил под наблюдением Генеральных Штатов{1451} и в присутствии 18 политических уполномоченных, одним из которых был Якоб де Витт, отец будущего Пенсионария Голландии. Повестка дня не ограничивалась только проблемой ремонстрантизма, обсуждались многочисленные другие вопросы, в том числе отношения Церкви и государства, процедура назначения проповедников, и, на заключительном этапе (по желанию Якова I Английского), вопрос о епископах и епископальной организации в реформатской Церкви. Еще одной темой была потребность в санкционированной «государственной» Библии, т.е. Голландской Библии, одобренной общественной Церковью и Генеральными Штатами{1452}. К тому времени уже существовало несколько версий Священного Писания на голландском языке. Но Синод придерживался той точки зрения, что следовало выполнить совершено новый, аутентичный перевод с еврейского, арамейского и греческого языков, и назначил группу из шести переводчиков для передачи текста Писания на литературном голландском языке. Государственная голландская Библия стала плодом тщательно выработанного компромисса между брабантцами и голландцами{1453}.

И все же в центре внимания Национального Синода оставалась проблема арминианства. Ремонстрантские проповедники, все еще жившие в Республике — Уттенбогарт бежал на следующий день после ареста Олденбарневельта — выбрали главой своей делегации самого красноречивого оратора, Симона Епископия. Его сопровождали другие виднейшие ремонстрантские проповедники, включая Бернарда Двингло и Яна Корвина, опытного публициста из Лейдена. Знатоки теологии, гадавшие, подчиняться ли арминиане сразу или будут защищать свои взгляды, получили ответ 7 декабря, когда Епископий выступил с внушительной речью, отстаивавшей арминианское вероучение, защищавшее терпимость внутри общественной Церкви, терпимость по всем, кроме самых фундаментальных пунктов, и содержавшее некоторые нелицеприятные намеки на принца Морица. Ремонстранты отреагировали на официальную пропагандистскую кампанию против них тем, что стали распространять слухи о половой распущенности принца. Это придавало вес завуалированным замечаниям о ней, сделанным в официальном контексте. Уттенбогарт, как бывший проповедник в Бинненхофе, был более чем хорошо осведомлен о том, как Мориц преследовал своими домогательствами женщин любого положения, и ремонстранты сознательно сеяли такие разговоры — и обвинения, что принц стремится к верховной власти над Соединенными Провинциями, — чтобы бросить тень на его репутацию и честность намерений{1454}.

Что Национальный Синод осудит Арминия и ремонстрантизм, мало кто подвергал сомнению. Несмотря на это, столь представительное собрание не могло приступить к делу до тех пор, пока не будут тщательно изучены все стороны вопроса. Это было неизбежно для большого международного церковного собора, но создавало определенные неудобства с точки зрения Морица и контрремонстрантов, так как промедление с подавлением ремонстрантизма в Голландии, Утрехте и тех частях Гелдерланда и Оверэйссела, где он имел наибольшее число сторонников, предоставляло ремонстрантам передышку для самоорганизации и ответных действий. Новости о том, что в марте 1619 г. ремонстранты тайно собрали свой сопернический синод в Роттердаме, только увеличили нетерпение контрремонстрантов. В марте Республику сотрясла волна проремонстрантских беспорядков в Роттердаме, Хорне, Алкмаре и Кампене{1455}. Пришлось прислать войска, чтобы восстановить порядок.

Только на 137-м заседании синода в мае 1619 г. было принято постановление, осуждавшее ремонстрантов как еретиков, сеятеле ложных доктрин и «perturbateurs» (нарушителей) мира в государстве и Церкви. Был составлен список арминианских проповедников, вместе с формулой подчинения, которую должны были подписать те, кто готов был отречься от прежних взглядов (сохранив тем самым свои приходы) и остаться в общественной Церкви. Текст формулы содержал торжественное обязательство верности Нидерландскому исповеданию и Гейдельбергскому катехизису и признания актов Национального Синода. Из ремонстрантов, присутствовавших в Дордрехте, только Хенрик Лео, проповедник из Залтбоммела, подписал ее и сохранил свой приход. Те, кто отказался это сделать, были приговорены Генеральными Штатами к изгнанию из Республики. В июне 1619 г. после 180 заседаний, 31 голландский и 28 иностранных теологов, собравшихся в Дордрехте, закончили прения и огласили свои каноны, или «акты», получившие одобрение Генеральных Штатов и провинциальных ассамблей.

В целом в 1619 г. голландские провинциальные и городские власти лишили приходов и права проповедовать около 200 ремонстрантских проповедников{1456}. Из них около 40 были впоследствии реабилитированы после согласия с формулой подчинения. У других 70 или около того были полностью отняты кафедры, однако им позволялось жить в отставке в качестве частных граждан после обещания, что они не будут проповедовать или принимать участие в теологических диспутах. Остальные, те, кто отказался подписать акты Синода или хранить молчание, общим числом свыше 80, были изгнаны из Республики: это изгнание было возложено на Делегированные Советы или Делегированные Штаты соответствующих провинций. Те, кто сумел избежать изгнания и тайно продолжал проповедовать, могли ожидать, что их будут преследовать и, если удастся схватить, бросят в тюрьму.

Тем временем Уттенбогарт, Епископий и их коллеги, укрывшиеся за границей, не собирались складывать оружие. В октябре 1619 г. Уттенбогарт созвал ремонстрантский синод в Антверпене, с разрешения эрцгерцога Альберта, заинтересованного в разжигании распрей внутри голландской Церкви. На антверпенском синоде присутствовало около 40 ремонстрантских проповедников. Они приняли правила и процедуры международной ремонтрантской Церкви в изгнании и вступили в переговоры с датской короной и несколькими немецкими городами, пытаясь добиться разрешения на публичное исповедание своей веры. Датский король разрешил изгнанным голландским ремонстрантам поселиться в новом порту Глюкштадт в Голдштейне, в устье Эльбы, ниже Гамбурга. Антверпенский синод также утвердил планы подпольного ведения проповеди в главных центрах поддержки ремонстрантов в Республике и тайного сбора средств для содержания ремонстрантских проповедников, будь то в Республике или в изгнании{1457}. Эти усилия по организации новой Церкви принесли определенный успех. В течение 1621 г. голландская Ремонстрантская Церковь в изгнании собрала свыше 20000 гульденов в Голландии, преимущественно в пяти городах, где ремонстранты обладали самой массовой поддержкой — Роттердаме, Гааге, Гауде, Алкмаре и Хорне, — но также и в Амстердаме, где с 1617 г. ремонстрантизм также пользовался некоторым влиянием среди населения{1458}. В других местах удалось собрать очень мало, и совсем ничего — в Дордрехте, где ремонстрантизм практически исчез.

Объединившись со своими семьями и несколькими деловыми людьми, часто приходившимися им родственниками, ремонстрантские проповедники в изгнании организовали конгрегации в Антверпене, Ваалвике, Брабантской пограничной деревне, находившейся под властью эрцгерцога (рядом с Хёсденом), Гамбурге, Глюкштадте, Фридрихштадте и Везеле, в герцогстве Клеве, где испанский губернатор (который уже позволил реформатам проводить свои богослужения наравне с католиками){1459} был благосклонно настроен к ним. Но после окончания перемирия, в апреле 1621 г., большинство ремонстрантов в Испанских Нидерландах, не желая, чтобы их заклеймили за пребывание на вражеской территории, покинули страну{1460}. Многие эмигрировали в северо-западную Германию; Уттенбогарт и Епископий, как и Гроций, перебрались во Францию.

До 1618 г. влияние ремонстрантизма было широко распространено в Голландии, и никоим образом не ограничивалось крупными городами. Ремонстрантизм имел сильные позиции также в Утрехте, и, после 1619 г., Ремонстрантская Церковь в изгнании сумела сохранить общины, существовавшие в Утрехте, Амерсфорте, Вик-би-Дуурстеде, а также в деревнях Вуденбург и Бунсхотен{1461}. Кроме того, по-прежнему оставались локальные очаги ремонстранской поддержки в Оверэйсселе, округе Неймеген, и в Доккуме, во Фрисландии. Также Ремонстрантская Церковь в изгнании располагала определенным количеством проповедников исключительно высокого интеллектуального и морального уровня. Но хотя ей удавалось поддерживать связи с основными центрами ремонстрантизма в Республике, это было намного сложнее делать — либо из-за границы, либо из крупных центров в Республике — со многими небольшими городами и деревнями, где до 1619 г. ремонстрантские проповедники обзавелись последователями. Таким образом, было бы неверно утверждать, что контрремонстрантские гонения 1618–21 гг. оказались неэффективными. Напротив, в нескольких случаях они нанесли тяжелый удар по ограниченным ресурсам Ремонстрантской Церкви в изгнании и уменьшили число ее сторонников за пределами крупных городов Голландии.

Подавление ремонстрантизма его противниками после 1619 г. было далеко не жестоким. Но оно было решительным и реальным. Ремонстранским проповедникам, которые бросили вызов Штатам и продолжали вести подпольную работу в Республике, часто недоставало смелости и упорства. Ян Гревий, соперник Боэция в Хёсдене, после антверпенского синода вернулся на родину и тайно объехал Оверэйссел и Гелдерланд. Остановившись на месяц в Кампене, он провел 11 тайных молитвенных собраний в различных частных домах, каждый раз проповедуя примерно перед двенадцатью «братьями». Чтобы не навлечь на себя подозрений, он и его тайная паства расходились, распевая псалмы{1462}. Но в конечном счете он был схвачен, предстал перед судом и брошен в тюрьму. Позднее он сумел бежать, и поселился в Гамбурге; но после долгих лет скитаний и лишений он пал духом и отказался от борьбы. Также поступали и другие. Томас Госвиний, ведущий ремонстрантский проповедник в Кампене, из-за нескончаемых репрессий сдался в 1623 г. Он подписал подчинение актам Дордрехтского синода и вернулся к частной жизни. Трудности и измены бывших сподвижников подорвали моральный дух ремонстрантов. Не многие обладали решимостью лейденского проповедника (валлонского происхождения) Паше де Фейне, который также присутствовал на антверпенском синоде и тайно вернулся в Республику. Эта легендарная личность действовала во многих частях Южной Голландии, проповедуя в деревнях Вармонда, Угстгеста и Зутермера, как и в городах{1463}. Холодным зимним днем в Гоуде он произносил проповедь под открытым небом, стоя на санях с запряженной в них лошадью, на замерзшем канале, и стремительно умчался по льду, прежде чем преследователи сумели его схватить. Ремонстрантизм сохранил заметное влияние в жизни голландцев, но постепенно становился маргинальным течением, угасшим во многих городах, где прежде обладал поддержкой.

МОРИЦ, КОНТРРЕМОНСТРАНТЫ И НАЧАЛО ТРИДЦАТИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ

Кальвинистский переворот контрремонстрантов нарушил политическое равновесие в Республике, сделал голландскую Реформатскую Церковь бастионом кальвинистской ортодоксии и изменил образ жизни голландцев в кратко- и среднесрочной перспективе. Благодаря ему Соединенные Провинции стали также центром международного кальвинизма, хотя и временно, но в тот самый момент, когда все более обострявшиеся противоречия в Священной Римской империи привели к началу Тридцатилетней войны, и когда международное сообщество — так же, как голландцы и испанцы — начало сосредотачивать свое внимание на приближающемся окончании Двенадцатилетнего перемирия. Кальвинистский переворот в Республике, таким образом, сыграл ключевую роль как в развязывании Тридцатилетней войны, так и вспышке второй фазы Восьмидесятилетней войны между Голландией и Испанией.

В Германии лютеранские государства в большинстве своем склонялись к консервативной политике, воздерживаясь от конфронтации с Габсбургами. Отношения между лютеранами и кальвинистами были сложными и напряженными. Существовало несколько территорий, где соперничество протестантов и католиков принимало особенно острую форму, в первую очередь Богемия и область среднего Рейна, но воинствующая протестантская партия, главным образом кальвинисты и полукальвинисты, знала, что ей не приходилось рассчитывать на значительную помощь или поощрение со стороны большинства иностранных протестантских государств. Швеция была поглощена конфликтом с Польшей. Дания была не против возглавить протестантский лагерь, но не имела для этого ресурсов. Яков I Английский ясно дал понять, что придерживается политики невмешательства и примирения с Габсбургами. Он пытался отговорить своего зятя Фридриха, курфюрста Пфальца и вождя немецких кальвинистских князей[93], от принятия короны, предложенной ему богемскими протестантскими мятежниками. В обстоятельствах 1618–20 гг. воинствующие протестантские княжества в Германии могли возлагать свои надежды на поддержку только на одну страну: Соединенные Провинции{1464}. Никто не знал, будет ли Двенадцатилетнее перемирие возобновлено после истечения его действия в 1621 г., или нет. Но в 1618–19 гг. и у Испании, и у голландцев были развязаны руки для вмешательства в конфликт, назревавший в Германии, и обе эти державы, глубоко враждебные друг к другу, были главными источниками поставки войск, военного опыта, припасов и денег на границах империи. После свержения Олденбарневельта во главе Соединенных Провинций стояли только принц и контрремонстранты, люди, противившиеся перемирию и поклявшиеся в беззаветной верности кальвинистской ортодоксии и враждебности к католицизму. Испания, пока еще остававшаяся доминирующей европейской державой, в то время мало опасалась своего традиционного соперника, Франции. После убийства Генриха IV в 1610 г. Франции перешла к примирению с Испанией и вражде с протестантами.

В этих обстоятельствах Гаага была единственным местом, к которому реалистично могли обратиться за поддержкой богемские мятежники и немецкая Протестантская Уния. Свергнув Олденбарневельта, Мориц стал не только у кормила правления голландского государства, но и центральной фигурой на европейской сцене{1465}. За каждым его действием теперь с пристальным вниманием следили в Германии, Англии, Франции, Испании, а также Италии, где Венецианская республика — в то время находившая в конфликте с Испанией и императором, — заключила оборонительный союз с голландцами в 1619 г., надеясь тем самым ослабить давление на саму себя. Ремонстранты, возможно, справедливо обвиняли Морица во всевозможных пороках — мстительности, жестокости, амбициозности и распутстве, — но, вместе с тем, следует признать, что он был во многих отношениях идеальным правителем в том опасном положении, в котором оказалась Республика. Скрытный и осторожный, Мориц оставался загадкой даже для самых проницательных наблюдателей. Принц, обладавший большим военным опытом и личным престижем, медленный на подъем, но способный на решительные меры, он на долгие годы едва ли не с одержимостью посвятил себя сложным политическим проблемам. Заболев лихорадкой в январе 1620 г., он, по замечанию Карлтона, «не переставал большую часть своего времени уделять делам»{1466}.

Мориц предпочитал самостоятельно принимать решения, советуясь только с узким кругом приближенных. В любом случае, у него не было особого выбора, так как переворот отстранил от дел опытных и сведущих в международных отношениях и функционировании голландской военной машины регентов. Перемена в голландском правительстве, вызванная событиями 1618 г., была и радикальной, и фундаментальной, или казалась таковой в следующие годы. Французский посол в Гааге, дю Морье, сообщал в Париж в конце 1619 г., что после падения Олденбарневельта Штаты Голландии «estant à present si égaux en authorité et en ignorance» («в настоящее время обладают такой же властью, как и неосведомленностью» (фр.)), не оказывая практически никакого влиянии на управление Голландским государством{1467}. Все ключевые вопросы, относившиеся к двум главным проблемам, стоявшим на повестке дня — Богемскому восстанию и истечению Перемирия, Мориц и его внутренний круг — ван Арссен, ван де Бохорст, Плос, ван Рандвик и фризский штатгальтер, Вильгельм-Людвиг (все дворяне), — решали между собой, не вынося на рассмотрение провинциальных ассамблей или Генеральных Штатов{1468}. Единственной провинцией, демонстрировавшей в этот период некоторые признаки независимости, был Гелдерланд, который в мае 1620 г. по вопросу предполагаемого создания Вест-Индской компании действовал совместно с другими провинциями, но выражал опасение, как бы этот многообещающий проект не повредил перспективам на возобновление перемирия{1469}. Осенью 1620 г. Штаты Гелдерланда поручили своим депутатам в Гааге «всеми возможными средствами добиваться возобновления перемирия»{1470}. Но остальные, включая Штаты Голландии, оставались безучастными и пассивными.

Несмотря на это, Мориц и Республика, вступив в стратегическую конфронтацию с Испанией без всяких перспектив получения помощи со стороны Франции или Англии и став свидетелями разгорающегося пожара войны в Германии, оказались перед трудной дилеммой. Обстановка в самой Республике также оставалась неспокойной. Ремонстранты были разгромлены; но трения между соперничавшими группировками продолжались, и в нескольких голландских городах возникали спорадические волнения. Кроме того, не только Гелдерланд, но и Оверэйссел с Утрехтом сопротивлялись возобновлению войны с Испанией и сопутствующему ей увеличению налогового бремени. Общественное мнение в этих провинциях было настроено за продление перемирия{1471}, тогда как недавно пришедшая к власти группировка в Голландии и зеландцы, по соображениям морской гегемонии и колониальных предприятий, ратовали за возобновление войны{1472}. Морицу также приходилось сглаживать бесконечные конфликты между Гронингеном и Оммеландом и потенциально опасные разногласия во Фрисландии, особенно после того, как смерть Вильгельма-Людвига в июне 1620 г. оставила тревожный вакуум власти, которым воспользовались местные дворяне, приверженцы традиций рордистов, организовали кампанию по назначению нового штатгальтера не из Оранско-Нассауской династии. Многих фризов подтолкнуло к этому возмутительное раболепие Вильгельма-Людвига перед Морицем, Генералитетом и Гаагой. Первоначально Мориц намеревался вмешаться, чтобы добиться избрания штатгальтером Фрисландии себя лично. «Но это вызвало бы зависть, — писал Карлтон, — не говоря уже о неудобстве управления той провинцией через посредство наместников»{1473}. Два других кандидата на вакантную должность происходили из Оранско-Нассауской династии — младший сводный брат Морица, Фредерик-Хендрик, и брат Вильгельма-Людвига, Эрнст-Казимир (см. табл. 25). Фрисландия выбрала Эрнста-Казимира, ревностного контрремонстранта, который помогал в чистке голландских городских советов. Гронинген и Дренте, однако, выбрали Морица, который быстро ответил согласием, заверив Карлтона, что он желал стать штатгальтером Гронингена и Дренте лишь потому, «что в противном случае они ушли бы из рук дома Нассау»{1474}.

Во внутренних делах наиважнейшую проблему для Морица представляло упорство ремонстрантской оппозиции. Вслед за мятежами в марте 1619 г. произошли волнения в Алкмаре и Схонховене в июле, и в Роттердаме в октябре. Снова для подавления беспорядков пришлось применять войска, от рук которых погибло несколько человек. В ноябре 1619 г. принц обратился к чистке последних двух городских советов, дожидавшихся своей очереди, — Залтбоммела и Тила, ремонстрантских городов на западе округа Неймеген. После этого все городские советы перешли под контроль контрремонстрантов. Но контрремонстрантские регенты в Голландии, включая главных союзников Морица в Амстердаме, Паува и Витсена, начали тяготиться ролью безвольных пешек, навязанной им штатгальтером, поэтому оппозиционно настроенные контрремонстранты в кругах голландских регентов начали вынашивать планы восстановления власти и влияния Голландии. В Амстердаме Паув и Витсен подвергались растущей критике со стороны «политиков» ирегентов-оппортунистов, которые оказались одновременно противниками Паува, антиоранжистами и антикальвинистами. Мориц предупредил, что не позволит вернуть обратно в городской совет регентов, отстраненных в 1618 г.{1475} В декабре 1619 г. принц держал под жестким контролем выборы в городские советы в Гауде, Хорне, Алкмаре и Кампене, — всё это были города, где ремонстранты не сдавали своих позиций.

Внешние дилеммы, с которыми столкнулся Мориц, были тесно связаны с внутренними вызовами его власти. Испанские министры, видя продолжавшийся рост теолого-политического раскола в Соединенных Провинциях, были склонны переоценивать его разрушительную силу, и поэтому приняли более агрессивную стратегию, чем произошло бы в обратном случае{1476}. С точки зрения Морица, это было преимуществом, так как уменьшало вероятность того, что Испания сделает приемлемые мирные предложения, которые обострят разногласия между провинциями. Ибо в этом случае Гелдерланд, Оверэйссел и Утрехт пожелали бы их принять, а контрремонстрантские регенты Голландии и Зеландии — отвергнуть{1477}. Другие аспекты взаимного переплетения внешней и внутренней политики, однако, были не столь полезны. Одним особенно тревожным последствием мятежей для принца была необходимость держать крупные военные гарнизоны внутри Республики — в Утрехте, Хорне, Схонховене, Алкмаре и Оудеватере, — вдали от главного голландского пояса оборонительных укреплений, ослабляя, таким образом, общее стратегическое положение Республики. В июне 1620 г. Карлтон сообщал, что около 40 рот солдат были размещены в Голландии и Утрехте для контроля «арминианских городов»{1478}.

Голландская политика в 1618–19 гг. коренным образом отличалась от английской и сыграла более важную роль в начальной фазе Тридцатилетней войны. В своей внешнеполитической деятельности Мориц руководствовался стремлением свести к минимуму испанский нажим на Республику и, по мере возможности, переключить внимание испанцев на Германию. Его приоритет заключался в том, чтобы предотвратить открытый раскол среди провинций и тем самым лишить Испанию возможности использовать в своих целях внутренние трудности Республики{1479}. Соответственно, хотя Яков I и английские министры тешили себя надеждой, что, оказав контрремонстрантам помощь в 1617–18 гг., они добились подчинения голландской политики английской, фактически, как вскоре понял Карлтон, цели Морица в Германии и Богемии не имели ничего общего с английскими. Напротив, Мориц стремился повлиять на курфюрста Пфальца, Фридриха V (1596–1632), который приходился также ему племянником (отец Фридриха был женат на Луизе Юлиане Нассауской, старшей дочери Вильгельма Молчаливого от третьего брака и сводной сестре Морица; см. табл. 25), в совершенно противоположном направлении. Яков, поняв, к чему могут привести эти опасные подстрекательства, пытался образумить своего зятя, предупредив, что он может не рассчитывать на помощь, если примет богемскую корону. Мориц, замышляя отвратить испанскую угрозу от Республики, подбрасывал дрова в огонь конфликта в Германии, предлагая своему племяннику полную поддержку{1480}. Фридрих несколько месяцев колебался, прежде чем принял корону Богемии — решение, которое ввергло Центральную Европу в опустошительную войну и оказалось подлинной катастрофой для него самого и для Пфальца. Пока он взвешивал все «за» и «против», вмешательство и поощрение Морица стало решающим фактором{1481}. Предложив чехам субсидии в размере 50000 гульденов ежемесячно и такую же сумму в будущем немецкой Протестантской Унии и пообещав отправить войска в Богемию и Пфальц, Мориц и его окружение внесли материальный вклад в разжигание великого военного конфликта. Он сдержал слово, предоставив и деньги, и войска. Соединенные Провинции также помогли собрать займы для Богемии в Амстердаме и обеспечили чешских повстанцев оружием и амуницией. Около 1/8 (свыше 5 000 человек) от общей численности протестантской армии, которая дала бой объединенным силам императора и короля Испании при Белой Горе в ноябре 1618 г., составляли голландцы, или содержались за счет голландских средств.

Таблица 25.

Генеалогическая таблица Оранско-Нассауской династии в Нидерландах.

Даже после разгрома при Белой Горе Мориц и его окружение не теряли надежды извлечь определенные выгоды из своего вклада в войну в Германии. Мориц приказал голландским войскам, стоявшим гарнизоном в Пльзене, держаться до последнего, чтобы вдохновить своим примером на сопротивление другие чешские города. Когда Фридрих и Елизавета, «зимний король и королева», бежали в Гаагу, хотя в то время испанцы и баварцы оккупировали только половину Пфальца, Мориц убеждал его вернуться обратно и сражаться, вместо того, чтобы «так быстро и без сопротивления»{1482} оставлять врагу свои владения. Штатгальтер приложил много усилий по мобилизации международной протестантской поддержки для Пфальца. Он неоднократно посылал Арнольда ван Рисвика на переговоры с князьями немецкой Протестантской Унии, чтобы укрепить их решимость. Он воспользовался растущей неопределенностью в отношении того, согласятся или нет Соединенные Провинции на возобновление перемирия, обещая немецким князьям, что «либо отправит следующим летом значительную часть [голландской] армии в Германию к ним на помощь, либо совершит диверсию в тех краях, в зависимости от прекращения или возобновления перемирия, смотря по тому, как будут складываться обстоятельства»{1483}. Мориц также оказывал давление на Якова I, призывая его больше помогать своей дочери и зятю, и многое сделал для логистической поддержки английских войск. Голландцы взяли на себя все затраты по вооружению, снабжению продовольствием и транспортировке 4000 английских солдат, отправленных в сентябре 1620 г. в Пфальц. В походе вверх по Рейну их сопровождал полк голландской кавалерии под командованием Фредерика-Хендрика и Маркета. В то же самое время Мориц послал голландские войска занять остров Паненмюзе на Рейне между Кельном и Бонном, в знак предупреждения курфюрсту Кельна и другим рейнским церковным князьям не препятствовать движению союзных войск{1484}.

Яков был крайне недоволен таким развитием событий. Тревожной осенью 1620 г. он то возлагал на голландцев вину за неудачи, постигшие протестантский лагерь в ходе военной кампании против империи, то увещевал Морица и его советников «вспомнить о тех авансах, которые они время от времени давали богемцам, укрепляя их в решимости избрать себе нового короля, следствием его стала смута в Германии; и обещаниях, которые они давали в письменном виде князьям [немецкой Протестантской Унии]… если враги двинутся против них, помочь им своими войсками»{1485}. Морицу напоминали, что король Англии «никоим образом не был среди первых зачинщиков этих смут», и что он, «в отличие от них (голландцев)», не давал обещаний отправить войска в Пфальц.

Мориц сознательно скрывал свои намерения относительно возобновления перемирия, сохраняя вокруг них высокую степень неопределенности и замешательства. В этой разновидности политики ему было мало равных. Венецианский посол в Гааге признавался, что был совершенно сбит с толку уклончивыми и противоречивыми заявлениями Морица{1486}. Эрцгерцог Альберт в Брюсселе терялся в догадках, как понимать загадочные ответы Морица на его послания. Между Гаагой и Брюсселем поддерживалась постоянная связь, но Мориц делился содержанием своих контактов с Гаагой только со своим внутренним кругом — особенно, ван Арссеном, ван ден Бохорстом, Маркетом и Дейком{1487}. Штаты Голландии и другие провинциальные ассамблеи оставались о них в полном неведении. Мориц, изворотливый, методичный и осмотрительный, в 1619–21 гг. умышленно откладывал учреждение Вест-Индской компании, чтобы избежать помех на случай, если он предпочтет заключить новое перемирие{1488}.

Блестящим ходом Морица стало его приглашение эрцгерцогу Альберту направить представителя в Гаагу для переговоров об окончании войны в Нидерландах на основе формального признания суверенитета короля Испании{1489}. Альберт, не поняв, что Мориц расставил для него ловушку, ответил согласием, отправив Пекиуса, канцлера Брабанта, с обращением к Генеральным Штатам, написанным в соответствии с намеком принца Оранского. Если бы Пекиус просто предложил возобновить перемирие, предъявив требования испанской стороны о пересмотре существующих условий, разногласия между провинциями вышли бы наружу. Цель Морица заключалась в том, чтобы помешать этому и создать повод для разрыва формальных переговоров, побудив Генеральные и провинциальные Штаты передать ему все полномочия будущих контактов, вести их в тайне и информировать провинции об испанских предложениях только тогда, когда он посчитает это нужным. План сработал безупречно. Единственным пунктом, способным сразу прекратить формальные переговоры и сплотить в единодушном порыве негодования Генеральные Штаты, было воскрешение притязаний Габсбургов на суверенитет над Соединенными Провинциями. Когда Пекиус должным образом предстал перед ними и завел речь о суверенитете, это немедленно разгневало его хозяев и привело к срыву переговоров. Голландская делегация подготовила ответ Генеральных Штатов, написанный в выражениях, отражавших взгляд контрремонстрантов на Голландское государство, который теперь был официальной точкой зрения режима. «Не вызывает сомнений и не подлежит обсуждению, что суверенитет и верховенство над Соединенными Провинциями принадлежит Генеральным Штатам и штатам соответствующих провинций», — говорилось в нем{1490}.

Затем Генеральные Штаты уполномочили Морица держать все дальнейшие переговоры о перемирии с Альбертом и Изабеллой в тайне и вести их лично, ставя в известность Генеральные и провинциальные Штаты только о том, что он посчитает нужным. Карлтон уже отмечал в августе 1620 г., что «хотя у нас в наличии тело государства, но его душа, можно сказать, отсутствует, потому что вся власть в настоящее время сосредоточена в руках принца Оранского и тех представителей Штатов, которые приближены к нему, который почти не отчитывается здесь, в Гааге, о своих раздумьях или решениях»{1491}. Это умаление власти Генеральных Штатов было поставлено на постоянную основу резолюцией Генеральных Штатов от 25 марта 1621 г. Укрепление власти штатгальтера было, по сути, стратегией контрремонстрантов, берущей свое начало в опасении, цитируя Карлтона, перед «самими предложениями о новом перемирии, ибо они знали за собой отсутствие единства мнений и склонность из-за всякого спорного вопроса распадаться на фракции»{1492}. Сильный штатгальтер был необходим для контрремонстрантов.

Мориц заверил Пекиуса (и повторил в последующем тайном послании в Брюссель), что если Испания просто предложит возобновить перемирие на условиях 1609 г., то он и Генеральные Штаты дадут благожелательный ответ. Вероятно, это было правдой, так как сложные маневры Морица, отсрочка с созданием Вест-Индской компании и уклонение от открытых военных действий в 1621 г. указывают, как осознали (в конечном счете) наиболее проницательные дипломатические наблюдатели, что Мориц предпочел бы заключить новое перемирие на той же основе, что и старое, и перенести войну на территорию Германии. Если бы Испания предложила «возобновить перемирие на существующих ранее условиях», докладывал Карлтон в Лондон в марте 1621 г., «я считаю, что [принц] нашел бы поддержку у пяти провинций и преодолел бы сопротивление двух других, т.е. Голландии и Зеландии»{1493}. Но новые испанские министры в Мадриде считали, что Двенадцатилетнее перемирие привело к урону престижа Испании, и что перемирие могло быть возобновлено лишь в том случае, если «мятежники» пойдут на существенные уступки в морской и колониальной сферах. В обмен на возобновление перемирия испанский двор выдвигал три требования, два из которых были весьма важными: уход голландцев из Ости Вест-Индии; снятие ограничения на судоходство по Шельде; и разрешение публично исповедовать католическую религию в «мятежных» провинциях{1494}. Мориц не готов был обсуждать эти условия или выносить их на рассмотрение провинциальных ассамблей.

Окончание срока действия перемирия в апреле 1621 г. не повлекло за собой немедленного возобновления военных действий. Мориц продолжал слать гонцов в Брюссель, повторяя свое согласие на новое перемирие, если Испания откажется от требуемых уступок. Шесть месяцев спустя, в сентябре, Мориц заверил (и повторил свои уверения снова, после смерти эрцгерцога Альберта в июле) испанские власти в Брюсселе, что если Испания согласится возобновить перемирие, он готов рассмотреть вопрос о снятии блокады с устья Шельды и, возможно, договориться о некоторых уступках в Индиях{1495}. Ни Генеральные Штаты, ни штаты Голландии не имели точных сведений об этих закулисных переговорах Морица — отчасти шедших через посредство великого художника Рубенса в Антверпене — с Изабеллой в Брюсселе. Но в Гааге и столицах голландских провинций, так же как в Антверпене и Брюсселе, стало хорошо известно, что штатгальтер ведет секретный диалог с инфантой и Испанией и что он склоняется к возобновлению перемирия{1496}. Эти слухи беспокоили жестких контрремонстрантов и регентов «из партии войны», желавших возобновления борьбы и учреждения Вест-Индской компании, и породили в частных беседах немало язвительных комментариев об окружении штатгальтера и методах управления Республикой.

НАЧАЛО ДАЛЬНЕЙШЕЙ РЕФОРМАЦИИ

Кальвинистский переворот контрремонстрантов изменил политический облик Республики, подчинил общественную Церковь конфессиональной дисциплине и способствовал началу Тридцатилетней войны. Кроме того, он привел к учреждению Вест-Индской компании и означал начало Дальнейшей Реформации.

Государственный переворот Морица в 1618 г. позволил контрремонстрантам разрешить доктринальные противоречия в общественной Церкви. Но некоторые контрремонстранты испытывали необходимость в более широкой программе очищения религиозной жизни и общества, чем просто прекращение теологических споров и изгнание приверженцев ложной доктрины. Виднейшим представителем этой точки зрения был уроженец Зеландии Виллем Теллинк (1579–1629), «реформатский Фома Кемпийский», как называл его один из главных почитателей, Гисберт Боэций, будущий знаменосец голландской Дальнейшей Реформации. Теллинк разделял присущую всем контрремонстрантам нетерпимость к арминианам, католикам, лютеранам и иудеям, и столь же ревностно, как они, заботился о чистоте доктрины; но, в то же самое время, он призывал к переходу от доктринальной чистоты к «теологической практике» (theologia practica), реформированию образа жизни и морали. В молодости он некоторое время обучался в Шотландии и Англии и поддался влиянию английского пуританства. Теллинк был убежден, что большинство населения Голландии усвоило реформатскую веру скорее по названию, чем в душе, и не только не придерживается реформатских идеалов в своей повседневной жизни, но и не желает отказываться от разного рода «суеверных» обрядов и нежелательных пережитков дореформатской эпохи, которые, в его глазах, необходимо было вырвать с корнем{1497}. В то же самое время, желательные религиозные обряды, такие, как соблюдения святости воскресенья («дня Божьего»), пребывали в позорном пренебрежении.

Теллинк доказывал, что даже самая безупречная чистота веры и доктрин мало чего стоит, если ей не сопутствует чистота и благочестие образа жизни. Он был плодовитым писателем и своими трудами, такими, как «Eubulus» (1616), оказал определенное влияние на умонастроение общества еще до 1618 г. После смерти ему приписывали не менее 127 публикаций. Самые значительные из них написаны в начале и середине 1620-х гг., время экономического упадка и трудностей для Республики, а также возобновления войны с Испанией. Повсеместно царившее угнетенное настроение придавало дополнительную убедительную силу посланиям Теллинка. В своем «Zions Basuyne» (1619), например, он убеждал Государственный совет, что Отечество могло быть успешно защищено только в том случае, если военные усилия будут опираться на тщательно реформированный образ жизни и мораль{1498}. Последующие тяжелые испытания еще более подогревали рвение Теллинка и тон его посланий. В своем трактате «Noodwendigh Vertoogh» (1627) он доказывал, что экономический упадок и страшное бедствие Тридцатилетней войны, в том числе и поражение протестантов в Богемии, были признаками Божьего гнева за запущенное состояние общества и морали. «Дальнейшая Реформация», по его мнению, состояла не только в пресечении супружеской неверности, проституции и пьянства, но и всевозможной фривольности, сквернословия и хвастовства, равно как и запрещении «любовных книг», нарушения святости воскресенья и «суеверных праздников», в том числе пользовавшегося широкой популярностью дня Святого Николая, который отмечался в декабре{1499}.

Теллинк был, возможно, самым настойчивым апологетом Дальнейшей Реформации, но далеко не единственным. Другие влиятельные проповедники придерживались аналогичных взглядов, особенно Дионисий Спранкхусен (1587–1650) в Делфте, и зеландец Годефрид Удеманс (1580–1649), который, кроме того, что требовал ужесточения соблюдения воскресенья и создания более пуританского общества на родине, высказывался в 1624 г. против терпимости в голландской Бразилии{1500}. Более того, их пыл разделяли некоторые контрремонстрантские регенты, включая влиятельные семьи ван Лоденстейнов и ван Блесвиков в Делфте, и неисправимого амстердамского бургомистра Фредерика де Ври (1579–1646). Последний, союзник Рейнира Паува в Амстердаме и старейшина консистории, в 1622 г. опубликовал 442-страничную героическую поэму под названием «Anatomica», в которой призывал своих соотечественников стремиться к чистоте жизни и внести посильный вклад в создание благочестивого общества.

Таким образом, победа контрремонстрантов привела с собой не только искоренение арминианства и ограничение терпимости по отношению к диссентерским Церквям, но и первую организованную кампанию нажима на светские власти с целью заставить их бороться за исправление нравов и поведения, на которые раньше вообще не обращали внимания или относились с величайшей снисходительностью. На конфессиональном фронте новые контрремонстрантские городские советы проводили более жесткую линию против католических молитвенных собраний, чем их предшественники. Но не только ремонстранты и католики почувствовали перемену: лютеране и иудеи также. Лютеранская церковь в Лейдене был закрыта, а в Роттердаме — снесена{1501}. Штаты Голландии в 1621 и 1624 гг. отвергали просьбы лютеран Боденгравена о терпимости, запретив лютеранскую проповедь и церковные обряды по всей сельской местности Голландии{1502}. Синоды упорно требовали от Штатов рассмотреть запрет иудаистского богослужения и, когда стало ясно, что Амстердам заблокирует эту меру, подали петицию, в которой говорилось, что «свобода иудеев должна быть урезана и ограничена, как это имеет место в других странах, где им позволяется жить»{1503}. В отношении поведения и образа жизни консистории настаивали на проведении реформ на широком фронте, надеясь добиться внесения в городское законодательство изменений, подвергавших более строгим и обременительным ограничениям праздники, танцы, музыку и театральные представления, т.е. деятельность камер риторов в целом{1504}.

В бывших арминианских городах кальвинистская решимость контрремонстрантов также привела к изменению или модернизации многих черт церковной жизни и народного благочестия, которые развивались там в постреволюционные десятилетия. В Гауде по этому поводу ходили слухи о выносе из главной церкви знаменитых оконных витражей. В Утрехте в ноябре 1623 г. новые власти регламентировали празднование Рождества. Все усилия по борьбе с очень популярным праздником Св. Николая оказались малоуспешными, хотя некоторые подошли к делу со всей серьезностью: в 1620 г. де Ври попытался наложить запрет на продажу детских кукол в канун дня Св. Николая в Амстердаме{1505}.

После 1625 г. репрессии против ремонстрантов ослабели, и продолжение «Дальнейшей Реформации» столкнулось с политическими препятствиями. Великий поэт Вондел проявлял яростный антагонизм к Теллинку, его сыновьям и союзникам, несомненно, под влиянием их враждебности к музыке, театру и камерам риторов, хотя был готов согласиться с де Ври, что поэтам не следовало излишне увлекаться любовной тематикой и забивать головы людей образами языческих богов и богинь и их деяний. Свою антипатию к Теллинку, которого он называл «зловредным семенем», никак не желавшим «оставить в покое свободу», Вондел выразил в нескольких анонимно опубликованных злободневных поэмах{1506}. В одной из них он обвинил клан Теллинка в том, что они втащили (в Ресупблику) «троянского коня шотландцев», намекая на то, что, заразившись у шотландских пресвитериан их нетерпимым фанатизмом, они сеяли разногласия и тем самым угрожали разрушить Республику.

Но, несмотря на то, что после 1625 г. политическая удача отвернулась от контрремонстрантов, и как арминианство, так и принципы «барневельдистов» возродились, призыв к «Дальнейшей Реформации» не пропал втуне. Напротив, в 1630-х и 1640-х гг. в городах по всей Республике, особенно в Голландии, Зеландии и Утрехте влиятельные проповедники и другие лица подхватывали заветы Теллинка, и предложенная ими программа обширных социальных и моральных реформ находила все большую поддержку в реформатских кругах. Эту программу намечалось осуществить благодаря совместным усилиям Церкви и государства, а ее итогом должно было стать изменение образа жизни не только реформатской общины, но и общества в целом. Самыми видными из сторонников Дальнейшей Реформации были сыновья Теллинка, Максимилиан и Ян, оба — ведущие проповедники в Зеландии, и, с конца 1630-х гг., старейшина «теологической практики» в Утрехте, Гисберт Воэций (1589–1676).

21.

РЕСПУБЛИКА В ОСАДЕ, 1621–1628

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ МОРИЦА, 1621–1625

Начало и середина 1620-х гг. были одним из самых мрачных периодов в истории Соединенных Провинций. Это было время, когда Республика оказалась в осадном положении и подверглась тяжелым испытаниям.

Повторное введение испанского эмбарго в апреле 1621 г. оказало разрушительный эффект на голландскую трансокеанскую торговую систему, по большей части уничтожило голландскую торговлю с Иберийским полуостровом, разрушило их левантийскую торговлю и привело к сокращению товарообмена с Балтикой и объемов ловли сельди в Северном море, которая отныне испытывала нехватку подходящего качества соли{1507}. Успехи испанцев на островах Карибского моря и в Бразилии, отрезавшие поставки карибской соли, и (до 1630 г.) угрожавшие деятельности новоучрежденной Вест-Индской компании, наряду с испанскими нападениями на голландские суда, занимавшиеся ловлей сельди, и началом грабительских рейдов каперов из Дюнкерка в середине 1620-х гг., усилили воздействие эмбарго. Экономическую и морскую блокаду еще более укрепила речная блокада, поддерживаемая испанцами в 1625–29 гг., когда движение товаров по Рейну, Маасу, Ваалу, Шельде и Эмсу было остановлено цепью испанских гарнизонов, раскинувшейся от Шельды до Эмса. Давление не ослабевало до поражения испанцев в 1629 г.

Практически вся голландская трансокеанская торговля — кроме коммерческих связей с Ост-Индией — в 1620-х гг. пришла в упадок, как и многие отрасли промышленности, включая обработку сахара, солеварение, печатное дело, судостроение и засолку сельди. В 1620-х гг. западнофризские порты Хорн, Энкхейзен и Медемблик, для которых сокращение торговли солью и экспорта сельди стало тяжелым ударом, вступили в полосу долговременного упадка{1508}. С апреля 1621 г., когда произошел резкий рост голландских ставок на фрахт, значительная часть торговли, контролируемая во время Перемирия голландцами, перешла в руки английских и ганзейских портов северной Германии. Начало Третьей фазы голландской мировой торговой гегемонии (1621–47) было отмечено сокращением объема торговли и ее резкой реструктуризацией. «Куда бы мы ни бросили взгляд, — писал Паше де Фейне в 1624 г. — разве мы не увидим, что торговля, промышленность и ремесла повсеместно пришли в упадок, стали безжизненными и угасшими?» «Разве мы не услышим, — продолжал он, — жалоб моряков, горожан, домовладельцев и всех прочих?»{1509}

Но не менее непрерывным, чем экономический упадок и воздействие эмбарго, было истощение финансовых ресурсов и бремя военных расходов, вызванных поддержанием обороны Республики. В 1621 г. Испанская корона увеличила численность Фландрской армии, окружавшей Республику от Фландрии до Лингена, до 60000 человек{1510}. Несмотря на то, что Мориц занял оборонительную позицию, Генеральные Штаты были вынуждены увеличить постоянную голландскую армию с 30000 до 48 000 человек, только для того, чтобы удерживать линию обороны{1511}. В то же самое время необходимо было перестроить и укрепить фортификации правой стороны, от Кадзанда до Делфзейла. Несмотря на экономический упадок и внутреннюю нестабильность Республики, Мориц и Генеральные Штаты не имели другого выбора, кроме постепенного увеличения налогов.

Эта мрачная картина усугублялась дипломатической изоляцией Республики и ухудшением стратегической ситуации в Германии. Даже после того, как Франция и Англия заключили мир с Испанией, в 1598 и 1604 гг. соответственно, голландцы продолжали до 1609 г. получать французские и английские субсидии. Но с 1621 г. им пришлось (впервые с 1576 г.) рассчитывать только на самих себя. Франко-голландские отношения после свержения Олденбарневельта достигли точки замерзания. Делегация Генеральных Штатов — состоявшая из Плоса, Паува и Манмакера — была отправлена в Париж просить о помощи, но вернулась с пустыми руками{1512}. В то же самое время англо-голландские отношения, омраченные экономическими ссорами, были заметно менее сердечными, чем в 1617–18 гг. Тем не менее Республика не имела иного выбора, кроме как поддерживать и собственную оборону, и ослабевший протестантский лагерь в Германии. После поражения в Богемии и Пфальце Мориц и Генеральные Штатвы не могли просто бросить на произвол судьбы немецких протестантов, так как, если бы Габсбурги взяли верх в южной и центральной Германии, Республика оказалась бы в еще более тяжелом стратегическом и политическом положении, чем до того. Таким образом, она была вынуждена оставаться главным интендантом протестантских армий в Германии{1513}. Несмотря на то, что армия графа Мансфельда[94] в Восточной Фрисландии по большей части не принимала участия в военных действиях, для голландцев было лучше платить ей за поддержание в боевой готовности, чем позволить распасться и увидеть приближение армий императора и немецкой Католической Лиги к восточным границам Соединенных Провинций.

Экономическая депрессия, от которой понесла потери Республика в начале и середине 1620-х гг., была вызвана отчасти внешними факторами: это были трудности в сферах коммерции, навигации, промышленности, финансов, налогообложения и других, связанных с войной издержек, и крайне тяжелая стратегическая ситуация. Но она не ограничивалась только указанными обстоятельствами. Это был также политический, общественный и религиозный кризис, ибо в то время Штаты Голландии действительно потеряли свою «душу» и утратили главенство. С каждым годом становилось все яснее, что система, созданная Морицем и контрремонстрантами в 1618 г., в условиях военного положения трещала по всем швам. Контрремонстранты создали правительство, зависевшее исключительно от персоны штатгальтера, в лице которого были сосредоточены власть и авторитет{1514}. Когда здоровье Морица стало ухудшаться, система становилась все более неэффективной. К 1623 г. плачевное состояние здоровья принца и ожидание его близкой кончины стали постоянными темами разговоров в Гааге. Карлтон, в декабре 1623 г., докладывал, что принц «тяжело болен». В любом случае, как только голландско-испанская война возобновилась, стало очевидным, что было невозможно совмещать командование армией с функциями главы правительства в Гааге. В качестве главнокомандующего войск Республики Мориц был вынужден подолгу отсутствовать, разделяя тяготы лагерной жизни вместе с солдатами и наблюдая за оборонительными укреплениями, и, находясь на передовой, не мог полностью контролировать дела в Гааге. Мориц не имел другого выбора, кроме как передачу большей ответственности и власти Делегированным Советам и пенсионарию Голландии, Дейку, который считался лишь чуть менее неспособным, чем Андрес де Витт{1515}. Более того, сотрудничество между знатными подчиненными и фаворитами принца явно ухудшилось. В частности, былая дружба между ван ден Бохорстом и ван Арссеном в 1621 г. сменилась враждой, в ходе которой последний стремился занять место первого в качестве главы голландского рыцарства{1516}. С этой целью ван Арссен пытался отправить ван ден Бохорста послом в Париж, но Мориц, оказавшись перед выбором, принял сторону ван ден Бохорста и удалил ван Арссена в Венецию.

В основе кризиса лежала неспособность режима Морица обеспечить тесное сотрудничество Штатов Голландии и голландских городских советов. Мориц и контрремонстранты ослабили Штаты Голландии и, таким образом, Генералитет, сосредоточив рычаги управления в руках штатгальтера и его окружения. Но Мориц и его фавориты по-прежнему опирались на регентов, которых они ввели в состав городских советов и Делегированных Советов для обеспечения стабильности в городах, повышения налогов и получения финансовых средств, без которых ни государство, ни армия не могли выполнять свои функции. Однако новые люди, появившиеся в ратушах в 1618 г., оказывались просто некомпетентными. Не вызывает сомнений, что насмешки, связанные со снобизмом, которыми предводители арминиан осыпали тех, кто узурпировал их места, во многом были вызваны предубеждением и несправедливы. В то же время они имели некоторые фактические основания. Среди «новых регентов» было мало способных людей. Штаты Голландии оставались слабыми и пассивными. К 1623 г. Делегированные Советы столкнулись с большими трудностями в попытке убедить городские советы дать добро на введение новых налогов для покрытия военных расходов{1517}. Неудача была вызвана политической слабостью и бездействием регентов, и обострением межфракционной борьбы в городских советах. Карлтон сообщал о «беспорядках, которые вспыхивают на этих ассамблеях (особенно в Голландии) из-за частных интересов и соперничества, которые становятся помехой для всяких общественных действий»{1518}. Самым неблагоприятным аспектом ухудшившейся обстановки в городских советах для штатгальтера был распад контрремонстрантской партии в Амстердаме. Несмотря на приход в амстердамский городской совет в 1618 г. большого числа контрремонстрантов, к 1621 г. стало очевидно, что их режим в Амстердаме переживает тяжелые испытания. Проблема Паува заключалась в том, что теологическая основа контрремонстрантизма в амстердамском городском совете была крайне ограниченной. Паув управлял при поддержке регентов-«политиков», таких, как Хендрик Худде и Хендрик Рейнст, более интересовавшихся коммерцией и купеческими вопросами, чем теологической полемикой. Коммерческий упадок сильно ощущался в Амстердаме, и группа Паува не сумела выдержать его. Городской совет распался, и после новогодних выборов 1622 г. главенство Паува было нарушено{1519}. Трое из четырех новых бургомистров Амстердама в 1622 г. были противниками политики и воззрений контрремонстрантов. В 1622–23 гг. Паув сохранял некоторое влияние, но к 1624 г. превратился в отыгранную карту. Амстердам отныне перешел под контроль оппонентов контрремонстрантского блока. Ослабленный экономическим упадком и необходимостью повышать налоги, режим был еще более подорван упорством ремонстрантов. По общему мнению, война усилила патриотические настроения и страх перед последствиями междоусобной распри, — и то, и другое укрепляло позиции контрремонстрантов. Ремонстранты опасались, что их будут третировать как непатриотическую партию, вступившую в сговор с Испанией, оппозиция которой ослабляла Республику. Но в то же самое время, Морицу пришлось вывести войска, стоявшие гарнизонами в Голландии и Утрехте, на внешнюю оборонительную линию Республики, и это обстоятельство неизбежно привело к уменьшению масштабов репрессий против ремонстрантов. Гроций, Уттенбогарт и Епископий были крайне обеспокоены дилеммой, перед которой они оказались. Они чувствовали растущую слабость контрремонстрантского режима и возможность восстановить влияние собственной партии{1520}, но видели также угрозу раскола и опасность, которую она представляла для Республики и для них самих.

Учитывая большой размах контрремонстрантских репрессий в 161821 гг. и глубокое недовольство там, где поддержка ремонстрантов оставалась сильной, смягчение прежних суровых мер неизбежно должно было привести к разрушительным последствиям. Когда войска покинули Схонховен, направляясь в приграничные крепости, ремонстранты «собрались на рыночной площади» и начали «проповедовать перед ратушей, пока туда не было отправлено полроты [солдат] из Тергоеса [Гоеса]». «Очевидно, — комментировал Карлтон, — что арминианские города будут спокойными только до тех пор, пока в них размещены гарнизоны, содержание которых, однако, вдобавок к увеличению их армии, становится непосильным бременем; по их (голландцев) подсчетам, кроме всех прочих бедствий, вызванных этой фракцией, государственный долг уже вырос ныне до двух с лишним миллионов [из-за расходов на содержание дополнительных войск]»{1521}.

В этой хронической ситуации Мориц мог только разжигать пожар войны в Германии, подбивая Англию и Данию увеличить оказываемую протестантам помощь, и пытался ввести в заблуждение Брюссель потоком двусмысленных и уклончивых мирных предложений. Мориц, болевший всю зиму 1622–23 гг., отправлял послания, указывая, что он готов рассмотреть в данный момент существенные уступки Испании{1522}. Спинола и Пекиус с конца 1622 г. испытывали все больший оптимизм, что поток тайных депеш, исходивший от Морица, предвещал длительное перемирие, с такими уступками с голландской стороны, которых было бы достаточно, чтобы удовлетворить гордость испанцев и покончить с войной в Нидерландах{1523}. В Мадриде министры Филиппа IV, столкнувшиеся с собственными крупными финансовыми трудностями, разошлись во мнениях относительно того, как им реагировать на донесения от инфанты и Спинолы. Некоторые министры короля считали, что новое перемирие возможно и должно быть заключено. Однако, фаворит Филиппа IV, влиятельный граф-герцог Оливарес, придерживался жесткой линии, настаивая, что приемлемая основа для переговоров пока еще отсутствует.

С испанской точки зрения он был прав, ибо предложения Морица об уступках, как и Олденбарневельта в 1606–7 гг., были ни к чему не обязывающими намеками{1524}. В действительности было ясно, что Голландию и Зеландию не удастся уговорить пойти на большие уступки в Индиях, на Шельде или по отношению к католическому вероисповеданию, и Мориц знал это лучше кого-либо другого. Вероятно, у него никогда и в мыслях не было предлагать Генеральным Штатам что-либо, что могло хоть отдаленно удовлетворить Испанию. Он просто вводил в заблуждение, желая выиграть время. В конечном счете, он признался в этом Карлтону, сказав, что «надолго убрал бумаги [Спинолы и Пекиуса] под сукно и хранил молчание о них (с согласия некоторых представителей Штатов, которым он наиболее доверял), чтобы такие предложения, будучи вынесены на публичное рассмотрение, не вовлекли их в смятение и споры… и по этой причине не уменьшили взносы, которые они платят на содержание армии, а впоследствии не отдали их на милость врагов»{1525}.

В начале 1622 г. Спинола захватил Юлих, перерезав линию коммуникации Республики с Пфальцем. Даже несмотря на то, что Фландрская армия потерпела в конце 1623 г. серьезную неудачу, когда Спинола был вынужден снять эпическую осаду с Берген-оп-Зома после тяжелых людских и материальных потерь, стратегическое положение голландцев продолжало ухудшаться, по мере наступления Габсбургов в Германии{1526}. Армия Мансфельда в Восточной Фрисландии оставалась прикована к голландским границам. На время Мориц и его окружение испытали прилив энтузиазма от наступления Христиана Брауншвейгского, который захватил Липпштадт и возглавил протестантскую армию в Нижней Саксонии, получив поддержку от многочисленного протестантского населения княжества Мюнстер в 1619–21 гг. Христиан казался надежным щитом для Республики и уздой для католических церковных княжеств северо-западной Германии. К 1622 г. Генеральные Штаты щедро финансировали эту новую протестантскую армию{1527}. Но в лице Христиана голландские субсидии нашли еще худшее применение, чем в лице Мансфельда. Когда армия Католической Лиги под командованием Тилли продвинулась в Вестфалию, Христиан стал отступать к голландским рубежам. Его армия была настигнута и разгромлена Тилли 6 августа при Штадтлоне, практически на самой границе Гелдерланда. Это была подлинная катастрофа для протестантского оружия в Германии и протестантизма в Вестфалии, вызвавшая панику по всему Гелдерланду и Оверэйсселу. Тысячи солдат-беглецов, местных протестантов и богемских беженцев хлынули в Гелдерланд и Оверэйссел, сопровождаемые толпами солдатских жен и детей. В течение следующих недель голландским судам из одного только Амстердама пришлось сделать 24 рейса в порты северной Германии, чтобы спасти беженцев{1528}.

Лето 1623 г., когда Гроций писал свой трактат «De Jure Belli ас Pacis» («О праве войны и мира») в Санлисе, в окрестностях Парижа, в обществе молодого юриста Дирка Грасвинкеля, а Рембрандт почти закончил свою учебу на художника, было временем мрачных ожиданий по всей Республике. Политика Морица, вместо того, чтобы отвлечь войска Габсбургов подальше от голландских границ, похоже наоборот привела их прямо к ним. Вследствие поражения при Штадтлоне пришлось направить дополнительные войска в Эйссел, где сухая погода и низкий уровень воды в реке представляли еще одну угрозу для голландских оборонительных линий. Для Испании, казалось, появилась ниспосланная Небом возможность стереть «мятежников» в порошок{1529}. Но Спинола (наперекор мнению собственных подчиненных, а также голландских советников) не сдвинулся с места. Обеспокоенный своими потерями при Берген-оп-Зоме, и считая, что Мориц готов к подписанию нового перемирия на выгодных для Испании условиям, Спинола пребывал в бездействии{1530}. Только по прошествии еще пяти месяцев обмена тайными посланиями с принцем генералиссимус и Пекиус, наконец, пришли к выводу, что голландский штатгальтер водит их за нос. Разгневанный тем, что его выставили на посмешище, Спинола отомстил в 1624 г., разорив личные земли принца Оранского, не только вокруг Бреды, но и Граве и Морс, хотя ранее, в годы тайного диалога, он (согласно Карлтону) щадил эти территории, «в знак солдатской учтивости»{1531}.

В последние месяцы своей жизни Мориц оказался в стратегической и политической западне, из которой, казалось, не было выхода. Когда Спинола осадил Бреду в августе 1624 г., моральный дух голландцев упал ниже некуда. В Амстердаме вспыхнула эпидемия чумы (унесшая, как утверждалось, 11 000 жизней), так же как в Лейдене, Делфте и других крупных городах (см. табл. 32). Пока Спинола усиливал натиск на Бреду, вторая испанская армия действовала на востоке, захватив Клеве и Геннеп на восточном фланге Республики. Тем временем финансовое положение Республики также неуклонно ухудшалось. Упадок балтийской и средиземноморской торговли, и без того тяжело ударивший по голландским интересам, стал еще большим. «Leur ruyne пе fut jamais si proche d'eux, qua sette heure» («Они никогда не были так близко от гибели, как в это время» (фр.)), — отмечал французский посол{1532}. Испытывая хроническую нехватку денег для выплаты войскам, провинции были вынуждены обложить население новыми налогами, хотя регенты прекрасно знали, что такие меры чреваты осложнениями: и действительно, новый налог на масло в Голландии, 4 гульдена за ват, введенный в июне 1624 г., спровоцировал стихийные бунты в Делфте, Хорне, Энкхейзене, Гааге, Амстердаме и Харлеме. В Харлеме милиция, в которой тогда служил великий портретист Франс Хальс, открыла огонь по демонстрантам, убив пять и ранив намного больше людей{1533}. Эта акция насилия вызвала ликование в Брюсселе, откуда министры сообщили в Мадрид, что голландское население находится на грани всеобщего восстания. 1624-й год, в котором Хальс написал своего «Улыбающегося кавалера» (коллекция Уоллес), был самым тяжелым в первой половине Золотого Века. «У людей не найти других чувств, кроме беспросветного уныния в настоящем и страха за будущее», — комментировал зять Гроция{1534}.

Акцизы в Голландии в середине 1620-х гг. выросли больше, чем в любое другое время между 1590 и 1672 гг. Штаты зашли настолько далеко, насколько хватило смелости. Крайняя нежелательность дальнейшего увеличения налогового бремени для простых людей, вместе с острой нуждой в наличных деньгах надоумила ввести гербовый сбор, одно из ключевых новшеств в истории европейского налогообложения{1535}. Он был изобретен в 1624 г. клерком Штатов Голландии, принят Штатами и введен на все юридические сделки и документы, став средством налогообложения состоятельных людей, не касаясь бедных.

Но новых налогов было недостаточно. Существовала отчаянная нужда в дополнительных союзах. Мориц отправил в начале 1624 г. в Париж чрезвычайное посольство во главе с ван ден Бохорстом. Момент был выбран удачно. Экспансия Габсбургов стала все больше беспокоить французский двор{1536}. По условиям Компьенского договора (июнь 1624 г.) Людовик XIII взял на себя обязательства выплачивать субсидию союзной Республике в размере 1 миллиона гульденов в год — равную примерно 7% голландских военных расходов — в течение трех лет.

НАЧАЛО ШТАТГАЛЬТЕРСТВА ФРЕДЕРИКА-ХЕНДРИКА

Мориц умер в апреле 1625 г., когда Республика оказалась в самом драматическом положении с 1590 г. Страна была истощена, финансы для содержания армии и укреплений почти исчерпаны{1537}. Бреда, одна из важнейших крепостей в оборонительном поясе Республики, пока еще не пала; но Спинола взял город с 23 000-м населением в такое плотное кольцо осады, что положение ее гарнизона, насчитывавшего 3 500 солдат, казалось безнадежным. В мае Фредерик-Хендрик, новый капитан-генерал Союза, сделал последнюю попытку спасти город, но был вынужден отступить. Бреда капитулировала в июне, в результате чего большая часть северо-западного Брабанта перешла под контроль испанцев.

Фредерик-Хендрик, самая привлекательная личность среди принцев Оранских, уступавший только Вильгельму Молчаливому, свыше двух десятилетий играл ведущую роль в голландской политике. Он обладал осторожным и методичным характером своего брата, но был лишен его угрюмости и мстительности. Он был государственным деятелем, который неизменно предпочитал компромисс и поиск «золотой середины» радикальным мерам. Роберт Фруин, отец современной голландской историографии, применял к нему изречение «fortiter in re, suaviter in modo» («По существу дела — твердый, по способам — мягкий» (лат.)). Более светский человек, чем Мориц, больше любивший внешний блеск и почести, он стал прославленным военачальником и одним из блестящих вельмож Европы. Обладая утонченным вкусом — часто с ярко выраженным французским оттенком, унаследованным от матери, Луизы де Колиньи, — и интеллектуальными интересами, Фредерик-Хендрик несравненно превзошел Морица в качестве покровителя изящных искусств. В более поздние годы жизни, когда мрачное уныние 1620-х гг. развеялось, он тратил большие суммы денег на украшение своего дворца и постройку новых, особенно Нордейнде в центре Гааги, и, в конце жизни, Хейстен-Босх, в ее окрестностях. Среди художников, которым он покровительствовал в 1630-х и 1640-х гг., были Рембрандт, Ливенс, Хонтхорст, ван Кампен, ван Поленбург и Морель, хотя он также заказывал много картин более барочного характера знаменитым южнонидерландским художникам, включая Рубенса и ван Дейка. В художественных и интеллектуальных вопросах он руководствовался советами своего разносторонне образованного секретаря, Константина Хюйгенса (1596–1687), сына чиновника-беженца из Брабанта, который был секретарем Государственного совета. Хотя и контрремонстрант{1538}, и оранжист по убеждениям, Хюйгенс был главным знатоком в Республике по части искусств, архитектуры и культуры в целом, и сам увлекался поэзией. Значительное влияние на принца оказывала также его жена, Амалия фон Сольмс, дочь кальвинистского графа Сольмса-Браунфельса, на которой он женился за три недели до смерти Морица. Бывшая фрейлина и близкая подругам королевы Елизаветы Богемской при ее «дворе в изгнании» в Гааге, Амалия поощряла честолюбие и династические амбиции Фредерика-Хендрика и внесла немалый вклад в атмосферу роскоши и уточненной элегантности, которой отличался двор штатгальтера.

Первоначально Фредерик-Хендрик был капитан-генералом Союза, но еще не штатгальтером, так как каждая провинция должна была утвердить его в этом качестве и составить условия его «полномочий»{1539}. Таким образом, он сразу наследовал титул принца и звание главнокомандующего армией, но не политическую власть Морица. В результате в критический момент своей истории Республика на несколько месяцев осталась без штатгальтера. К 1624 г. стало ясно, что контрремонстранты были не в состоянии консолидировать власть, захваченную ими в 1618 г. Гроций узнал, за месяц до смерти Морица, от своего зятя, что «благонамеренная партия» взяла верх не только в традиционных центрах арминианской поддержки, но также в Дордрехте и нескольких зеландских городах, где ранее ей недоставало сторонников{1540}. Особенно вдохновлял ремонстрантов уход с политической сцены Паува в Амстердаме и поражение контрремонстрантов в Дордрехте, где было мало «теологических» арминиан, но где контроль перешел к умеренной группе «политиков»{1541}.

Пример Дордрехта показывает, что подъем политического «арминианства» в Голландии и Зеландии в середине 1620-х гг. нельзя считать признаком возрождения ремонстрантизма. В качестве конфессионального блока ремонстрантизм сохранил значение только в нескольких городах и везде отступал под натиском репрессий как географически, так и в смысле народной поддержки, даже там, где движение имело наиболее глубокие корни — в Роттердаме, Гауде, Амстердаме, Хорне, Гааге и в их окрестностях. После 1618 г. было много случаев, когда бывшие ремонстранты переходили к католикам или вливались в другую конфессию (см. выше, стр. 479–80).

Рост политического «арминианства» в середине 1620-х гг. скорее следует рассматривать в качестве отдельного, хотя и связанного, явления. Дело в том, что партийно-фракционная борьба в городских советах приводила к появлению рыхлых коалиций, в которые наряду с представителями старинных регентских фамилий, тесно связанных с определенной конфессиональной платформой, такие как ван Лоденстейны в Делфте или Стейны в Харлеме, проникали оппортунисты и «политики», считавшие подходящим присоединиться к ним{1542}. Таким образом, многие регенты (и другие) становились под знамя контрремонстрантов, не обязательно разделяя при этом идеологические убеждения ревностных приверженцев кальвинистской ортодоксии или политические и социальные взгляды, связанные с контрремонстрантизмом, такие, как нерушимая верность Союзу, штатгальтеру, заинтересованность в колониальных компаниях или войне против Испании, или энтузиазм к подавлению ремонстрантизма, католицизма и (за пределами нескольких оговоренных мест) лютеранства, или иудаизма и других вероучений.

Политическое «арминианство» выросло из гонений светских властей и было отчасти реакцией на упадок влияния Голландии после переворота Морица 1618 г., также как торговую депрессию, начавшуюся в 1621 г. Но если «арминианство», пришедшее к власти в городских советах Амстердама, Роттердама и других городов в начале и середине 1620-х гг., было в основе своей политическим и светским явлением, то оно имело, тем не менее, далеко идущие религиозные и идеологические ответвления{1543}. Политические «арминиане» действовали в обществе, пронизанном теологическими трениями. Подобнотому, как политические «контрремонстранты» усвоили взгляды, которые выходили за пределы чисто религиозной сферы, стремясь получить поддержку со стороны строгих кальвинистов, так и политические «арминиане» вербовали в свои ряды противников преобразованной Реформатской Церкви, и в какой-то мере перенимали их политические воззрения. В сложившейся ситуации это было неизбежно. Политические «арминиане», соответственно, сопротивлялись чаяниям общественной Церкви, пропагандировали терпимость, отвергали войну и желали восстановить преобладание Голландии. Возмущаясь ростом влияния Генералитета и штатгальтера, политические «арминиане» отвергали конституционные принципы переворота Морица, предпочитая принципы Олденбарневельта и Гроция, отстаивая абсолютный суверенитет Штатов Голландии.

После 1618 г. основой власти Морица был его надзор за выборами в городские советы. Но за то время, пока Фредерик-Хендрик не унаследовал его политические функции, этот надзор ускользнул из его рук, хотя теоретически перешел на время «междуцарствия» к Штатам Голландии. Это приостановление полномочий штатгальтера позволило политическим «арминианам» вернуть себе большую часть утраченного ранее влияния в городских советах{1544}. Чтобы сохранить и расширить свои преимущества, они нуждались в дружбе Фредерика-Хендрика, а для этого, в свою очередь, сами должны были сделать шаг ему навстречу, устранив разрушительные последствия возрождавшегося религиозного ремонстрантизма. Уттенбогарт (который был наставником молодого Фредерика-Хендрика и остался его другом) написал из Руана, обещая, что он и его последователи не будут пытаться оспорить решения Дордрехтского синода или изменить общественную Церковь в ее существующей форме, а просят только о свободе вероисповедания для их собственной Церкви{1545}. Гроций также настаивал на необходимости «обуздания» ремонстрантов в такой критический момент, с целью прекращения распрей и волнений. «Но кто, — спрашивал Гроций своего зятя, — обладает властью приструнить их?»{1546}

Летом 1625 г. «арминиане» установили контроль над роттердамским городским советом. В Амстердаме партию контрремонстрантов еще больше ослабила ссора между Паувом и одним из «новичков», появившихся в составе органа городского управления в 1618 г., Якобом Герритзоном Хонигом, членом консистории и пылким контрремонстрантом. Арминиане добились успеха также в Алкмаре, Хорне и Гауде. В этих городах гонения на ремонстрантов одновременно почти сошли на нет, а писатели и художники, после 1618 г. вынужденные хранить молчание, получили возможность — в определенной мере — открыто излагать свои взгляды. Вондел вызвал всеобщую сенсацию, опубликовав свою поэтическую драму «Паламед», посвященную узаконенному убийству легко узнаваемого Олденбарневельта Агамемноном, в котором безошибочно угадывался Мориц{1547}. Это уже было слишком: амстердамский магистрат приговорил Вондела к крупному штрафу, хотя даже это сравнительно мягкое наказание было признаком наступивших в обществе перемен. Откровенные намеки в самой ранней из известных картин Рембрандта, «Побиение камнями Святого Стефана» (1625), также представляют собой комментарий к печальной судьбе Олденбарневельта{1548}.

Контрремонстранты были весьма встревожены перспективами Фредерика-Хендрика на получение штатгальтерства. Его близкие отношения с Уттенбогартом в более ранний период жизни и нежелание присоединиться к Морицу в поддержке контрремонстрантизма ни для кого не являлись секретом. Фредерик-Хендрик, в самом лучшем случае, был «политиком», равнодушно относившимся к контрремонстрантской теологии и воззрениям. Штаты Голландии решили назначить Фредерика-Хендрика штатгальтером, не изменив его «полномочий», но хотели действовать в этом вопросе совместно с Зеландией. Большинство в Штатах Зеландии, однако, придерживалось той точки зрения, что необходимо принять новые «инструкции», обязывавшие штатгальтера поддерживать реформатскую религию в том виде, в каком она была оформлена «актами» Национального Синода в Дордрехте, Генеральными Штатами и провинциальными ассамблеями{1549}. Зеландия отправила делегацию в Гаагу (Фредерик-Хендрик в то время отсутствовал, руководя кампанией в попытке спасти Бреду), чтобы склонить на свою сторону Голландию. Тем не менее Штаты Голландии, желая избежать раскола внутри собственной ассамблеи, предпочли оставить в силе свое первоначальное решение и принудили Зеландию последовать их примеру. Принц присягнул в качестве штатгальтера Голландии и Зеландии (по иронии судьбы, это случилось в Валвике) 2 июня 1625 г.

В Оверэйсселе и Гелдерланде дворяне, управлявшие этими провинциями от имени Морица, поспешили засвидетельствовать свою верность и доказать полезность Фредерику-Хендрику. Сведер ван Хэрсолте, который договорился о голосовании Оверэйсселя в пользу Национального Синода в 1618 г. и играл главную роль в Делегированных Штатах, быстро добился назначения Фредерика-Хендрика и лично доставил текст его «полномочий» принцу в Валвик, и принес присягу{1550}. В Гелдерланде утверждение Фредерика-Хендрика в должности штатгальтера также обошлось без особых затруднений, хотя Штаты добавили к «полномочиям» статью, обязывавшую штатгальтера поддерживать реформатскую веру «в том виде, в каком она ныне существует в этом герцогстве»{1551}.

В остальных провинциях, однако, процесс признания власти нового штатгальтера протекал далеко не так гладко. Возмущенные терпимыми наклонностями принца, Штаты Гронингена, а вслед за ними Штаты Дренте, отвергли Фредерика-Хендрика, выбрав вместо него фризского штатгальтера, Эрнста-Казимира. В Утрехте полномочия Морица были пересмотрены и расширены после 1618 г., наделив его властью регулировать выборы в городской совет и манипулировать городским советом и палатой духовенства. Хотя все наиболее известные «арминиане» были изгнаны, оставалось еще много дворян, с неудовольствием воспринявших перемены и теперь поддерживавших движение за назначение Фредерика-Хендрика штатгальтером при условии возвращения к «инструкциям» 1590 г., снова урезавших его власть. Результатом этого стала передача ответственности за улаживание споров относительно выборов в городской совет от штатгальтера к городскому совету. Но город, где у власти находился стойкий контрремонстрантский режим, союзный с контрремонстрантскими элементами в рыцарстве, выступал за полномочия 1618 г. После продолжительной борьбы был достигнут компромисс, но более близкий к условиям 1618 г., чем 1590 г.{1552} Из-за этих проволочек Фредерик-Хендрик был признан штатгальтером Утрехта только в ноябре.

Когда принц вернулся в Гаагу в июле 1625 г., после потери Бреды, он столкнулся с чрезвычайно опасной внутриполитической ситуацией. Сорокаоднолетний штатгальтер, родившийся в год убийства его отца, был по своему характеру противником контрремонстрантизма и, в любом случае, не мог в настоящее время полностью вернуться к политической системе своего брата, даже если бы и хотел это сделать. Политическое «арминианство» теперь слишком прочно укоренилось в голландских городских советах для этого. Это означало, что он должен был найти золотую середину между партиями-фракциями. Но как было это сделать в запутанной политической ситуации 1625 г.? Если бы принц помог, или не стал препятствовать, возрождению ремонстрантизма, он разворошил бы осиное гнездо оппозиции в городских советах и провинциальных ассамблеях, ибо возрождение политического «арминианства» не означало, что политический «контрремонстрантизм» был мертв. Это было далеко не так. Если политическое «арминианство» превалировало в голландских портах (кроме Энкхейзена), в которых ремонстрантизм ранее пользовался сильной народной поддержкой, то существовал целый ряд городов, где до 1618 г. регенты были арминианами, но население преимущественно контрремонстрантами, и где морская коммерция имела менее важное значение, чем в Амстердаме и Роттердаме, в которых политические «контрремонстранты» по-прежнему сохраняли прочные позиции{1553}. Такова была, в частности, обстановка в Харлеме, Лейдене и, за пределами Голландии, — в Утрехте. Все это были расположенные внутри страны города с большим пролетарским населением.

Так или иначе, Фредерику-Хендрику предстояло найти баланс, который в равной мере устроил бы и «арминианскую», и «контрремонстрантскую» партии-фракции, в то же время обеспечив Республике внутреннюю стабильность, в которой она тогда нуждалась более, чем когда-либо. Он желал покончить с организованными репрессиями, направленными против ремонстрантских молитвенных собраний, репрессиями, продолжавшимися в большинстве городов за пределами Амстердама и Роттердама, и установить связи с верхушкой политических «арминиан». В русле этой политики он разрешил своему другу-ремонстранту (зятю Олденбарневельта) Корнелю ван дер Миле вернуться в Гаагу, прилюдно выказав ему знаки своей благосклонности на похоронах Морица. Но, в то же самое время, принц не собирался простирать свое покровительство арминианам настолько далеко, чтобы вытеснить контрремонстрантов в глухую оппозицию. С его точки зрения, такой исход был бы катастрофичным. Его целью был «via media» (средний путь), который позволил бы контрремонстрантам и общественной Церкви сохранить значительную часть достигнутых ранее преимуществ и найти общий язык с ними. Для этого он старался поставить обе партии в зависимость от себя, как неоспоримого арбитра, поддерживавшего равновесие{1554}. Фредерик-Хендрик был и оставался «политиком» до мозга костей. Если религиозные убеждения и оказывали какое-то влияние на его политические расчеты, то трудно обнаружить, где именно. Венецианский посол Контарини считал, что новый принц Оранский не исповедует никакой религии, кроме «ragion di stato» («государственных соображений» (ит.)){1555}.

Фредерику-Хендрику было свойственно искусно маневрировать, принимая все меры предосторожности во избежание опасных эксцессов. Через посредников он дал понять, что не желает, во всяком случае, в данное время, возращения из изгнания виднейших ремонстрантов или возникновения трудностей из-за агитации за это. Когда Уттенбогарт вернулся из Франции в сентябре 1626 г., принц взял его под свою защиту, но в то же время уклонился от встречи с ним{1556}. Как и следовало ожидать, ловкость, проявленная Фредериком-Хендриком в распределении милостей обеим сторонам, которую молодой Дадли Карлтон называл «беспристрастным и умеренным курсом», была «мало удовлетворительной для каждой стороны»{1557}. Но она была эффективной, заставив обе партии-фракции воздерживаться от критики его действий и открытого противодействия его власти{1558}.

Главный риск стратегии штатгальтера заключался в том, что возрождение ремонстрантизма вызвало гнев у контрремонстрантских народных масс. В крупнейших городах, в том числе в Амстердаме, большая часть населения симпатизировала контрремонстрантам. Опасность стала очевидной в апреле 1626 г., когда самый ревностный ортодоксальный проповедник Амстердама, Адриан Смоут, открыто подстрекал население разгонять воскресные молитвенные собрания ремонтрантов{1559}.13 и 14 апреля в городе вспыхнули массовые беспорядки, в ходе которых толпа разогнала собрание и разрушила дом, использовавшийся для ремонстрантских богослужений. Городская милиция, сплошь симпатизировавшая контрремонстрантам, не подчинилась приказам арминианского городского совета, потребовавшего разогнать толпы контрремонстрантов{1560}. Когда городской совет обратился к консистории с просьбой приказать проповедникам призвать народ воздержаться от насилия и успокоиться, возмущенные старейшины отказались.

Фредерик-Хендрик не предпринимал попыток убедить Штаты Голландии отменить указы, запрещавшие проведение ремонстрантских молитвенных собраний, как хотели бы Уттенбогарт и Епископий. С другой стороны, он не прилагал усилий для приведения в действие этих указов, как поступал его брат и как того требовали контрремонстранты. Там, где контрремонстранты сохранили свое превосходство, как в Харлеме, Лейдене, Энкхезйене, Утрехте, Неймегене и Кампене, репрессии арминианских молитвенных собраний именем Генеральных Штатов и провинциальных ассамблей продолжались, как и раньше. Но там, где взяли верх политические «арминиане», ремонстрантские собрания все чаще происходили открыто и вскоре практически без помех. В крупных «арминианских» городах Голландии ни Делегированные Советы, ни Штаты не имели рычагов влияния. Однако были и центры ремонстрантской агитации, которые образовали отдельную категорию — из-за присутствия военных гарнизонов. В нее входили Неймеген, Хёсден, Утрехт, Схонховен и Оудеватер. Возник вопрос, могли ли в таких случаях контрремонстрантские городские советы обращаться к армейскому командованию — как они поступали при Морице — за помощью в разгоне арминианских собраний. Когда в феврале

г. Фредерик-Хендрик запретил офицерам Утрехтского гарнизона использовать силу для разгона мирных ремонстрантских собраний, это стало крупной поворотной вехой{1561}. Перемена была подтверждена в апреле

г., когда контрремонстрантский городской совет Схонховена потребовал прислать войска для пресечения собраний. В ответ принц предписал, что войска не должны использоваться для разгона проводившихся в организованном порядке собраний, но только «в случае возникновения общественных беспорядков и бесчинств»{1562}.

Для создания баланса новый штатгальтер должен был принять сторону арминиан, или, по меньшей мере, политических «арминиан». Он должен был обуздать открытые проявления ремонстрантизма, но, в то же самое время, сознательно поощрял возвращение к власти политических «арминиан» в городских советах. Там, где арминиане были сильны, Фредерик-Хендрик стремился укрепить их позиции и ослабить «церковную» партию. В августе 1626 г. Гроций отмечал, что он поддерживает «арминианских» регентов в борьбе за власть между партиями-фракциями в Хорне, Алкмаре, Гауде и Бриле{1563}. В декабре 1626 г. молодой Карлтон жаловался, что «в Утрехте и Делфте… по представлению бюргеров и по избранию принца Оранского в магистрат проникли некоторые злейшие арминиане, которых покойный принц в свое время сместил за арминианство»{1564}. Аналогичным образом в Неймегене в начале 1627 г.{1565} Фредерик-Хендрик отменил вмешательство Морица в 1618 г. и вернул в городской совет арминиан, хотя в долгосрочной перспективе в Неймегене, как и в Гауде, контрремонстранты остались у власти{1566}. Новый режим, сформировавшийся в 1625–27 гг., опирался на искусно поддерживаемый баланс между партиями-фракциями; но все же он больше тяготел к арминианству.

Несмотря на это, на уровне провинциального управления сохранился сильный элемент преемственности с режимом Морица. Только двое из управляющих Морица, Франсуа ван Арссен (на время) и Адриан Манмакер, были смещены в результате приезда Фредерика-Хендрика, причем первый из них уже впал в опалу у Морица. Освободившиеся места во внутреннем круге провинциальных управляющих и доверенных лиц штатгальтера заняли два откровенных «арминианина», граф Флорис II Кулемборг, враг Морица, и поэт-политик Симон ван Бомонт (1574–1654){1567}, пенсионарий Мидделбурга (где недавно пришли к власти политические арминиане). Но, в большинстве случаев, провинциальные и окружные ассамблеи остались под контролем тех же людей, которые служили Морицу. Данный факт является весомым подтверждением, что структуры влияния и клиентелы в провинциях — будь то среди регентов или дворян — оставались по большей части независимыми от штатгальтера. Ван ден Бохорст по-прежнему доминировал в голландском рыцарстве, Плос — в Штатах Утрехта, и ван Хэрсолте — в Штатах Оверэйссела. Госен Шаффер, занимавший ключевую должность в Гронингене при Морице и поддерживавший тесные связи и с городом, и с йонкерами Оммеланда, сохранил свое положение при Фредерике-Хендрике. В комиссию, назначенную Генеральными Штатами для ведения переговоров о союзе с Англией в октябре 1625 г., вошли Дейк, ван ден Бохорст, Шаффер, Рандвик и Кулемборг{1568}. Одновременным заключением союза с Данией занималась комиссия из семи человек, среди которых были ван Хэрсолте, Рандвик, Шаффер и Кулемборг{1569}.

Большинство городов было прочно связано с одной или другой партией-фракцией. Амстердам, Роттердам, Дордрехт и Аклмар были теперь «арминианскими» городами, хотя Амстердам оставался нестабильным из-за большого числа проживавших в нем контрремонстрантов. Напротив, Харлем, Лейден и Утрехт, и многочисленные мелкие города оставались верны контрремонстрантам. Но были и такие города, где манипуляции Фредерика-Генрика привели лишь к возникновению конфликтов и нестабильности, продолжавшихся годами. Среди тех городов, где вмешательство штатгальтера вызвало временное ослабление, но, в среднесрочной перспективе, так и не смогло сломить гегемонию контрремонстрантов, были Делфт, Гауда и Неймеген. В результате возвращения контрремонстрантского главенства вспыхнули беспорядки, особенно в Гауде. В Утрехте принц попытался при поддержке провинциального рыцарства в 1626–28 гг. изгнать из ратуши контрремонстрантов, но, в конечном счете, не смог поколебать власть Яна ван Вееде, контрремонстрантского бургомистра, который господствовал в городе. Во время этой борьбы утрехтских «арминиан» поддержали два из оставшихся четырех городов, обладавших правом голоса в провинции — Амерсфорт и Вик-би-Дуурстеде, контрремонстрантов — Ренен и Монтфорт{1570}. В Утрехте контрремонстранты, отчасти в виде реакции на сильное католическое присутствие в городе, также проявляли энтузиазм к правам города в соперничестве с рыцарством за контроль над глубоко разделенными Штатами и провинцией.

Но, несомненно, самый крупный очаг хронической нестабильности возник в конце 1620-х гг. в Амстердаме. К 1627 г. Роттердам открыто бросил вызов другим голландским городам, отказавшись разгонять ремонстрантские молитвенные собрания{1571}. Но в Роттердаме контрремонстранты не имели значительной поддержки. Совершенно иным было положение дел в Амстердаме. Когда арминиане заняли все ключевые места в городском управлении и вступили в борьбу за контроль над городской милицией, напряженность и взаимное озлобление возросли. Выбранные в феврале 1628 г. бургомистры во главе с Андресом Викером и Якобом де Греффом, возглавив городскую «арминианскую» фракцию, которая доминировала в амстердамской политике в течение следующего десятилетия. Городские проповедники, во главе со Смоутом, возмущенные тем, что город отказался от прежней позиции в пользу более либеральной политики и попустительства ремонстрантским собраниям, почти открыто стали подстрекать население против регентов. 8 марта 1628 г. молитвенное собрание ремонстрантов было снова разогнано бунтовщиками. Бургомистры, прекрасно знавшие о ненадежности своего положения и глубоких противоречиях в рядах городской милиции, попросили штатгальтера лично прибыть в город для наведения порядка. Фредерик-Хендрик появился в сопровождении двух членов Делегированных Советов — одного арминианина и одного контрремонстранта — и эскорта из дворян{1572}. Принц потребовал объяснений от обеих сторон: бургомистры жаловались на проблемы, которые создавали мятежные проповедники, возбуждавшие население, консистория — на терпимость городского совета к арминианским собраниям. Группа купцов-контрремонстрантов и директоров Амстердамской палаты Ост-Индской компании также обратилась к штатгальтеру с прошением возвратиться к политике его брата и запретить сходки ремонстрантов. Принц призвал обе стороны к умеренности и спокойствию.

Но эффект его приезда скоро сошел на нет. Новые беспорядки вспыхнули, когда бургомистры заменили контрремонстрантского капитана милиции хорошо известным «арминианом», Яном Клаусзоном Влосвиком, который был изгнан из амстердамской милиции в 1618 г. Тогда часть роты Влосвика отказалась служить под началом человека, которого они назвали «безбожным вольнодумцем» и также была уволена из милиции. Амстердамская милиция, насчитывавшая 800 человек, была охвачена опасным брожением. Появились памфлеты, открыто призывавшие к неповиновению, объявлявшие городскую милицию истинной защитницей народа, общественной Церкви и привилегий города, напоминая о той решающей роли, которую она сыграла в свержении католического городского совета в 1578 г. Бросив вызов бургомистрам, делегация мятежного контрремонстрантского ополчения и горожан во главе с врачом Карелом Ленарцем в декабре 1628 г. направилась в Гаагу, дабы формально подать свой протест Генеральным Штатам и получить ответ от штатгальтера{1573}. Податели петиции, утверждавшие, что представляют бюргеров Амстердама, жаловались, что городской совет нарушил свое обещание перед штатгальтером, сделанное в его присутствии в апреле, поддерживать общественную Церковь и «не вызывать неудовольствия» у населения{1574}. Они осуждали не только новоявленную снисходительность в отношении арминианских молитвенных собраний, но также терпимость к амстердамским католикам, которые, по их убеждению, пользовались теперь большей свободой, чем в любое другое время после 1578 г., предаваясь «своему суеверному идолопоклонству, словно находились в Испании», и регулярно проводили церковные службы в 40 различных домах города.

Податели петиции также подвергли нападкам конституционные принципы арминианской фракции, контролировавшей теперь Амстердам. Идеологическая схватка вращалась вокруг «Апологии за легитимное правительство Голландии» Гроция, тайно опубликованной в 1622 г., в которой утверждалось, что каждая из семи провинций обладает полным суверенитетом в своих границах, в том числе и в церковных делах{1575}. Книга, запрещенная Генеральными Штатами в ноябре 1622 г., была без колебаний изъята из продажи в нескольких городах Голландии, но мятежные горожане жаловались, что ее дважды издавали и свободно распространяли в Амстердаме, словно она была официальной версией событий 1618–19 гг. и связанных с ними конституционных вопросов. Они осуждали книгу Гроция как втройне подстрекательскую, ставящую под угрозу власть Генеральных Штатов, штатгальтера и общественной Церкви.

Подобно Гроцию, амстердамский муниципалитет считал городскую милицию чисто гражданской по своему характеру. С их точки зрения, она не представляла ни народ, ни Союз и не имела полномочий защищать общественную Церковь или обращаться к Штатам Голландии или штатгальтеру. Столкнувшись с неподчинением, принявшим такие угрожающие размеры, бургомистры серьезно встревожились и попросили штатгальтера прислать войска, чтобы помочь им овладеть ситуацией и восстановить порядок. Штатгальтер направил в Амстердам шесть рот регулярной пехоты. Зачинщики беспорядков были арестованы. Ленарц предстал перед судом, был приговорен к крупному штрафу и бессрочному изгнанию{1576}. Городская милиция подверглась дальнейшей чистке и принесла новую присягу.

Подавление бунта амстердамской милиции и поддержка штатгальтером городского совета войсками довела дебаты о Союзе, общественной Церкви и роли городской милиции до точки кипения. Из-под печатных станков хлынули бесчисленные теолого-политические памфлеты. Против «арминианских» городских властей выступали все более возмущенные контрремонстрантские городские советы Лейдена, Харлема, Гауды и Утрехта{1577}. В Штатах Голландии контрремонстранты отказались осудить действия амстердамской милиции, несмотря на то, что они представляли прямой вызов режиму регентов. Голландия была расколота противоречиями больше, чем другие провинции{1578}. Но, с оглядкой на бедственную внешнюю ситуацию Республики, ни одна из сторон не желала, чтобы эскалация противоречий дошла до такого уровня, когда она могла бы потрясти устои режима или вызвать крах государственного механизма.

В 1625–28 гг. Соединенные Провинции оставались в условиях осадного положения снаружи и возраставшей напряженности внутри. Почти не заметно было признаков облегчения упадка в торговле или мрачной стратегической ситуации, напротив, и то, и другое, в определенной степени, ухудшилось{1579}. Габсбурги распространили свою власть на северную Германию. Коммерческий упадок продолжался на протяжении 1625–29 гг., когда, кроме существующего эмбарго и расстроенной системы торговли, вызванной шведско-польским конфликтом на Балтике, испанцы установили речную блокаду и организовали морские экспедиции против Соединенных Провинций. Каперы, действовавшие из Дюнкерка и Остенде, захватили множество голландских судов в Северном море и Ла-Манше, что привело к повышению голландских ставок на фрахт и, особенно в 1625 и 1627 гг., нанесло крупный ущерб голландским рыболовецким флотилиям. Но при всем при этом пик кризиса миновал. Фредерик-Хендрик терпеливо и умело справлялся с трудностями, оказавшись более твердым и решительным государственным деятелем, чем Мориц в последние годы своей жизни. Что еще более важно, после захвата Бреды испанцы не смогли продолжать свое наступление по суше. Республика на этом этапе переживала серьезные трудности, и испанские министры знали об этом. Но расстроенное состояние испанских финансов, вызванное возобновлением войны в Индиях и тяжелыми потерями в людях и деньгах в ходе кампании против Бреды и Берген-оп-Зома заставили даже Оливареса признать, что наступление следует остановить. В мае 1625 г. Государственный Совет в Мадриде решил прекратить наступательную операцию против голландцев на суше, привести Фландрскую армию в оборонительное положение и сократить на 1/6 средства, поступавшие из Испании на ее содержание. Третий фактор, способствовавший смягчению кризиса, заключался в том, что, хотя испанская речная блокада парализовала речную торговлю Республики с южными Нидерландами и Рейнландом, ущерб был компенсирован, по крайней мере, в той части, в какой это касалось населения, возникновением излишков съестных припасов в самой Республике. Действия испанцев вызвали резкое падение цен на продовольствие, к большому облегчению страдавшего от тягот войны городского населения.

К зиме 1628–29 гг. появились безошибочные свидетельства начала изменения соотношения военных сил в Нидерландах. Тогда как численность испанской Фландрской армии после взятия Бреды была сокращена, голландская постоянная армия увеличена. Если финансовые трудности испанской короны неуклонно ухудшались, то Генеральных Штатов — облегчались, благодаря новым акцизам, введенным в 1623–24 гг., и французским субсидиям. Если голландцы до этого сражались в одиночку, то в 1625 г. в войну против Испании в союзе с Республикой вступила Англия. Сенсационные успехи флота Вест-Индской компании под командованием Пита Хейна, захватившего караван судов с мексиканским серебром у побережья Кубы, вМатансасе, в 1628 г., стали еще одним тяжелым ударом для Испании и вдохновили голландцев, а добыча в виде 11 миллионов гульденов серебром значительно увеличила перспективы Вест-Индской компании. Но самым решающим фактором был франко-испанский конфликт, который вспыхнул из-за Мантуанского наследства (1628–31) и привел к массовой переброске испанских денег и войск в Италию, которые в противном случае продолжали бы поступать в Нидерланды{1580}. В первую очередь именно это, бедственное — для Испании — вмешательство в Мантуанский кризис объясняет, почему Соединенные Провинции добились такого внезапного (хотя и временного) превосходства над испанской армией в Нидерландах в конце 1620-х гг.

Таблица 26.

Испанское кольцо вокруг Республики, 1626–1628 гг.{1581}

Гарнизон

Декабрь 1626 г.

Февраль 1628 г.

Будущая численность войск, запланированная на апрель 1628 г.

Линген

2 000

1 353

2 200

Грол

1 500

(потерян в 1627 г.)

Вессел

2 500

3 077

2 750

Рейнберг

800

1695

1800

Дюссельдорф

600

581

200

Гельдерн

400

400

400

Рурмонд

400

506

?

Хертогенбос

1500

2 730

2 500

Бреда

2 000

4 067

2 500

Антверпен с Зандвлитом

600

3 518

2 360

Хульст

600

844

1 500

Сас ван Гент

600

500

600

Брюгге и канал Брюгге—Гент

1400

580

400

Дамме

1000

546

Остенде

1000

166

800

Примечание: в таблице приведены фактические данные о военных силах в главных испанских постоянных гарнизонах вокруг Республики и численность гарнизонов, установленная в Мадриде в апреле 1628 г. как оптимальная для затяжной войны на истощение Оливаресом, Спинолой и другими министрами.

Испанская Фландрская армия, насчитывавшая от 70000 до 80000 человек во время наступательных операций, между 1621 и 1623 гг., к 1628 г. составляла только 50 000 человек{1582}. Испания по-прежнему содержала цепь внушительных гарнизонов в Нидерландах, крупнейшие из них стояли в Бреде, Хертогенбосе, Безеле, Антверпене и вокруг него (см. табл. 26). Но ее полевая армия была теперь менее чем достаточной для прикрытия этих, в определенной степени, широко разбросанных баз, которые также хуже снабжались припасами, чем в предыдущие годы.

Тем временем штатгальтер и Государственный совет убедили Генеральные Штаты в марте 1626 г. увеличить голландские военные силы на 7000 человек, с 48000 до 55 000, в результате чего армия Республики впервые сравнялась или даже превзошла по численности Фландрскую армию. Вскоре после этого голландские войска под командованием Эрнста Казимира захватили Олдензал, ликвидировав испанское присутствие в Оверэйсселе. В следующем году Генеральные Штаты проголосовали за дальнейшее увеличение военных сил до 58 000 человек, так что голландская армия теперь стала ощутимо больше Фландрской армии{1583}. В 1627 г., после короткой осады, Фредерик-Хендрик захватил Грол, изгнав испанцев из гелдерландского Ахтерхока. Однако в 1628 и последующих годах внешние обстоятельства складывались в пользу Испании{1584}. В 1627 г. армии императора и Католической Лиги, продвинувшись на север, нанесли решительное поражение королю Дании. Отныне Габсбурги господствовали над всей северной Германией, и положение Голландии казалось столь же опасным, как и в любое время после 1580-х гг{1585}. Поэтому после 1628 г. Генеральные Штаты были вынуждены сосредоточить свои войска на северо-востоке, приказав командующим строго придерживаться оборонительного положения. Армия Католической Лиги, вместе с контингентом императорских войск вступила в Восточную Фрисландию, встав близко к голландской границе. Сражений не происходило, но трения были довольно острыми. Генеральные Штаты прекратили поставку продовольствия за пределы голландских гарнизонов в долину Эмса. Оливарес в Мадриде разрабатывал планы совместного испанско-имперского вторжения через Эмс в Гронинген и за его пределы, угроза, которая казалась очень реальной для голландцев после 1628 г.{1586}

ПОЛИТИКА, ИДЕОЛОГИЯ И КРУПНЫЕ ГОЛЛАНДСКИЕ ДЕБАТЫ ВОКРУГ ТЕРПИМОСТИ В КОНЦЕ 1620-х гг.

Не имея достаточной поддержки штатгальтера, контрремонстранты отныне сильно зависели от своей способности влиять на умонастроения общества и, тем самым, от публицистики и пропаганды. Результатом этого стало еще большее усиление и обострение идеологической войны, главным оружием в которой стало печатное слово. Обвиняемые Уттенбогартом в том, что они отвергли веру испанского короля, но усвоили его методы нетерпимости{1587}, контрремонстранты бичевали ремонстрантов как «лицемеров», которые до 1618 г. правили Утрехтом, Роттердамом, Гаудой, Хорном, Алкмаром, Тилем и Залтбоммелом так нетерпимо, что отказывали в пребывании там любому проповеднику «наших убеждений». Арминиане, утверждали они, в действительности были не Церковью, а не более чем политической партией, которая сознательно хотела разделить общественную Церковь, чтобы ослабить Союз и установить контроль над государством. Бикер и де Грефф могли сколько угодно выдавать себя за членов общественной Церкви, но, — уверяла народ контррремонстрантская пропаганда, -они были «притворщиками», членами той же злокозненной фракции «арминиан» и «барневельдистов», которые подрывали единство Союза до 1618 г.{1588} Тем временем, в городах, находившихся под их властью, контрремонстрантские городские советы проводили политику гонений всеми средствами, имевшимися в их распоряжении. Люди, пришедшие к власти в 1618 г. в Лейдене, согласно Паше де Фейне, стали отныне самыми ожесточенными гонителями в Голландии, неустанно подвергая наказаниям и отправляя в изгнание собственных горожан в своем нечестивом рвении уничтожить арминианские настроения в городе{1589}.

Среди ведущих контрремонстрантских полемистов конца 1620-х гг. были Адриан Смоут и Якоб Тригланд в Амстердаме, Росеус в Гааге, и, возможно, самый систематичный из всех публицистов, выступавших против терпимости, Хенрик Арнольди в Делфте{1590}. Арнольди, когда его попросили написать ремонстрацию Южноголландского синода в июле 1628 г., обратился к Штатам Голландии с прошением запретить ремонстрантские молитвенные собрания, осудив ремонстрантизм как политически и теологически подрывное учение, поскольку оно вызывало беспорядки в государстве — он привел пример недавних бунтов в Роттердаме, Гауде, Делфте, Вармонде, Оэгстгесте и Хазерсвуде, — и распространяли пелагианские и социнианские идеи{1591}. Он доказывал, что терпимость и так уже зашла в Соединенных Провинциях слишком далеко, и ее следовало немедленно ограничить.

Самое систематическое изложение своих аргументов Арнольди представил в трактате «Vande Conscientie-dwangh», опубликованном в Делфте в 1629 г. Поразительно, что он основывал свою философию нетерпимости на принципах Революции и Утрехтской Унии. Отказ в свободе собраний, богослужения, публикации и учения, настаивал он (вопреки Корнхерту), никоим образом не противоречил свободе совести, закрепленной в положениях Утрехтской Унии{1592}. Соответственно, терпимость, к которой теперь призывали ремонстранты, — в отличие от их прежнего положения до 1618 г. — противоречила подлинному наследию антииспанской Революции и была несовместима с той «свободой», за которую сражались Вильгельм Молчаливый и революционное поколение. Он отмечал, что ни Генеральные, ни провинциальные Штаты никогда не давали разрешения на «свободное отправление в этих землях так называемых религиозных культов лютеранам и меннонитам, и тем более безбожным иудеям; если они и проводили свои богослужения в некоторых местах, то лишь вследствие того, что светские власти закрывали на это глаза»{1593}. Не только ремонстрантов следовало энергично подавлять Генералитету и провинциальным правительствам. Он допускал, что к лютеранам и меннонитам следовало терпимо относиться «лишь до тех пор, пока они будут хранить молчание, не вмешиваться в политические или церковные вопросы и избегать всяких заговоров против государства Соединенных Провинций»{1594}. Но терпимость к иудеям, доказывал он, вредна для всех христианских обществ, «ибо они оскорбляют имя Христа», поэтому иудеев не следовало терпеть, где бы то ни было.

Арнольди правильно усматривал, что терпимость, к которой теперь призывали ремонстранты, фундаментальным образом отличалась от той терпимости, идеи которой разделяли до 1618 г. Арминий, Гроций и Уттенбогарт. Точно так же он был прав, считая идеологом новой терпимости скорее Епископия, чем Уттенбогарта. С точки зрения Арнольди, арминиане, что бы они сами не говорили, позаимствовали свои новые принципы не из «Слова Божьего, Священного Писания… но из книг Дирка Волкерцзона Корнхерта»{1595} — все еще убийственное обвинение в глазах многих регентов. Арнольди всячески подчеркивал несостоятельность Епископия, Уттенбогарта, де Фейне и других ремонстрантских защитников терпимости, которых он обвинял в вопиющей нетерпимости к контрремонстрантам до 1618 г. Он также высмеивал примеры, которые они приводили регентам в качестве благ, происходящих от терпимости, настаивая, что абсурдно ссылаться на Польшу при Стефане Батории как образец мирного сосуществования реформатов, лютеран и католиков, так как Польша была печально известна своей хронической нестабильностью и смутами{1596}.

В новой интеллектуальной и публицистической кампании в пользу терпимости принимали участие все духовные вожди ремонстрантов. Все они настаивали на терпимости в целом, а не только на частной терпимости к ремонстрантам. Только Гроций в Париже оставался упорным сторонником концепции ограниченной терпимости, которую он провозглашал еще до 1618 г., настаивая, что общественная или государственная Церковь, надзирающая над религиозной жизнью основной массы общества, была абсолютно необходима для стабильности общества и государства{1597}. Соглашаясь, что режим, которому он служил, «потворствовал» лютеранам и меннонитам по практическим причинам, он отказывал в терпимом отношении к этим Церквям в принципе. С точки зрения Гроция, неоспоримое превосходство общественной Церкви над обществом было более фундаментально значимым для его благополучия, чем свобода организации для конфессиональных меньшинств или разрешение отдельной личности публично выражать свое несогласие. Его идеалом была внутренне толерантная государственная Церковь, доктринально более гибкая — он решительно сопротивлялся насилию над совестью личности — но институционально могущественная, охватывающая подавляющее большинство населения. Таким образом, подход к толерантности у Гроция был не более чем согласием допустимости теологических противоречий, по крайней мере на практике, в рамках общественной Церкви. Вот что собой представляла терпимость, которую он провозглашал в своем трактате «Meletius» (его текст, написанный в 1611 г., только недавно был опубликован), и постулатам которой оставался неизменно верным на протяжении всей жизни. В основе своей терпимость Гроция напоминала терпимость Липсия и Скалигера, выдвигавшуюся ими поколением ранее. Они подчиняли теологические диспуты требованиям общественного блага и настаивали на том, что диссентерские Церкви должны занимать периферийное и незаметное положение в обществе. В своем трактате о терпимости к иудеям Гроций во многом придерживался тех же взглядов. В итоге, он утверждал, что христианству следует терпимо относиться к иудеям, но выступал против предоставления им полной свободы богослужения и предусматривал жесткие ограничения для иудеев на проповедование их веры, обращение в нее христиан или ведение полемики с христианами{1598}.

Но даже Гроций внес определенный вклад в те крупные дебаты о терпимости, которые начались одновременно с приходом к власти Фредерика-Хендрика и которые (хотя и шли на протяжении всех 1630-х гг.) достигли высшего накала в конце 1620-х гг. Гроций советовал своим идеологическим союзникам в Соединенных Провинциях начать собственную кампанию с распространения терпимости на лютеранское богослужение. Гроций, зная, что учение Лютера о свободе воли и Божьей милости близко к доктринам арминиан, считал, что большая терпимость к лютеранству в Республике в конечном итоге приведет к признанию Генеральными Штатами учреждения отдельной Ремонстрантской Церкви{1599}.

Между тем Уттенбогарт выступал за более широкую терпимость, и его мнение разделяли коллеги, среди них Паше де Фейне, который в своих трактатах этих лет горячо осуждал нетерпимость и «кальвинистский пыл» контрремонстрантов, а вместе с ними и все религиозные преследования как губительные для человеческой свободы и для экономического процветания. Подобно Уттенбогарту и Епископию, он указывал на коммерческий и промышленный упадок, охвативший Голландию и Зеландию в 1620-х гг. как неопровержимое доказательство вредных последствий религиозных гонений, приписывая экономическое бедствие преследованию купцов и ремесленников, придерживавшихся арминианства, некоторые из которых предпочли эмигрировать{1600}. И Уттенбогарт, и де Фейне настаивали на терпимом отношении к другим Церквям, кроме Ремонстрантской. Уттенбогарт пошел даже дальше, и в своем трактате, адресованном Фредерику-Хендрику в 1639 г., призывал предоставить католикам в Соединенных Провинциях полную и неограниченную свободу богослужения{1601}. Но только Епископий среди ремонстрантских публицистов конца 1620-х–1630-х гг. выработал полноценную доктрину терпимости, отбросив все предпосылки прошлого и ратуя за неограниченную свободу как совести, так и церковных обрядов, признавая равную ценность различных форм религий и верований{1602}. Он был также первым, кто после Корнхерта и до Уттенбогарта недвусмысленно высказывался в пользу терпимости католического богослужения, в отличие от тайных молитвенных собраний. Епископий, возродив дух Корнхерта, стал поборником широкой концепции терпимости, традиции, нашедшей продолжение в трудах Филиппа ван Лимборха в конце столетия, и позднее оказавшей влияние на Локка.

Различие между взглядами Епископия, выраженными в его ключевом трактате «Vrye Godes-dienst» (1627) и «Apologia pro Confessione Remonstrantium» (1629), и взглядами Уттенбогарта и де Фейне заключались в том, что амстердамец черпал свои принципы терпимости из своей теологии, разработав отдельные ее положения, чтобы сделать ее внутренне непротиворечивой. Согласно Епископию, христиане в целом не имели разногласий между собой в отношении сущности своей веры. Большинство современных теологических диспутов возникало из-за второстепенных, малосущественных вопросов, консенсус по которым был необязателен и невозможен. Широкое разнообразие взглядов могло с полным правом происходить из Священного Писания, и это означало, что многообразие вероучений не несло в себе вреда и даже представляло определенную ценность в глазах Бога, так как каждое из них содержало в себе крупицы истины{1603}. Соответственно, взгляды каждой отдельной личности на Писание должны быть значимы в глазах других людей, Церкви и государства. Таким образом, разногласия в истолковании Священного Писания Епископий считал позитивным благом, тогда как Арнольди и другие контрремонстранты рассматривали такие расхождения как проклятие. С самого начала Епископий уделял столь же много внимания свободе совести личности и недопустимости принуждения в любой данной Церкви, как терпимости к богослужению для других Церквей.

«Vrye Godes-dienst» («Свобода религии») Епископия, написанная в форме диалога между двумя мирянами — ремонстрантом и контрремонстрантом, вызывает воспоминания о бесчисленных мирских стычках, в течение двух десятилетий пронизывающих всю жизнь голландского общества — как под сводами городских ратуш, так и в тавернах и на пассажирских баржах. Контрремонстрант доказывает, что общество будет более стабильным, а государство — сильнее, только если одной Церкви будет разрешено публично совершать богослужения, проповедовать, издавать духовную литературу и учить своей вере, при поддержке государства. Напротив, арминианин у Епископия придерживается мнения, что предоставление свободы богослужения всем Церквям и свобода проповеди и учения освободит общество от постоянного напряжения и угнетенности, неизбежной в тех случаях, когда существует много точек зрения и верований, но только одно истолкование Священного Писания считается общепринятым{1604}. Там, где государство принуждает кого-либо к конкретной конфессии, запрещая все другие воззрения, внутри общественной Церкви неизбежно будут расти сопротивление и разочарование, так же как вне ее, у тех, кто отвергает ее в своем сердце. Но точно так же ошибочны и нарушают свободу личности все усилия задушить внутреннюю критику положений веры со стороны церковных властей и в диссентерских Церквях, в их желании сохранить единообразие учения и чистоту веры. Ни один человек не может судить другого или считать свои религиозные убеждения единственно верными{1605}. У каждого есть равный доступ к Слову Божьему и Божественной истине. Не только преследования, но и церковная власть, навязывающая принуждение в любой его форме, является ошибочной и наносит вред обществу, не только потому, что она вызывает сопротивление и подрывает основы политической и экономической жизни, но, в еще большей степени, потому, что принуждение препятствует истинному исследованию Писания и превращает человека в бездумное ничтожество, или, еще того хуже, в лицемера, отвергающего в своем сердце то, о чем он заявляет публично{1606}.

Толерантность, по мнению Епископия, укрепляет государство, потому что государство находится в безопасности лишь тогда, когда его граждане живут в согласии, а это может быть достигнуто лишь там, где не существует препятствий и ограничений в отношении свободы совести, изучения Священного Писания и отправления церковных культов. В свободном обществе никто не будет сопротивляться государству и желать свергнуть его. Напротив, его граждане, какого бы вероисповедания они ни придерживались, будут дорожить им и защищать его. Ненависть к государству, которая порождает заговоры и мятежные настроения и делает граждан нежелающими защищать его — это продукт нетерпимости и недостатка свободы. Только «свободные умы и сердца, — настаивал он, — готовы поддерживать общее благо»{1607}. Как же Епископий примирял это с той угрозой, которую представляла среди войны с Испанией и Южными Нидерландами враждебность голландских католиков? Он берет быка за рога, доказывая, что католики должны пользоваться такой же свободой культа, как и представители других конфессий, при условии, однако, что будут приняты политические предосторожности. Для обеспечения безопасности государства Епископий предлагал, чтобы католики «объявили, что будут вести себя как честные и верные подданные, соблюдая законы страны», и принесут клятву верности перед магистратом, «отринув все положения, которые могут освободить их от такой клятвы»{1608}.

Какой же должна была стать общественная Церковь в условиях предложенной Епископием терпимости, если она не могла иметь ни конфессиональной дисциплины, ни церковной власти? Епископий отвечал, в своей «Apologia», что ремонстранты не отрицают за общественной Церковью, или любой другой Церковью, права следить за дисциплиной вероучения и поведения, основанной на духовной власти. Они отвергают только то, что общественная Церковь, или любая другая Церковь, могла на законных основаниях принуждать, или наказывать своих членов — при поддержке светских властей или без нее{1609}. Единственная власть, которая оставалась у Церкви — это власть учить и убеждать, осуществляя чисто духовное воздействие{1610}. Только этот вид власти мог вызвать истинное и искреннее согласие. Таким образом, светские власти не только не имели права навязывать народу какие бы то ни было церковные доктрины, но и не должны были пытаться влиять, на теологических основаниях, на его образ жизни и личную мораль.

Большие голландские дебаты о толерантности конца 1620-х гг. вызвали широкий резонанс по всей Республике, постоянно переплетаясь с политическими дебатами. В вопросах конституционного устройства самым ярким публицистом со стороны контрремонстрантов был новый пенсионарий Харлема, Гиллис де Гларжес, один из немногих уроженцев Южных Нидерландов, пришедших к власти в результате переворота Морица. Де Гларжес требовал, чтобы Генеральные Штаты очистили амстердамский городской совет, как они сделали в 1618 г. Он заочно дискутировал с Гроцием, настаивая на том, что Генеральные Штаты являлись, отчасти, суверенным правительственным органом{1611}. Что интересно, он отвергал также принцип Гроция, что регентские городские советы обладали абсолютным правом «представлять» и говорить от имени жителей голландских городов, напоминая читателю, что арминиане не упустили случай поддержать народные восстания в Алкмаре и Леувардене в 1609–10 гг., когда им это было выгодно. Для де Гларжеса, именно в этом контексте горожане должны были выражать свои мнения. Гроций, оставшись непоколебимым, писал Уттенбогарту в мае 1629 г., снова повторяя, что ни Революция против Испании, ни Утрехтская Уния не изменили и не урезали полномочия и привилегии городских советов и провинций, и что другие провинции не имели прав вмешиваться во внутренние дела Голландии, или сменять магистратов в голландских городах, хотя сама Голландия могла на законных основаниях помогать другим провинциям «сохранить их права и власть»{1612}. Временами юридическая ловкость Гроция граничила с лицемерием, но в ее основе лежала горячая убежденность, что терпимость, в том ограниченном смысле, который он вкладывал в это понятие, и благополучность и стабильность общества могли считаться в безопасности только в руках истинно республиканской правящей элиты, т.е. регентов, и что не было никаких оснований, на которых народ мог бы подвергать сомнению власть регентов. По мнению Гроция, после свержения тирании народ больше не имел законных оснований для вмешательства в сферу политики.

22.

ТРИУМФ РЕСПУБЛИКИ, 1629–1647

ПОБЕДОНОСНЫЙ ФРЕДЕРИК-ХЕНДРИК И РАЗОБЩЕННЫЕ РЕГЕНТЫ, 1629–1632

Только по прошествии зимы 1628–29 гг., когда силы Католической Лиги отступили, стало понятно, насколько сильно война за Мантуанское наследство изменила баланс сил в Нидерландах. Голландцы придерживались оборонительной позиции непрерывно с 1604 года. Но сейчас внезапно появилась возможность разорвать кольцо испанцев, окружавших республику. К февралю 1629 года инфанта Изабелла в Брюсселе стала чрезвычайно озабочена. Она предупредила Филиппа, что если голландцы возьмут в осаду Бреду или Хертогенбос, «у нас не останется пути к спасению»{1613}.

Фредерик-Хендрик торопился получить выгоду от затруднительного положения, в котором оказалась Испания. Но в это же время существовала угроза внутренних трудностей. Крупное наступление неизбежно нуждалось в дополнительных войсках, оснащении и снабжении и, таким образом, в денежных средствах. Но из-за недавнего фурора в Амстердаме контрремонстрантские города не имели желания сотрудничать. Они предпочитали состояние статичной войны, что требовало меньше средств, до тех пор, пока то, что они считали угрозой возрождения арминианства, не будет сокрушено. В феврале 1629 года во время обсуждения военного финансирования в Штатах Голландии произошел раскол на почве идеологии. Амстердам и Роттердам поддерживали запрос штатгальтера о выделении ресурсов, который они едва ли могли отклонить, учитывая их зависимость от его защиты. Контрремонстрантские города — Лейден, Харлем, Энкхёйзен, Эдам и Схонховен, — напротив, настаивали, что никаких наступлений не должно быть, пока «религия и порядок» не установятся{1614}. Таким образом, они пытались помешать стратегическим планам штатгальтера, сделав их своим оружием в борьбе с ремонстрантством и политическим арминианством. Принцу Оранскому пришлось крепко надавить на бургомистра ван Браукховена, чтобы отделить Лейден и получить большинство голосов{1615}.

Финансирование было обеспечено, были собраны дополнительные войска, и к апрелю 1629 года силы Голландии составляли 77000 человек — в полтора раза больше, чем армия Фландрии. Штатгальтер, имея под командованием полевую армию из 28 000 человек, а также большой обоз артиллерии, обрушился на Хертогенбос. Изабелла в отчаянии попросила поддержку империи, и к ней направили 16000 людей под командованием графа Монтекукколи[95]. Имперцы и испанцы совместно организовали отвлекающую атаку через Эйссел, зайдя в тыл Голландии. Именно этой стратегии больше всего опасались голландцы со времен наступления Спинолы в 1606 году, но испанцы до этого момента не решались повторить ее. Перейдя Эйссел, испанцы надеялись посеять панику в Голландии, чтобы заставить силы Фредерика-Хендрика отойти назад. Но тот упрямо держал осаду. Штаты Голландии спешно собрали 5 000 человек из городского ополчения и отправили их на юг, перебросив регулярные войска на линию Эйссела, а Амстердам отправил 500 человек в Хёсден и Стенберген{1616}. Голландия также позаимствовала тысячи моряков и войска Вест-Индской компании, готовившиеся к вторжению в Бразилию, которое началось год спустя. В самое опасное время Генеральные Штаты, по некоторым данным, имели 128 000 человек войска. Имперцы дошли до Амерсфорта, который сразу сдался и где вскоре восстановили католическое богослужение. Но вторжение Габсбургов потерпело неудачу, когда голландские войска, зайдя глубоко в тыл, внезапно захватили Везель, главную испанскую базу на нижнем Рейне, в Клеве. Это перерезало испанцам линии снабжения и вынудило имперско-испанские войска в Утрехте и Гелдерланде отступить обратно к Эйсселу, хотя там они по-прежнему представляли угрозу. Трехтысячный гарнизон в Хертогенбосе сдался в сентябре после пятимесячной осады.

Это было сенсационное событие, оглушительный удар по испанскому престижу, вызвавший серьезные беспокойства в Мадриде{1617}. Двойная потеря Везеля и Хертогенбоса стала первым действительно значительным поражением испанцев в Европе после разгрома Армады в 1588 году. Битва при Ньюпорте была проиграна, но она подтвердила продолжающееся стратегическое превосходство Испании в Нидерландах и качественное преимущество испанской пехоты. Поражение 1629 года стало эпохальным, ведь оно показало, что теперь голландцам принадлежало общее стратегическое превосходство, по крайней мере, пока продолжалась война за Мантуанское наследство. Испания потратила на Хертогенбос значительные ресурсы, создав там самую крупную и сложную систему укреплений, которые только могла придумать наука, в немалой степени используя голландские проекты. Город также стал центром Контрреформации и местонахождением единственной епархии в северном Брабанте, и он был главным пунктов в линии испанских крепостей, протянувшихся от фламандского берега до Лингена, окружая кольцом Соединенные Провинции вплоть до 1629 года (см. табл. 26){1618}. Его потеря создала зияющую брешь в середине этой линии. Испанские крепости больше не представляли серьезной стратегической угрозы для республики. Филипп IV, глубоко потрясенный и готовый оставить все свои цели в Нидерландах, которые он преследовал с 1621 года, взял верх над Оливаресом и решил выбраться из бесперспективной борьбы в Нидерландах, предложив длительное и (впервые) безоговорочное перемирие, которое должно было на данном этапе, в отличие от полного мира, обойти деликатный вопрос суверенитета.

Однако Генеральные Штаты отказывали в переговорах до тех пор, пока все испанские и имперские войска не очистили линию Эйссела{1619}. После их вывода Генеральные Штаты передали предложенное Филиппом IV длительное и безоговорочное перемирие на рассмотрение семи провинциальных ассамблей. Это стало началом одних из наиболее острых политических дебатов голландского Золотого века. В той или иной степени в них участвовало всё население, распространялись десятки памфлетов за и против перемирия, эта тема обсуждалась в тавернах и на пассажирских баржах. Высказывания Фредерика-Хендрика в Генеральных Штатах и ассамблеях свидетельствовали, что он поддерживал идею перемирия{1620}. Некоторые наблюдатели считали это просто уловкой, направленной на то, чтобы сбить с толку испанцев и посеять панику в контрремонстрантских городах, чтобы те заставить их раскошелиться, — также считали и современные историки. Но если внимательно приглядеться к тем, кого принц использовал, чтобы донести свой совет до провинций, а также протоколам заседаний «четвертных» ассамблей, то становится понятно, что принц искренне стремился к перемирию, готовый удовольствоваться теми лаврами, которые он уже снискал, и стратегической безопасностью, которую принесло обладание Хертогенбосом{1621}. В Оверэйсселе Сведер ван Харсолте собрал нужное количество голосов за несколько дней. Эмиссакой с поспешностью, что даже не оставили им времени для соответствующих дебатов; Плос организовал дела в Утрехте с таким же результатом. Правда, во Фрисландии и Гронингене предложение отклонили, но это произошло, несмотря на принца, а не благодаря ему, что явствует из речи Схаффера перед городским советом Гронингена{1622}. Зеландия, что было предсказуемо, также не приняла перемирие, но сделала это вопреки Симону ван Бомону, посланцу принца, чьи рьяные попытки набрать необходимое количество голосов сильно раздражали регентов и купцов провинции{1623}. Убедительно доказывает расположенность принца к перемирию тот факт, что глава голландского рыцарства, Ван ден Баухорст, и новый пенсионарий Голландии, Якоб Кате (1629–31 гг.; 1636–52 гг.), оба целиком преданные Фредерику-Хендрику, отстаивали перемирие{1624}.

Но Фредерику-Хендрику и его фаворитам мешал политический раскол в Голландии, который в этот период был столь же ожесточенным, как и в любое другое время с 1618 года. Дискуссии о перемирии 1629–30 годов показали, насколько сильно религиозно-политический конфликт в городских советах влиял на принятие решений и общую стратегию государства. Разделение Штатов Голландии на фракции воинствующих контрремонстрантов и «арминиан» в конце концов сделало невозможным достижение какого-либо соглашения по поводу перемирия. Рыцарство (отражая пожелания принца) и «арминианские» города — Амстердам, Роттердам, Дордрехт, Алкмар, а также Делфт — поддерживали перемирие{1625}. Контрремонстрантские города, однако, упорно отклоняли его. Фредерик-Хендрик попытался выйти из этого тупика в декабре, произнеся речь перед Штатами Голландии, убеждая их, что вопрос перемирия не должен смешиваться с дискуссиями о «режиме и религии»{1626}. Контрремонстранты не согласились. Лейден настаивал, что вступление в переговоры с Испанией было нежелательным до того, как установится «лучший порядок в делах этой страны», существующие плакаты о запрете собраний ремонстрантов будут приведены в исполнение, а также утвержден принцип, что ни один человек, не являющийся членом официальной церкви, не может занимать муниципальные или провинциальные должности{1627}. Харлем, Схонховен, Схидам и некоторые другие города настаивали на «добром церковном распорядке» до вступления в переговоры с Испанией.

Как это обычно происходило в политике голландского Золотого века, дебаты также подвергались влиянию экономических соображений. Поддержка перемирия Амстердама и Роттердама корнями уходила к неблагоприятному влиянию войны на торговлю и мореплавание. Но и позиция Зеландии, текстильных городов, а также Ости Вест-Индской компаний, была связано с их экономическими интересами. Во время Двенадцатилетнего перемирия Зеландия страдала от прекращения транзитных перевозок на юг. Но после 1621 года благодаря восстановлению Голландией морской блокады фламандских морских портов, эта торговля, столь важная для зеландского благосостояния, вновь ожила{1628}. Так что за враждебностью Зеландии в отношении любого нового перемирия стоял страх возвращения к экономическому спаду времен Двенадцатилетнего перемирия. Точно так же Харлем и Лейден извлекли выгоду из блокады фламандского берега и военного тарифа, вновь введенного в 1621 году; эти акции перекрывали поток шерсти и другого сырья с голландских складов в южные Нидерланды, главного индустриального соперника севера, одновременно препятствуя импорту готового текстиля с юга путем резкого увеличения импортных пошлин, что создавало двойную защиту голландских текстильных городов от конкуренции Фландрии и Брабанта{1629}.

В то же время Вест-Индской компании, готовящейся к вторжению в Бразилию, пришлось бы в случае перемирия прекратить вооруженное наступление в Новом Свете и Западной Африке. Это соображение, возможно, не произвело должного эффекта в Амстердаме, где правящая клика так и не простила сотрудничество компании с контрремонстрантами против городского совета в 1628 году, но в Зеландии и некоторых внутренних городах со значительными долями собственности в Вест-Индской компании это стало существенным фактором. Разногласия насчет перемирия 1629–30 годов обострили конфликт интересов между купцами европейской торговли, которая была в состоянии кризиса и нуждалась в мире, и колониальными компаниями. Это всецело признавал Виллем Усселинкс, который в нескольких памфлетах 1629–30 годов утверждал, что хотя и нельзя было спорить с тем, что война серьезно подорвала торговлю с Европой{1630}, голландская торговля в целом могла процветать и быть защищенной в долгосрочном периоде только при расширении колониальной торговли, поскольку голландская торговля и мореплавание в европейских водах всегда будут уязвимы для амбиций и капризов королей.

Наиболее громкоголосым элементом вне городского и провинциального правительства были, как всегда, проповедники официальной Церкви. Подстегивая завоевание еще большей части Испанских Нидерландов и будучи в сильных разногласиях с «арминианскими» городскими советами, некоторые проповедники открыто осуждали предложенное перемирие прямо с кафедры, явно выражая свое неодобрение «барневелдским» регентам. Роттердамские бургомистры грозили суровыми мерами в случае продолжения агитации{1631}. В Амстердаме городской совет, возмущённый подстрекательскими проповедями Смоута, изгнал его из города в январе 1630 года. Это вызвало возмущение официальной Церкви, и два других видных проповедника Амстердама, Тригланд и Клоппенбург, продемонстрировали свое негодование, также покинув город. Города, настроенные против перемирия, специально выбрали этот момент, чтобы представить Штатам Голландии новый проект плаката, запрещающего собрания ремонстрантов, в попытке объединить небольшие города, но встретили решительное сопротивление со стороны Амстердама и Роттердама, а также рыцарства, который действовал согласно пожеланиям штатгальтера. Харлемский городской совет вслед за этим усилил свою кампанию, сделав абсолютно нестандартный шаг и опубликовав резолюцию, отвергающую предложение испанского мира, — текст, неистово критичный в отношении городских правительств, которые «изгоняют» реформатских проповедников и других «честных людей», в то же время разрешая арминианам и даже католикам «проползти» в народное ополчение и магистратуры, сея раздор, нестабильность и разрушение в правительстве и обществе{1632}.

Публичное порицание Амстердама Харлемом включало слабо прикрытое предупреждение, что народные беспорядки будут усиливаться до тех пор, пока «режим и религия» в Соединенных Провинциях не восстановятся на надежной и «праведной» основе, установленной Морицем и Дордрехтским синодом. Отцы Харлема видели проблемы республики как прямое следствие крушение контрремонстрантских мер 1618–19 годов. С другой стороны, Гроций, наблюдая за всем из Парижа, считал этот тупик доказательством, что переворот Морица разделил и парализовал Голландию, устранив опытных правителей и приведя провинцию в слабое состояние меньших провинций{1633}. Переворот Морица, по мнению Гроция, сделал Голландию «рабой» «невежественных людей», коими он считал кальвинистских фанатиков в Харлеме и некомпетентных подражателей Дейка.

Сложилась патовая ситуация: 7 декабря 1629 года Штаты Голландии разделились — пять против пяти, остальные заняли промежуточное положение{1634}. Попытки штатгальтера выйти из тупика провалились. Но, по прошествии времени, в противовес предсказаниям Харлема, народные беспорядки не усилились. Напротив, в течение 1630-х годов, напряжение между религиозно-политическими блоками постепенно уменьшилось. Конфликт между враждующими партиями продолжался, но потерял былую интенсивность, поскольку публика постепенно устала от бесконечной полемики после двух десятилетий непрекращающегося напряжения и партийной вражды, а также вытекающей из этого беспомощности Штатов Голландии. Ремонстрантство и терпимость по-прежнему были предметом разногласий, но уже не производили такого возмущения, чтобы спровоцировать радикальные решения. Постепенно власть «арминианских» городских советов над своих городами усиливалась, а народное контрремонстрантство ослабевало. Контрремонстрантские города могли лишь упираться и продолжать свою кампанию обструкции без надежды на скорое разрешение разногласий в государстве и Церкви.

Штатгальтер целиком и полностью поддерживал перемирие. Новый министр Филиппа IV в Брюсселе, маркиз Айтона, заверил Мадрид в июне 1630 года, что Фредерик-Хендрикприлагает все усилия, чтобы перемирие было реализовано, но ему препятствует «insolencia» («наглость, дерзость» (исп.) — прим. ред.) некоторых голландских городов{1635}. Английский посланник в Гааге в августе 1630 года подтвердил, что принц «был и остается преданным перемирию»{1636}, объясняя внешне парадоксальное обстоятельство, что именно арминианские города поддерживали запрос Фредерика-Хендрика о дополнительном финансирования для следующей кампании, а контрремонстрантские города были против мира и отклоняли любые денежные запросы, тем замечанием, что арминиане намеренно повышали налогообложение, чтобы «простой народ был не в силах выдержать это, но … выбрал бы мир», в то время как контрремонстранты, «видя это, никоим образом не согласятся ни выложить сотый пенс, ни вести наступательную войну, ни даже думать о том, чтобы отправить свою армию в поле в этом году для чего-либо, кроме защиты»{1637}. Контрремонстранты хотели длительной и статичной войны, которая была бы еще и дешевле, чем наступательная война, которую в 1629 году вел ФредерикХендрик.

Безвыходное положение в Голландии не позволило штатгальтеру выступить в поход в 1630 году. Ему приходилось довольствоваться починкой крепостей в Безеле и Хертогенбосе. Тем временем религиозно-политический конфликт, парализующий Голландию, продолжался. Амстердам и Роттердам (при тайной поддержке Фредерика-Хендрика) в течение лета 1630 года поддержали прошение лидеров ремонстрантов о формальном снятии запрета в Голландии на ремонстрантские религиозные собрания. Контрремонстранты сопротивлялись изо всех сил. Политические «арминиане» одержали победу в ассамблее рыцарства, взяв верх над контрремонстрантами под предводительством Дейвенворде{1638}; но в пленарном собрании Штатов им не хватало поддержки достаточного числа городов. Дордрехт, по иронии судьбы, а также Делфт поддерживали Амстердам и Роттердам. Но едва ли все другие города были согласны. Собрания ремонстрантов теперь проводились беспрепятственно в Амстердаме, Роттердаме, а также Гааге. Но в остальной части Голландии всё было иначе; маленькие города и Гауда присоединились к Харлему и Лейдену, настаивая, что голландский запрет на собрания ремонстрантов должен сохраняться и исполняться должным образом, как это было в Харлеме и Лейдене. Но в то время как эта инициатива арминиан потерпела поражение, большинство не имело возможности препятствовать распространению ремонстрантства и вообще веротерпимости в Амстердаме и Роттердаме. Ремонстрантство и веротерпимость одержали значительную победу в сентябре 1630 года, когда амстердамские ремонстранты при поддержке городского совета, завершили строительство общественной церкви, которая была торжественно открыта Епископием. В начале 1630-х годов ремонстрантство вновь стало общепринятой частью общественной жизни в некоторых более крупных городах Голландии, и портреты ремонстрантских лидеров, которые с 1618 года обычно не выставляли на показ даже в частных домах, вновь появились. Ван Миревелт написал портрет Уттенбогарта в 1631 году и сделал множество копий на продажу. Рембрандт написал портрет Уттенбогарта в апреле 1633 года, а вскоре создал и гравированное изображение; было сделано и распродано большое количество копий этих портретов, в отличие от большинства других портретов Рембрандта{1639}.

Однако общественное успокоение 1630-х годов не помогло преодолеть раскол среди голландских регентов. Штаты Голландии, как доложил венецианский посол венецианскому Сенату, по-прежнему были полностью парализованы в связи с разладом между (как он их называл) Arminiani и Gomaristi (арминианами и гомаристами — прим. ред.){1640}. Чтобы выйти из этого тупика, штатгальтер планировал еще один сенсационный военный триумф на 1631 год. Поначалу Харлем и Лейден снова отказали ему в дополнительном финансировании{1641}. Но при поддержке Амстердама, Роттердама и Дордрехта принц в конце концов получил необходимую для наступления сумму. Его намерением было решительное вторжение во Фландрию, как сделал Мориц в 1600 году, осада и захват Брюгге или Дюнкерка, и полное унижение Испании{1642}. Амстердам, Роттердам, а также Штаты Зеландии стремились захватить Дюнкерк, поскольку с середины 1620-х годов этот город стал главной базой военно-морских и каперских атак из Южных Нидерландов на голландские торговые и рыболовные суда. Это нашествие по своим масштабам затмило вторжение Морица в 1600 году. Фредерик-Хендрик спустился по рекам во Фландрию с 30 000 человек, восьмьюдесятью полевыми орудиями и горами снаряжения всех видов на не менее чем 3 000 речных судах. Это была на тот момент наиболее впечатляющая демонстрация коллективной мощи Соединенных Провинций, а также ни с чем не сравнимого умения Голландии организовывать и перемещать войска и снаряжение. Высадившись на берег в Эйзендийке, штатгальтер дошел до канала Брюгге-Гент, распространяя панику по всей Фландрии. Но появление крупных сил Испании в его тылу спровоцировало неуместную стычку между принцем и голландскими представителями, которые настаивали, что штатгальтер не имеет права рисковать армией и, следовательно, государством, продвигаясь дальше, и что последнее слово в столь критическом моменте должно оставаться за представителями Генеральных Штатов, а не штатгальтером{1643}. В ярости Фредерик-Хендрик дал команду к отступлению, так ничего и не достигнув после стольких трат и приготовлений. Для него это было унижением не столько со стороны испанцев, сколько со стороны голландских депутатов. Лето 1631 года — когда Рембрандт перебрался со своей студией из Лейдена в Амстердам — позволило почувствовать предвкушение надвигающегося возрождения Голландии в качестве противовеса штатгальтеру, неизбежного развития, поскольку религиозно-политическая борьба в провинции ослабла, а сплоченность в известной мере восстановилась.

Но внутренний конфликт в Голландии еще не кончился. Событием, которое никоим образом не успокоило контрремонстрантов и не помогло принцу управляться со Штатами, стала попытка Гроция вернуться и вновь жить в республике. Уттенбогарту и Епископию позволили вернуться за пять лет до этого, когда контрремонстрантское движение было сильнее, чем теперь. Но они были священнослужителями. Гроций же был политическим деятелем, который более, чем кто-либо другой, воплощал в себе принципы режима Олденбарневельта. В глазах контрремонстрантов Гроций одновременно был и еретиком, и предателем государства.

Государственный деятель и ученый прибыл в Роттердам спустя десять с половиной лет после его легендарного побега из замка Лувенстейн, в ноябре. Сенсационная новость дошла до Гааги в момент, когда там царило раздражение в связи с побегом — также из Лувенстейна — оставшихся ремонстрантских проповедников, которых держали там со времен Морица, такие слухи распространялись при потворстве штатгальтера. Первым выходом Гроция на публику стало посещение им знаменитой городской статуи, чтобы «выразить мою почтение к памяти Эразма … который так хорошо указал путь к истинной Реформации»{1644}.

На протяжении шести напряженных месяцев, до апреля 1632 года, Гроций пребывал в Голландии, надеясь на разрешение остаться навсегда. Он знал, что штатгальтер попытается (по мере возможности) избежать его ареста, и ждал, что дела уладят друзья, а также арминианские города. Он поселился сперва в Роттердаме, затем в Делфте (где по-прежнему жили его родители и где политическое арминианство было теперь на подъеме) и в конце концов сочтя, что там он будет в наибольшей безопасности от враждебных нападок, в Амстердаме{1645}. В период его пребывания в Делфте, Ван Миревелт написал его портрет, который был затем выгравирован и пущен в широкую продажу.

Партия «арминиан» запросила амнистию для Гроция у Штатов Голландии. Контрремонстранты пришли в движение, чтобы помешать этому{1646}. Одним из тех, кто наиболее рьяно добивался амнистии, был бургомистр Роттердама, Герард ван Беркел, которого Фредерик-Хендрик задействовал для ведения тайных контактов с эрцгерцогиней Изабеллой в период с 1628 по 1630 год. Кампанию тайно поддерживали некоторые представители окружения принца, в частности Ван Бомон, а также Уттенбогарт и драматург Хофт. В конце концов шесть голландских городов и рыцарство проголосовали за то, чтобы разрешить Гроцию остаться. Но снова Харлем, Лейден и Гауда продемонстрировали не просто свои контрремонстрантские намерения, но и способность объединить практически все малые города, особым рвением отличались Эдам, Схонховен и Энкхёйзен. По вопросу Гроция в Штатах «арминиане» потерпели поражение, двенадцать голосов против семи, не оставив Гроцию другого выхода, кроме как поспешно уехать.

В 1632 году Фредерик-Хендрик успешно произвел свой второй эффектный удар, к которому он стремился с 1629 года. Он хорошо подготовился. Для поддержания растущего недовольства, которое теперь стало очевидным в Испанских Нидерландах, и с помощью своих арминианских союзников, он убедил сопротивляющиеся Генеральные Штаты издать плакат, заявляющий, что общественное отправление католической религии продолжится и будет разрешено везде, куда будет распространена в этом году власть Генеральных Штатов{1647}. Затем он использовал этот плакат, чтобы склонить графа Хендрика ван ден Берга к тайному заговору против Испании, чьей целью было дать южным дворянам возможность восстать в момент нападения Голландии и не быть обвиненными в предательстве католичества.

22 мая Генеральные Штаты обнародовали свой «манифест», адресованный южным провинциям, с призывом подняться против «тяжелого и нестерпимого ига испанцев», обещая, что католическое духовенство останется и сохранит свои церкви и собственность в тех городах и районах, которые перейдут на сторону Штатов. Этот манифест сильно обеспокоил испанских министров в Брюсселе, поскольку именно контрреформация и сильное католическое влияние на юге в первую очередь обеспечивали устойчивость перед лицом голландского давлению в то время, как испанские военные силы в Нидерландах были не в лучшем состоянии. Поняв, что Антверпен, его исходная цель, сильно укреплен, Фредерик-Хендрик переключился на долину Мааса{1648}. Командуя 30 000 человек, он взял Венло в начале июня, а вскоре и Рурмонд, Ситтард и Стрален. Согласно условиям капитуляции, католичество оставалось нетронутым, а церковная собственность и доходы по-прежнему в руках духовенства. Каждый город был обязан передать всего одну церковь для реформатского богослужения{1649}.

Штатгальтер занял позиции для осады вокруг крупного города-крепости Маастрихта 8 июня. Граф ван ден Берг развернул знамя восстания против Испании; из Льежа он выпускал манифесты, призывая южных дворян подняться и обвиняя испанцев в невыносимой заносчивости по отношению к дворянству королевских провинций. Другие ведущие южные дворяне также готовили заговор против Испании, но отказались идти за ван ден Бергом и сотрудничать с голландцами, предпочитая еретикам кардинала Ришелье{1650}.[96] Таким образом, план Фредерика-Хендрика по развязыванию массового восстания на юге, которое бы в конце концов сломило силы Испании в Нидерландах, пользуясь религиозной терпимостью как орудием, в общем и целом провалился.

Но осада Маастрихта удалась. В очередной раз испанцы столкнулись с большим унижением. В отчаянной попытке спасти Маастрихт была вызвана испанская армия из Пфальца, и император отправил дополнительные силы под руководством генерала Паппенгейма[97]. Но голландские позиции были слишком сильны для штурма, и все попытки помочь городу провалились. В то же время голландцы подвергали укрепления безостановочным бомбардировкам, постепенно продвигая свои траншеи и подземные ходы ближе к городу. Фредерик-Хендрик взорвал мины 20 августа, пробив большие бреши в стенах. Город сдался спустя три дня, как Венло и Рурмонд, обеспечив защиту публичному отправлению католичества и большей части церковной собственности.

Ликование захлестнуло Соединенные Провинции. Церковные колокола звонили по всей стране. Вондел, отметивший захват Хертогенбоса в 1629 году внушительной поэмой и вообще восхвалявший терпимые и умеренные действия Фредерика-Хендрика в конце 1620-х годов, теперь опубликовал триумфальную поэму, «Stedekroonvan Frederick Henrick» («Городская корона Фредерика-Хендрика»), восхваляя штатгальтера и противопоставляя его правление жестокости и нетерпимости разбоя, который царил в городе в 1579 году после захвата герцогом Пармским. Вондел превозносил Фредерика-Хендрика как освободителя Маастрихта, но еще больше как сторонника терпимости и мира, который стремится закончить старую войну с Испанией и католичеством, — эту тему поэт уже поднимал в своей поэме 1629 года{1651}. Отчаянно пытаясь спасти королевские Нидерланды от распада, инфанта Изабелла в последние месяцы своей жизни отправила из Брюсселя своего доверенного посредника, художника Рубенса, в Маастрихт, чтобы представить Фредерику-Хендрику и голландским «полевым депутатам» новые секретные предложения перемирия{1652}. Но штатгальтер уделил Рубенсу мало внимания, видя перед собой более выгодный путь к миру.

ПЕРЕГОВОРЫ МЕЖДУ СЕВЕРОМ И ЮГОМ, 1632–1633

После поражений лета 1632 года испанская власть на юге была настолько ослаблена, что Изабелла не могла более противостоять давлению со стороны южных провинций по поводу созыва Генеральных Штатов. Южные Генеральные Штаты собрались надлежащим образом в сентябре в Брюсселе, и это был их последний созыв под властью испанцев. Большая часть провинциальных делегаций требовала немедленных переговоров об окончании войны, дабы «уберечь» южные провинции и католическую веру{1653}. Делегация брюссельских Генеральных Штатов под предводительством герцога Арсхота и архиепископа Мехеленского встретилась с «полевыми депутатами» северных Генеральных Штатов в Маастрихте, предложив обсудить мир на основании полномочий, данных Изабелле Филиппом IV в 1629 году. На самом деле Филипп IV и Оливарес никогда не давали согласия на переговоры, которые Изабелла была вынуждена теперь разрешить, и тайно отменили полномочия, данные ей в 1629 году. Оливарес всегда рассматривал последующие переговоры между двумя Генеральными Штатами как узурпацию королевской власти, которая представляла страшную угрозу испанской короне, и сразу же принялся подрывать их{1654}. Но военное положение Испании в Нидерландах было настолько слабым в тот момент, что и он, и король фактически не имели другого выбора, кроме как дать свое показное согласие, до тех пор, пока не появится возможность послать сильное подкрепление. Во время переговоров 1632–33 годов Оливарес был больше обеспокоен восстановлением испанской власти на юге, чем поиском соглашения с голландцами.

Фредерик-Хендрик, напротив, стремился воспользоваться случаем и втянуть южные провинции в переговоры в Маастрихте, пока его армия еще была при нем. Следовательно, он хотел, чтобы голландские провинции дали свое согласие на немедленные переговоры о полном мире. Гелдерланд, Оверэйссел и Утрехт не представляли проблемы, как традиционно мирные провинции, и люди Фредерика-Хендрика получили разрешение за считанные дни{1655}. Но Зеландия, Фрисландия и Гронинген снова отказали, и, как и раньше, в Штатах Голландии царил раздор. Делегированные Советы написали в городские советы с просьбой ответить как можно быстрее, в течение трех дней. Все арминианские города так и сделали, равно как и рыцарство, согласно пожеланиям Фредерика-Хендрика. Но в то время как лишь Лейден напрямую отклонил переговоры{1656}, остальные контрремонстрантские города (за исключением Горинхема (Горкума) и Пюрмеренда, которые ранее голосовали с последними по вопросу о ремонстрантских собраниях, но теперь были на одной стороне с Амстердамом, Роттердамом и Дордрехтом в мирных переговорах) готовы были позволить делегатам Генеральных Штатов в Маастрихте лишь выслушать предложения брюссельских Генеральных Штатов, не более того.

Препятствия для немедленных переговоров в Маастрихте оказались непреодолимыми, поскольку Фрисландия, Гронинген и Зеландия, а также голландские контрремонстрантские города настаивали, что они в любом случае будут вести переговоры только в форме «Штаты против Штатов», без участия короля Испании{1657}. По мнению штатгальтера и арминианских городов это было бесполезно, поскольку очевидно, что не могло быть мира, если испанская корона не станет в нем одной из сторон, в то время как для Амстердама было жизненно необходимо участие Испании, ведь одной из главных целей города было восстановление торговли с Пиренейским полуостровом, через Испанию, с Испанской Америкой.

Лишь в ноябре (в этом месяце в Амстердаме родился Спиноза), голландские Генеральные Штаты согласились на переговоры. Они начались в Гааге в декабре. Адриан Паув (сын Рейнира) занял пост пенсионария Голландии вместо Якоба Катса в апреле 1631 года и, будучи приемлемым кандидатом как для арминиан, так и для контрремонстрантов, возглавил голландскую делегацию. Другими ключевыми участниками переговоров были Ван ден Баухорст, Бомон и Йохан де Кнёйт, представитель Фредерика-Хендрика как «первого дворянина» зеландских Штатов. На этом этапе штатгальтер хорошо ладил с Паувом{1658}.

Голландская сторона представила многочисленные предварительные условия для мира, включая (по настоянию контрремонстрантских городов) требование, что реформатская Церковь будет разрешена в южных провинциях. Изначально между сторонами наблюдалось значительное расхождение во взглядах, но постепенно, по прошествии зимы, обе начали уступать, отказываясь от многих из своих первоначальных требований. Конечно, южная делегация, как более слабая сторона начала с меньшего и уступила больше. Единственным условием, по поводу которого они были непреклонны, — по настоянию Изабеллы и зная, что иначе король Испании точно не примет никакого соглашения, которое они подпишут, — было обязательное освобождение той части Бразилии, которую Вест-Индская компания завоевала в 1630 году. В обмен на это, брюссельская ассамблея и предложила Бреду денежную компенсацию Вест-Индской компании{1659}. Требования голландцев были более многочисленными, хотя арминианские города, жаждущие мира, и штатгальтер добились того, что многие из них вскоре были забыты. Но по мере того как Паув и его коллеги выбрасывали за борт все больше требований из первоначального списка, контрремонстрантская партия становилась все более взволнованной. Зеландцы были возмущены, когда миролюбивые голландские города предложили опустить требование смешанной администрации фламандских морских портов, которое было выдвинуто для уверенности в том, что пошлины и налоги в этих портах в мирное время будут соответствовать тем, что были установлены на реке Шельде, таким образом, предотвращая отвлечение зеландской транзитной торговли в сторону фламандского берега{1660}. В апреле 1633 года Паув представил гораздо более скромный список пожеланий, чем тот, который изначально был предъявлен южной стороне. Однако на эти условия в Генеральных Штатах согласились лишь четыре провинции из семи — вопреки возражениям Зеландии, Фрисландии и Гронингена, — и в то же время нарастало неодобрение со стороны контрремонстрантских городов Голландии и Утрехта. Провинциальные Штаты Утрехта поддержали Фредерика-Хендрика и голландских арминиан, причем рыцарство и малые города взяли верх над непримиримо контрремонстрантским столичным городом{1661}.

Но хотя голландцы значительно умерили свои изначальные требования, они по-прежнему настаивали на присоединении всей крупной территории Мейерей (см. карту 10), которую Арсхот и Штаты Брабанта хотели оставить за югом, — утверждая, что она юридически является зависимой от Хертогенбоса. Кроме того, они потребовали Бреду и Гельдерн тарифные гарантии и, учитывая отказ Испании признать завоевания Вест-Индской компании в Бразилии, ограничение мира территорией Европы, чтобы война в Индиях продолжалась. В течение всех этих месяцев Фредерик-Хендрик заявлял о своем нейтралитете (как и в 1629 году) в отношении главного вопроса, отказываясь делать в ассамблеях заявление, хотел ли он заключить мир или нет. Однако весной 1633 года было не менее ясно, чем в 1629–30 годах, что штатгальтер вместе с арминианскими городами прилагал все усилия, чтобы достичь окончания войны{1662}. Республика была теперь в безопасности. После шведского вторжения в Германию в 1630 году, влияние Габсбургов в центральной Европе сильно уменьшилось. Франция под управлением Ришелье всё более открыто оспаривала у Испании господство в Европе. С точки зрения Фредерика-Хендрика и арминианских городов, Соединенные Провинции могли спокойно почивать на лаврах, наслаждаясь плодами предыдущих успехов и получать выгоду от нарастающих конфликтов между Францией и Испанией, а также Швецией и императором. Во время напряженной встречи в апреле зеландская делегация в Генеральных Штатах упрекнула принца Оранского за излишнюю предрасположенность к миру и игнорирование интересов Зеландии. Фредерик-Хендрик подтвердил, что он поддерживает мир, если будет достигнуто достойное и надежное соглашение{1663}; но он пообещал, что не станет жертвовать ни существенными интересами «государства», ни зеландскими интересами в частности — указание на тарифы во фламандских морских портах. К июню 1633 года переговоры были на грани срыва. Арминианские города требовали новые уступки ради мира. Это вынуждало принца определиться с тем, как далеко он готов пойти вместе с голландскими «арминианами». Он сообщил, что по его мнению, для заключения мира другая сторона должна уступить по трем основным пунктам: вся территория Мейерей, тарифные гарантии и завоевания Вест-Индской компании в Бразилии.

КАРТА 10. Статпс-Брабант после 1629 г.

В этот момент, в первый раз в бытность Фредерика-Хендрика штатгальтером, между ним и «арминианскими» городами образовался существенный разрыв{1664}. Поскольку Амстердам, Роттердам и Дордрехт так сильно стремились, по коммерческим причинам, к достижению согласия, они были готовы к более серьезным, чем штатгальтер, уступкам, ради заключения мира. До этого, с сентября 1632 по июнь 1633 года, рыцарство, Амстердам и Роттердам имели солидное большинство в Штатах Голландии и подталкивали закоренелые контрремонстрантские города — Харлем, Лейден, Гауду и Энкхёйзен — к одной уступке за другой{1665}. На этом этапе арминиане обладали большинством в Штатах Голландии и Утрехта, отчасти благодаря поддержке штатгальтера. Затем, летом 1633 года, по причине споров вокруг Мейерей, фламандских портов и Бразилии, большинство партии мира распалось. В августе Оранский дистанцировался от Амстердама и «арминиан», объявив в Генеральных Штатах, что если брюссельская ассамблея не примет три его условия в течение месяца, переговоры придется прекратить{1666}. До августа 1633 года Ришелье не видел особого смысла уговаривать Фредерика-Хендрика объединиться с Францией против Испании. В марте 1633 года французский посол в Гааге подтвердил, что принц определенно поддерживал идею соглашения с Испанией. Лишь в конце лета 1633 года французские дипломаты заметили признаки существенных изменений в основании голландской политики{1667}. Неожиданно Фредерик-Хендрик перестал быть глух к авансам французов и шведов.

Возможность разрыва между штатгальтером и голландскими «арминианами» была на горизонте по крайней мере с июня, когда амстердамский городской совет решил настаивать на эвакуации Бразилии — при условии выплаты Испанией компенсации Вест-Индской компании, — чтобы не позволить процессу достижения мира потерпеть крах{1668}. Роттердам и Дордрехт также указали своим делегатам в голландских Штатах согласиться на дальнейшие значительные уступки, чтобы закончить эту «горестную и тягостную войну», подразумевая, что они тоже готовы оставить Бразилию{1669}.

К августу голландским городам пришлось решить, как поступить с советом штатгальтера о прекращении переговоров с брюссельскими Генеральными Штатами в случае, если три его условия не будут приняты. Харлем, Лейден и малые города приняли совет Фредерика-Хендрика. Но Амстердам отверг его, так же сделал Роттердам, чей городской совет настаивал, что переговоры нельзя бросать и что «с помощью Всевышнего путь к миру будет найден»{1670}. В этот момент разразилась яростная ссора между штатгальтером и Адрианом Паувом, который был на одной стороне с Амстердамом и Роттердамом в желании продолжать переговоры{1671}. К большому удовлетворению французов, разлад между принцем и «мирными» городами больше невозможно было скрыть, и это полностью изменило направление голландской политики. К ноябрю Оранский уже активно мобилизовывал своих друзей в Штатах Голландии и Утрехта против «арминианского» блока.

Таким образом, мирные переговоры между двумя Генеральными Штатами превратились в течение осени 1633 года в борьбу между штатгальтером и «арминианской» партией за контроль над голландскими Штатами, а значит, и Республикой в целом. Только с этого момента можно сказать, что голландские «арминиане» снова стали, как и раньше, во времена Олденбарневельта, «партией Штатов» в том смысле, что они выступали за господство Голландии в союзе провинций и преобладание Штатов над штатгальтером. Ситуация, однако, не вернулась в исходную точку 1618 года. Пока Оранский по-прежнему был у руля. Но в очередной раз доминирующий элемент в голландских Штатах был в раздоре со штатгальтером и ортодоксальным кальвинизмом. Еще одним сходством было то, что впервые после падения Олденбарневельта во главе голландских Штатов стоял энергичный пенсионарий, находясь в оппозиции штатгальтеру.

2 декабря 1633 года голландские Штаты голосовали по вопросу о возможном прекращении переговоров с южными Генеральными Штатами. Для Паува это была победа: всего три контрремонстрантских (а теперь еще и «оранжистских») города — Харлем, Лейден и Гауда — и рыцарство, перешедшее на сторону штатгальтера, проголосовали согласно рекомендации принца{1672}. В этот раз все остальные последовали за Амстердамом, Роттердамом и Дордрехтом. Но Оранский одержал победу и в Утрехте, и в Гелдерланде, где его влияние на рыцарство оказалось решающим. 9 декабря в присутствии принца Генеральные Штаты проголосовали — пять провинций против двух — за прекращение переговоров. Как и в 1618 году, штатгальтер при поддержке пяти провинций вступил в конфронтацию с Голландией, которую поддержала лишь одна провинция, на сей раз Оверэйссел{1673}.

Согласно французскому послу, Фредерик-Хендрик колебался не один месяц после его первой стычки с голландскими «арминианами» в августе, прежде чем, в конце концов, перейти на сторону партии войны и контрремонстрантов{1674}. У него были веские причины для сомнений. С 1625 по 1633 год его огромная власть основывалась в основном на расколе в Голландии и союзе с «арминианскими» городами. Он играл на вражде арминиан и контрремонстрантов, используя раскол в Голландии, чтобы сделать себя всеобщим арбитром. У «арминиан» не оставалось выбора, кроме как положиться на его благосклонность и протекцию. Новая ситуация наоборот грозила штатгальтеру неисчислимыми рисками. Паув мог бы получить достаточную поддержку в Штатах Голландии, чтобы серьезно помешать принцу вести дела. Ему стало бы сложнее обеспечивать финансирование для своих военных кампаний, и он мог попасть в чрезмерную зависимость от Франции. До сих пор принц Оранский пользовался поддержкой ремонстрантов и прочих некальвинистов и сталкивался со скрытым неодобрением со стороны контрремонстрантов. Теперь же опасность заключалась в том, что ни один из этих сегментов не собирался оказывать ему безоговорочную поддержку. Одним из тех, кто охладел к нему, был Вондел{1675}. Написав большое количество стихов, прославляющих принца как героя веротерпимости и умеренности, так и войны, вплоть до 1632 года, Вондел подчеркнуто перестал заниматься этим после 1633 года. Даже после смерти штатгальтера в 1647 году Вондел не написал о нем ни слова, и это молчание очень примечательно, ведь самый известный поэт Республики регулярно писал погребальные стихи, восхваляя выдающихся деятелей после их кончины.

ФРЕДЕРИК-ХЕНДРИК И РЕГЕНТСКИЕ ПАРТИИ-ФРАКЦИИ, 1633–1640

1633 — год, когда Рембрандт написал две первые большие картины для штатгальтера, «Воздвижение креста» и «Снятие с креста» — стал переломным в штатгальтерстве Фредерика-Хендрика{1676}. Именно в этом году он покинул альянс, который поддерживал его власть до этого момента, и примкнул к «партии войны» и контрремонстрантам. Именно в этом году традиция «партии Штатов» была возрождена, а конфронтация между штатгальтером и голландскими Штатами стала центральной темой голландской политики. Принц долго мучился, прежде чем, в конце концов, разорвать отношения с Паувом. В его переходе из одного идеологического блока в другой не было ничего импульсивного или хаотичного. Процесс начался с разногласий по поводу Бразилии и области Мейерей. Но истинной причиной был спад поддержки контрремонстрантов со стороны простого населения и растущая уверенность арминианских регентов. До начала 1630-х годов голландские арминиане не могли бросить вызов Фредерику-Хендрику, нуждаясь в его поддержке и защите для выживания. Но к 1633 году они стали ведущей группой в Штатах Голландии и более не зависели от штатгальтера и были достаточно уверены в себе, чтобы претендовать на первенство в Республике. 1633 год, таким образом, стал одним из поворотных моментов в голландском Золотом веке.

Борьба между Фредериком-Хендриком и голландскими «мирными» городами в течение 1634 года превратилась в ожесточенное противостояние вокруг отношений с Францией. К осени 1633 года стало ясно, что альтернативой миру с Испанией был союз с Францией. Людовик XIII предлагал близкое партнерство и привлекательные субсидии. Но встречная услуга включала в себя пребывание в конфликте с Испанией и подчинение Франции на долгие годы. Союз с Францией также предположительно был бы на руку штатгальтеру и «партии войны» и, следовательно, минимизировал влияние Голландии на неопределенное время. В особенности арминианские города неодобрительно относились к тому пункту соглашения, в котором оговаривалось, что Соединенные Провинции, взамен дотаций, не имеют права вступать в переговоры с Испанией, кроме как «совместно и по общему согласию» с французской короной{1677}. Обе партии осаждали маленькие голландские города, требуя поддержки. Паув хвастал, что он имеет поддержку большинства в голландских Штатах в противостоянии французскому альянсу; Оранский уверял пенсионария, что его поддерживает всего четыре или пять городов, мотивированных эгоистичными коммерческими интересами, а не истинными интересами государства{1678}.

Борьба оказалась долгой и тяжелой. Организаторами кампании в поддержку принца Оранского в Штатах Голландии были Ван ден Баухорст, который перетянул голландское рыцарство на сторону Харлема, Лейдена и Гауды, и Франсуа ван Арссен, которого очень уважал Ришелье и который полностью вернул расположение принца к себе{1679}. Постепенно малые города были побеждены. Ван Арссен впоследствии признавал, что исход кампании долгое время был под сомнением и что моментами он терял надежду на успех. «Арминиане», отмечал он позже, испробовали всё, чтобы блокировать альянс и одолеть штатгальтера, представляя Францию как «plus dangereuse à cet estat que l'Espagne mesme» («более опасную для этого государства, чем сама Испания» (фр.) — прим. пер.){1680}. Депутаты от Амстердама в Гааге заявляли, что если Голландия одобрит этот союз, обязывающий Республику вступать в переговоры с Испанией только совместно с Францией, то Амстердам отвергнет это решения и не будет считать себя связанным данным обязательством, настаивая, чтобы их протест был включен в резолюции Штатов{1681}.

Принц с трудом победил в Голландии, более легко в других местах. Плос убедил утрехтское рыцарство объединиться с контрремонстрантским городом за штатгальтера{1682}. Ван Харсолтепо вел за собой Оверэйссел. Гелдерланд также согласился. Согласие Зеландии, Фрисландии и Гронингена было уже обеспечено{1683}.

В новой ситуации эффективность штатгальтера зависела больше, чем когда-либо, от ловкости его провинциальных заправил. Люди Фредерика-Хендрика не нуждались в особой теологии или идеологической последовательности, но лишь в доведенном до совершенства проворстве в обращении с провинциальными фракциями, играя на местных противоречиях и раздавая милости и посты. Поэтому его распорядители были давними последователями Оранского дома и знатными людьми, а не регентами, чье влияние было ограничено пределами отдельных городов. Влияние и клиентела — вот что было важным, поэтому резкая смена политики принца, поворот от арминиан к союзу с контрремонстрантами — каким бы притворным это ни было в богословском и интеллектуальном плане — практически не повлиял на круг его конфидентов. Отвернувшихся было совсем мало. Ван Бомон был слишком преданным арминианином, чтобы продолжать{1684}, а Ван Арссен, слишком контрремонстрантом, чтобы быть полезным до 1633 года, был принят обратно. Но в основном друзья принца, включая Флориса, графа Кулемборга, бывшего арминианина, сменили направление вместе с ним. Ван Харсолте возглавлял Делегированные Штаты Оверэйссела вплоть до своей смерти в 1643 года, несколько раз он выступал в качестве «полевого депутата» от Оверэйссела в рядах армии. В качестве одной из наград принц назначил его дростом Лингена после того, как Испания эвакуировала это графство в 1633 году и его территория вернулась под контроль голландцев. Режим Ван Харсолте в Лингене, преимущественно католическом анклаве, пользовался дурной славой из-за коррупции. Как и раньше, Плос ван Амстел заведовал Утрехтом, Схаффер — Гронингеном, Кулемборг — Неймегенской четвертью, а контрремонстрантский регент Восберген совместно с еще одним известным коррумпированностью дворянином, де Кнёйтом, — Зеландией. Секретный комитет Генеральных Штатов, созданный для окончательного определения условий союза с Францией, в 1634 году, включал Ван ден Баухорста, Плоса, Кулемборга, де Кнёйта, Паува и Виллема Рипперду{1685}, дворянина из Оверэйссела, женатого на дочери Ван ден Баухорста, который выступал в качестве представителя Ван Харсолте в Оверэйсселе и в дальнейшем стал вслед за ним главной фигурой провинции. Эти провинциальные заправилы были главными опорами власти Фредерика-Хендрика.

Система генералитетских «тайных комитетов» достигла апогея при Фредерике-Хендрике в это время и в течение еще нескольких лет. Она коренилась в разделении, парализовавшем Голландию, и гегемонии штатгальтера{1686}. Раньше, во времена Олденбарневельта и Морица, Генеральные Штаты создавали тайные комитеты, но всегда на короткий срок, для рассмотрения отдельных вопросов. Обычно они представляли свой отчет, не принимая решений, как, например, это было в случае комитета восьми — двое из Голландии и по одному из остальных провинций, — собранного для работы над проектом Двенадцатилетнего перемирия в 1608 году. Отличием между ними и «тайными заведениями», которые процветали при Фредерике-Хендрике с начала 1630-х годов, стало то, что новые комитеты имели карт-бланш в какой-либо особой сфере дипломатии или военного дела и продолжали свою работу до тех пор, пока сам комитет сочтет необходимым{1687}. Единого и постоянного генералитетского тайного комитета, как раньше считали историки, никогда не существовало, но было множество пересечений между комитетами, как и с «полевыми депутатами», которые сопровождали штатгальтера в походах, так что постоянно выбирались одни и те же люди — в основном управляющие принца в провинциях и их представители.

Сам Фредерик-Хендрик надзирал за этими secrete besognes, и за ним было последнее слово при выборе их членов. Обычно они состояли из восьми или девяти человек, два или три из которых представляли Голландию, а от остальных провинций было по одному представителю. Было бы неверно предполагать, что эти люди автоматически выполняли желания принца в любых ситуациях. В советах были расхождения мнений, но не так много. Их характерной (и важной) чертой было то, что пенсионарий Голландии никогда не играл там большую роль и иногда вообще не являлся их членом. Таким образом, в смысле авторитета и распределения власти в Республике, революция 1618 года осталась в основном неприкосновенной, a secrete besognes лишь подтвердили вытеснение Голландии и консолидацию Генералитета под управлением штатгальтера.

Власть и влияние теперь были сконцентрированы в руках небольшой группы заправил под покровительством штатгальтера, которому они ассистировали. Это неизбежно влекло за собой продолжающееся выхолащивание провинциальных ассамблей. Политическая система Республики при Фредерике-Хендрике формировалась посредством клиентских отношений, фаворитизма, придворных связей и аристократического статуса и отличалась минимальным количеством открытых обсуждений. Эта система была также открыта для иностранных манипуляций через коррупцию, гораздо больше, чем могла бы быть более широкая и открытая для обсуждений система принятия решений. Поскольку люди, заседавшие в тайных комитетах, или те, кто имел значение, были всегда одни и те же, а система координировалась секретарём Генеральных Штатов, Корнелисом Мюсом, для иностранных дипломатов не представляло труда втянуть их в паутину взяточничества. Членам тайного комитета, созданного в 1636 году для обновления франко-голландского союза — Ван ден Баухорсту, Харсолте, Плосу, Схафферу, Де Кнёйту, Катсу и Кулемборгу — после подписания договора Ришелье предложил денежные подарки, чья сумма варьировалась в зависимости от полезности того или иного человека для французских интересов{1688}. Ван ден Баухорст и Плос приняли по 10000 ливров, Кате — 6000, а де Кнёйт — 5000. Самая большая сумма досталась известному своей коррумпированностью секретарю Генеральных Штатов, Мюсу, который был очень полезен для Франции, как и для ФредерикаХендрика, ведь он контролировал корреспонденцию и федеральной ассамблеи. Влияние, которым обладали распорядители Фредерика-Хендрика, позволяло им накапливать огромные состояния. К концу 1630-х годов Ван Арссен был самым богатым человеком в Гааге после штатгальтера. Жадность Мюса была легендарной. Шведский дипломат описывал Рипперду во время Мюнстерского мирного конгресса в 1640-х гг. как très avare («очень скупого») и постоянно лавирующего между Францией и Испанией в зависимости от того, кто больше предложит мзды.

Франция объявила войну Испании в мае 1635 года. По соглашению, достигнутому в Париже в феврале того же года, Генеральные Штаты обязывались вторгнуться в южные Нидерланды совместно с Францией в течение 1635 года. И снова югу предложили свободу религии, одновременно призвав к восстанию{1689}. Если южные провинции последуют этому призыву, они будут также признаны как лига свободных и независимых кантонов, по швейцарской модели, но при этом фламандские морские порты, Намюр и Тионвиль должны быть присоединены к Франции, а Бреда, Верхний Гелдерланд (Гельдерн) и округ Вас (Хюлст) — к Республике. Но если южные провинции останутся верными Испании и будут завоеваны, было решено, что они будут разделены между Францией и Соединенными Провинциями: франкоговорящие территории и западная Фландрия отойдут к Франции, а Антверпен, эстуарий Шельды, Гент, Брюгге и Мехелен — к Соединенным Провинциям{1690}.

Второй сценарий особенно огорчал Паува и партию Штатов, которым очень не нравилась идея иметь Францию в качестве непосредственного соседа, как и то, что Республика увеличится за счет частей Брабанта и Фландрии, что непременно усилит власть их штатгальтеров, еще более уменьшив влияние Голландии. Бесспорно, Амстердам также опасался перспективы освобождения Антверпена от торговых стеснений на Шельде и восстановления частичного былого торгового величия за счет Голландии. Но запланированное разделение в принятой в Париже форме было неприятно и для ортодоксальных кальвинистов, ведь на территориях, переходящих к Соединенным Провинциям, Генеральные Штаты гарантировали сохранение «римской католической религии во всей полноте», как это было на тот момент, причем все соборы, церкви, монастыри и прочие владения и ресурсы католической церкви оставались бы в ее руках. Ришелье даже отказался дать разрешение на публичное отправление реформатской веры, утверждая, что, согласись он на это, он бы серьезно обидел папство и другие антигабсбургские католические державы. Всё, что Франция согласилась признать, — это разрешение частного исповедования реформатской веры в домах. Последователи реформатства в Республике были в ярости. Гаагский предикант (проповедник Нидерландской реформатской Церкви) Розеус прямо заявил Фредерику-Хендрику, что лучше вообще не получить Антверпен, чем сделать это на таких условиях.

Но всё это лишь теория, а Испанские Нидерланды оказались более крепким орешком, чем ожидалось. Франция бросила свои силы через южную границу Испанских Нидерландов. Но испанцы не сдались и не обратили (как часто предполагают) все силы на борьбу с французами, снизив тем самым свое внимание на голландском фронте. Наоборот, после победы над шведами при Нёрдлингене (1634 г.) в Германии, прибытия кардинала-инфанта, младшего брата Филиппа IV, в качестве нового губернатора Испанских Нидерландов[98], с дополнительными испанскими войсками числом 11 000 человек и нераспечатанной казной, стратегия Оливареса была направлена на использование ожившей испанской мощи в Нидерландах для того, чтобы посильнее прижать голландцев и заставить их быстро заключить сепаратный мир с Испанией, ведя при этом исключительно оборонительную борьбу с Францией{1691}. Предполагалось, что как только голландцы успокоятся, Франция (еще не настолько сильная в военном или финансовом отношении, как Испания) пойдет на мировую, поскольку окажется в стратегически невыгодном положении. Как следствие, несмотря на идущие одно за другим вторжения французов в южные Нидерланды, начиная с 1635 года, испанской стратегией в течение нескольких следующих критически важных лет стало сосредоточение усилий против голландцев, а не против Франции{1692}. Помимо своих расчетов, что это лучший способ победить комбинацию Франции и Республики, испанские министры также предпочитали Guerra offensiva (наступательная война (исп.) — прим. пер.) против голландцев и defensiva (оборонительная (исп.) — прим. пер.) против Франции из-за необходимости прикрывать Антверпен, Гент и Брюгге — города, уязвимые для голландцев и гораздо менее уязвимые для Франции. Они придавали более низкий приоритет Артуа, Эно и Люксембургу, провинциям, в которых не было городов подобной важности. Кроме того, если атаковать Францию и защищаться от голландцев, города попали бы в руки к еретикам, а обратная ситуация не привела бы к такому. Наконец, территория, отвоеванная у голландцев, могла быть включена в Испанские Нидерланды и рассматриваться как королевская, а любые земли, отнятые у Франции, пришлось бы, в конце концов, вернуть при заключении мира{1693}.

В конце 1630-х годов армия Фландрии составляла более 70 000 человек и была более могучей и многочисленной, чем когда-либо ранее во время Восьмидесятилетней войны{1694}. Кардинал-инфант при поддержке грозной системы укреплений южных Нидерландов убедительно отразил франкоголландское вторжение в 1635 году. Как только напор спал, испанцы вышли из своих укрепленных гарнизонов и осуществили клещевой удар, охватывающий Мейерей и Клеве, окружив голландские гарнизоны в долине Мааса. Голландцы были ошеломлены быстрым поворотом событий. 26 июля 1635 года испанские войска из Гельдерна захватили считавшуюся неприступной крепость Шенкеншанц, расположенную на острове реки Рейн, чуть ниже нидерландско-германской границы, одно из наиболее важных звеньев в голландском кольце обороны, которое закрывало доступ на нидерландскую территорию вдоль северного берега Рейна. В течение следующих недель испанцы вернули себе большую часть Мейерей, подошли войска империи, и объединенные испано-имперские силы заняли Клеве, соединив контролируемую ими территорию с Шенкеншанцем.

Фредерик-Хендрик, бросив все другие дела, огромными силами блокировал Шенкеншанц с трех сторон, смирившись с необходимостью провести всю холодную зиму в палатках, чтобы отвоевать жизненно важную крепость. В течение нескольких месяцев испанцы боролись за удержание коридора через Клеве. Оливарес заверил кардинала-инфанта (и он не шутил), что удержать Шенкеншанц было более важно, чем захватить Париж{1695}. Поскольку если испанцы усилят свои позиции там, они получат беспрепятственный доступ в Гелдерланд и Утрехт, голландские гарнизоны в долине Мааса будут окружены, а голландцам «придется принять мир или перемирие, как мы того захотим»{1696}. Гаагский художник Геррит ван Сантен изобразил драматичную сцену бомбардировки Шенкеншанца, одну из крупнейших зимних операций века. Полотно теперь висит в Государственном музее в Амстердаме.

Именно при таком положении дел, когда Испания захватила Шенкеншанц, Рубенс со своей «penchant irréistible pour la politique» («непреодолимой склонностью к политике» (фр.) — прим. пер.) получил разрешение кардинала-инфанта на свою последнюю и крупнейшую попытку стать посредником в заключении голландско-испанского перемирия. К этому времени великий художник имел в Гааге репутацию посредника, «plein сГartifices» («полного лукавства» (фр.) — прим. пер.), за которым нужно было пристально следить. Чтобы обойти франко-голландский пакт, препятствующий неофициальным контактам Голландии с испанскими представителями, Дон Фернандо принял план Рубенса о поездке в Амстердам якобы для того, чтобы осмотреть недавно прибывшую партию итальянских картин и захватить полотна с собой, якобы по пути в Лондон{1697}. Оказавшись в Амстердаме, он намеревался вступить в тайные переговоры с ключевыми фигурами Штатов. Принц Оранский и французский посол вскоре поняли, что задумал Рубенс. Его ходатайство о паспорте для въезда в Голландию, отправленное Генеральными Штатами Штатам Голландии, вызвало безрезультатные споры между друзьями штатгальтера и «арминианами». Решение в итоге осталось за штатгальтером, который, хотя и восторгался картинами Рубенса, запретил ему въезд на территорию Соединенных Провинций.

Оливарес отдал категорический приказ продолжать Guerra defensiva против Франции в начале 1636 года и открыть испанское наступление далее Шенкеншанца, в Велюве и Оверэйссел, дабы расширить брешь в голландской обороне. Мадрид совсем не собирался вторгаться во Францию в 1636 году, и последующее продвижение на Корби, посеявшее панику во Франции, было исключительно временной мерой, которая вовсе не являлась частью стратегии Оливареса. После безостановочной бомбардировки с канонерских лодок и обоих берегов реки Фредерик-Хендрик вынудил Шенкеншанц сдаться в апреле 1636 года. Таким образом, «лучшая драгоценность, которой располагал король в тех землях, чтобы всё уладить», как говорил Оливарес, была потеряна, что стало «великим ударом», горевал он, «для всей Испании»{1698}. Он убеждал кардинала-инфанта попытаться вернуть Шенкеншанц и укрепить Хелмонд и Эйндховен, чтобы усилить испанские позиции в Мейерей{1699}.

Фиаско объединенного франко-голландского завоевания Испанских Нидерландов в 1635 году стало суровой проверкой для принца и приверженцев союза с Францией, как и возрождение испанской силы и неудачи в Мейерей и Клеве. Не меньшим разочарованием для штатгальтера стали трудности, которые он испытывал в отношениях со Штатами Голландии. С этого момента было очевидно, что голландские регенты станут самой острой проблемой Фредерика-Хендрика. Чтобы нейтрализовать Голландию, ему было необходимо заменить Паува на посту пенсионария Голландии каким-нибудь подставным человеком, готовым выполнять его приказы. Возможность для этого пришла с окончанием первого срока пребывания Паува в должности, в марте 1636 года. Чтобы убрать Паува, Генеральные Штаты отправили его в посольство в Париж, не позволяя ему вернуться до тех пор, пока не стало слишком поздно вербовать сторонников для его перевыборов{1700}. В его отсутствие Ван Арссен, Ван ден Баухорст и Кате вместе с пенсионариями Харлема и Лейдена устроили так, что Штаты выбрали более приемлемого для штатгальтера кандидата. Всего выдвигались трое: арминианин Наннинг ван Форест из Алкмара, контрремонстрант Де Гларгес из Харлема и Якоб Кате, которого в 1631 году обошли вниманием в пользу Паува, частично из-за того, что он был из Зеландии. Никто не набрал достаточное количество голосов для безоговорочной победы. Тогда был выбран Кате — в сущности, самим штатгальтером{1701}. Выбирая Катса, принц знал, что делал. Известный своими стихами, Кате был тихим и кротким человеком, на которого, впрочем, с подозрением смотрели остальные писатели и мыслители — а Гроций с презрением, — поскольку он был адвокатом веротерпимости, и все же поддержал суровую контрремонстрантскую политику{1702}. Его стихи превозносили кальвинистские ценности и Вторую Реформацию, на которую повлияла теология Виллема Теллинка и Годефрида Удеманса, хотя некоторым было тяжело согласовать это с романтическим подтекстом его творчества{1703}. Но для Фредерика-Хендрика важным было то, что он был непритязательным чиновником, служившим как пенсионарий Мидделбурга и, с 1623 года, Дордрехта, без склонностей к лидерству или независимым действиям, а также практически неосведомленным в иностранных делах. Его подобострастие и связи с фаворитами штатгальтера — одна из его дочерей вышла замуж за Корнелиса Мюса, вторая — за человека, назначенного Оранским на должность дроста Бреде, — делали его с точки зрения штатгальтера идеальным. Кате безукоризненно выполнял свою роль. Иногда казалось, что он был не столько пенсионарием Голландии, сколько пенсионарием против Голландии. В декабре 1637 года он зашел так далеко, что отказал в «заключении» резолюции, неугодной Фредерику-Хендрику, о сокращении численности войск, несмотря на то, что минимум пятнадцать из восемнадцати городов проголосовали «за»{1704}.

Но раболепного пенсионария и покладистого рыцарства было недостаточно. Большую часть времени штатгальтер мог положиться на группу городов под предводительством Харлема и Лейдена, которые поддерживали его власть, но теперь в Голландии не было достаточного количества контрремонстрантских городов, которые бы поддерживали раскол в Штатах на том же уровне, на каком он был в начале 1630-х годов, да и старые религиозные споры не вызывали столько же разногласий, как прежде. Одним словом, штатгальтер никак не мог повлиять на большинство в Штатах Голландии, которые требовали сокращения численности армии и снижения трат. Первый с 1621 года большой раунд бюджетных сокращений был проведен Штатами Голландии зимой 1636–37 годов{1705}. Войска, собранные в 1629 году, были расформированы, а предыдущее пополнение 1628 года сокращено на 20 процентов. Голландия, манипулируемая штатгальтером, возможно, на какой-то момент покорилась военной политике принца и союзу с Францией, но тем не менее могла ослабить его возможности как правителя сокращением военного бюджета.

Особенностью сокращения голландских военных расходов, начиная с декабря 1636 года, и увядание военных успехов Фредерика-Хендрика после повторного захвата Бреды в 1637 году, стало то, что всё это происходило как раз в период, когда экономический подъем, начавшийся в начале 1630-х годов, был в самом разгаре. Если основными настроениями в голландской жизни и политике в 1620-х годах был кризис и депрессия, то во второй половине 1630-х годов в стране наблюдался рост богатства и спекуляций. После 1630 года не произошло никаких изменений в базовой структуре нидерландской торговли{1706}. На всем протяжении третьей фазы (1621–47 гг.) система заморской торговли по-прежнему характеризовалась сильным снижением торговли между Нидерландами и Южной Европой и акцентом на колониальную торговлю, экспорт текстиля и инвестиции в сельское хозяйство, в сочетании с процветающими зеландскими транзитными перевозками в южные Нидерланды (см. выше, стр. 326–328). Но неблагоприятные по большей части обстоятельства 1620-х годов уступили в 1630-х набору очень благоприятных условий в рамках той же структуры, придавшей новую энергию каждой из существующих главных линий развития. Эти изменившиеся условия проистекали из снятия испанской блокады рек от Эмса до Шельды (1629 г.), окончания польско-шведской войны, подрывавшей балтийскую торговлю (1629 г.), и начала франко-испанской войны (1635 г.), важным результатом которой стало закрытие границы между южными Нидерландами и Францией, отрезавшее дорогу через Кале и Булонь и вынудившее города Фландрии и Брабанта импортировать и экспортировать больше по водным путям, контролируемым Голландией, и через эстуарий Шельды{1707}. Это неблагоприятно сказалось на торговле и производстве Испанских Нидерландов, повлияло на замедление восстановления юга, вынуждая его платить высокие пошлины и тарифы военного времени, наложенные на транзитные перевозки Генеральными Штатами, а Зеландии подарило самые благополучные годы за весь период Золотого века. Дополнительными факторами, повлиявшими на голландский экономический бум середины и конца 1630-х годов стало ухудшение ситуации в Германии, повышение спроса на сырье и продовольствие с нидерландских складов и перевалочный пунктов, возобновление экспансии голландской Ост-Индской компании в Азии и успехи Вест-Индской компании в организации в середине 1630-х гг. процветающей торговли сахаром, экспортируемым из завоеванных территорий северной Бразилии.

Но этот бум не имел под собой базовой реструктуризации и располагал ограниченными возможностями для новых инвестиций, поскольку основные ограничения для роста нидерландской европейской торговли — испанские эмбарго, высокие тарифы на морские грузоперевозки, каперские атаки из Дюнкерка, слабый доступ в Италию и Левант, где в торговле по-прежнему преобладали англичане, — сохранялись неизменными. Несомненно, именно это придало данному буму ярко выраженное спекулятивное измерение.

Таким образом, возвращение уверенности в себе скоро стало несколько лихорадочным. Конец 1630-х годов стал свидетелем наиболее эффектного скачка в стоимости акций голландской Ост-Индской компании на амстердамской бирже за весь семнадцатый век{1708}. После медленного и нерешительного подъема в период между 1615 и 1630 годом акции в амстердамской Торговой палате удвоились в цене между 1630 и 1639 годом, при этом наибольшее подорожание произошло в 1636 году, а в 1640 году цена поднялась еще на 20 процентов. В марте 1636 их стоимость составляла 229 процентов от номинальной цены, а в августе 1639 она составила 412 процентов и достигла 500 процентов спустя несколько месяцев. Подобное происходило и с ценой на крупные дома в Амстердаме. Цены на дома богачей упали в начале 1630-х годов, а затем взлетели, пройдя один из двух самых крутых подъемов семнадцатого века (второй произошел в конце 1650-х годов) в конце этого десятилетия{1709}. Именно на таком фоне следует рассматривать знаменитую тюльпановую лихорадку 1636–37 годов. Начальный всплеск разведения тюльпанов и спекуляции их луковицами были знаком растущей атмосферы непринужденности, уверенности в вернувшемся процветании, а также быстрого накопления крупных излишков в условиях ограниченных возможностей инвестирования. Тюльпаны были диковинкой примерно до 1630 года, но в середине 1630-х годов более дешевые их разновидности стали продаваться повсеместно, и одержимость тюльпанами быстро распространилась в средние слои нидерландского городского населения. В эпоху, когда вложения в акции Ости Вест-Индской компаний, в осушительные проекты и большие дома требовали крупных денежных сумм и были уделом богатых людей, луковицы тюльпанов, имевшие большой спрос и растущее число видов, как раз подходили для массовой спекуляции на местном уровне и стали настоящей манией для розничных торговцев в небольших городках, владельцев таверн и садоводов. Всё это было удачно названо «суррогатной формой биржевой игры»{1710}.

Личный годовой доход Фредерика-Хендрика, поддерживаемый сельскохозяйственным бумом, — а большая часть его личных денег поступала как арендная плата за фермы в северном Брабанте и южной Голландии, — и возвратом Лингена и Бреды, достиг к 1637 году добрых 650 000 гульденов в год{1711}. В середине и конце 1630-х годов он затеял некоторые из самых грандиозных проектов в отношении своих дворцов, коллекций произведений искусства и частных садов. Его загородный дом в Хонселарсдейке был завершен к 1638 году, дворец в Рисвике (см. илл. 14) построен между 1634 и 1638 годами, замок в Бюрене отреставрирован после 1637 года, как и замок в Бреде. Дворец Нордейнде в Гааге и резиденция штатгальтера в Бинненхофе были перестроены; в 1630-х годах его галереи наполнились картинами Хонтхорста, Пуленбурга, Рубенса, Ван Дейка и Морелсе, с некоторые добавкой Рембрандта и Ливенса. Штатгальтер тратил огромные суммы на свои сады и значительные — на гобелены, одной из главных его трат на искусство в 1638 году стали 2 200 гульденов, которые он заплатил ван Хонтхорсту за четыре гобеленных картона{1712}. Амалия фон Зольмс собрала великолепную коллекцию драгоценностей. Приемы и торжества в штатгальтерских дворцах постепенно становились всё более великолепными, теснее привязывая влиятельных дворян ко двору штатгальтера и его патронажу.

Но в то самое время, как растущее богатство Республики финансировало растущую роскошь купеческой элиты, штатгальтерского двора и высокопоставленных аристократов, а также обеспечивало вторжение Ост-Индской компании на Цейлон в 1638 году и экспедиции Вест-Индской компании в Западную Африку и Байю (один из главных городов Бразилии — прим. ред.) в конце 1630-х, Фредерик-Хендрик чувствовал себя все более стесненным в управлении делами государства и командовании войсками в самих Нидерландах. Его трудности частично состояли в том, что его союз с голландскими контрремонстрантами был явным «браком по расчету». Учитывая его прошлое, он едва ли мог выступить в качестве защитника традиционного кальвинизма, даже если бы он и хотел распрощаться со своими предыдущими терпимыми взглядами на религию и философию; контрремонстранты же не могли игнорировать тот факт, что он подорвал все успехи, которых они достигли при Морице после 1618 года. Захват принцем Бреды со сравнительной небольшим войском во время кампании 1637 года, — возможный лишь по причине того, что кардинал-инфант (несмотря на полученные ранее инструкции{1713}) переместил основные силы от голландского фронта в Артуа против французов — в Республике был встречен молчанием, показавшим, что его подвиги больше не приветствовались ни одним важным сегментом нидерландского общества. Контрремонстранты испытывали неприязнь к его религиозной политике на новых завоеванных территориях. Вондел по-прежнему молчал. Гюйгенс[99] писал Хофтуиз лагеря штатгальтера у Бреды, убеждая его опубликовать триумфальные стихи в честь взятия Бреды, как он делал раньше по поводу Хертогенбоса, отмечая, что новый подвиг ничуть не менее значителен, чем предыдущий, но Хофт тоже хранил молчание{1714}.

Штатгальтер всё же внес некоторые коррективы в свою религиозную политику на завоеванных территориях. Он больше не просил Генеральные Штаты, как это было в 1632 и 1635 годах, обещать терпимость по отношению к католичеству и сохранение католической церковью своего духовенства, зданий и доходов в местностях, которые освободились от гнета Испании и подчинились Республике. Он не предоставил католикам веротерпимости в своей вновь возвращенной баронии Бреда и отказался разрешить большую свободу для католического богослужения, чем была дозволена там до 1625 года, так что католические службы снова были ограничены теми же двумя монастырями, что и при Морице{1715}. Однако штатгальтер оставался сторонником веротерпимости, поскольку, конечно же, союзничество с Францией обязывало его на это. Если формально он установил те же правила в Бреде, что и до 1625 года, он был определенно более снисходительным в наблюдении за их исполнением, позволив нескольким католическим священникам остаться и дав своему новому дросту указание разрешить католикам их полулегальные собрания. Религиозный режим, установленный Фредериком-Хендриком в его вновь обретенном графстве Линген, по признанию нидерландской Католической миссии в Утрехте, был необычайно толерантным{1716}.

Для ортодоксальной кальвинистской партии ситуация, сложившаяся после 1633 года, стала дилеммой. Теперь им менее, чем когда-либо, было выгодно критиковать штатгальтера. Им пришлось поддерживать его в противостоянии с ненавистными «арминианами». Но их отношение к нему оставалось прохладным и характеризовалось скрытым неодобрением. Отход от политики нетерпимости и принуждения в религиозных и философских вопросах уже нельзя было обратить вспять или сдержать без кардинальных изменений политики со стороны штатгальтера и правящей группировки. На тот момент на это не было никаких шансов. Однако ортодоксальные кальвинисты, в том числе некоторые голландские регенты, напрочь отказывались уступить обозначившемуся направлению на терпимость и религиозную свободу на локальном уровне; в своих городах и общинах они продолжали с этим бороться. Когда лейденские магистраты вызвали к себе городского схаута в июне 1633 года и попросили объяснений в связи с далеким от идеала положением дел с действительным запретом католических и ремонстрантских собраний в городе, он ответил, что в ситуации, когда католикам и ремонстрантам позволено без помех собираться в Гааге, они ожидают того же и в Лейдене{1717}. Магистраты возразили на это, что Лейден не собирается уподобляться Гааге и что лейденским католикам и ремонстрантам не будет позволено собираться{1718}. Точно так же в Харлеме, Гауде и некоторых более мелких городах сохранялась политика нетерпимости.

Генеральные Штаты больше не предлагали южным Нидерландам терпимости к католичеству. Но не было и ни одного намека на то, что штатгальтер начал войну за реформатскую веру. И это ортодоксальным кальвинистам было трудно принять. «Какую войну ведут Соединенные Провинции?» — взывал контрремонстрантский памфлет в 1637 году, отвечая с риторическими отвращением: «Войну вольнодумцев»{1719}. Автор считал это явным симптомом слабости государственного управления. Он сокрушался об открытой терпимости к католицизму в Маастрихте и о разрешении штатгальтера на католическое вероисповедание в преимущественно кальвинистском Везеле, отвоеванном у испанцев в 1629 году. Он разочаровался в городских правительствах Голландии, которые, по его мнению, были полны «вольнодумцев, арминиан, атеистов и тайных иезуитов»{1720}. И «Союз», и Реформация разлагались, настаивал он, отмечая, что за последние годы католические собрания стали более распространенными и открытыми не только в Амстердаме и Роттердаме, но и в Гааге, Дордрехте и других городах, а также голландских пригородах. Тут он был совершенно прав. В католическом отчете от 1638 года отмечено, что в Энкхёйзене — городе, где двадцать лет назад практически не было католиков, — сейчас их было около 1300 человек{1721}. В Дордрехте городской совет стал гораздо более снисходительным и к католикам, и к меннонитам после смерти принца Морица{1722}, то же самое было верно и для Делфта, Хорна, Алкмара и даже Утрехта.

Однако Фредерик-Хендрик был наследником политической системы, созданной кальвинистской революцией контрремонстрантов. Он и его окружение твердо стояли у руля и упорно продолжали войну в союзе с Францией. В 1638 году принц Оранский встретил серьезный отпор при попытке захватить форты на Шельде, ниже Антверпена; часть его армии была застигнута врасплох и втянута в битву при Калло в июне, в которой сотни людей погибли, а 2 500 солдат вместе с восьмьюдесятью речными баржами были захвачены в плен[100]. Спустя два месяца после этого «большого несчастья», как назвал его Ван Арссен, принц потерпел поражение при нападении на Гельдерн, когда внезапно появившаяся имперская армия вынудила его к недостойному отступлению. В 1639–40-х годах он возвращался из походов с пустыми руками, а его неоднократные попытки захватить Гельдерн и Хюлст закончились провалом. Во время неудавшейся осады Хюлста в 1640 году было смертельно ранен фризский штатгальтер Генрих-Казимир[101].

Так что, несмотря на возврат Бреды в 1637 году, военные достижение Фредерика-Хендрика в конце 1630-х годов были не столь впечатляющими в сравнении с 1629–33 годами. Более того, его подвиги оставались в тени азиатских завоеваний Ост-Индской компании, которая очистила значительную часть цейлонского побережья от португальцев в 1638–41 годах, а также Малакку в 1641 г. Его достижения также превзошел его кузен, граф Иоганн-Мориц Нассау-Зигенский, назначенный Вест-Индской компанией генерал-губернатором Бразилии (1637–44 гг.); он значительно расширил контролируемые голландцами территории в северной Бразилии, поставив семь из четырнадцати капитаний, на которые была разделена Бразилия, под власть Вест-Индской компании, хотя и провалил свое самое грандиозное предприятие — что повлекло ужасающие последствия для голландской Бразилии — нападение на Байю с 3 600 европейскими и 1 000 индейских солдат в 1638 году. Кроме того, именно он отправил из Бразилии в Африку экспедиции, которые захватили Элмину на берегу Гвинеи (1637 г.) и Анголу (1641 г.). Еще одним человеком, кто затмевал все достижения Фредерика-Хендрика после 1637 года, был адмирал Тромп[102] со своим морским триумфом в 1639 году, когда он уничтожил великую армаду (испанское название военно-морского флота — прим. ред.), которую Оливарес старательно готовил в течение нескольких лет и которую он отправил в Ла Манш в надежде вырвать у голландцев господство на море. Испанская армада в 1639 году состояла почти из ста кораблей, включая несколько сопровождающих английских транспортов, и везла более 20 000 испанских и итальянских военных во Фландрию. После первой битвы около Бичи-Хеда армада укрылась у английского побережья, в Даунсе. Карл I[103], чьи отношения с Испанией в то время были хорошими, пытался защитить потрепанный испанский флот, предупреждая голландцев, чтобы те не наносили ему оскорбление «в его собственных покоях». Но Тромп получил тайные указания от штатгальтера — игнорировать возражения англичан — и 21 октября обрушился на армаду, довершив свою победу.

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ В РЕСПУБЛИКЕ, 1640–1647

Но если военные успехи стареющего штатгальтера шли на спад, его жажда повысить престиж своего двора и династии, в том числе через впечатляющие архитектурные проекты и произведения искусства, и его желание доминировать на нидерландской политической арене ничуть не ослабли.

С течением времени стиль штатгальтерского двора и его устройство постепенно становились все более роскошными. В 1636 году Людовик XIII изменил официальную форму обращения к штатгальтеру на французском с Excellence («превосходительство») на Altesse («высочество»), которая обычно использовалась для второстепенных правителей и их родственников. Генеральные Штаты последовали этому примеру в январе 1637 года, изменив способ обращения к принцу с Excellencie («превосходительство») на Hoogheid («высочество»){1723}. Но еще более престижным среди европейских дворов стал успех принца в организации женитьбы своего сына и наследника на дочери английского короля Карла I в 1641 году. Это была первая свадьба между Оранскими и Стюартами и первый случай, когда в династии Оранских-Нассау был заключен брак с одной из первостепенных королевских семей. Невеста, принцесса Мария, и ее придворные дамы считали, что она выходит замуж за человека ниже ее по статусу. Сомнительно, что Карл согласился бы на союз, если бы его дела не были в таком беспорядке, а он не нуждался бы в любой помощи, которую только мог найти. Но тем не менее эта свадьба значительно возвысила статус династии Оранских-Нассау. На тот момент не последовало возражений ни со стороны Генеральных Штатов, ни Штатов Голландии, поскольку этот союз рассматривался как клин в отношениях Англии и Испании и, таким образом, был политическим преимуществом для Республики{1724}.

Принц приобрел еще более высокий статус, сосредоточив в своих руках больше штатгальтерств. Его первая попытка заполучить штатгальтерство в Гронингене и Дренте в 1632 году, после смерти Эрнста Казимира, была неудачной. Но после смерти сына Эрнеста Казимира, Генриха-Казимира, штатгальтера Фрисландии, Гронингена и Дренте (1632–40 гг.) он попытался снова, и теперь его попытка была подкреплена созданием собственной клиентелы среди местных дворян, а в 1639 году он обеспечил избрание своего протеже, Рулофа ван Эхтена, Штатами Дренте на должность дроста. Ему также помог тот факт, что многие гронингенские йонкеры рассматривали Генриха Казимира как союзника города. После известия о смерти Генриха-Казимира под Хюлстом друзья принца начали работу по сбору поддержки на севере. В Генеральных Штатах пять из семи провинций (включая Голландию) по подсказке Ван ден Баухорста проголосовали за отправку делегации во Фрисландию и Гронинген, чтобы убедить обе провинции назначить Фредерика-Хендрика следующим штатгальтером с целью улучшения военной координации между провинциями и укрепить единство Республики{1725}. Фрисландия и Гронинген (две провинции, проголосовавшие против отправки делегации) возразили, что они являлись суверенными провинциями, которые должны самостоятельно решать, кто станет штатгальтером, без вмешательства Генералитета{1726}. Мероприятие полностью провалилось во Фрисландии. Фрисландские Штаты в срочном порядке собрались, чтобы урегулировать вопрос до прибытия делегации. Фрисландские дворяне, поддерживающие младшего брата Генриха-Казимира, Вильгельма-Фридриха, воспользовались фризским партикуляризмом и нелюбовью проповедников к терпимости принца в отношении католиков и ремонстрантов таким образом, что к тому времени, когда прибыли уполномоченные Генералитета, Вильгельм-Фридрих уже был штатгальтером Фрисландии. Тогда посланцы спешно отправились в Гронинген, где решение еще не было принято.

Штаты Фрисландии также отправили в Гронинген делегацию, призывая их сохранить более чем вековую (с 1536 года) традицию общего штатгальтерства с Фрисландией. Но после энергичной обработки на этот пост был назначен принц. Вскоре после этого Штаты Дренте также отклонили требования фризской стороны и избрали Оранского. В довершение, в ноябре 1640 года Генеральные Штаты назначили его штатгальтером генералитетских земель Ведде и Вестерволде{1727}. В ноябре 1640 года принц посетил северо-восток, чтобы получить свои новые звания. В Гронингене его сын, будущий Вильгельм И, сопровождавший его в поездке, получил «преемственность», т.е. право стать преемником отца на посту штатгальтера. Практика дарования преемственности заранее, на наследственной основе, стала недавним нововведением, появившимся (по предложению ван Харсолте) в Оверэйсселе в 1631 году и принятым затем (по предложению ван ден Баухорста) в Голландии и других провинциях{1728}.

В 1640 году Фредерик-Хендрик получил дополнительные штатгальтерства и престиж. Однако в определенной мере этот статус был политически контрпродуктивным{1729}. Ранее Мориц имел полную поддержку Вильгельма-Людвига, а Республика в целом получала выгоду от их близкого сотрудничества. Фредерик-Хендрик же пытался лишить ВильгельмаФридриха фризского штатгальтерства и действительно отобрал у него посты в Гронингене, Дренте и Вестерволде, а это его фризский кузен едва ли мог простить{1730}. С самого начала отношения между двумя штатгальтерами были плохими.

Фасад казался более величественным, но скрывавшаяся за ним реальность разочаровывала. После провала военной кампании 1640 года Оранский обнаружил, что его отношения со Штатами Голландии стали вновь усложняться{1731}. Отношения ухудшались по мере того, как большая часть городов стала требовать уменьшения финансирования армии и полного расформирования пятидесяти рот, созданных в 1628 году. Новость о восстании в Каталонии и усложняющееся положение испанской короны лишь ужесточило позицию Штатов Голландии. Амстердам настаивал, что Испания больше не представляла реальной угрозы и теперь сокращение армии не было опасным{1732}. Принцу стоило больших усилий добиться временной отсрочки расформирования.

В период между 1629 и августом 1633 года штатгальтер был в равной степени расположен к миру, или новому перемирию, как с Испанией, так и с южными Нидерландами. Впоследствии он закоснел в состоянии войны, закрепленном условиями франко-голландского союза, и негативно реагировал на все тайные демарши Брюсселя. По мере роста противостояния этой политике в Штатах Голландии принц стал еще сильнее желать максимизировать своё влияние на Генеральные Штаты и их тайные комитеты и добиться того, чтобы любые попытки Брюсселя установить контакт рассматривались исключительно его доверенными конфидентами и чтобы как можно меньше членов Штатов были в это вовлечены. Когда кардинал-инфант отправил посланника на переговоры в Краненбург (герцогство Клеве) зимой 1635–36 годов, последний обнаружил там одного единственного голландского представителя, продажного Корнелиса Мюса.

Даже если Фредерик-Хендрик и не полностью контролировал переговоры в Краненбурге, вероятность, что из этого что-то бы вышло, была небольшой, поскольку Оливарес, имея в своих руках Шенкеншанц, был уверен в себе и требовал полного оставления голландцами Бразилии, частичной эвакуации голландской Ост-Индии и возвращения Маастрихта, Венло, Рурмонда и Рейнберга Испании в обмен на длительное перемирие, Бреду и Шенкеншанц. Это были требования, которые никогда бы не были приняты{1733}. Испания впоследствии потеряла Шенкеншанц и, в 1637 году, Бреду, хотя в тот же год кардинал-инфант снова взял Венло и Рурмонд.

После 1637 года попытки Брюсселя установить контакт стали более настойчивыми, в то время как Фредерик-Хендрик всё больше стремился предотвратить усилия Испании разделить Штаты Голландии. В феврале 1639 года кардинал-инфант заверил Мадрид, что желание мира в Голландии было сильно, но признал, что он не представлял себе, ни как обойти железную хватку Фредерика-Хендрика на Генеральных Штатах и их тайных комитетах, ни как установить связь с голландской мирной партией{1734}. После восстаний в Каталонии и Португалии (в 1640 г. — прим. ред.) испанские министры стали яростно пытаться отделить Соединенные провинции, если это вообще возможно, от общего альянса с Францией, и кардинал-инфант удвоил свои усилия. Но штатгальтер при усердной поддержке Мюса, который контролировал всю переписку Генеральных Штатов и получал за свои труды щедрые вознаграждения из Парижа, снова блокировал все попытки к сближению. В марте 1641 года кардинал-инфант пессимистично докладывал в Мадрид, что пока принц Оранский остается привязанным к Франции и контролирует Генеральные Штаты, нет никакой возможности достичь какого бы то ни было соглашения с голландцами{1735}. С точки зрения Брюсселя Штаты Голландии по-прежнему были парализованы.

Хотя Оранский и был расположен к перемирию с Испанией в первом этапе своего штатгальтерства (1625–33 гг.) и был против него во втором (1633–46 гг.), тем не менее всегда присутствовала важная политическая преемственность. Нидерландская республика была создана Штатами Голландии, которые до 1617–18 годов без особых усилий контролировали слабых и разделяли второстепенные провинции. В течение Двенадцатилетнего перемирия Голландия разделилась, угрожая нидерландской политике в целом распадом и хаосом. Стабильность и целостность были восстановлены государственным переворотом Морица в 1618 году. Это показало, что существовала альтернативная основа, на которой могли функционировать Соединенные Провинции. По-прежнему основываясь на богатстве и ресурсах Голландии, можно было создать нереспубликанскую, недискуссионную, квазимонархическую государственную систему, в которой штатгальтер и его конфиденты контролировали бы принятие решений и процессы, происходящие в государстве. Внешне такая альтернатива приводила к большей сплоченности провинций и расширенной роли Генералитета. Суверенитет провинций, бывший полуправдой при Олденбарневельте, после 1618 года, при Морице и Фредерике-Хендрике, превратился в полную фикцию. Но в системе, созданной Морицем, был один существенный дефект: она зависела от раскола внутри Голландии. Если Голландия была едина, система не могла работать. В момент, когда Голландия почти полностью объединилась, «монархическая» система потеряла свою жизнеспособность{1736}, поскольку ее сущностью было лишение Голландии активного руководства Унией.

По мере преодоления раскола в Голландии уменьшался и авторитет принца. Голландская фракция, которой нужна была помощь штатгальтера и которая относилась к нему с уважением, была обречена быть более слабой группой. Отсюда смена политики в 1633 году. До начала 1630-х годов арминиане были более слабой стороной в Голландии, после 1633 года — более сильной.

В течение 1641 года принц противостоял требованиям дальнейшего сокращения армии. И все равно его попытки сыграть на теперь уже отчаянном положении Испании принесли слабые результаты: в 1641 году он захватил только Геннеп, принадлежавший Юлиху, но захваченный и укрепленный кардиналом-инфантом в 1635 году. Зимой 1641–42 годов Амстердам предпринял в Штатах Голландии новые шаги к сокращению расходов и армии. За исключением рыцарства, которое преданно поддерживало штатгальтера, Штаты почти в полном составе поддержали Амстердам, и принц, хотя и имел серьезную поддержку Зеландии и Утрехта{1737}, был вынужден принять сокращение армии с 70000 до 60000 человек. Эта новость вызвала в Париже беспокойство. «Son authorité se diminue beaucoup» («Его влияние сильно уменьшается» (фр.) — прим. пер.), отмечал французский посол в Гааге{1738}.

Но растущая требовательность Голландии не ограничивалась расходами и армией{1739}. Голландия была теперь более единой, чем в 1630-х годах, и принц никак не мог помешать ей играть значительную роль в делах, даже если бы его ухудшающееся здоровье не мешало ему все сильнее. Его наперсниками оставались те же люди, что и раньше, но с этого момента он пытался избегать или свести к минимуму противоречия, стремясь создать modus vivendi, который бы учитывал растущую роль Голландии, в то же время сохраняя насколько возможно квазимонархический фасад, воздвигнутый в 1630-х годах. Ему помогло согласие участников Тридцатилетней войны в декабре 1641 г. начать мирные переговоры в Мюнстере и Оснабрюке. Теперь существовал официальный формат переговоров — хотя в течение нескольких лет переговоров как таковых практически не было, — который включал Францию, Швецию, Северные Нидерланды, Испанию и императора, что служило штатгальтеру оправданием продолжения блокирования прямых мирных переговоров между Брюсселем и Гаагой. И хотя с 1641 по 1644 год не было каких-то видимых подвижек в сторону мира, Фредерик-Хендрик и его союзники теперь могли утверждать, что обсуждают мир с Испанией совместно с Францией, согласно франко-голландскому договору.

Ключевым шагом в сведении на нет влияния принца стала эрозия тайных комитетов Генеральных Штатов, которая произошла в момент, когда начались обсуждения формы и полномочий голландской делегации на Мюнстерском мирном конгрессе{1740}. В августе 1643 года Штаты Голландии разработали новые инструкции для своих представителей в Генералитете, согласно которым им запрещалось отныне обсуждать вопросы войны, мира, перемирия, союзов и отправки дипломатических миссий за границу в Генеральные Штатах и их комитетах в обход инструкций, полученных от Штатов Голландии{1741}. Это стало ударом в сердце для системы Фредерика-Хендрика и проложило путь для растущего влияния Штатов Голландии в середине 1640-х годах. Другие провинции вскоре поступили так же относительно своих представителей в Генеральных Штатах.

Прежде штатгальтер был энергичным лидером. Но изменившаяся политическая обстановка и его ухудшающееся здоровье придало последним годам его службы отпечаток желания плыть по течению и нерешительности. Его окружение было очень разрознено, особенно в вопросе о том, как много можно позволить Голландии{1742}. В 1643 году основной темой на политической повестке дня были инструкции для делегации Республики на Мюнстерском мирном конгрессе. После длительных размышлений Генеральные Штаты согласились заключить мир с Испанией при условии, что Филипп IV уступит Мейерей целиком, — а эта территория в значительной части была в руках испанских войск, — признает голландские завоевания в Индиях, примет постоянное закрытие Шельды для морских перевозок, удовлетворит Зеландию в вопросах пошлин во фламандских портах и снимет запрет на голландские мореходство и торговлю{1743}, при том что Испания уже признала суверенитет и независимость Соединенных Провинций. Генеральные Штаты проголосовали за продолжение военных действий до того времени, когда король Испании ратифицирует будущий договор, имеющий быть заключенным в Мюнстере.

Но всё же по-прежнему существовали разногласия о том, полностью ли эти условия связывали голландских полномочных представителей или они могли быть модифицированы. К марту 1644 года шесть из семи провинций признали, что не все условия должны быть выполнены в полном объеме{1744}. Однако зеландцы твердо стояли на том, что полномочных представители должны прервать переговоры в случае, если Испания откажется хотя бы от одного из условий. Они опасались за свою транзитную торговлю с Испанскими Нидерландами, если другие провинции решили бы отменить условие, затрагивающее пошлины во фламандских морских портах. Зеландия напомнила Генеральным Штатам, что в течение Двенадцатилетнего перемирия ее транзитный трафик был переориентирован, и «Брабант, Фландрия и другие провинции снабжались товарами, вплоть до рыбы и сельди, из Соединенных Провинций через фламандские порты», то есть их поставляли голландцы, минуя Зеландию и эстуарий Шельды{1745}.

Мюнстерский мирный процесс позволил Фредерику-Хендрику смягчить разногласия с Голландией по поводу отношений с Испанией, Испанскими Нидерландами и Францией в свои последние годы. Гражданская война в Англии вызвала некоторые расхождения между Голландией и принцем, но они не представляли большой сложности. Однако более серьезное столкновение произошло по вопросу датского пролива Зунд и проблем нидерландской торговли в Балтике. В 1638 году король Датско-Норвежского королевства, Кристиан IV начал вести агрессивную антинидерландскую торговую политику, значительно увеличив пошлины, собираемые с иностранных кораблей, входящих и выходящих из Балтийского моря через Зунд (самая большая доля которых, конечно же, принадлежала Нидерландам){1746}. В конце концов Генеральные Штаты направили в Копенгаген высокопоставленное посольство, требуя отмены увеличения пошлин, ликвидации нового датского налога на перевозки по р. Эльбе, в Глюкштадте, и решения по давнему нидерландско-датскому спору о правах на китовый промысел около Шпицбергена. Датский король дал категорический отказ, вступил в союз с Испанией и присоединился к испанским эмбарго против Нидерландов, налагая лицензии и проверки на корабли, идущие в Испанию из Гамбурга и с Эльбы{1747}. Однако в течение нескольких лет Генеральные Штаты ничего не предпринимали. К 1644 году возмущение распространилось широко среди купцов, шкиперов и моряков северной Голландии. Амстердам настаивал, что необходимо отправить флот, чтобы сломить датчан. Фредерик-Хендрик колебался, утверждая, что война с Испанией гораздо важнее и что необходимо поддерживать голландскую морскую блокаду фламандских портов и каперских баз{1748}. Наиболее поразителен в этой ситуации отказ Штатов Голландии в целом придать такой же высокий приоритет торговле на Балтике, как это сделали Амстердам и порты Западной Фрисландии. Южноголландские города, включая Роттердам, не считали Балтику такой уж важной и в этой ситуации согласились с Зеландией, что более важным было поддержание максимального давления на фламандских каперов и морские порты, чем направить флот для разборок с датчанами{1749}. Конечным результатом стал компромисс. Большая часть морских сил осталась в Ла-Манше, но импровизированный второй флот, включавший шесть арендованных кораблей Ост-Индской компании, был всё же отправлен в Данию летом 1645 года, что вынудило Копенгаген пойти на унизительную уступку и уменьшение пошлин спустя семь лет после их введения.

Фредерик-Хендрик был больше расположен к Карлу I во время английской гражданской войны, чем Штаты Голландии, но не предпринимал никаких попыток активного участия, успокоив себя несколькими небольшими жестами поддержки{1750}. Несомненно, наиболее важным вопросом голландской политики в середине 1640-х годов были условия соглашения с Испанией и южными Нидерландами. Фредерик-Хендрик жаждал заполучить несколько финальных завоеваний на юге до заключения мира, поэтому пытался отсрочить дальнейшие сокращения военного финансирования и численности армии настолько, насколько это было возможно. Однако Голландию всё больше беспокоило промедление в заключении мира и сокращению военных затрат. Во время кампании 1644 года принц захватил Сас ван Гент, который затем вошел в состав Статс-Фландрии, как и Хюлст, захваченный, наконец, в следующем году. Но весной 1646 года Голландия отказалась утверждать годовой военный бюджет до тех пор, пока оставшиеся неразрешенными проблемы, задерживающие заключение мира с Испанией, не будут разрешены{1751}. В августе принц совершил последнюю неудачную попытку захватить Антверпен. Но к этому времени он уже начал сотрудничать с Голландией — вопреки пожеланиям Франции и некоторых элементов Генеральных Штатов — в попытках привести голландско-испанские переговоры в Мюнстере к успешному завершению{1752}. Испанские полномочные представители впервые поняли, что штатгальтер теперь содействует мирному процессу, когда Йохан де Кнёйт (личный представитель принца — и Зеландии — в Мюнстере) начал работать вместе с главным представителем Голландии, Адрианом Паувом, а не мешать процессу, как планировала Зеландия.

Примирительная позиция постаревшего и ослабевшего штатгальтера не значила, что в Соединенных Провинциях не осталось значительного сопротивления миру с Испанией, даже несмотря на то, что в Голландии лишь Лейден оставался непреклонным (после того, как сначала Харлем, а затем Гауда перешли на другую сторону и согласились с остальными){1753}, а с октября 1646 года Фрисландия и Гронинген также прекратили сопротивление.

Некоторые из окружения Фредерика-Хендрика были не особо рады разрывать альянс с Францией и наблюдать, как делами Республики будет отныне заправлять Адриан Паув и главная теперь фигура в Амстердаме, Андрис Биккер. Сын и наследник принца, Вильгельм, оставался ярым противником, убеждая французского посла, что он останется «fortement uni avec la France» («в крепком единстве с Францией» (фр.) — прим. пер.){1754}. Оппозиция миру с Испанией по-прежнему была сильна в Зеландии, Утрехте и Зютфенской четверти, а также среди многих реформатских проповедников, которые жаждали освобождения юга от Испании и папства, чтобы принести туда Реформацию. В Гелдерланде многие пререкания по поводу условий мира происходили из соперничества за лидерство в провинции между четвертями{1755}, как отмечал Александр ван дер Капеллен, один из главнейших дворян Зютфенской четверти, а после — видный сторонник Вильгельма II. Зютфенская и Неймегенская четверти традиционно придерживались противоположенных сторон в политике Генералитета, как это было в период Двенадцатилетнего перемирия, когда Неймеген поддерживал Олденбарневельта, а Зютфен — контрремонстрантов. В то время Арнем занял промежуточное положение и сделал так снова в 164648 годах. Зютфенская четверть в 1647 году требовала не только прямого присоединения Мейерей и Овермааса, но и уступки Испанией Верхнего Гелдерланда, или Рурмондской четверти, региона (ранее — четвертой четверти Гелдерланда), который остался частью Испанских Нидерландов и был возвращен в католичество, начиная с 1580-х годов. Неймегенская четверть наоборот была против требования присоединения Верхнего Гелдерланда и в целом поддерживала Голландию{1756}.

Обструкция была достаточно распространена, а разногласия между провинциями и четвертями выражались достаточно ярко, чтобы значительно отсрочить окончательную доработку и ратификацию мира. Смерть Фредерика-Хендрика 14 марта 1647 года едва ли повлияла на сложные пререкания, которые продолжались весь 1647 год и в начале 1648-го. На данный момент голландское доминирование в Соединенных Провинциях было неоспоримым. Но это гегемония существовала в атмосфере ожесточения, полемики и разделения Республики на воинствующие идеологические блоки, которые в то же время представляли собой соперничающие структуры влияния и патронажа на локальном уровне.

Фредерик-Хендрик в последний раз принял делегации от Генеральных Штатов и Штатов Голландии за три дня до смерти, завершив встречу словами: «Я был слугой Штатов»{1757}. Вокруг его смертного ложа в последние часы жизни собрались многие из главных участников грядущей политики Республики, включая Якоба Катса, представляющего Голландию, Гюйгенса, а также пылкого оранжиста, проповедника из Делфта ЙоханнесаГутхалса, который затем опубликовал подробный рассказ о последних днях штатгальтера. Во время подготовки к похоронам, которые прошли в Делфте 10 мая, возникли разногласия между друзьями покойного штатгальтера и Штатами Голландии насчет подобающего уровня проведения церемонии{1758}. Сторонники принца хотели пышного великолепия и триумфальной церемонии, за которую должен был платить Генералитет, чтобы прославить умершего принца и произвести впечатление на публику. Но Голландия настояла на более скромном мероприятии, как это было на публичных похоронах Вильгельма Молчаливого (1584 г.) и Морица (1625 г.). Питер Пост выполнил восемь изображений процессии, которые затем были опубликованы в 1651 году. Кортеж включал двадцать парадных лошадей, несущих на себе гербы различных владений Дома ОранжНассау, включая Бреду, Граве, Гертрёйденберг, Бюрен, Эйсселстейн, Лердам, Линген, Мёрс, Вере и Флиссинген, а также Оранж, Нассау и Диц. За гробом следовали Вильгельм II и другие члены семьи, среди которых был Великий Курфюрст[104], а за ними торжественно шли Генеральные Штаты, Государственный Совет, и, почти в самом конце, Штаты Голландии. Похоронная процессия включала поразительно большое число дворян и старших офицеров армии, демонстрируя публике всю степень влияния двора штатгальтера{1759}.

23.

ИСКУССТВО И АРХИТЕКТУРА, 1590–1648

РАСЦВЕТ ИСКУССТВ

Нидерландское восстание — революция в политике и религии — стало также революцией в искусстве и архитектуре. Сражения уничтожили сотни крепостей, домов, церквей, монастырей и городских строений. Его следствием стали гонения на католическую Церковь, что означало конфискацию зданий и произведений искусства и их перемещение для гражданского использования. Новая официальная Церковь, реформатская, имела совершенно другой подход к церковной архитектуре и украшению церквей, нежели ее предшественница. Восстание также привело к расширению и возвышению статуса городского ополчения, ставшего защитником и знаменосцем восстания. Оно создало новую политическую риторику, нуждавшуюся в новых формах гражданского искусства, которое бы заменило исчезнувшее.

Но нельзя сказать, что 1572 год стал началом нидерландского Золотого века в искусстве и архитектуре. Наоборот, период с 1572 по 1590 год был периодом беспорядков и радикальных перемен, однако еще не было ни ресурсов, ни необходимости для создания большого количества произведений искусства. В первые годы восстания бюджет был незначителен. В северных Нидерландах практически не было зажиточных купцов, а чиновники, у которых были деньги, не хотели вкладывать их в искусство в столь нестабильное время. Безотлагательность военной ситуации предполагала, что там, где проездные башни и секции городских стен нуждались в восстановлении, это делалось быстро, дешево и по большей части просто по шаблонам, которые использовались до 1572 года{1760}. В то же время большое количество конфискованных католических храмов означало, что новой официальной Церкви были не нужны новые здания. Герои и героические подвиги восстания пока еще не могли быть прославлены и увековечены в дорогостоящих произведениях искусства.

Волны иконоборчества 1566, 1572–74, 1577–80 и (во внутренних провинциях) 1590–94 гг. привели к массовому уничтожению картин, образов и скульптур. Помещение под муниципальный надзор лучших образцов церковного искусства, которые выжили, привело к их показу — после отсеивания того, что было слишком явно католическим — в городских общественных зданиях, прежде всего в ратушах{1761}. Таким образом, появилась обновленная городская художественная идентичность, использовавшая картины, написанные до 1572 года, в частности работы Лукаса ван Лейдена, Яна ван Скорела, Мартена ван Хемскерка и, в первую очередь, Антония ван Блокландта (1534–83 гг.). Картины возвышали взаимодействие между городскими властями и общественностью, а не Церковью и верующими. В Делфте картины мастеров шестнадцатого столетия в течение всего Золотого века заполняли здание ратуши{1762}, препятствуя возникновению большой нужды в новых городских заказах, которые в этом городе случались нечасто. Комнаты бургомистров в Лейдене были увешаны работами Лукаса ван Лейдена, художника, которым город по-прежнему очень гордился{1763}.

Несмотря на это, в 1570-х и 80-х годах была подготовлена почва для значительного расцвета искусства, который начался в 1590-х годах — в то же время, что и нидерландское господство в «богатой торговле», — Золотой век, в течение которого художественные достижения и инновации в искусстве развивались в таких направлениях и с такой силой, каким не было равных ни в один из других периодов или мест в истории. Верно не только то, что была создана новая идеологическая и религиозная система взглядов, но и что беспрецедентное изобилие и разнообразие художников и художественных умений скопились в еще относительно бедных северных Нидерландах в 1580-х годах. Художники-беженцы с юга, в больших количествах приезжавшие в страну около 1585 года, были протестантами или, по меньшей мере, были вынуждены привыкнуть к протестантскому культурному окружению. Но они привезли с собой большое наследие изысканных художественных техник и школ Антверпена, Брюгге и Гента, городов, которые веками были одними из передовых художественных центров Европы. В то же время, хотя характер и направление собственно северонидерландского искусства изменились, существовал континуитет школ и технических приемов, идущих от мастерских, в особенности, Ван Хемскерка (который по-прежнему был активен в Амстердаме и Харлеме в начале 1570-х годов) и ван Блокландта, прославленного мастера из Утрехта, который оказал значительное влияние на расцвет искусства в этом городе в 1590-х годах через своих учеников, например, Абрахама Бл у марта{1764}.

Учитывая ограниченность ресурсов вплоть до 1590-х годов и сохранение местных мастерских, для вновь прибывших на север художников всё было не так уж просто, и это, несомненно, повлияло на решение значительного числа мастеров из Антверпена, Гента и Брюгге остаться на юге. Большая часть иммигрантов испытывала трудности, им приходилось выполнять самую низкую и рутинную работу{1765}, как столетие спустя вспоминал один из учеников Рембрандта, Самюэл ван Хогстратен (сын фламандских иммигрантов). Одним из последствий этого стало распространение, еще до 1590 года, дешевых эстампов и недорогих гравюр массового производства, изображавших героев восстания или испанские злодеяния. Другим результатом стало то, что таланты художников стали доступными, в большом изобилии и по низкой цене, для временных декораций и городских церемоний, что позволило городским правительствам использовать искусство как пропаганду, чтобы произвести впечатление на публику, превознося восстание, свободу и местный патриотизм при помощи всевозможных памятных событий и праздников. Лестер и его английское окружение были поражены тщательности подготовки шоу и представлений, которые оживляли его продвижение из Мидделбурга в Утрехт после прибытия в северные Нидерланды в декабре 1585 года. Приехав в Харлем в марте 1586 года он впервые столкнулся с умопомрачительным количеством триумфальных арок, праздничных пирамид и метафорических обелисков, демонстрирующих героизм и страдания Харлема во время осады 1572–73 годов{1766}. Пышные визиты Лестера в Зеландию, Голландию и Утрехт были воспроизведены для общественности в виде эстампов массового производства.

Однако были и инновации, ряд отдельных художественных прорывов, которые изначально имели лишь ограниченный эффект{1767}, но затем, начиная с 1590-х годов, дали толчок феноменальному росту и многообразию нидерландского искусства. В частности, в Харлеме ведущее трио — два северонидерландца, Корнелис Корнелисзон ван Харлем (1562–1638) и Хендрик Гольциус (1558–1617) и южный нидерландец Карел ван Мандер (1548–1606) — развивали новые концепты, техники и подходы. Одним из наиболее значительных достижений до 1590 года стал удивительный групповой портрет ополченцев Корнелиса Корнелисзона, написанный в 1583 году{1768}, когда ему был всего 21 год, что стало началом традиции реалистичных изображений ополчения, которая достигла своего пика чуть позже в групповых портретах Франса Халса. Другим достижением стал написанный Гольциусом в 1581 году знаменитый портрет Вильгельма Молчаливого, обрамленный героическими символами, ставший одновременно и шедевром живописи, и политической пропагандой (см. илл. 6).

Таким образом, когда общая ситуация изменилась в 1590-х годах благодаря внезапному обширному расцвету «богатой торговли», а ресурсы стали массово доступными, изобилие художественных талантов удивительной утонченности уже присутствовало, что делало возможным всплеск искусств, подобных которому по размеру, качеству и разнообразию не было ни в одном другом обществе или времени. Таланты сконцентрировались в нескольких городах. В Утрехте бы л Абрахам Блумарт (1564–1651), Йоахим Уттевал (1566–1638) и Паулус Морелсе, три столпа утрехтской живописи начала Золотого века. Делфт мог похвастаться Михилом ван Миревелтом (1567–1641), сыном ювелира, который учился у Блокландта в Утрехте в начале 1580-х годов, которого критик девятнадцатого века Бюскен Хейт считал первым великим художником Золотого века{1769} 11 и который в свою очередь обогатил Утрехт, обучив Морелсе. Ван Миревелт заработал репутацию ведущего голландского портретиста в Делфте в 1590-х годах. Все они были северянами. Но немалый приток талантов шел с юга. В Амстердаме изначально преобладали художники-иммигранты{1770}. Ханс ван де Вельде, отец более известного Эсайаса, эмигрировал из Антверпена, став гражданином Амстердама в 1586 году. Давид Вингбонс (1576–1632), ключевая фигура начала Золотого века и отец архитектора Филипса Вингбонса, иммигрант из Мехелена, обучался у своего отца-художника в Амстердаме в 1590-х годах. Рулант Саверей (1576–1639) из Кортрейка обучался в Амстердаме в 1590-х годах у своего брата. Один из южнонидерландских жанров, пришедших на север — элегантная сцена званого праздника в саду — развивался в течение двух первых десятилетий семнадцатого века в Харлеме, в особенности благодаря южным художникам или сыновьям южных иммигрантов, в частности Давиду Вингбонсу, Эсайасу ван де Вельде и Дирку Халсу (Гальсу){1771}.

Другие южнонидерландские художники эмигрировали сначала в Германию в 1580-х годах, где перспективы казались более радужными, чем на севере, и переезжали в северные Нидерланды после 1590 года, когда ситуация там улучшилась. Гиллис ван Конинксло (1544–1607), один из наиболее почитаемых современниками эмигрантов, приехал в Амстердам из Германии только в 1595 году. Некоторые южные художники сначала, после 1585 года, приезжали в Антверпен, а на север перебирались позже, когда голландская художественная сцена набрала свой поразительный динамизм. В других случаях искусные и относительно состоятельные мастера с юга, видя новые возможности для живописи, созданные экономическим бумом 1590-х годов, ориентировали своих сыновей на карьеру в искусстве. Так было, скорее всего, и с братьями Франсом и Дирком Халсами. Величайший художник Харлема Франс Халс (1582–1666) прибыл из Антверпена со своими родителями около 1586 года, он обучался, по имеющейся информации, у Ван Мандера предположительно около 1600 года, хотя его первые документально подтвержденные картины датируются только 1611 годом{1772}.

Нидерландская художественная элита Золотого века, как и торговая элита, таким образом, представляла собой смесь местных и иммигрантов. Жанры, пришедшие или адаптированные из художественных традиций южных Нидерландов, без сомнения, сыграли главную роль в удивительном расцвете искусства в Соединенных Провинциях. Тем не менее в то время самыми яркими фигурами в Утрехте, Харлеме, Делфте и Лейдене были чаще северяне, чем южане, один из ярких примеров — художник-регент из Лейдена, Исаак ван Сваненбург. Более того, обучение и формирование нового поколения художников северных Нидерландов было, в общих чертах, больше в традициях Блокландта, Блумарта, Миревелта, Ластмана и ван Сваненбурга, чем Антверпенской школы.

Такой быстрый рост количества художественных произведений в семи или восьми центрах в одно и то же время в 1590-х годах, конечно же, соответствовал развитию в обществе, которое сделало рост возможным и устойчивым. Нидерландское общество всего за несколько лет стало гораздо богаче и увереннее, чем прежде; города стали быстро расти, и появилась зажиточная торговая элита. Вместе эти социальные изменения привели к взлету нового строительства, реконструкции конфискованных монастырей для светских целей, потоку публичных заказов на художественные работы разных видов и быстрому формированию коллекций у ценителей. Все эти тенденции подогревали беспрецедентный расцвет искусства, в частности подъем специализированного производства предметов роскоши, которое было ново для севера и открыло новые возможности для искусства и мастеров. Наиболее выдающейся среди отраслей было выделка гобеленов, которое пришло из Антверпена в Мидделбург и особенно в Делфт, где ведущим мастером был Франсуа Спиринг (сын антверпенского бургомистра), а также дамаста — тонкой полотняной ткани со сложным узором, техника, привезенная в Харлем из Кортрейка{1773}. Дамаст стали одним из символов городской гордости в Харлеме, и Франс Халс отобразил особенно превосходный образец в своём первом большом групповом портрете воинов в 1616 году (Музей Франса Халса, Харлем).

В 1590-х годах регенты Голландии, Зеландии и Утрехта стали делать дорогостоящие заказы произведений искусства на общественные цели. Если дело касалось гобеленов, эти заказы неизменно уходили к южным нидерландцам, которые преобладали в этом искусстве. Среди крупнейших проектов в этой сфере были шесть больших гобеленов, иллюстрирующих осады и сражения времен восстания с участием зеландцев, сделанные по заказу Штатов Зеландии для зала заседаний Штатов в бывшем Мидделбургском аббатства{1774}, и двенадцать гобеленов заказанных Генеральных Штатами в 1610 году как подарок для французского представителя Пьера Жаннена, который принимал активное участие в переговорах, окончившихся принятием Двенадцати летнего перемирия. Некоторые архитектурные заказы также шли к южным нидерландцам, в частности к фламандцу Ливену де Кею (около 1550–1627) который заведовал многочисленными строительными проектами в Харлеме и Лейдене в 1590-х годах и первом десятилетии семнадцатого века. Но хотя профессионализм был непременным условием, происхождение и связи также имели значение, и можно заметить, особенно в живописи, что лучшие публичные заказы уходили не просто к уроженцам Голландии, но к людям, которые имели близкие связи с городами и их регентской элитой. В Лейдене Исаак ван Сваненбург (1537–1614), член городского совета и ведущий художник города, определял, кто что получит, забирая лучшие заказы, включая ряд картин, изображающих возрождение лейденского ткачества, себе{1775}. В Харлеме было множество талантливых иммигрантов. Но ценные заказы практически всегда уходили к Корнелису Корнелисзону, местному мастеру, женатому на дочери одного из бургомистров. Он выполнил серию крупных работ для городского совета, включая несколько картин явно антииспанского и антикатолического характера, которые были размещены в бывшем монастыре, превращенном городским советом в харлемский Принсенхоф. Эти апартаменты для штатгальтера и других высокородных гостей харлемское городское правительство одновременно использовало в качестве хранилища картин известных художников прошлого, в частности, Мартена ван Хемскерка был конфискован у Церкви и теперь служил новой цели — повышению городской гордости{1776}. Паулус Морелсе, местный контрремонстрант, ставший членом городского совета Утрехта, в 1620-х годах, имел значительные заработки, получив, кроме всего прочего, заказ на проектирование новой надвратной башни, а также на написание картин для Амалии вон Зольмс по случаю ее свадьбы с Фредериком-Хендриком. Один из основных сохранившихся групповых портретов ополченцев, портрет городского ополчения Делфта, написанный в 1592 году, был заказан Якобу Виллемсзону Делффу (около 1550–1601), который стал гражданином Делфта (хотя на самом деле родом он был из Гауды) задолго до того, как начался приток эмигрантов с юга.

АРХИТЕКТУРА И СТРОИТЕЛЬНЫЙ БУМ

В приморской зоне все основные города после 1585 года стали расти сумасшедшими темпами, и многие городские административные строения — ратуши, казармы ополчения, латинские школы и приюты — стали слишком маленькими или нуждались в реставрации. В то же время прорыв в «богатой торговле» и подъем новой торговой элиты имели результатом — впервые за всю историю севера — строительство и отделку роскошных купеческих особняков, и притом в больших количествах. Обширный строительный бум продлился до 1621 года.

Строительство церквей, как мы уже видели, в целом было исключением везде, кроме Амстердама, где урбанизация достигла в это время беспрецедентных масштабов. Там были построены три новые главные церкви по проектам Хендрика де Кейзера (1565–1621), который родился в Утрехте, стал городским архитектором и скульптором Амстердама и в свое время был самым известным архитектором и скульптором в северных Нидерландах. За исключением этих церквей, а также Новой церкви в Харлеме (1610–15 гг.) архитектура Республики в конце шестнадцатого и первой трети семнадцатого веков была преимущественно светской.

Не все престижные проекты заказывались в Голландии и Зеландии. Стабильность, наступившая после 1590 года, привела к постройке нескольких заметных строений и в других провинциях. Во Франекере построили превосходное новое здание ратуши в 1591–94 годах; в Зютфене началось строительство городской достопримечательности, башни, известной под именем Вейнхёйсторен, в годы Перемирия. Но внутренние города были в состоянии глубокого застоя, что не позволяло им начать какое бы то ни было масштабное публичное строительство до 1609 года, и лишь в Голландии и Зеландии экономический рост и рост городов были достаточными для создания большой волны новых сооружений.

Среди первостепенных достижений был новый Ост-Индис Хёйс (штаб-квартира Ост-Индской компании) (1606 г.), Биржа (1608–11 гг.) и Харлемские ворота (1615–18 гг.) в Амстердаме, построенные по проектам Хендрика де Кейзера. Новый дом городского ополчения (1590 г.), Принсенхоф, Мясные ряды (Влесхал) (1599 г.), Палата мер и весов, Новая церковь и пристройка к зданию ратуши (1620–22 гг.) в Харлеме были спроектированы Ливеном де Кеем, как и здание Богадельни (1608 г.), в котором сегодня находится Музей Франса Халса{1777}. Разнообразные новые постройки возводились в Лейдене, начиная с 1590-х годов, в том числе новое здание ратуши{1778}. В Делфте появился мраморный Мавзолей Вильгельма Молчаливого — в Новой церкви, выполненный Хендриком де Кейзером, — а также новый фасад городской ратуши. Едва ли менее впечатляющими были новые элитные купеческие особняки. Самые грандиозные из них строились вдоль нового величественного амстердамского канала Херенграхт, в годы Перемирия, а одним из самых роскошных был дом Бартолотти, завершенный в 1621 году, также по проекту Кейзера{1779}.

В период депрессии 1620-х и 1630-х годов общественное и частное строительство стало менее интенсивным, а нидерландская архитектура лишилась напористой, рассчитанной напоказ уверенности периода до 1621 года в пользу строгого, «классического» стиля, который развился в середине 1620-х годов. Основным автором этого архитектурного сдвига был художник и архитектор из Харлема Якоб ван Кампен (1595–1657), который задал направление своим первым крупным заказом, домом Коймансов, двойной резиденцией, построенной для богатых торговцев Балтазара и Яна Коймансов в Амстердаме в 1625 году{1780}. Еще двумя ведущими фигурами были секретарь штатгальтера, Константейн Гюйгенс, работавший вместе с ван Кампеном над проектом своего собственного дома в Гааге в середине 1630-х годов, и Харлемский художник-архитектор Саломон де Брай (1597–1664), который также был горячим энтузиастом новой классицистической тенденции. Работа над Маурицхёйсом, наиболее известным примером голландской классической архитектуры, а ныне главным музеем искусств в Гааге, началась в 1633 году по проекту ван Кампена, при влиянии на него Гюйгенса.

Более медленный темп городского развития между 1621 и 1647 годами был обусловлен возобновлением Восьмидесятилетней войны и относительной экономическим депрессией 1620-х–30-х годов. Не случайно, что два города, продолжившие (по крайней мере, после 1635 года) реализацию крупных проектов, Харлем и Лейден, были текстильными городами, которые получали выгоду от влияния войны на экономику (см. выше, стр. 328), в то время как голландские морские города главным образом терпели убытки. Великая строительная эра в Лейдене настала вместе с подъемом производства тонких тканей, который принес городу новое процветание в конце 1630-х годов и далее. Наиболее выдающимися строениями стали изящная восьмиугольная церковь Марекерк, первая крупная протестантская церковь в Лейдене, строительство которой началось в 1639 году, и Полотняные ряды (1639–40 гг.), ставшие вехой в истории архитектуры, отметив переход классицизма из сферы частных и княжеских резиденций к применению для возведения городских и торговых построек{1781}.

Важным аспектом нидерландской живописи и архитектуры в 1630-х и 1640-х годах была работа над разнообразными дворцами штатгальтера Фредерика-Хендрика. Новый дворец в центре Гааги, Нордейнде, спроектированный ван Кампеном, был построен и декорирован в 1640-х годах, а в конце того же десятилетия также началась работа над знаменитым Хёйс-тен-Бос, загородной виллой в лесу неподалеку от Гааги. Хёйс-тен-Бос, один из выдающихся примеров голландской классической архитектуры, был спроектирован и построен в 1645–47 годах Питером Постом, протеже Гюйгенса и Фредерика-Хендрика, учившегося у ван Кампена, который работал практически над всеми дворцами штатгальтера{1782}. Художник по профессии и сын художника по стеклу, он был старшим братом Франса Поста, который сопровождал графа Иоганна-Морица Нассауского в Ресифи и стал самым известным из работавших в Бразилии нидерландских художников. Питер Пост, а также ван Кампен, Филипс Вингбонс и Арент ван Гравезанде были четырьмя главными представителями классической архитектуры нидерландского Золотого века.

Вингбонс стал основным проектировщиком роскошных домов для амстердамских купцов и патрициев в конце 1630-х годов, а одним из ранних его влиятельных проектов стал дом Михила Паува, построенный в 1638 году на канале Херенграхт, около дома Бартолотти. В 1642 году он построил роскошный дом для Йоана Поппена-младшего, одного из самых богатых людей Амстердама. Вингбонс также проектировал загородные виллы для богатых людей Амстердама, но (вероятно потому, что он был католиком) никогда не получал ни значительной поддержки в других городах, ни покровительства городских властей в самом Амстердаме. Совершенно по-другому дела обстояли у Арента ван Гравезанде, еще одного талантливого архитектора, который приобрел свои профессию на службе у штатгальтера, в среде архитекторов, выращенных Гюйгенсом. Его первый крупный заказ, здание городского ополчения Себастиансдулен в Гааге (1636 г.), обеспечил его репутацию. Еще одним его заметным ранним достижением стал проект маленького, но впечатляющего здания ратуши в небольшом городке Мидделхарнис (1639 г.). После этого он работал в основном в качестве городского архитектора в Лейдене, где спроектировал Полотняные ряды (1640 г.) и Марекерк, впечатляющую церковь, созданную под влиянием знаменитой Санта-Мария делла Салюте в Венеции, но имеющую неоспоримый голландский колорит.

СПЕЦИАЛИЗАЦИЯ В ЖИВОПИСИ

Масштабы создания произведений искусства в Соединенных Провинциях — главным образом, в Голландии и Утрехте — в начале семнадцатого века были впечатляющими. Исходя из числа картин в описях семейного имущества в Делфте, был сделан вывод, что к 1650 году в Голландии было около двух с половиной миллионов картин, в основном, правда, копий или картин невысокого качества, но значительную их часть, около 10 процентов, составляли высококачественные работы{1783}. Живопись в Нидерландской Республике в семнадцатом веке была значительной индустрией, как и искусством, и картины (зачастую неважного качества) в больших объемах производились не только для внутреннего рынка, но и на экспорт в те части Европы, в частности для Германии, где существовала городская протестантская культура, которая в определенной мере разделяла вкусы нидерландских горожан. На раннем этапе, до 1620-х годов, очень немногие зарубежные правители серьезно интересовались нидерландской художественной продукцией, хотя среди них было и заметное исключение — Кристиан IV, король Дании.

В голландском художественном мире начала семнадцатого века были стимулы и к производству огромного количества посредственной живописи, и к стремлению добиться наиболее совершенных результатов. Создание качественных и оригинальных картин, подходящих для знатока из торговой или регентской элиты требовало больше времени и умения. Но такие полотна стоили гораздо дороже, и конкуренция оставалась напряженной. К началу Перемирия лучшие нидерландские художники соперничали за внимание ценителей и богачей не только друг с другом, но и с нарастающим потоком живописи из Италии, Германии и южных Нидерландов. Амстердам стал центром европейской торговли живописью, так же как он был центром «богатой торговли» в целом. Покупатели от лица известных людей Англии, Франции, Германии и Скандинавии покупали там всевозможные картины, а не только лучшие образцы нидерландского искусства. В прошлом светская живопись предназначалась лишь для правителей и высшей знати, чьи вкусы склонялись к мифологической, пасторальной и военной тематике. Быстрое распространение богатства среди купцов и регентов в Республике начиная с 1590-х годов, привело к возникновению иной ситуации. Сама по себе широта круга новых ценителей искусства и высокие цены, служившие вознаграждением тем, кто смог угодить регентам и купеческой элите, создали совершенно новые стимулы и возможности, что и придало искусству нидерландского Золотого века его особый характер.

Особенно удивительным был переход к доселе невиданному уровню специализации{1784}. Имея многочисленных покупателей и испытывая необходимость повышать уровень производства до совместимого с качеством максимума, большая часть художников стремилась использовать новые и улучшенные техники в отдельных жанрах живописи. В условиях культуры, где существует сравнительно небольшое количество покупателей дорогих картин, и у этих покупателей картин немного, для художника почти нет смысла углубляться в специализацию. Но здесь мы имеем общество, где внезапно, в 1590-х годах, беспрецедентное количество покупателей стало приобретать беспрецедентное количество качественных произведений. Учитывая множество новых и восстановленных строений и домов — дворянских и городских, а также торговых — и в городах и за их пределами, которые нуждались в тщательном декоративном оформлении, существовала постоянная необходимость в инновациях и большем разнообразии. Существовали коллекционеры, которые предпочитали конкретные жанры. Но обычно богатые коллекционеры стремились к разнообразию. Коллекция лейденского гуманиста Петруса Скривериуса была типичной и включала в себя религиозные сцены, мифологические сюжеты, натюрморты, картины с изображением цветов, жанровую живопись, пейзажи, в том числе морские, и портреты{1785}.

Наиболее престижными (и дорогими) картинами во время первого подъема Золотого века были величественные и яркие мифологические сцены, в основном созданные в Харлеме и Утрехте, двух ведущих и наиболее инновационных художественных центрах северных Нидерландов с начала века и до 1621 года. Эта внушительная волна «позднеманьеристской» мифологической живописи поднялась в 1590-х годах в мастерских Корнелиса Корнелисзона (Корнелисза), ван Мандера (который осознанно пытался возвысить живопись и сделать ее более героической) и Хендрика Гольциуса в Харлеме, а также в мастерских Абрахама Блумарта и, позднее, Йоахима Уттевала (1566–1638) и Паулуса Морелсе в Утрехте{1786}. Любимые темы брались из греческой мифологии, наиболее часто изображались «Диана и Актеон» — мания, достигшая кульминацию в шедевре Рембрандта «Венера и Адонис», написанном в 1634 году (в замке Анхольт); тот же сюжет был использован Корнелисзоном, по меньшей мере, восемь раз в период с 1600 по 1630 год — и «Суд Париса». Эти картины, созданные для богатых купцов и регентов и изображавшие резвящихся обнаженных богинь и нимф с эротическим подтекстом, подвергались острой критике в контрремонстрантских кругах, после 1609 года{1787}. Поэтому совершенно не случайно, что популярны они были главным образом в Харлеме и Утрехте, ремонстрантских городах. В контрремонстрантском Амстердаме учитель Рембрандта, Питер Ластман (1583–1633) также изображал некоторые мифологические сюжеты в период Перемирия, но его богини были менее раздеты, что приглушало эротический оттенок. После 1618 года этот жанр выжил, но значительно утратил популярность. Английский посол, сэр Дадли Карлтон, отметил в 1616 году, что в Харлеме «художники были главной достопримечательностью, среди них есть один Корнелиус, который превосходит других в цвете, но ошибается в пропорциях»{1788}. Харлем и Утрехт превзошли Амстердам как центры живописи в первые два десятилетия века, и Карлтон даже заявил, что в Амстердаме множество прекрасных картин, но «мало хороших художников, так что это место в рассуждении этого товара, как и других, скорее является складом, а не мастерской»{1789}.

Особенно Харлем стоял на переднем крае художественных инноваций и развития специализации. Среди наиболее выдающихся новаторов был Хендрик Корнелисзон Вром (1566–1640), создатель жанра реалистичного морского пейзажа, который он выработал в 1590-х годах. Вром покрывал значительные расстояния, чтобы усовершенствовать своё специализацию, однажды отплыв на корабле во время шторма из Зирикзе, чтобы улучшить свою манеру передачи суровых условий{1790}. Обновленный реализм его изображений кораблей и моря принес ему известность и большую выгоду, и он стал своего рода национальной и международной знаменитостью. «Вром снискал великое имя за изображения кораблей», отмечал Карлтон в 1616 году, удивленный высокими ценами на его произведения, «и всего, что связано с морем, в чем он в самом деле почти уникален»{1791}. Имевший уникальные для того времени навыки изображения большого количества кораблей, он часто рисовал великие морские события своего века и ему было заказано создание картонов для большей части мидделбургских исторических гобеленов. Его гравюра с изображением войск Морица, переправлявшихся на кораблях через эстуарий Шельды во Фландрию в 1600 году, продавалась повсеместно, принося дополнительный доход. Кроме того, Вром был одним из создателей городской панорамы, популярного среди регентов жанра{1792}. Одним из лучших ранних городских видов, написанным в 1615 году, была его панорама Амстердама, где особенно выделялось новое здание «харлемской надвратной башни».

Самый известный художник Харлема, Франс Халс (Гальс), можно сказать, изобрел спонтанный, живой портрет, запечатляющий мимолетный настрой. Он стал первым, кто изображал людей в какой-то особенный момент. Еще одним харлемским нововведением стала «Веселая компания», отображающая группу экстравагантно одетых гуляк, не пытающихся скрыть свое наслаждение земными радостями; этот стиль культивировался, в частности, младшим братом Халса, Дирком, а также одаренным роттердамским живописцем Виллемом Бёйтевехом (1591–1624), который переехал в Харлем в 1612 году. Еще одним харлемским — и более долговечным — жанром стал реалистический пейзаж, разработанный около 1614 года Эсайасом ван де Вельде (1587–1630), одним из новаторов голландского Золотого века. Ван де Вельде начинал в старой пейзажной традиции Конинксло, Вингбонса и Блумарта, но совершил радикальный переход от воображаемых пейзажей, изображавших фантазийный мир, к реальным пейзажам, отражающим оставшиеся нетронутыми уголки современного ему голландского пейзажа{1793}. Он воссоздавал «реалистические» голландские пейзажи и в картинах, и в плодотворной серии пейзажных гравюр. Другие художники вскоре последовали за ним, производя пейзажные эстампы в больших количествах.

Утрехт, хотя уже и не был непревзойденным центром, коим он являлся в шестнадцатом веке, также сохранил основную направленность на инновации в течение всей первой основной фазы нидерландского Золотого века в искусстве (1590–1621 гг.). Одним из его специализаций был так называемый итальянский пейзаж — обстановка Средиземноморья, купающегося в теплом, романтическом зареве и, в раннем периоде, зачастую украшенного мифологическими персонажами. Главным основоположником этого направления был Корнелис ван Пуленбург (1586–1667), который развил его из мифологического жанра. Но Утрехт приобрел особую известность в связи с применением светотени Караваджо в жанровых сценах, что придавало им драматические, театральные черты{1794}. Тремя основными утрехтскими «караваджистами» (Caravaggisti) были Хендрик Тер-Брюгген (1588–1629), Геррит ван Хонтхорст (1590–1656) и Дирк ван Бабюрен (около 1594–1624), каждый из которых, будучи еще начинающим художником, провел много времени в Италии, развивая направление живописи, пропитанное итальянским влиянием, но не копирующее итальянский стиль. Тер-Брюгген, ученик Блумарта, наиболее оригинальный из трех, был настоящим изобретателем стиля. Хонтхорст, вернувшийся в Утрехт из Италии через шесть лет после Тер-Брюггена, в 1620 году, был особенно известен благодаря своему умению изображать залитые светом свечей ночные сцены. Многочисленные сцены с куртизанками и борделями авторства Хонтхорста и Ван Бабюрена, написанные в 1620-х годах, после реакции контрремонстрантов были направлены не на возбуждение, — куртизанки в основном одеты, — а на драматизацию опасностей соблазна и продажности, особенно выделяя при этом ужасных и цепких сводниц{1795}.

ВТОРАЯ ФАЗА ЗОЛОТОГО ВЕКА ИСКУССТВ, 1621 — около 1645

Первая главная фаза нидерландского Золотого века в живописи и архитектуре закончилась около 1621 года. Переход от второй фазы (1609–21 гг.) к третьей (1621–47 гг.) голландского превосходства в мировой торговле включал в себя существенную реструктуризацию всей торговой сферы, производства и многих аспектов розничной торговли{1796}. Развитие нидерландского искусства, которое было тесно связано с экономическим подъемом и перестройкой крупных городов, неизбежно претерпело глубокие изменения.

Влияние на искусство частично было результатом резкого спада, сокращения и сложностей в торговле вплоть до начала 1630-х годов, которые сильно урезали расходы и спрос. Так, одной из характерных черт «среднего периода» нидерландского Золотого века в живописи (1621–45 г.) стал переход к более маленьким и дешевым картинам и более скромным сюжетам. Новый период также характеризовался изменениями в тематиках. Элегантные «садовые гулянья» и «веселые компании» периода Перемирия отошли, уступив место изображениям битв, перестрелок и жанровых сцен с солдатами в тавернах, публичных домах и на гауптвахтах. Еще одной чертой стали изменения в цвете и тоне. Наиболее радикальным изменением в нидерландской заморской торговле в начале 1620-х годов стал коллапс грузооборота с Испанией, Португалией, Карибами и Испанской Америкой, а также общий упадок нидерландской торговли с южной Европой. Как следствие, американские и средиземноморские красители, включая индиго, кошениль, кампече и бразильское дерево, стали редкими и дорогими в Голландии{1797}, то же самое произошло и с разнообразными природными пигментами и редкими компонентами для красок, которые приобретали в Италии и Леванте. В частности, самые яркие красные, синие и желтые цвета более всего пострадали от неожиданного дефицита экзотических красок и глазурей.

Переход к монохромным, преимущественно коричневым и серым изображениям в начале 1620-х годов стал широко распространенным явлением, поразившим многих жанры{1798}. Яркие и насыщенные цвета периода Перемирия внезапно уступили место строгости тона и цвета, которая распространилась на весь спектр нидерландской живописи. Это изменение стало особо заметным в натюрмортах, когда богатые и насыщенные краски и яркие изображения цветов периода до 1621 года сменились скромными натюрмортами с кухонными принадлежностями, кусками сыра и книгами — тем, что могло быть нарисовано в желто-коричневых и серых тонах. Была и так называемые монохромная банкетная живопись, в коричневатых тонах, главными представителями которой были Виллем Класз(он) Хеда (1594–1680) и Питер Класз(он) (1597–1660){1799}.

В пейзажах в это же время Эсайас ван де Вельде, теперь работающий в Гааге, переключился на более мелкие и скромные сцены, написанные в более мрачных тонах. Но своего зенита скромные монохромные пейзажи достигли в 1620-х–30-х годах благодаря его ученикам Яну ван Гойену (1596–1656) и Саломону ван Рёйсдалу (ок. 1600–1670){1800}. Такой же переход произошел и в морской тематике: более мелкие темы и полотна, — изображались зачастую отдельные суда в непогоду или рыбацкие лодки, — исполненные в так называемой «тоналистическо-атмосферной» манере, где мрачные просторы серого цвета пришли на смену широким, превосходно колоризованным панорамам Врома и ван Вирингена{1801}. Развивал этот новый стиль морских пейзажей главным образом Ян Порселлис (1584–1632), а вслед за ним Симон де Влигер (1601–1653). Порселлис, иммигрант с юга, был одним из немногих талантливых художников, работавших в Соединенных Провинциях в семнадцатом веке, известных тем, что начинали свой творческий путь в крайней бедности. Но и в его случае живопись оказалась прямым путем к богатству. Новый стиль художника быстро сделал его известным, и к 1629 году он владел тремя домами.

В то же время там, где дорогие краски и глазури продолжали использоваться, на это тратилось больше времени и внимания, что привело к появлению концепта «тонкой живописи» — тщательно отделанных и написанных роскошными красками картин для ценителей, которую развивал сначала, в 1620-х годах, Рембрандт в Лейдене{1802}, а затем, после того, как Рембрандт отказался от этого в 1630-х годах, Геррит Дау и его ученики. Если Харлем и Утрехт были главными центрами художественных инноваций в период раннего Золотого века нидерландской живописи, то в 1620-х–30-х годах Лейден и Амстердам вышли вперед. Помимо «тонкой живописи», Рембрандту можно приписать заслугу придания нового значения жестам и позам для повышения драматического эффекта «исторической живописи». Первый ученик Рембрандта, Геррит Дау (1613–75), начал учиться у него в 1628 году, переняв гладкую и отточенную манеру работы кистью, характеризующую Рембрандта в то время. Дау остался в Лейдене и стал там ведущим художником после того, как в 1631 году Рембрандт перебрался в Амстердам. К 1640 году слава отточенного стиля «тонкой живописи» Дау сделала его предметом городской гордости{1803}. Благодаря той скрупулёзности, с которой он работал над каждой картиной, и его славе, он рисовал только для коллекционеров, которые были готовы платить большие деньги.

Мастерство Рембрандта быстро заметили на высших уровнях Республики, хотя по-другому и быть не могло в обществе, столь привыкшем к художественному ценительству{1804}. Его гениальность была замечена Константейном Хёйгенсомв 1629 году, когда ему было всего 23. Хёйгенсвсвою очередь указал на Рембрандта штатгальтеру. В 1630-х годах Рембрандт частично работал придворным художником, особенно в 1632 году, когда он провел немалую часть времени в Гааге, рисуя портреты, среди прочих, Амалии фон Зольмс и брата Гюйгенса, Морица. Он написал несколько крупных картин для штатгальтера, оставаясь при этом ведущим и самым модным художником в Амстердаме. В эти годы он заработал большое состояние, женился на дочери леуварденского бургомистра и купил чудесный дом, который он наполнил своей причудливой коллекцией живописи, оружия и экзотики. За весь Золотой век Рембрандт ни разу не терял свою репутацию наиболее искусного и разностороннего нидерландского художника того времени. Но его также считали странным и тяжелым человеком, склонным ссориться со своими покровителями. «Ночной дозор» (1642 г.), самая известная и крупная из всех нидерландских работ, изображающих городские ополчения, широко почиталась за свою оригинальность, виртуозность и драматический эффект{1805}, хотя кого-то из тех, кто заплатил за нее, как оказалось, только для того, чтобы оказаться скрытым из виду и погруженным в глубокую тень, она могла и раздражать. Вероятно, его эксцентричный стиль жизни и, может быть, его мнения повлияли на то, что он не испытывал благосклонности со стороны амстердамских регентов, которые обходили его при распределении большинства самых крупных заказов в городе, а также на его постепенный уход в себя на протяжении 1640-х годов. Есть некоторые указания на то, что Рембрандт мог придерживаться оранжистских взглядов; хотя ее точное значение остается под сомнением, его политическая аллегория «Гармония государства», написанная в конце 1630-х годов, может быть истолкована как критика Амстердама за его непомерный вес в Штатах Голландии и ослабление единства Унии{1806}.

Рембрандт, возвышавшийся гений и величайший художник того времени, был крайне разносторонним: мастер гравюры и рисунка, равно как и живописи; виртуоз библейских и мифологических сцен, пейзажей, жанровой живописи и изображений городской милиции, равно как и портретов, в том числе групповых. Его самый одаренный ученик, Карел Фабрициус (1622–54), чья карьера трагически оборвалась из-за взрыва пороха в Делфте, был также разносторонен{1807}. Однако специализация оставалась более обычным делом и приносила больший доход. Эманюэл де Витте (ок. 1617–92), сын школьного учителя из Алкмара, был незаметен как неспециализированный художник на ранней стадии его карьеры в 1640-х годах, а успех настиг его только, когда он сконцентрировался на написании «церковных интерьеров» после 1650 года{1808}. Большинство художников специализировались с самого начала и редко, если вообще когда-либо, выходили за пределы своей специализации.

Что касается развития старых жанров, то новые мастера имели склонность стремиться к возвышенному реализму и все более изощренным эффектам. Противоречивый художник Йохан Торренциус (1589–1644), который был арестован в Харлеме в 1627 году и отдан под суд за богохульные высказывания, аморальное поведение и рисование непристойных картин — одна изображала обнаженную женщину, положившую ступню себе на колено, — был широко, почти исключительно, известен в Голландии до ареста в жанре натюрморта («чудо»-художник, как его назвал Уттенбогарт в письме к Гроцию{1809}). Ему заслугой считалось введение поразительного нового реализма, которым восхищался Константейн Гюйгенс{1810}. И по мере того, как натюрморты приобретали всё большую реалистичность, то же самое происходило и с пейзажами, в том числе морскими, и бытовыми сценами. В это же время предприимчивые художники развивали новые специализации и подходы. Среди нововведений второй четверти века были церковный интерьер и экстерьер, предложенные Питером Санредамом (1597–1665), другом ван Кампена, сцены в караулке, а также изображения животных и домашних птиц. Изображения животных были в особенности специализацией Паулуса Поттера (1625–54). Ведущий художник Дордрехта Алберт Кёйп (1620–91) специализировался на изображении залитых солнцем пейзажей, зачастую с коровами. Утрехтский художник Херман Сафтлевен (1609–85) стал признанным мастером солнечных лесных сцен, тщательно вырисовывая солнечный свет, проходящий сквозь ветви и листья. Питер де Хох (1629–83) на ранней стадии своей карьеры специализировался на жанровых сценах с солдатами{1811}. Филипс Вауэрман (1619–68), художник из Харлема, скопил состояние, нарисовав сотни конных стычек, на которые, очевидно, был неистощимый спрос. Амстердамский художник Арт ван дер Нер (1604–77) безустанно работал в двух своих направлениях — зимние пейзажи и пейзажи при свете луне.

Изобразительное искусство и художники Золотого века увековечили всю физическую, социальную и культурную реальность, окружающую нидерландского горожанина того времени, они изобразили его дом и городскую жизнь, сельское окружение, а также то, что можно было увидеть вокруг — солдат со стороны суши и корабли с морскими пейзажами со стороны моря. В других частях Европы семнадцатого века возможно было жить в городе или какой-либо местности и не видеть, и не чувствовать многое из того, что происходило вокруг. Жизнь в нидерландском обществе очень отличалась от этого, ведь Республика была перевалочным пунктом мировой торговли, о чем свидетельствовали корабли и море повсюду. Поскольку рыбный промысел был основным для нидерландской повседневности, напоминания о защитном кольце стен и постоянных гарнизонах встречались повсюду, а контакты с другими, соседними городами были неизбежны, в этом обществе невозможно было жить, не ощущая постоянное взаимодействие земли и моря, города и деревни, одного города с другим, солдат и моряков с горожанами, экзотического с обыденным и иностранного с местным. Искусство, впитав всё это и отразив на стенах каждого дома, во всех тавернах и общественных зданиях, явным образом выражало и закрепляло в сознании то, что все видели и чувствовали.

Но изобразительное искусство не было простым зеркалом, рабски отображающим эту богатую явлениями реальность. Скорее, оно стремилось адаптировать и интерпретировать нидерландский физический и социальный мир того времени посредством веры, ностальгии и культурных ценностей. Живопись также пыталась воплотить в реальность мир Библии, греческой и римской мифологии и выдуманные миры, созданные благодаря воспоминаниям о потерянном прошлом и смутным сведениям об экзотических местах. Среди последних был фантазийный мир итальянского пейзажа — залитый солнцем и теплый, с намеком на эротичность, — мир, открытый Пуленбургом и Николасом Берхемом (1622–74 (его годы жизни: 1620–83 — прим. ред.)) и расширенный Карелом Дю Жарденом (1622–78), Йоханнесом Лингелбахом (Иоганном Лингельбахом, 1622–74) и Яном-Баптистой Вениксом (1621–60). Реалистические пейзажи ван Гойена и ван Рёйсдала тоже по-своему были выдуманным миром, поскольку нидерландское сельское окружение в семнадцатом веке в Голландии, Зеландии и Фрисландии уж точно, было по большей части искусственным, в значительной мере представляя собой интенсивно возделываемые польдеры{1812}. Задачей художника-пейзажиста было отобразить нетронутые природные ниши, где-нибудь в дюнах или речных эстуариях, или в отдаленные частях внутренних провинций, и показать зрителям естественную среду, которые в значительной мере уже исчезла, смягчая их ощущение потери.

Политика была той единственной областью, изображение художниками которой, по крайней мере, напрямую в целом не одобрялось. Однако и здесь обычный человек был в курсе событий благодаря безостановочному потоку анонимных памфлетов, а также политическим и теологическим дискуссиям в тавернах и на пассажирских баржах. Более того, богатые и влиятельные люди очень любили тонкие политические аллюзии. Так что эта сторона реальности также пропитывала искусство, пусть даже чаще всего исподволь. Нам известна политическая и богословские воззрения лишь очень немногих художников, среди которых контрремонстрант Адриан ван де Венне (1589–1662). Он создавал картины, превозносящие штатгальтерство и прославляющие Морица и Фредерика-Хендрика, и несколько нелицеприятных гравюр, бичующих Олденбарневельта и арминиан. Но обычно в живописи нидерландского Золотого века политические послания найти сложнее, и современные исследователи вынуждены прибегать к предположениям. Тем не менее, едва ли является совпадением то, что поток изображений «Самсона и Далилы», включая работы Рембрандта и его раннего соперника Ливенса, пришелся на 1629–32 годах, в период переговоров о перемирии между Республикой и Испанией, когда было множество споров о том, было ли испанское предложение всего лишь уловкой, попыткой заставить голландцев утратить бдительность{1813}. Вероятность какой-то связи еще сильнее теперь, когда стало известно, что Рембрандт написал своих «Самсона и Далилу» после того, как начались переговоры, в 1629 году, а не в 1628 (как указано в поддельной подписи){1814}. Зачастую эти картины с изображением «Самсона и Далилы» создавались для штатгальтера или членов его окружения.

Важным событием, которое действительно сблизило живопись и политику, стало заключение голландско-испанского мира в Мюнстере и последовавшие празднества. Один из величайших художников Золотого века, Герард тер-Борх (Терборх) (1617–81), посещал нидерландскую делегацию, расквартированную в Мюнстере в 1646–48 годах, и служил в качестве своеобразного неофициального художественного регистратора событий{1815}. Он написал портреты многих участников, включая Адриана Паува и испанского полномочного представителя Пеньяранды, а также свою знаменитую картину, изображающую церемонию ратификации в Мюнстерской ратуше (Национальная галерея, Лондон). Внутри Республики торжества, усиленные искусством, были устроены во всех основных городах, за исключением Лейдена, который отказался принимать участие. В Харлеме, в саду Принсенхофа был возведен спроектированный ван Кампеном коринфский «мирный» храм, там он располагается и по сей день. В Амстердаме торжества беспрецедентного масштаба продолжались в течение двух месяцев. Три открытые сцены были возведены на Даме, они предназначались для представления исторических и политических аллегорий и инсценировок, одна из которых, написанная ремонстрантским поэтом и проповедников Герардом Брандтом, превозносила триумфы древних батавов в их борьбе за «свободу» от римлян. «Мирная» пьеса Вондела, «Leeuwendaalders», повторялась неоднократно. Два командира городским ополчения, Корнелис Витсен и Йоан Хёйдекопер, влиятельные фигуры в политике Амстердама, массово заказали пышные картины, изображающие банкеты городской милиции по случаю Мюнстерского мира. Картина с изображением Витсена и его людей, написанная Бартоломеусом ван дер Хелстом (1613–70), одним из наиболее популярных амстердамских портретистов середины столетия, сопровождается стихотворением Яна Воса, объясняющим, что участники отмечают не только триумф Республики, но также мир и согласие.

24.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ, 1572–1650

ФОРМИРОВАНИЕ НОВОЙ КУЛЬТУРЫ

Восстание создало разрыв между севером и югом, произведя на свет две взаимно враждебные и противостоящие друг другу культуры там, где раньше была одна. В результате возникла дихотомия, корнями уходящая в религиозное разделение, которое проникло во все аспекты образования и культурной жизни, разделение в интеллектуальной сфере, идущее одновременно с разделением в экономической жизни и политике, которое началось столетия назад. После 1585 года население южных Нидерландов, как франко-, так и нидерландоговорящих провинций, было исключительно католическим, а религия оказывала настолько сильное влияние на образование, мышление и книжную цензуру, что культура оставалась свободной от крупных внутренних стрессов, за исключением полемики янсеизма. Эта южнонидерландская культура быстро вошла в более широкую систему контрреформатского образования, искусства, мышления и цензуры, охватывавшую большую часть континентальной Европы, и имела особо близкую культурную связь с немецкими духовными районами и Римом. Культурный мир севера, наоборот, превратился в сложную смесь протестантско-католического противостояния, гуманистско-религиозной вражды и несогласия между протестантами и антикальвинистами. Всё это разбивало модель мышления и образования, создавая новую европейскую культуру, наполненную сильными и неразрешимыми внешними напряжениями. В результате возникла необычайно динамичная, но изначально нестабильная культура, во многом отличная от той, что присутствовала на соседних протестантских и католических территориях.

Как и следовало ожидать, опыт Восстания и Реформации, а также поток противоречивых идеологических и теологических трактатов, сопровождавших эти значительные процессы, значительно повысил осведомленность общества о большом количестве интеллектуальных проблем и поднял вопросы о сущности политической и церковной власти, статусе Священного Писания, верного и неверного в восстании, терпимости, свободе сознания и, немаловажно, проблеме того, как же преодолеть разрушение дисциплины и морали.

Это медленное проникновение основ в общественную сферу было совершенно не по вкусу самому известному ученому Нидерландов и Европы конца шестнадцатого века — Юсту Липсию (1547–1606 гг.) Убежденный, что старая философия, по крайней мере, со времен Древнего Рима, мало помогала в борьбе с разрушением и дилеммами, которые принесли нидерландские войны, Липсий придумал рецепт морального выживания и религиозного и политического подъема{1816}, неостоическую систему этики и политики, которая необычайно привлекала поколение голландских педагогов, писателей, поэтов и художников, выращенных восстанием. Однако он рассматривал ее не как рецепт для общественности, но лишь для ученых-гуманистов и образованных людей, поэтому его книги, включая ключевую работу, «О постоянстве» («De Constantia», 1584 г.), публиковались исключительно на латыни. Более того, он критиковал Корнхерта за поддержку терпимости и религиозной свободы — которые сам Липсий отрицал — в своих публикациях на голландском, созданных для разжигания споров о таких фундаментальных вопросах в умах и гостиных обычных людей{1817}. Когда Липсию предложили вкратце передать его неостоическую философию на голландском, а не на латыни, он надменно заявил, что не желает, чтобы его учение обсуждали владельцы трактиров и моряки.

Но его боязнь популяризации и вовлечения масс противоречила культурным и идеологическим реалиям 1580-х годов. Он верил, что истинные научные знания требовали отстранения от проблем общества и простых людей{1818}. Для собственного обучения и исследования он стремился к «безопасному спокойствию», отказываясь принимать на себя публичные обязательства и даже в частных разговорах явно избегая центральных вопросов как религиозных, так и политических, к которым привело восстание{1819}.

Однако само отвращение к раздорам и идеологический фурор вокруг Липсия привели его к выражению в «О постоянстве» морали, лишенной библейской поддержки, нейтральной для враждующих церквей, которая отвечала одной из самых основных потребностей его времени. Она была идеальна для тайных католиков, живущих среди кальвинистов, и тайных протестантов среди католиков, а также и для неопределившихся. Липсий имел связи с Семьей любви, и Саравиа быстро подметил, что «О постоянстве» можно также истолковать как научную защиту спиритуализма, камуфляж для частной, скрытой от общественности религии{1820}. Липсий отклонил попытку Корнхерта просветить деревенских жителей в вопросах морали и духовности. Но его работа дала развивающейся вокруг него культуре именно такой толчок.

Неостоицизм Липсия не ограничивается его уединением в латыни. Едва «О постоянстве» была опубликована, как тут же появились две разные голландские версии; одна была переведена зятем известного издателя Христофора Плантена, в качестве вступления к ней шла ода стоиковской решимости Яна ван Хаута, пенсионария Лейдена, влиятельной личности в гражданской политике и лидера новой литературной и интеллектуальной голландской культуры. Ван Хаут, поэт, книголюб и защитник голландского языка, идеализировал Липсия, но также и Вильгельма Молчаливого, и восстание, и стремился мобилизовать людей, не принимавших в нем участие. Он организовал торжества в честь приезда Лейстера в Лейден в 1586 году, которые увенчались лекций Лиспия о Таците{1821}. Красиво обрамленная копия «О постоянстве», подаренная Лестеру по этому случаю, стала показателем большого значения Липсия не только для нового университета, но и для всей республики. Однако всё это время Липсий размышлял в одиночестве и так же быстро разочаровался в Лестере, как и в Анжуйском, боясь, как бы его репутация не испортилась значительным образом, если он останется на севере и если война с Испанией будет выиграна, что на тот момент казалось весьма вероятным. Липсий, очевидно, обдумывал отъезд и возврат к католической церкви всё время до его отъезда в 1591 году{1822}.

«О постоянстве» предвещала более широкие поиски пути к выходу из морального лабиринта, созданного восстанием, и разрушения старой веры. Корнхерт пропагандировал свою систему морали для индивидов и народа через свою работу Zedekunst (1587 г.), трактат, нацеленный на широкую общественность, а также, в отдельных случаях, через свои поучительные спектакли, которые прославляли то, что он называл «христианской философией», при этом он не идентифицировал ее и не противопоставлял ни одной конкретной ветви христианства{1823}. Стевин представил свой рецепт морали для общества, подчеркивая важнейшую необходимость порядка и дисциплины в своей работе Het Burgherlick Leven (1590 г.). Еще одним пророческим сторонником дисциплины, побужденным угрозой всеобщего развала, был Хендрик Лауренсон Спигел (1549–1610 гг.), амстердамский аристократ, поэт и торговец, который восхищался Липсием, был другом Корнхерта и отказывался признавать легитимность «перестройки» 1578 года в Амстердаме, оставшись на всю жизнь католиком. Спигел выразил свою аскетичную, небиблейскую философию морали с упором на строгость в обучении детей как на основу для праведного общества{1824} в обширной моральной героической поэме Hertspiegel, написанной в форме александрийского стиха около 1600 года, но опубликованной лишь в 1614. Как и его друзья, ван Хаут и Корнхерт, Спигел был очень озабочен поднятием и очищением голландского языка, чтобы тот стал достойным инструментом для серьезной литературы. Через многочисленные связи с ведущими писателями, художниками и учеными он оказывал всепроникающее влияние, среди всех прочих, на молодого Хофта и Карела ван Мандера, фламандского художника-беженца, проживавшего в Гарлеме, который в своей книге об искусстве, опубликованной в 1604 году, побуждал своих коллег-художников основывать своё творчество на дисциплинированной жизни, остерегаясь чувственности, неорганизованного образа жизни и распущенных женщин, которые обычно и ассоциировались с художниками{1825}.

Архитекторы новой северонидерландской цивилизации стремились поставить голландскую литературу и образование в один ряд с высокими стандартами неолатинских работ гуманистов. Такие люди, как ван Хаут, Корнхерт, Стевин и Спигел, из-за безнадежного неравенства их религиозных убеждений с большой серьезностью обращались к людям, чтобы восстановить стабильность и дисциплину в обществе и извлечь максимум выгоды из текущего положения вещей, когда не было и не могло быть никакой прочной религиозной основы. Они стремились мобилизовать людей и воодушевить их морально, политически и любым другим образом, чтобы достичь успеха в главной задаче — освобождения от испанской тирании. Стевин, которого очень уважал принц Мориц и который был ведущим ученым, математиком и инженером республики, также считал разумной пропаганду прикладных наук среди народа и опубликовал несколько своих научных работ на голландском языке{1826}. Например, в своей работе De Thiende (1585 г.), он сделал упор на полезность десятичных дробей, в частности, для достижения особой точности в землеустроении, управлении гидравликой и планировании укреплений{1827}.

Однако в то же время эти созидатели культуры, среди которых Стевин играл не последнюю роль, хотели, чтобы люди были не просто дисциплинированными, но и выказывали уважение к аристократической власти, не принимавшей участия в политике, а также были покорными перед лицом смутного состояния церковных дел. Эта поразительная смесь, лежащая в основе новой голландской культуры, включала в себя эразмскую терпимость, свободу совести, внешнее подчинение и бескомпромиссную уверенность в высоком нравственном предназначении образования и литературы, она достигла своей кульминации в жизни и работе писателя-аристократа Питера Хофта (1581–1647 гг.), сына амстердамского бургомистра Корнелия Хофта. Хофт был еще одним неостоиком, политическим деятелем и строгим морализатором, который стремился усовершенствовать общество и одновременно переступить пределы конфликта религиозных течений{1828}. Он также был самым одаренным голландским писателем до Вондела и написал кое-что из наиболее высокой голландской поэзии и прозы золотого века. Его целью было не только облагораживание литературного голландского до уровня, сопоставимого с литературным французским и итальянским — в то время лишь эти два современных языка имели международный престиж как интеллектуальные и литературные средства, — но и прививание уважения к стабильности и порядку и облегчение теологических волнений и политических напряжений путем продвижения аскетических идеалов римской республиканской литературы и философии.

Хофт был умеренным сторонником Оранских, он верил, что «выдающийся человек» над всеми расслоениями общества был необходим для достижения той упорядоченности, о которой он мечтал. Он видел опасность в выбранном Олденбарневельтом и его союзниками направлении, но в дальнейшем также был глубоко разочарован неспособностью Морица оставаться вне религиозного конфликта.

Он впервые достиг превосходства аллегорической идейной драмы в Geeraerdtvan Valsen (1613 г.), пьесе о тирании, но также и об опасностях восстания против тиранов во времена голландского графа Флориса V, которая оставалась популярной среди амстердамских театралов в течение всего семнадцатого века. Еще более актуальным был его спектакль Baeto (1617 г.), который провозглашал — по мере того как борьба между ремонстрантами и контрремонстрантами приближалась к кульминации, — что гражданская война — это худшее из зол, идеализируя индивида, имеющего настолько сильное чувство ответственности перед обществом и государством, что он даже будет готов пожертвовать своими интересами для более великого дела. Как истинный неостоик, Хофт всегда оставался над конфликтом, но вследствие государственного переворота Морица решил, что он больше не может убеждать людей напрямую и что театр больше не служил его литературно-философской цели{1829}. После 1618 года он переключился на написание длинных исторических работ — о великом французском политике Генрихе IV и о голландском восстании. Хофт, писатель-аристократ, в известной мере скомбинировал наследие Липсия и Корнхерта, отразив социальную и политическую неопределенность, которая лежала в основе голландского золотого века.

УНИВЕРСИТЕТЫ И ГОРОДСКИЕ ВЫСШИЕ ШКОЛЫ

Осознанный поиск новой отдельной культуры в северных Нидерландах также привел к основанию первого университета на севере от рек, в Лейдене, в феврале 1575 года. Голландский центр образования, основанный накануне переговоров в Бреде, своей целью имел поддержание политического и религиозного сепаратизма Голландии и Зеландии{1830}. Новое учреждение было необходимо, с одной стороны, чтобы дать образование регентам и знати и обучить чиновников и профессионалов, которые укомплектовали бы мятежное государство, и, с другой стороны, чтобы снабжать проповедниками публичную церковь, которая, насколько это возможно, стремилась нанимать проповедников из числа выпускников университетов{1831}. Но хотя нужды новой церкви были благоприятным фактором, как показывают решения Голландии, они не были первостепенным мотивом. С самого начала подразумевалось, что новая академия должна не только обучать теологии и законам, но и привлекать лучших ученых и выделяться в сфере гуманистических наук, математики, медицины и истории{1832}. Конечно же, церковь хотела, чтобы новый университет находился под ее наблюдением, а конкретно под наблюдением южноголландского Синода. Но Оранский и Штаты дали категорический отказ такой официальной связи, дав новому университету больше независимости от церковного влияния, чем где бы то ни было в Европе.

Структура университета предоставляла контроль семи кураторам, три из которых назначались Штатами, а четверо были лейденскими бургомистрами. Вплоть до 1618 года это обеспечивало избегание узкого религиозного подхода и господство «свободомыслия», как его называли строгие кальвинисты{1833}. Несомненно, традиционный кальвинизм не оказывал господствующего влияния в начале, в частности, не среди кураторов и профессоров. Ни Липсий, ни Бонавентура Вулканий, еще один столп Лейдена в 1580-х годах, не были убежденными кальвинистами, но Томас Социус, назначенный в 1584 году профессором римского права, был, наоборот, католиком. Плантин в 1585 году отмечал, что студенты-католики не подвергались давлению в Лейдене, в то время как лидер католического возрождения в Голландии, Сасбаут Восмер, сожалел о готовности католиков обучаться там{1834}.

Однако в течение нескольких лет этот дух либерализма ослабил университет, особенно факультет теологии. Неудивительно, что изначально новая академия оказалась менее преуспевающей, чем надеялись Вильгельм Молчаливый и Дауса, учитывая, что само выживание мятежного государство до 1590 года было под сомнением. Но недостаточно хорошая репутация Лейдена среди традиционных кальвинистов, которые в основном предпочитали Гейдельберг или Женеву, усложняла ситуацию. Удивительно, что число студентов в Лейдене действительно уменьшилось в 1580-х годах в период большого наплыва протестантских беженцев с юга. Вильгельм Баудартиус, будущий контрремонстрантский теолог и переводчик, был одним из немногих иммигрантов, которые обучались в Лейдене{1835}. Но после завершения учебы он остался там лишь ненадолго перед тем, как уехать во второй университет республики, открытый в 1585 году во Франекер. Комитет кураторов, профессоров и бургомистров был собран в Лейдене в мае 1586 года для обсуждения причин плохого впечатления, производимого университетом, и того, как преодолеть его упадок{1836}. Адриан Саравия (около 1532–1613 гг.), строгий кальвинист, назначенный профессором теологии в 1584 году, а затем — Великолепным ректором, связывал провал с недавними военными успехами Испании, сделавшими страну незащищенной, а также с новым университетов во Франекере, который отвлекал студентов от Лейдена. Однако бургомистры считали виновным во всем недостаток профессоров, и в особенности отсутствие самого Саравии, который часто был в отъезде, советуясь с Лейтером в Утрехте, вместо того, чтобы преподавать{1837}. Липсия просили предложить реформу — знак того, что ортодоксальным взглядам уделялось мало внимания, — и он порекомендовал расширить круг преподаваемых дисциплин, введя более классический стиль преподавания и философию{1838}.

Слабость северных университетов сохранялась до начала 1590-х годов и увенчалась отъездом Липсия из Лейдена. Перспективные студенты держались в стороне, но их было немного. Саравия пришел к полной катастрофе, закончив свою карьеру в 1587 году недобросовестной попыткой спровоцировать переворот в пользу Лестера, чтобы захватить город. За первые двенадцать лет (1575–87 гг.) всего 131 студент записался на курс теологии в Лейдене. Франекер тоже ослабел. В первый год своего существования в основанный Штатами Фрисландии и штатгальтером Франекер пришло всего тридцать шесть студентов, а в 1580-х годах еще меньше. Университет выжил и, более того, казался подходящим для выполнения основной задачи Штатов — обучения молодых фризов для службы в провинции. Но в первые годы существования Франекер привлекал только фризов и омменландцев{1839}.

Дела значительно пошли в гору, как и всё остальное, вместе с изменением военной и экономической ситуации в начале 1590-х годов. Неожиданно республика стала защищенной, и появились средства на новых профессоров, книги и оборудование. Численность студентов быстро выросла. В 1591 году Штаты Голландии открыли «штатский колледж» в Лейдене, чтобы разместить тридцать студентов факультета теологии, обучавшихся за счет грантов Штатов Голландии и Зеландии{1840}. Печать и продажа учебной литературы в Лейдене стала стремительно развиваться, и в 1590-х годах университетская библиотека Лейдена стала одной из наиболее значимых в протестантской Европе. И хотя в 1587 году университет решил создать hortusacademicus, или ботанический сад, подобно тому, что был в университете Пизы (где в 1543 году был основан первый в Европе ботанический сад), а также в Падуе, Болонье, Флоренции и Лейпциге, лишь после 1594 года начались посадки, когда были получены редкие виды растений. Карл Клузиус (1526–1609 гг.), уроженец Арраса, ставший самым известным экспертом по растениям в Европе, работал в Вене и Франкфурте в 1570-х и 80-х годах, он согласился стать руководителем сада и прибыл в Лейден в 1593 году. Его книга Rariorum Plantarum Historia (1601 г.) была одной из первых значительных научных работ, опубликованных в северных Нидерландах. Франекер тоже укреплял репутацию, а численность студентов росла каждый год с 1590 года до середины семнадцатого века.

Численность студентов Лейдена увеличилась со 100 в 1590 году до более чем 500 к 1640-м годам. Но хотя Лейден всегда мог похвастаться большим количеством студентов, чем Франекер, если говорить об абсолютных показателях, при этом оба университета расширялись с одинаковой скоростью, проходя схожие стадии, вплоть до 1660-х годов{1841}. Количество студентов Франекера составляло лишь четверть студентов Лейдена. К 1609 году Лейден стал одним из крупнейших университетов Европы, а к 1640-м годам — крупнейшим в протестантском мире. За четверть века, с 1626 по 1650 год, в университет Лейдена поступили 11000 человек. Для сравнения, в Кембридж, крупнейший университет Великобритании, поступило 8 400 студентов, а в Лейпцигский университет, крупнейший в Германии, 6 700 человек{1842}.

Но еще более удивительным, чем численность студенчества, был его интернациональный состав. В то время как Оксфорд и Кембридж были почти полностью британскими университетами, а Лейпциг и Гейдельберг — немецкими, Лейден, Франекен и, в дальнейшем, Утрехт были многонациональными протестантскими университетами, какие существовали только в начале нового времени и только в северных Нидерландах. В период пиковой четверти века (1626–50 гг.) более половины лейденских студентов происходили не с территорий республики: большая часть из них была из Германии (3 016 чел.), Великобритании (627 чел.) и Скандинавии (621 чел.){1843}, хотя в период Тридцатилетней войны в Лейден стекались студенты из Франции (434 чел.), Польши (354 чел.) и Венгрии (231 чел.). Очень мало студентов приезжало из Италии (19 чел.), Испании (3 чел.) и Португалии (3 чел.). Начиная с примерно 1620 года, Франекен также стал интернациональным университетом. Декарт, который провел там незначительное время в 1629 году, был лишь одним из многих. Если в 15901624 годах более 75 процентов Франекерских студентов были нидерландцами (две трети из Фрисландии и Гронингена), то в 1626–50 годах почти половина студентов Франекера были иностранцами, в основном немцами{1844}. Многие из этих немцев, а также другие иностранные студенты голландских университетов затем стали известными людьми у себя на родине или в других странах. Андреас Грифиус, один из основных немецких писателей эпохи барокко, провел в Лейдене шесть лет (1638–44 гг.) и написал большую часть своих стихов именно там.

Третий голландский университет, Гронинген, был основан Штатами провинции в августе 1614 года, частично для того, чтобы уменьшить поток студентов во Франекер, и частично, чтобы не дать молодежи Гронингена попасть под влияние арминианцев в Лейдене. И хотя Гронинген никогда не дотягивал до уровня национального престижа Франекера, он привлекал почти такое же количество студентов, в том числе многих с прилегающих немецких территорий. Отец-основатель университета — теолог-историк Уббо Эммиус (1547–1625 гг.), сын восточнофризского лютеранского пастора, который был обращен в кальвинизм Безой в Женеве. К 1580-м годам он стал лидеров кальвинизма в Восточной Фрисландии, а также известным антименнонитским полемистом и выдающимся ученым. После захвата Гронингена в 1594 году новый реформатский городской совет пригласил его для преобразования престижной латинской школы города. Его влияние распространялось на весь регион, он помогал сформировать духовную жизнь и много писал об истории Гронингена, Фрисландии и Восточной Фрисландии. Гронингенский городской совет укреплял его репутацию с целью повышения престижа города, организовав внушительные публичные похороны по случаю его смерти и разместив его портреты в общественных зданиях.

Четвертым голландским университетом по дате создания, но вторым по значению, был Утрехт. Предложения создать там университет обсуждались с 1602 года, но большая часть Штатов хотела разместить его в Амерсфорте, а не в главном городе провинции. Постройку долго откладывали, частично из-за нежелания рыцарства и малых городов видеть, как растет превосходство Утрехта в провинции, и частично из-за подавляющей близости Лейдена. Когда позже, в 1632 году, город обнародовал планы создания так называемой Академической гимназии, или высшей школы, как первый шаг к созданию университета, и попросили у Штатов финансовую помощь, некоторые представители Штатов по-прежнему считали Амерсфорт более подходящим местом{1845}. Таким образом, город начал строительство на свои средства, создав высшую школу в 1634 году и затем направив в Штаты запрос на одобрение ее превращения в полноценный университет два года спустя. В результате Утрехт стал единственным голландским университетом, который имел исключительно городской, а не провинциальный, характер. Известный проповедник Гизберт Войт, назначенный профессором теологии, в течение многих лет был главной фигурой среди профессоров.

Быстрый рост университетов создал спрос также и на городские колледжи, новые Академические гимназии для подготовки мальчиков-выпускников латинских школ к университету, в особенности для оттачивания их мастерства в латыни. Создание этих институтов было типичным феноменом в 1630-х и 40-х годах. Среди наиболее заметных школ была Академическая гимназия в Девентере (в провинциях Оверейссел, Зеландия и Дренте университеты так и не появились), которая приобрела особую известность в период ректорства (1642–58 гг.) Яна Фредерика Гроновиуса, немецкого гуманиста и последователя Воция, который стал ведущим классическим филологом республики. Необычно, что из 450 мальчиков, поступивших в Девентер во времена Гроновиуса, более 20 процентов были иностранцами: среди них было пятьдесят восемь немцев, четыре датчанина и не менее двадцати семи венгров{1846}. Еще одной значительной гимназией была гимназия в Дордрехте, основанная в 1635 году, первым ректором которой стал ученый Исаак Бекман (1588–1637 гг.). Но наиболее известной — и противоречивой — стала Академическая гимназия, или Атенеум, созданная в Амстердаме в 1630–31 годах. И снова целью создания была подготовка городской молодежи к учебе в университете. Но арминианские городские советы, знающие, что некоторые известные ученые были доступны, поскольку их полностью или частично изгнали из Лейдена за ремонстрантизм, наняли их, тем самым перенося известность из Лейдена в Амстердам. Лейден безуспешно пытался противостоять этой стратегии через голландский суд. Воций был назначен ректором в 1631 году, его заработная плата составляла (ранее неслыханные) 2 500 франков, в то время как ректор университета Утрехта в первый год получил 1 300 франков, а Войт — 1 200{1847}. Атеней также пожаловала должность профессора едва ли менее критикуемому Каспару Барлаусу (1584–1648 гг.).

Университеты — которых, включая основанный в 1648 году Хардервейк, было пять — существовали только в провинциях, а не на землях Генеральных Штатов. Но академические гимназии создавались и на этих территориях, частично как гражданские институты, но в то же время они спонсировались Генералитетом через Государственный Совет{1848}. Там они были удивительным явлением. Их первоначальной целью была подготовка реформатских проповедников или администраторов для университета, они спонсировались Генералитетом, во главе их стояли значительные ученые-кальвинисты, и им отдавались значительные ресурсы и владения; но в них было мало студентов. Лишь малое количество молодых людей с севера или из-за границы хотели учиться на землях Генералитета, а местное население, в основном католики, остерегались их как оплота протестантизма. В академической гимназии Хертогенбоса, основанной в 1636 году новым реформатским городским советом, первым ректором был известный гугенотский профессор Самуэль Марезиус (1599–1673 гг.) из Седана, впоследствии ставший деканом факультета теологии в Гронингене. Конкурирующий университет в Бреде был торжественно открыт в 1646 году, главным образом по инициативе штатгальтера, который загорелся желанием превратить свой баронский город в интеллектуальный центр северного Брабанта{1849}.

Пока большая часть студентов университетов изучала теологию, законы или третью важную профессиональную дисциплину того времени — медицину, — наибольшего академического престижа достигали те, кто достигал превосходства в гуманитарных науках — классической филологии, изучении библейских текстов и философии. Тот, кто приобрел известность в этой сфере, значительно повышал региональный и международный статус университетов и колледжей, что привлекало студентов с отдаленных территорий, в особенности тех, где, как в Скандинавии и лютеранской Германии, голландские факультеты теологии производили небольшое впечатление.

ПОЗДНИЙ ГОЛЛАНДСКИЙ ГУМАНИЗМ

В 1580-х годах Липсий был интеллектуальным светилом Лейдена и всей Голландии. У Франекера имелся ответ на это — Йохан Друсий (15501616 гг.), который, как и Клузий, Барлаус, Стевин и другие знаменитые интеллектуальные личности республики в начале семнадцатого века, был беженцем с юга. Этого известного филолога, изначально профессора в Лейдене, переманили во Франекер в 1584 году, несмотря на попытку Вильгельма Молчаливого это предотвратить, заставив кураторов Лейдена повысить ему зарплату{1850}. Знание Друсием греческого, иврита и других ближневосточных языков, особенно сирийского, сделало Франекер известным во всей Европе и привлекало студентов даже из Шотландии и Швейцарии. Как и Липсий, Друсий избегал теологических и религиозных споров, придерживаясь классических учений и филологических исследований.

Кураторы Лейдена, расстроенные уходом Друсия и успехами Франекера, значительно увеличили жалования профессоров. Однако они не смогли предотвратить отъезд Липсия в 1591 году. Чтобы заменить его, они не жалели сил на поиски сравнимого с ним ученого, призвав на помощь Штаты Голландии. Штаты и кураторы положили глаз на известного французского гуманиста Жозефа Жюста Скалигера (1540–1609 гг.) и, чтобы начать с ним переговоры, обратились за помощью к королю Франции. Скалигер описывал, как его в течение двух лет «осаждали», прежде чем он согласился приехать с условием беспрецедентного жалования в 1200 гульденов — Липсий получал лишь 1 000 гульденов в год на момент отъезда — и без необходимости читать лекции{1851}. Он был раздражительным человеком, который ненавидел большую часть профессорского состава, любил оставлять ядовитые комментарии на полях книг своих коллег и всегда находил, на что пожаловаться, будь то холод, еда, алкоголизм или непомерная арендная плата{1852}. Но для Штатов, университета и города было определенно выгодно размещать Скалигера и его библиотеку в одном из лучших домов на величественном канале, окна которого выходили на университет.

Скалигер не читал лекции. Но обучение маленьких групп специально отобранных студентов привело к возникновению новых стандартов филологических исследований классических ближневосточных текстов, которые превзошли всё, что было открыто до этого в Европе{1853}. Он настаивал на широком изучении древних языков и текстов в качестве основы высшего образования, и эта настойчивость стала не менее известной, чем его метод избавления от презираемых им коллег: «Он плохо понял речь». Скалигер был величайшим знатоком Нового Завета своего времени, он выпускал мастерские издания классических авторов, включая Катулла, Тибулла и Проперция, и, помимо легендарного знания латинского и греческого, придал значительный толчок изучению иврита, сирийского, арабского и других языков и литературы, которые он считал связанными с изучением библейских текстов, в том числе коптский и эфиопский. Среди его работ, созданных в Лейдене, истинным шедевром стал Thesuarus Temporum (1614 г.), где были установлены общие хронологические рамки древней истории. Эта работа возникла из попыток установить подлинность работ Евсевия.

Главным наследием Скалигера стало его влияние на круг одаренных студентов. Через них он оказывал длительное влияние (как в республике, так и за ее пределами) на классическое и библейское изучение ближневосточных языков. Наиболее выдающимися среди его студентов были Гроций, приехавший в Лейден в 1594 году в возрасте 11 лет как известный вундеркинд; Петрус Скривериус (1580–1655 гг.); и Даниэл Хейнсий (1580–1655 гг.), который приехал в 1598 году и стал главным протеже Скалигера. В 1605 году в возрасте 25 лет Хейнсий был назначен преподавателем греческого языка в Лейдене. В стремлении превзойти Скалигера он выпускал улучшенные издания многочисленных классических авторов, включая Горация и частично, Аристотеля, хотя он и стал знаменитым по всей Европе, он не представил значительных нововведений, и ему не хватало серьезности его воспитателя{1854}.

В ближневосточных дисциплинах лучшим студентом Скалигера был Томас Эрпениус (1584–1624 гг.), которого в 1613 году назначили преподавателем восточных языков. Его Grammatica Arabica (1613 г.) в течение двух веков оставалась в центре изучения арабского языка в Европе и еще в 1771 году была перепечатана на немецком. Он также подготовил арабский Новый Завет, опубликованный в 1616 году. Эрпениус привлекал большое количество студентов и упрочил позицию Лейдена как ведущего центра ближневосточных наук в Европе. После его смерти во время эпидемии чумы в 1624 году его лучший студент Якоб Голиус (1596–1667 гг.) продолжил традицию{1855}. Во время поездок в северную Африку, Сирию и Константинополь в 1622–25 годах Голиус собрал около 300 средневековых арабских, персидских и турецких манускриптов, которые стали ядром известной Лейденской коллекции ближневосточных текстов. Голиус, также сделавший многое для развития в Лейдене практической астрономии, развивал интерес к истории науки, изучая средневековые арабские тексты, в которых содержались научные знания греков. Таким образом, он помог создать тесное взаимодействие между естественными и гуманитарными науками, которое было характерным для голландской культуры семнадцатого века. Но главным достижением стал написанный им Lexicon АгаЫсит (1654 г.), который использовался западными ориенталистами вплоть до девятнадцатого века. Его основным последователем был Левин Уорнер из Липпе, Вестфалия, который в конце концов стал жителем Константинополя, где собрал большое количество дополнительных манускриптов для Лейдена.

Большая вовлеченность университетов и латинских школ в городскую и провинциальную жизнь сделала их центром противостояния между арминианцами и гомаристами. Практически всем основным гуманистам и теологам в традиции Эразма и Липсия не нравился растущий догматизм и фанатизм кальвинистов вокруг. Даже Хейнсий, впоследствии резко критиковавший ремонстрантов, в частности Епископия, и служивший латинским секретарем синода в Дордрехте, не был открытым гомаристом до 1618 года и впоследствии подвергся критике Гроция, Воция и Барлеуса, но не как приверженец кальвинизма, а как предатель друзей и подлый приспособленец{1856}, которого они объявили лицемером, пьяницей и «бегуном за шлюхами». Скалигер, их общий учитель и предводитель в научном мире, который долгое время почитал Эразма, в последние годы своей жизни признался в своем восхищении арминианцами и презрении к Гомарусу{1857}.

После падения Олденбарневельта, в феврале 1619 года новые Штаты Голландии сменили кураторов Лейдена, а в июле создали комиссию для истребления ремонстрантизма с факультетов. Часть ведущих профессоров попали в их поле зрения. Петрус Бертиус, ремонстрантский регент Государственного Колледжа до 1615 года, был тут же освобожден от обязанностей. Барлеус был смещен с поста помощника ректора Государственного Колледжа в июле, а в августе и с должности профессора. Епископий сбежал из республики, тем самым уволив себя. Воция заставили покинуть должность регента Государственного Колледжа, но он смог удержать место, хотя его работы и находили под следствием в синоде южной Голландии. Новые кураторы в письме к Штатам Утрехта в августе 1619 года утверждали, что они очистили свой университет от «прежнего беспорядка», и просили провинцию возобновить отправку студентов на обучение в Лейден{1858}.

Латинские школы Голландии и Утрехта также подверглись чистке. В известной школе Хиеронимуса в Утрехте, которую посещало около 300 учеников, были уволены ректор и сотрудники; среди новых учителей был молодой ученый и фанатичный контрремонстрант Исаак Бекман, назначенный помощником ректора в ноябре 1619 года{1859}. Подобные чистки были проведены в Харлеме, Лейдене, Гауде и Роттердаме. В результате увольнений в Роттердаме брат Бекмана, строгий кальвинист, был назначен ректором роттердамской латинской школы.

Однако чистки 1618–20 годов не прекратили междоусобицу среди интеллектуальной элиты республики. Встречные обвинения и злость по-прежнему наводняли культурную жизнь Нидерландов до 1630-х годов и далее. Однако с приходом Фредерика-Генриха к штатгальтерству в 1625 году, стало больше возможностей для примирения и взаимодействия. Всё же контрремонстранты могли оценить аспекты гуманистских вопросов в случае, если они избегали щепетильных религиозных вопросов. Константейн Гюйгенс, опора контрремонстрантской фракции при дворе штатгальтера и значимая фигура в образованных кругах, был одним их тех, кто больше всего хотел заживить раны и создать интегрированную, оживленную нидерландскую культуру, известную своей образованностью и эрудицией. Вскоре после смерти Морица он помог Барлеусу, чьей новолатинской поэзией он восхищался и который жил в стесненных условиях, давая частные уроки в Лейдене, получить заказ на написание придворных стихов, первым из которых стал Britannia Triumphans (1625 г.) в честь женитьбы короля Англии Карла I.

Гюйгенс, Хофт, Барлеус, Воций и другие трудились, чтобы прекратить научный и культурный застой и переступить теологические границы. В этом отношении большую значимость имело литературное и интеллектуальное сообщество, известное как Мюйденский кружок, культурный феномен, в центре которого находился влиятельный поэт, драматург и историк Хофт. Будучи дростом Мюйденской крепости около Амстердама, он имел возможность проводить регулярные собрания писателей и ученых, а также был одним из главных влиятельных персон, который оставался вне религиозного конфликта и сохранил дружеские отношения с обеими сторонами. В течение многих лет Хофт стоял во главе уникального кружка, в котором состояли Гюйгенс, Барлеус и Воций, и стремился вывести нидерландскую литературную и интеллектуальную культуру из засухи прежней полемики к новым мирам интеллектуальных, метафизических и поэтических вопросов{1860}. Они многого избегали и специально культивировали атмосферу утонченного легкомыслия, но также заменили разногласия идеалом уединенных обсуждений и поиском правды в литературе. Гюйгенс, восхищавшийся метафизическим слогом Джона Донна, стремился привнести подобную глубину в нидерландскую поэзию. Хофт, наоборот, в годы существования Мюйденского кружка забросил поэзию и в 1630-х и 40-х годах сконцентрировался на внутренней борьбе с политическими и этическими проблемами, которые так долго его поглощали, и на написании своей истории голландского восстания, ставшей кульминацией прозы голландского Золотого века{1861}.

И с интеллектуальной, и с культурной точки зрения противостояние арминианцев и гомаристов зашло в тупик, из которого, начиная с 1630-х годов, одинаково искали выход и поэзия, и историческая проза, и теология, и гуманитарные науки. Воций с большой осторожностью продолжал свои исследования. В целом в проблемах голландского гуманизма акцент сместился в 1620-х годах в сторону поиска более детального понимания специфического исторического, лингвистического и религиозного контекста Священного Писания и раннего христианства, при этом избегая прежних спорных вопросов.

Новая восприимчивость, возврат к рассудительности Липсия, Друсиуса и Скалигера, появились на обеих сторонах теологического конфликта. В 1627 году гугенотский профессор Луи Дедье — одна из ортодоксальных замен, произведенных в Лейдене в 1619 году — опубликовал свою сирийскую версию и латинский перевод Откровения Иоанна Богослова, основанные на рукописи, найденной Хейнсием среди бумаг Скалигера, при этом он не оставил никаких спорных комментариев. Затем Дедье опубликовал в трех томах (1631, 1634 и 1646 гг.) свою работу Animadversiones, основанную на Новом Завете, где он опять обошел стороной все потенциально спорные теологические вопросы и разъяснял непонятные моменты исключительно по методу Скалигера, сравнивая древние версии с родственными текстами на иврите, сирийском, арабском, эфиопском и греческом языках. Аналогично, главным вкладом Хейнсия после 1618 года стала его работа Exercitationes (1639 г.), также основанная на Новом Завете, где он также обошел стороной вопросы доктрины, рассуждая исключительно в рамках филологии и истории и тщательно маскируя критику официального голландского перевода Евангелия в официальной Библии{1862}.

Надо сказать, что осмотрительность Хейнсия не уберегла его работу от яростных атак Воция, Гроция и его нового лейденского коллеги, гугенотского преподавателя Клода Сальмасия. Но их острая язвительность исходила скорее из личной, нежели религиозной, враждебности, хотя на кону стояли и некоторые филологические вопросы{1863}. В ставшей легендарной академической вражде Сальмасий утверждал, что Новый Завет был написан на классическом греческом языке эллинистической эры, с пренебрежением относясь к мнению Хейнсия, что это был иудейский греческий, смешанный с конструкциями из иврита и других ближневосточных языков{1864}. Воций, обвинявший Хейнсия в тайном присвоении неопубликованных записей Скалигера, яро поддерживал Сальмасия.

Тем временем Гроций улучшал свое толкование библейских текстов, а его главной работой в этой сфере стала Annotationes на основе Ветхого и Нового Завета, появившаяся, опять же, в 1630-х годах. Записки Гроция о Новом Завете (1641 г.) несомненно, превзошли и Дедье, и Хейнсия по глубине, эрудиции и оригинальности. Но и здесь можно найти то же стремление разъяснить сложности и непонятные моменты Священного Писания с использованием филологических методов, избегая вопросы догмы и рассматривая тексты почти так же, как работы классической античности.

Создав новую библейскую экзегезу, основанную на филологическом исследовании и конфессионально-нейтральную, поколение голландских гуманистов, активизировавшееся после 1625 года, как минимум создало возможность построение мостов и искреннего диалога между разными конфессиональными блоками. Однако необходимо признать, что, несмотря на это, никакой межрелигиозный диалог так и не оказался возможным в период голландского Золотого века. Была методология, но в общем и целом для кальвинистов, ремонстрантов, католиков и иудеев оказалось невозможным вырваться из рамок религиозного мышления.

Подобное наведение мостов лишь доказывает, насколько ограничены были возможности. Примером служит амстердамский раввин Менассех Бен Израэль (1604–57 гг.), ставший другом Воция после переезда последнего в Амстердам в 1631 году, пользовавшийся уважением у Гроция и Барлеуса со стороны арминианцев и Сальмасия и Константина Эмперера (1591–1648), который с 1627 года преподавал иврит в Лейдене, со стороны ортодоксов. Книга Менассеха Conciliador (1632 г.), урегулировавшая основные противоречия в древнееврейском тексте Библии, была опубликована на испанском с разрешения сефардской общины и одобрена Воцием и Барлеусом, которые сподвигли его на публикацию латинской версии, что было не всегда доступно или желанно для иудейских ученых. Менассех подготовил латинскую версию и попросил разрешения у Штатов Голландии посвятить работу им. Вслед за этим Штаты отправили латинский текст на факультет теологии в Лейден, откуда пришел ответ, что книга была полна «иудейских небылиц». Штаты отказали Менассеху, но не запретили публикацию книги. Его решение опубликовать книгу, пусть и не в Амстердаме, а во Франкфурте, не понравилось как кальвинистам, так и старейшинам сефардской общины, где существовало правило, что не должны публиковаться иудейские труды, способные разозлить основную церковь.

Воций отмечал, что Менассех был выдающимся среди иудеев в своем желании дискутировать с христианскими учеными, но именно по этой причине его «не очень уважали представители его веры»{1865}. Так и было. Но верно было и то, что Воций и еще более ортодоксальные кальвинисты, как, например, Эмперер, оказались неспособными вести искренний диалог с иудаизмом и раввинским учением. Воций жаждал обратить всех иудеев в христианство. Эмперер, хотя и преподавал иврит, игнорировал современные интеллектуальные достижения голландских евреев и был неспособен переступить через традиционный, догматический антисемитизм{1866}.

Тем не менее многое в позднем голландском гуманизме впечатляло. Он не только улучшил инструменты научного исследования, но и создал новый тип европейского интеллектуального окружения. И хотя он не смог создать прочный диалог между конфессиями, да и не мог это сделать в то время, он несомненно привел к образованию более мягкой атмосферы в духовной сфере, где существование враждующих теологических и философских систем было не только возможно, но и стало реальным фактом, к которому необходимо было приспособиться, и где большое количество религиозных традиций и культурных систем могли развиваться независимо друг от друга.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ МЕХАНИСТИЧЕСКОЙ КАРТИНЫ МИРА

Мировоззрение позднего гуманизма в лице Липсия и Скалигера с их отходом от догм, акцентом на исследовании и обращением к неостоической и другим христианским системам этики и политики стало симптомом «скептического кризиса», который охватил Западную Европу в конце шестнадцатого века{1867}. Это, возможно, самое решающее изменение в европейской мысли начала нового времени легче всего понять как отход из тупика протестантизма и католицизма, в котором оказалась Франция, Германия, Нидерланды, Британия, Швейцария и восточная, и центральная Европа в третьей четверти века{1868}. И если Липсий и Скалигер считаются классическими представителями кризиса разума раннего нового времени, начавшегося после 1570-х годов, то Корнхерт, Стевин, Хофт, Воций и Гроций (с его взглядами на недогматическую эразмскую реформацию) были, каждый по-своему, представителями «скептического кризиса». Почти все лидеры голландской интеллектуальной жизни к 1630-м и 40-м годам пытались бороться с последствиями безвыходного положения, в котором оказались протестантизм и католицизм, кальвинизм и лютеранство, арминианство и гомаризм. Основной тенденцией среди интеллектуальной элиты было усилившееся обращение к методам и позициям Липсия и Скалигера. Это значило, что установленная власть была слаба, и что к 1630-м и 40-м годам голландское интеллектуальное окружение имело потенциал к восприятию общего переворота и замены существующих теологических, философских и научных систем мышления.

Конечно, наука и математика с самого начала заняли свое место в новой высокой культуре Нидерландов, созданной восстанием. Начиная с основания Лейденского университета в 1575 году, эти направления постоянно фигурировали в голландской академической жизни, а также, благодаря Стевину, и более широко в высокой культуре. Ведущей личностью в начале века был математик Рудольф Снелл (1546–1613 гг.), уроженец Аудеватера (как и Арминий), обучавшийся в Германии и поддавшийся сильному влиянию рамизма. Петрус Рамус (1515–72 гг.), гугенотский логик, убитый в Варфоломеевскую ночь в Париже, разработал пост-аристотелевскую систему логики и познания, которая, несмотря на ее незрелость, стала очень популярной в Европе конца шестнадцатого и в начале семнадцатого века, представив метод систематизации всех областей познания и сделав акцент на ее релевантности для практического применения, что было особенно интересно для Снелла. Его сын Виллеброрд Снелл (1580–1626 гг.), также ведущий математик и почитатель Рамуса, продолжил традицию отца и Стевина и стал применять математику для решения ряда научных проблем. Он учился у великого голландского астронома Тихо Браге, поэтому часть его работ относилась к сфере математической астрономии. Однако больше всего его запомнили благодаря экспериментам по преломлению света, итогом которых стала формулировка закона преломления, носящего его имя. Большая часть работ Снелла так и не была опубликована. Согласно Воцию и Гюйгенсу, Декарт впоследствии использовал открытия Снелла в области оптики, однако полностью не признавал это.

До середины 1630-х годов нидерландская наука и научные идеи развивались тихо, не производя фурора, в нескольких направлениях, намеченных Стевином и двумя профессорами Снелл. Взгляд Коперника на планетарную систему был принят в Нидерландской республике рано и достаточно благоприятно, но осведомленность о его идеях оставалась ограниченной небольшим кругом людей{1869}. Уббо Эммиус критиковал Стевина за принятие точки зрения Коперника, но среди общественности не наблюдалось разногласий. Это был всего лишь отголосок того, что ждало впереди. Ситуация стала меняться только после порицания Папой Галилея в 1633 году, которое обострило полемику и повысило уровень осведомленности в этих вопросах, особенно после введения в Амстердамском Атенауме лекций по гелиоцентрической концепции. В ряде случае в 1636 году амстердамская реформатская консистория выражала беспокойство по поводу внезапного роста интереса к доктринам Коперника и Галилея и осуждала преподавание гелиоцентрической доктрины в Амстердаме.

Это стало началом не только быстрого и повсеместного распространения в нидерландском обществе взглядов Коперника на вселенную, но также и сильного противостояния этим идеям со стороны церкви и университетов, что вскоре переросло в более широкий конфликт между традиционным кальвинизмом вместе с традиционной наукой и философией Аристотеля с одной стороны и комплексом новых тенденций — научных, философских и теологических, — неотделимой частью которого была гелиоцентрическая доктрина — с другой{1870}. Старейшина Утрехтского университета, Гисберт Войт, который в 1640-х и 50-х годах стал главным представителем как традиционного кальвинизма, так и аристотелевской философии, был в то же время основным сторонником кампании против Коперника и Галилея и их концепций вселенной.

Самым выдающимся нидерландским ученым в период между Снелломмладшим и Кристианом Гюйгенсом (который заработал свою репутацию в 1650-х годах) был Исаак Бекман. Бекман был учеником Снелла и поклонником Стевина, он имел широкие знания в различных практических областях, в частности о насосах, а также в математике. Он строил свою карьеру и исследования целиком за пределами университета, сначала как бизнесмен, затем как преподаватель в Академической гимназии Утрехта. Он впервые встретил Декарта в Бреде в 1618 году и вскоре его вовлекли в великое французское философское течение комплексной механистической картины мира, основанной на математических законах{1871}.

Механистическая картина мира — метод обобщения, согласно которому вся мировая реальность сводится к терминам пространства, массы и движения, выражаемых математически, впервые появилась около 1630 года в умах Рене Декарта (1596–1650 гг.) и Бекмана. Декарт, опасаясь навлечь на себя неодобрение католической церкви, в 1628 году поселился в Республике, стране, где он мог свободно развивать свою систему. На протяжении всей оставшейся карьеры вплоть до 1649 года он жил и работал на нидерландских землях. Скорее всего, мы никогда не узнаем точно, насколько значительной была роль Бекмана. Но из записей Бекмана (и поведения Декарта) ясно, что он оказывал значительное влияние на Декарта и в чем-то предшествовал ему{1872}. В 1630 году Декарт разорвал отношения с Бекманом, отказываясь признать, что часть своей системы он создал именно благодаря ему. Но Бекману недоставало кое-чего, что было у Декарта, — умения связывать механистические догадки воедино в одну цельную философскую систему. К тому моменту, как Декарт опубликовал свою работу Discours de la method в 1637 году, он уже был на пути к доказательству самой революционной научно-философской системы семнадцатого века. Ортодоксальные кальвинисты встревожились. Но за достижениями Декарта всё с большей злобой бдительно следил Воций.

К концу 1630-х годов философия Декарта всё больше обсуждалась в университетах, а также среди интеллектуальной элиты общественной церкви. В 1639 году Воций организовал в Утрехтском университете серию теологических дебатов на тему атеизма, где он провел границу между «прямым» атеизмом и атеизмом, скрытым за верой в далекое божество, и в качестве главных последователей последнего он привел Ванини и Декарта. Воций осуждал Декарта за создание его философской системы на основе сомнений и за отказ от всей традиционной (аристотелевской) науки и философии, в том числе и от существующих доказательств существования Бога{1873}.

Изначально нападки Воция не производили эффекта. Научно-философско-теологическая система Декарта имела поддержку в университете со стороны профессора медицины, Анри ле Руа (1598–1679 гг.). Сам Декарт, выказывающий к Воцию лишь презрение, в марте 1642 года убеждал своего друга Мерсенна, что «последователи ле Руа, познакомившись с моим способом рассуждений, настолько сильно презирают вульгарность, что открыто насмехаются над ней»{1874}. Воций, однако, упорно продолжал попытки спровоцировать такое волнение в церкви и государстве, чтобы заставить провинциальные и городские администрации утихомирить противника. Он развивал несколько направлений атаки, в частности, подстрекал Мартена Шука, профессора философии в Гронингене, опубликовать сокрушительное (предположительно) опровержение, а также мобилизовал утрехтский городской совет против Декарта, который был хорошо известен в городе. Утрехтский совет, члены которого в 1640-х годах по-прежнему были контрремонстрантами, рассмотрели предложение Воция. Шук в работе Philosophia Cartesiana (1642 г.) сильно осуждал Декарта, резко критиковал его механистический подход к биологическим наукам и приравнивал его к Давиду Йорису и богохульному натюрмористу Торренцию как «соблазнителя» простого народа, обвинив его в попытках тиранизировать всю философию за счет публикаций на французском и обращений к ненаучному сообществу вместо использования латинской терминологии{1875}. Он также не постеснялся назвать Декарта «атеистом», выставив его новым «Ванини».

Декарт убеждал своих французских друзей, что книга Шука была презренной и что он не стал бы и отвечать на нее, если бы задето было только его мнение. Но он объяснил, что, поскольку Воций, которого он считал истинным автором, «руководил простым народом и городом, где много честных людей, которые желают мне добра и которые обрадуются, если его влияние уменьшится», он чувствовал себя обязанным вступить в перепалку ради них, чтобы снизить позиции Воция и дать больше «свободы» для философствования{1876}. Война между картезианством и аристотелианством теперь наводнила не только нидерландскую науку, философию и теологию, но и постепенно проникла в гражданскую политику и противостояние фракций не только в рамках городских советов и университетов, но также Штатов и Церковного суда. Популярность Воция исходила в основном от народа, принявшего реформацию, а также от умения мобилизовать церковный суд. Картезианство теперь было неотделимо от основной идеологической и политической битвы, которая шла в Утрехте и всей республике. Несмотря на то, что Декарт провел большую часть жизни в Голландии, он плохо говорил по-голландски и не мог следить за запутанными общественными обсуждениями на этом языке. Несмотря на это, он хотел, чтобы его ответ при помощи его друзей появился на голландском, чтобы испортить репутацию Воция как можно сильнее. Его ответ Шуку вышел в форме открытого письма Воцию, где он назвал последнего невежественным фанатиком, ничего не знающим о науке и философии, который использовал свои полномочия ректора университета, чтобы препятствовать развитию науки. Но это лишь разожгло противоречия и насторожило власти.

Волнения распространились далеко за пределами Утрехта{1877}, что беспокоило Декарта. В 1643 году он обратился к своему другу Константейну Гюйгенсу, а через него к штатгальтеру, с просьбой о защите для себя и для Ле Руа — он боялся, что тот может потерять должность профессора и станет «первым мучеником моей философии»{1878}. Он заверил Гюйгенса, что если раньше он верил, что «эти провинции были свободными», то теперь он видел, что в них правил дух инквизиции, особенно в Утрехте. Ле Руа не уволили, но университет обязал его избегать этой философии и в дальнейшем посвящать свои лекции медицине{1879}. Утрехтский городской совет также принял меры против Декарта, что в конце концов привело к вмешательству Фредерика-Генриха, который его защитил.

Пока Фредерик-Генрих был жив, Декарт был в безопасности и имел возможность, благодаря помощи французского посла, отвечать более-менее результативно. Он предъявлял жалобы на Шука совместно с властями Гронингенского университета, получившие поддержку нового ректора, Самуэля Марезиуса, ортодоксального кальвиниста, который был также ярым врагом Воция. Шук был унижен и вынужден признать, что Воций заставил его написать обвинения в сторону Декарта{1880}. К 1644 году Декарт уже испытывал благосклонное отношение к себе в Лейдене на философских дебатах, где его главным союзником стал молодой выдающийся математик Франс ван Схотен (1615–66 гг.), который был в хороших отношениях с Декартом с 1636 года, делал чертежи к нескольким его работам и перевел Géométrie (1636 г.) на латынь. Именно он в середине 1640-х годов обучал молодого Яна де Витта и Кристиана Гюйгенса математике и, несомненно, уважению к Декарту.

Картезианские разногласия в Соединённых Провинциях начались раньше, чем где бы то ни было, и достигли небывалой интенсивности. В Испанских Нидерландах поток благожелательного интереса к картезианской науке и философии был очевиден, особенно в Лёвене к 1650 году, равно как и преобладающая негативная реакция, результатом которой стало общее неодобрение со стороны университета в 1652 году. В южных университетах картезианство не искоренялось. В южной культуре оно даже не стало центральным вопросом. Лишь в 1662 году представитель папы в Брюсселе побудил теологический факультет Лёвена отказаться от картезианских тезисов, и лишь через год работы Декарта были помещены в каталог{1881}. Но это не повлекло за собой ни отмену преподавания картезианства на факультете искусств в Лёвене, ни значительную интеллектуальную сенсацию. Реакция юга оставалась слабой.

На севере картезианское противостояние не только пронизывало академическую жизнь, но и стало главным явлением в высокой культуре и политике. Картезианский вопрос никоим образом не уводил теологию с центральной позиции в идеологической войне между враждующими фракциями. Но вражда между Декартом и Воцием действительно сделала философию и науку ключевыми аспектами враждующих взглядов на мир, основанных на соревнующихся теологических системах, которые вдохновляли и помогли сформировать фракции. В голландском окружении контрастные мнения о «новой философии» и Декарте стали частью идеологического опыта в политике к началу 1640-х годов и оставались ею вплоть до начала восемнадцатого века.

К середине 1640-х годов Декарт чувствовал себя незащищенным. Осведомленный о судьбе Галилея и озабоченности доктриной Коперника, согласно которой Земля вращается вокруг Солнца, которая росла в Голландии с 1630-х годов, Декарт избегал открытого одобрения ее в своей Principia (1644 г.){1882}. После смерти Фредерика-Генриха в 1647 году волнение великого философа выросло. Новый штатгальтер мыслил иначе, нежели его отец, и был союзником ортодоксальных кальвинистов. В письме, написанном вскоре после смерти Фредерика-Генриха, Декарт отмечал, что Соединённые Провинции больше не предоставляли спокойствия, необходимого для «свободного» философствования, ради которого он туда приехал. Вместо того, чтобы наслаждаться покоем, он оказался связанным с «группой теологов», полных решимости очернить его в глазах публики. К концу 1647 года шла полноценная борьба с его идеями и в Утрехте, и в Лейдене. Он мрачно предсказывал, что сторонники Воция сначала обеспечат запрет его системы университетскими сенатами, затем, при академической поддержке, — в консисториях, и, наконец, с поддержкой консисторий, обяжут регентов заставить его замолчать и запретить его книги{1883}. В сентябре 1649 года, с восхождением на трон Вильгельма II, разочарованный Декарт ступил на борт корабля, направляющегося в Швецию.

БОРЕЛИЗМ И «ТРЕТЬЯ СИЛА»

Одним из ответов на скептический кризис стала «новая философия» и механистическая картина мира, другим — ответ Воция, антикартезианство, основанное на религиозной ортодоксальности и власти общепринятых церквей в союзе с традиционной аристотелевской наукой. Но был еще и третий ответ, который получил очень подходящее название — «Третья Сила»{1884}.

Эта реакция также появилась во второй четверти семнадцатого века в Англии. Основанная на радикальных спиритуалистических интерпретациях Священного Писания и мистических методологиях, Третья Сила, не в меньше степени в нидерландском окружении, отвергала весь существующий порядок власти и обучения, достигнув устойчивости при помощи объединения открытой правды, божественного вдохновения и научного знания способами, зачастую диковинными для современного ума. Центральной фигурой Соединённых Провинций был Адам Борел (1603–65 гг.), потомок мидделбургской семьи регентов, подвергшийся значительному влиянию событий в Англии 1630-х годов. Борел и «борелисты» — термин стал широко использоваться в Голландии, начиная с конца 1640-х годов — считали, что ни одна из существующих церквей не является истинной церковью Христа, но в то же время полагали, что все существующие церкви, включая иудейскую, содержали частицы правды{1885}. Истинной церковью Христа были маленькие неформальные группы, избавившиеся от власти духовенства и учрежденной церкви, связанные вместе погоней за чистым апостольским христианством, прогнившими и коррумпированными остатками которого были публичные проповедники и церкви. В истинной христовой церкви Борела была свобода обсуждений и размышлений, и все ее члены были равны. Борел выразил свои идеи в книге Ad Legemet Testimonium, опубликованной в Амстердаме в 1645 году незадолго до того, как он переехал в этот город на постоянное проживание{1886}. Книга послужила причиной глубокой враждебности к нему со стороны реформатской церкви.

Борел, обучавшийся в Лейдене, считал близкими многие из коллегиантских идей. Ппоэтому, собирая свою «коллегию» в Амстердаме в конце 1640-х годов вместе с группой либеральных меннонитов, он привлекал новичков из тех же либерально-меннонитских и ремострантских кругов, что и рейнсбургеры. Но он также постоянно пытался создать связи с лютеранами, иудеями, квакерами и, конечно, католиками. Пытаясь проникнуть в абсолютные, но неглубоко скрытые знания из Откровения Иоанна Богослова и подготовить иудеев к обращению в его истинную веру, Борел придавал особое значение изучению иврита и послебиблейской иудейской литературы. Среди его близких друзей в Мидделбурге был сефардийский раввин Джуда Леон Уотен, а в Амстердаме — Менассех Бен Израэль. В течение многих лет Борел работал над серией еврейских, латинских и испанских версий, а также комментариев, Мишны. Однако только версия на иврите была опубликована, пусть и без его имени на главной странице, чтобы не насторожить ортодоксальных иудеев{1887}.

Главным союзником-спиритуалистом Борела в Амстердаме был мистический хилиаст Петрус Серрариус (1600–69 гг.), бывший проповедник нидерландской Валлонской церкви, которого исключили в 1628 году после его присоединения к швенкфельдианскому спиритуализму, с которым он познакомился, видимо, во время пребывания в Кёльне (1626–28 гг.). После переезда в Амстердам в 1630 году Серрариус разработал свою собственную теологию несостоятельности учрежденных церквей и тайной истинной церкви Христа, которая в конечном счете изменит мир и станет началом новой великолепной эры{1888}. Идеи Борела и Серрариуса подходили под хилиастские теоретические вопросы, ставшие яркой чертой североевропейской «Третьей Силы» в 1640-х и 50-х годах. Пока Серрариус заметно продвигался в этом направлении дальше, чем Борел, последний слишком зачастил в кругах хилеастов, а его работы читались на их языке его союзниками{1889}. Близким союзником Борела и Серрариуса был голландо-шотландский хилеаст Джон Дьюри (1596–1680 гг.), который долго время проводил в Кёльне и других немецких городах, а также в Голландии и Британии. Он также являлся ключевой фигурой в кругах «Третьей Силы» республики. Зимой 1635 года он провел длительную встречу с Декартом, где попытался побороть его скептицизм, как он поборол свой собственный, благодаря своему «непогрешимому способу интерпретации Священного Писания»{1890}. Дьюри не смог произвести впечатление на Декарта, но его метод составления библейских параграфов и страсть к смешению теологии с наукой и философией с целью создания интегрированного победного целого, как и у Борела, повлиял на многих в Соединенных Провинциях и Германии, равно как и в Британии. Дьюри и Серрариус разделяли мистическую концепцию науки Борела, которая включала неизменную склонность к алхимическим экспериментам и странным медицинским снадобьям{1891}. Для этих людей наука значила поиск скрытой истины природы при помощи химии — процесс, подобный раскрытию секретов духовной правды и божественных откровений при помощи глубокой, но трудной методологии.

Страсть к алхимии, которая выходила за пределы веры и политических барьеров, наполняя сердца многих выдающихся людей Европы семнадцатого века — например, Леопольда Вильгельма[105], генерал-губернатора Испанских Нидерландов в период с 1647 по 1656 год, который превратил Брюссель в известный центр алхимических опытов, — стала центральным элементом религиозного и научного мировоззрения борелистов и их союзников. Алхимия лежала в основе дружбы между Серрариусом и диссидентом из Брабанта Франциском Меркурием ван Гельмонтом (около 1614–98 гг.), известным мистиком и алхимиком, чья слава распространилась по всей Европе. Его отец, Ян Баптиста ван Гельмонт (ум. 1644 г.), также был ведущим алхимиком, чье собрание сочинений было опубликовано в Амстердаме в 1648 году. Младший ван Гельмонт, увлеченный и иудейским мистицизмом, и квакерами, регулярно посещал Голландию в течение многих лет, заведя дружбу с Борелем и Серрариусом и став приверженцем мира радикального религиозного раскола, мистицизма и псевдонауки.

Ведущие международные личности Третьей Силы, такие как Дьюри, Ван Гельмонт и немец Самуэль Гартлиб, поселившийся в Англии, признавали, что Соединённые Провинции и особенно Амстердам играли главную роль в их планах по распространению знаний и духовной истины и подготовке к грядущему великому дню, поскольку они являлись главным мировым центром не только кораблей и торговли, но и книг, книгопечатания, идей, религии и людей, которые обрели известность. Выдающимся сторонником поиска спасения через объединение науки и нового подхода к обучению с новыми технологиями понимания раскрытой истины был чешский беженец, эрудит и лидер Моравского братства Ян Амос Коменский (1592–1670 гг.). Изгнанный и получивший травму во время повторного захвата Габсбургами Богемии-Моравии, он провел большую часть дальнейшей жизни в Польше, прежде чем навсегда поселиться в Голландии в 1656 году. Но задолго до этого его личность, провидческая политика, взгляды на образование и совмещение науки с божественной истиной были хорошо известны борелистам и Серрариусу{1892}. Коменский пытался создать систему универсального знания, полную реинтеграцию науки и веры, опять же отвергая весь существующий порядок власти, церквей и академического образования.

Одним из ключевых ранних знакомств Коменского в Голландии стало знакомство с Декартом в 1642 году. Он сам описывал, как они вместе с Декартом четыре часа гуляли по сельской местности около Лейдена. Декарт, уважавший Коменского и, возможно, его идеи, излагал свою философию; Коменский возражал, используя свое «универсальное знание» и настаивая, что «всё человеческое знание, полученное только размышлениями и раздумьями, неидеально» и что истинный универсальный синтез возможен только благодаря божественному вдохновению и молитвам{1893}. Они разошлись по-дружески, так и не переубедив друг друга. Коменский создавал свою последнюю и наиболее амбициозную работу, общую Consultatio, адресованную всему человечеству, главным образом, в Амстердаме в 1660-х годах. Местом его упокоения стал Нарден.

Действительно, борелизм и Третья Сила по своей сути выходили за рамки общепринятого в голландской культуре середины семнадцатого века. Враждебность учрежденных церквей, университетов и школ, и, как следствие, недостаток официальной поддержки сделали свое дело. Однако, также верно, что Третья Сила была отражением наиболее базовых импульсов внутри европейского, в том числе и голландского, интеллектуального окружения того времени и, будучи таковой, неотъемлемым жизненно важным фактором. Серрариус активно участвовал в поразительном количестве теологических и интеллектуальных дебатов. Также в течение многих лет он был близким другом Спинозы. Ведущие теологи реформатской церкви, включая двух самых известных профессоров республики, Йохана Хорнбека и Самуэля Марезиуса, считали Борела настолько опасной угрозой, что они сочли необходимым опубликовать длинные опровержения его идей. В конце концов, основная забота Третьей Силы — примирение теологии, философии и науки, пусть и в мистической версии, — стала в итоге главной проблемой в голландской интеллектуальной жизни семнадцатого века.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Карл V борется с ересью (1531 г.).

Воспроизведено с любезного разрешения Rijksmuseum Catharijneconvent, Утрехт.

«Корабль Церкви» (начало XVII в.).

Воспроизведено с любезного разрешения Rijksmuseum Catharijneconvent, Утрехт.

Иконоборческое восстание в Антверпене (август 1566 г.).

Воспроизведено с любезного разрешения Rijksmuseum Catharijneconvent, Утрехт.

«Плач опустошенных Нидерландов».

Гравюра Хендрика Колларта (около 1570 г.).

Восстание как религиозная борьба.

Воспроизведено с любезного разрешения Prentenkabinet, Лейденский университет.

«Вильгельм Молчаливый» гравюра Хендрика Гольциуса (1581 г.)

Воспроизведено с любезного разрешения Stichting Iconographisch Bureau, Гаага.

Голландское оборонительное кольцо: город Слёйс, в Статс-Фландрии.

Воспроизведено с любезного разрешения Rijksarchief в Зеландии.

Гербы Штатов и городов Зеландии. Гобелен (1604 г.).

Воспроизведено с любезного разрешения Rijksarchief в Зеландии.

«Vreemden handel» (Странное Дело). Гравюра, направленная против Олденбарневельта (1614 г.).

Воспроизведено с любезного разрешения Prentenkabinet, Лейденский университет.

«Власть Мира» в обоих Нидерландах (1609 г.).

Воспроизведено с любезного разрешения Prentenkabinet, Лейденский университет.

«Арминианский Редут в Лейдене» (1617–18 гг.)

Воспроизведено с любезного разрешения Prentenkabinet, Лейденский университет.

Занятие города Утрехта принцем Морицем и расформирование ваардгельдеров (waardgelders) (июль 1618 г.)

Открытие Национального Синода в Дордрехте (Дорте) 1618–19 гг.

Воспроизведено с любезного разрешения Prentenkabinet, Лейденский университет.

Торжественное открытие Лейденского университета (1575 г.). Воспроизведено с любезного разрешения Prentenkabinet, Лейденский университет.

Дворец Фредерика-Хендрика в Рейсвейке (1634–44 гг.).

ПОЯСНИТЕЛЬНЫЕ КОММЕНТАРИИ К ИЛЛЮСТРАЦИЯМ

Иллюстрация 1. Карл V борется с ересью. Гравюра, выполненная на дереве, которая была опубликована в Антверпене в 1531 году, изображающая императора Карла V, стоящего на коленях, с державой в левой руке; на земле перед ним лежат корона и скипетр. Рука Всевышнего дарит ему меч для сражения с ересью, на обеих сторонах меча написаны слова из 2 Маккавеев 15. Карл отвечает словами: «Господь, дай мне храбрости против Твоих врагов».

Иллюстрация 2.«Корабль Церкви», безымянная голландская картина (конца XVI или начала XVII веков), высмеивающая множество еретических учений, которые изобилуют в Нидерландах. В воде показаны сражающиеся на мечах плешивый Лютер (слева) и Ян Гус и Арий (справа). Между Лютером и Гусом, без меча, изображен Менно Симонс.

Иллюстрация 3. Иконоборческое восстание в Антверпене, 20 августа 1566 года, продолжилось после наступления темноты при свете факелов. Гравюра выполнена Франсом Хогенбергом в 1583 году. Церковные изображения в церквях города систематически уничтожались.

Иллюстрация 4.«Плач опустошенных Нидерландов», гравюра Хендрика Колларта, опубликованная приблизительно в 1570 году. На ней изображены Голландская Дева, которая находится перед огромным разрушенным зданием, и четыре жестоких испанских солдата, которые вырывают ей сердце. Действие осуществляется под руководством Амбиций (Ambitio), который слева, и Жадность (Avaritia), справа. Выше изображены Зависть (Invidia) и Распри (Dissidentia), раздирающие на части провинции Нидерландов, в то время как Вера в Бога (Fiducia) крепит веревку, на которой висят гербы семнадцати провинций.

Иллюстрация 5. Восстание как религиозная борьба. Гравюра, опубликованная Корнхертом в 1573 году, изображающая Восстание (Seditio) как раскол внутри государства. Слева, Восстание изгоняет монахов и священников. Справа, Восстание провоцирует иконоборчество и репрессии, направленные против церковных изображений.

Иллюстрация 6. Гравюра, искусно выполненная Хендриком Гольциусом в 1581 году, изображающая преждевременно состарившегося в возрасте сорока восьми лет Вильгельма Молчаливого, почти наверняка была сделана при его жизни и стала источником многих последующих гравюр. На ней изображен принц в доспехах, прижимающий к себе командный жезл. Цепь и эмблема Ордена Золотого Руна, которые до этого присутствовали на более ранних портретах, теперь отсутствуют. Овальный портрет обрамлен искусно сделанной аллегорической рамкой, на котором показаны эпизоды с Моисеем, ведущим за собой «Детей Израиля» в пустыню, — столбы Огня и Дыма, указывающие им путь и днем и ночью, и Моисей, нашедший каменную плиту с текстом Десяти Заповедей. Подразумевается, что Всевышний избрал принца своим орудием, чтобы провести новых израильтян, то есть голландский народ, через новую пустыню, то есть притеснения со стороны Испании и Папы.

Иллюстрация 7. Голландское оборонительное кольцо. Город Слёйс, в Штатах Фландрии, являлся одним из самых стратегических сильно укрепленных гарнизонных городов в юго-западной части оборонительного кольца. Эта гравюра Николауса Вишера, под названием «Speculum, Zelandiae» (Амстердам, 1662 год), была выполнена приблизительно в 1655 году.

Иллюстрация 8. Гербы Штатов и городов Зеландии (1604 год). Последний из ряда гобеленов, сделанных по заказу Штатов Зеландии между 1591-м и 1604-м годом. В центре этого прекрасного гобелена, вытканного по рисунку Карела ван Мандера, располагается герб Зеландии с девизом «Luctor et Emergo» («Я сражаюсь и поднимаюсь»), впервые принятым в 1586 году. По обеим сторонам герба находятся Нептун и Марс, указывая на то, что борьба велась в значительной степени на море. Над гербом изображена графская корона, увенчанная портретом Вильгельма Молчаливого, с его собственным гербом справа. Кромка украшена городскими гербами Мидделбурга (золотая башня), Гуса (серебряный гусь на темном фоне), Флиссингена (серебряная фляга, намек на флягу Св. Виллиброрда), Веера (две башни и судно между ними), Толена (корпус судна с мачтой, по обеим сторонам которого изображены львы), и Зирикзее (черный лев на красном фоне). Гобелены были вывешены в бывшем Аббатстве Мидделбурга, которое после Революции стало резиденцией Штатов Зеландии.

Иллюстрация 9.«Vreemden handel» (Странное Дело), гравюра 1614 года, направленная против Олденбарневелта. Дракон олицетворяет Испанию, топчущую немецкий город Везель и другие немецкие кальвинистские города, граничащие с Нидерландами, которому помогают два существа, изображенные справа, символизирующие легковерие и сознательное пренебрежение. Башня, из которой выливается через край вода (игра слов с названием «Aquisgranum»), символизирует Ахен. Голландский Лев, тем временем, с изображением семи стрел на его щите, обозначающих семь провинций, встает с оружием для сражения с драконом, повинуясь приказам принца Морица, который назван «Преданным часовым». На заднем плане изображена Голландская Дева в своем саду, которую обманывает монах, предлагающий ей пальмовую ветвь мира, и в то же время пытающийся заманить ее в свои сети.

Иллюстрация 10.«Власть Мира» (1609 год). Гравюра, провозглашающая мудрость и пользу от заключения перемирия, изображает разнообразное оружие, которое переплавляется в орудия ремесла и сельского хозяйства. «Насилие» приковано цепью к кузнечному горну, который оно обязано помогать топить. Изображение красноречивое, но также и поразительно беспристрастное, избегающее любого упоминания об Испании или «мятежниках», католицизме или протестантизме. Только неброский щит с гербом на кузнечном горне указывает на то, что гравюра была произведена на юге, предположительно в Антверпене.

Иллюстрация 11. Гравюра, демонстрирующая различные столкновения в «Арминианском Редуте», на окруженной баррикадами территории, расположенной перед ратушей Лейдена, в частности, беспорядки 3 октября 1617 года, в которых (на заднем плане) забрасываемые камнями ваардгельдеры[1] пытались разогнать демонстрантов. На переднем плане гравюры несут гроб с телом демонстранта, убитого при бунте. В июне 1618 года баррикады были укреплены, затем добавлены железные колья, которые люди называли «зубами Олденбарневельта». Несмотря на то, что ваардгельдеры носили одежду с красными и белыми цветами города, протестующие настаивали на том, что это были «испанские» цвета.

Иллюстрация 12. Военная оккупация города Утрехта Морицем и расформирование ваардгельдеров 31 июля 1618 года.

Иллюстрация 13. Открытие Национального Синода в Дордрехте в ноябре 1618 года. Его председатель, Йоханн Богерман, сидит вместе с секретарями за небольшим столом прямо перед камином. Зарубежные церковные делегации, с символически пустой скамьей для отсутствующих гугенотов, сидят справа, а голландские церковные делегации — слева и спереди. Епископий и участвовавшие в заседании ремонстранты сидят за столом посередине.

Иллюстрация 14. Торжественное открытие нового университета мятежного государства в Лейдене, 8 февраля 1575 года, формально проводилось от имени Филиппа II, но на самом деле любые упоминания об Испанской Короне и династии Габсбургов в опубликованной гравюре отсутствуют. Два поднятых вверх знамени изображают Нидерландского льва и герб Лейдена (скрещенные ключи). Подобным образом Церковь изображена только Священным Писанием, возложенным на триумфальную колесницу, которую тянут за собой Четыре Евангелиста. Праздничный корабль, плывущий через Рапенбургский канал, везет Нептуна, Аполлона и девять муз. Важным также является персонификация участвующих в процессии академических дисциплин и великих писателей, — Теологии, Права и Медицины, за которыми следуют Аристотель, Платон, Цицерон и Вергилий.

Иллюстрация 15. Резиденция, построенная в 1630-х годах Фредериком-Хендриком в Рейсвейке (также известном как Гуис тер Ниувберг), которая находится недалеко от Гаагы, предназначалась специально для официальных и государственных приемов. Вильгельм III продолжил эту традицию, когда утвердил ее в качестве места для проведения Рейсвейкских мирных переговоров 1697 года. Сады, из которых на большом расстоянии открывался вид на Гаагу, были из числа самых прекрасных, посаженных Фредериком-Хендриком. Дом и сады сформировали нераздельную, симметричную целую систему, которая отражала сильное французское влияние. На сегодняшний день ни от резиденции, ни от садов ничего не осталось.

СПИСОК КАРТ

Исторические Нидерланды с главными реками, осушенными территориями, дельтами рек и озерами в период средневековья и начало нового времени

Голландия в пятнадцатом и шестнадцатом веках

Провинции Нидерландов в период правления Карла V

Четыре четверти Гелдерланда и присоединённые полусуверенные владения в шестнадцатом веке

Территории под иным суверенитетом и автономные владения в Нидерландах после 1543 года

Епархии Нидерландов до (а) и после (б) учреждения новых епархий в 1559–1570 гг.

Отвоевание голландцами территорий у Испанских Нидерландов (1590–1604)

Четверти Фрисландии и Оммеландов, находящиеся под властью Республики, с Гронингеном, Вестерволде и Дренте

Голландское оборонительное кольцо во время Двенадцатилетнего перемирия

Статс-Брабант после 1629 г

СПИСОК ТАБЛИЦ

Население основных провинций Исторических Нидерландов в 1477 году

Налоговые взносы наиболее доходных провинций в 1540–1548 гг. (в процентах от общего дохода всех семнадцати провинций под властью Габсбургов)

Население главных городов Нидерландов, 1300–1560 гг.

Урбанизация в Нидерландах и Британии, 1375–1800 гг.

Доля Штатов Голландии в чрезвычайной субсидии для Антверпена в 1584 г.

Английские гарнизоны в Нидерландах, август 1588 г.

Основные голландские гарнизоны в 1607 г.

Голландская система распределения финансовых взносов для содержания Генералитета по провинциям, 1586–1792 гг.

Штатгальтеры Голландии, Зеландии и Утрехта и (с 1590 г.) Гелдерланда и Оверэйссела

Штатгальтеры Фрисландии и (с 1536 г.) Гронингена

Генерал-губернаторы Голландской Ост-Индии в первый век существования Ост-Индской компании

Рост городов в Голландии и Зеландии, 1570–1647 гг.

Происхождение новых граждан Амстердама, Лейдена и Мидделбурга, 1590–1659 гг.

Рост городов в Соединенных Провинциях за пределами Голландии и Зеландии, 1572–1647 гг.

Мелиорация земель в Соединенных Провинциях, 1565–1714 гг.

Социальное происхождение фризских гритманов, 1525–1675 гг.

Инвесторы Амстердамской палаты Ост-Индской компании в 1602 г.

Деловая активность граждан Амстердама, относившихся к категории крупнейших налогоплательщиков в 1585 и 1631 гг.

Десять богатейших граждан Амстердама в 1631 г.

Католические священники, жившие в голландских городах в 1629 г.

Католическое население городов Голландии и Утрехта, 1616–1656 гг..

Католическое население городов за пределами Голландии и Утрехта, 1616–1656 гг.

Количество приходских католических священников в провинциях и «четвертях», 1629–1701 гг.

Адвокаты и пенсионарии Штатов Голландии, 1513–1795 гг.

Генеалогическая таблица Оранско-Нассауской династии в Нидерландах

Испанское кольцо вокруг Республики, 1626–1628 гг.

СОКРАЩЕНИЯ

AAG Bijdragen … Bijdragen of the Afdeling Agrarische Geschiedenis of the Landbouwunivereiteit at Wageningett

AGKN … Archief voor de Geschiedenis van de Katholieke kerk in Nederland

AGS … Archive General de Simancas, Valladolid

AHN … Archivo Histórico Nacionai, Madrid

ARB SEG … Archives Generales du Royaume, Brussels, section «Secretairerie d'Etat et de Gierre»

arch. … archives

ARH … Algemeen Rijksarchief, The Hague

ARH PR … Algemeen Rijksarchief, The Hague, section Provincial Resolutions in the archives of the States General

ARH SG … Algemeen Rijksarchief, The Hague, archives of the States General

ARH SH … Algemeen Rijksarchief, The Hague, archives of the States of Holland

ARH WIC … Algemeen Rijksarchief, The Hague, archives of the West India Company

BGN … Bijdragen voor de geschiedenis der Nederlanden

BL MS … British Library, London, department of manuscripts

BMGN … Bijdragen en mededelingen betreffende de geschiedenis der Nederlanden

BMHG … Bijdragen en mededelingen van het Historisch Genootschap gevestit te Utrecht

BN … Britain and the Netherlands

BOX Ms Rawl. … Bodleian Library, Oxford, Rawlinson Papers

BVGO … Bijdragen voorde vaderlandse he geschiedenis en oudheidkunde

Cal. St. Peters … Calendar of State Papers

CODOIN … Colección de documentos inêditos para la historia de Espaha

EHJ … Economisch-Historisch Jaarboek

GA Amsterdam … Amsterdam City Archives

GA Amsterdam PJG … Amsterdam City Archives, archives of the Portuguese Jewish Community

GA Breda … Breda City Archives

GA Delft … Delft City Archives

GA Dordrecht … Dordrecht City Archives

GA Gouda … Gouda City Archives

GA Groningen … Groningen City Archives

GA Haarlem … Haarlem City Archives

GA Kampen … Kampen City Archives

GA Leiden Sec. Arch. … Leiden City Archives, archives of the Secretairerie

GA Nijmegen … Nijmegen City Archives

GA Rotterdam … Rotterdam City Archives

GA Utrecht … Utrecht City Archives

GA Zuthpen … Zuthpen City Archives

Gesch. … Geschiedenis (history)

JGA … Jaarboek van het Genootschap Amstelodamum

KBH … Koninklijke Bibliotheek, The Hague

Kn. … W. P. C. Knuttel, Catalogus van de Pamfletten verzameling berustende in de Koninklijke Bibliotheek

KBG … Kroniek van het Historisch Genootschap te Utrecht

Leg. … legajo (bundle)

LIAS … LIAS: Sources and Documents relating to the Early Modern History of Ideas

NAK … Nederlands Archief voor kerkgeschiedenis

NAGN … (Nieuw) Algemene Geschiedenis der Nederlanden (15 vols.; Haarlem, 1977–83)

NHB … Nederlandse Historische Bronnen

PER … Parliaments, Estates and Representation

PRO SP … Public Record Office, London, State Papers

RAF M … Rijksarchief in Friesland, Leeuwarden, archives of the Mindergetal

RAF SF … Rijksarchief in Friesland, Leeuwarden, archives of the States of Friesland

RAF stadhoud. arch. … Rijksarchief in Friesland, Leeuwarden, archives of the Frisian Stadholders

RAGr SGr … Rijksarchief in Groningen, archives of the States of Groningen (Stad en Lande)

RAU SU … Rijksarchief in Utrecht, archives of the States of Utrecht

RAU SZ … Rijksarchief in Zeeland, Middelburg, archives of the States of Zeeland

res. … resolution

RES. Holl. … Resolutions of the States of Holland, especially as recorded in Resolutien van de Staten van Holland (289 vols.: Amsterdam, 1789–1814)

RvS … Raad van State

sec. res. … secret resolution

SF … States of Friesland

SG … States General

S.Geld. … States of Gdderland

S.Gr. … States of Groningen (Stad en Lande)

SH … States of Holland

SO … States of Overijssel

SU … States of Utrecht

SZ … States of Zeeland

TvG … Tijdschrift voor Geschiedenis

TvSG … Tijdschrift voor Sociale Geschiedenis

VOC … Verenigde Oostindische Compagnie (United East India Company)

vroed. … vroedschap

WHG … Werken van het Historisch Genootschap te Utrecht

WIC … Westindische Compaghiee (West India Company)

Джонатан И. Израэль — профессор нидерландской истории и учреждений в Лондонском университете

НЕКОТОРЫЕ РЕЦЕНЗИИ:

«Необыкновенное достижение… великолепный свод знаний и впечатляющий труд историко-аналитического характера. Он займет место самого авторитетного из имеющихся в нашем распоряжении описаний общества, которое, при всей своей исключительной сложности, в большей степени, чем любое другое, способствовало переходу Европы от средневековья Средневековья к Новому времени».

The Times

«Не может быть никаких сомнений, что «Голландская Республика» — это знаковый англоязычный вклад в изучение истории Нидерландов. Она будет незаменимой справочной работой в течение многих последующих лет».

Times Literary Supplement

«Это — великолепная книга энциклопедического характера… В качестве описания того, что сделало возможным один из самых блистательных “Золотых веков” в европейской истории, ее вряд ли сможет превзойти любой другой труд».

Sunday Telegraph

На обложке использована иллюстрация «Wilhelm Henrik Prins Van Orange en Van Nassau». С гравюры Ромейна де Хоге 1672 г.

Воспроизведено с любезного разрешения Atlas van Stolk Mueseum, Роттердам

Примечания

1

Waardgelders, от нем. wartegeld — в XVI–XVII веках наёмники на службе городских магистратов, нанимаемые для защиты городов от нападений. По сути, представляли собой небольшие частные армии отдельных городов — прим. ред.

2

Оммеланды (нид. Ommelanden — «окружающие земли»), также известные как Малая Фризия, — регион, в раннем Средневековье составлявший часть Фрисландии, позднее подчиненный городом Гронингеном и вошедший в состав одноименной провинции — прим. ред.

3

Здесь и далее буква «v» в нидерландских собственных именах и предлоге van передается русской «в», что более согласуется с русскоязычной научно-издательской традицией, хотя в современной литературе эта буква часто транслитерируется как «ф» — прим. ред.

4

Тип морского рыболовного судна в Нидерландах в XV–XIX вв. (нид. haringbuis) — прим. ред.

5

Название территориальных подразделений в средневековых нидерландских государствах — прим. ред.

6

Рыцарство (нид. ridderschap) — дворянские объединения в провинциях Нидерландов, в том числе дворянская фракция в провинциальных штатах (рыцарство Голландии, рыцарство Фрисландии и т.д.) — прим. ред.

7

Рейнауд (Рейно) ван Бредероде (Brederode, 1415–1473) — представитель одного из самых знатных и могущественных феодальных родов Голландии, кавалер Ордена Золотого руна, был также владетелем фактически независимой баронии Вианен и бургграфом Утрехта — прим.рвд.

8

Автор допускает неточность. Герцог Гельдерна Арнольд Эгмонт (Egmont, 1410–1473) не был бездетным, а его сын Адольф при поддержке герцога Филиппа Доброго в 1465 году занял отцовский герцогский трон. Через 6 лет Карл Смелый возвратил герцогство Арнольду, вынудив того объявить себя наследником — прим. ред.

9

Речь идет о тех владениях, которые бургундские герцоги держали в качестве ленов, полученных от французского короля. На территории Исторических Нидерландов к таковым относились Фландрия, Артуа и несколько второстепенных феодальных владений на юге этого региона. Остальные земли, объединяемые понятием Нидерландов, входили в состав Священной Римской империи. В 1493 г. король Франции признал частью империи также Фландрию и Артуа (с графством Сен-Поль) — прим. ред.

10

Представители знатного голландского рода Эгмонтов были герцогами Гельдернав 1423–1473 и 1492–1538 гг. и штатгальтерами этой провинции Нидерландов в 1473–1481 гг. — прим. ред.

11

Bannerheer или baanderheer — рыцарь-баннерет (знаменосец), командовавший отрядом зависимых от него рядовых рыцарей, по отношению к которым он мог выступать в качестве сеньора; в Нидерландах в 16 в. этим словом стали обозначать наиболее знатных членов рыцарства (ridderschap), некоторые из которых носили титулы графа или барона; особое значение этот слой феодалов приобрел в Гелдерланде, где баннереты составляли отдельную коллегию в Провинциальных Штатах — прим. ред.

12

Эрцгерцог Филипп Красивый, унаследовавший Нидерланды от своей матери Марии Бургундской и впоследствии ставший королем Испании под именем Филиппа I — прим. ред.

13

Маргарита Австрийская (Габсбургская) (1480–1530), сестра Филиппа I Красивого, герцогиня Савойская, управляла Нидерландами от имени своего несовершеннолетнего племянника Карла, принца Астурийского и титулярного герцога Бургундского (впоследствии короля Испании под именем Карла I и императора Священной Римской империи под именем Карла V). В отсутствие Карла его тетка исполняла должность наместницы Нидерландов вплоть до своей смерти — прим. ред.

14

Георг Бородатый (1471–1539), герцог Саксонский и глава Альбертинской линии дома Веттинов с 1500 г., стал правителем Фрисландии лишь в 1505 г., после отречения своего младшего брата Генриха Благочестивого (1473–1541), получившего Фрисландию по отцовскому завещанию — прим. ред.

15

Карл I (V) Габсбург (1500–1558) унаследовал Нидерланды вместе с другими владениями угасшего Бургундского дома после смерти отца в 1506 г., в 1516 г. он был провозглашен королем Испании (как Карл I) в качестве соправителя своей недееспособной матери Хуаны Безумной (ум. 1555), объединив т.о. Нидерланды с Испанской «империей», в 1519 г. был избран Римским королем, в 1530 г. коронован как император Священной Римской империи. В 1515 г. Карл выкупил у Георга Саксонского его сеньориальные права на Фрисландию и автономный город Гронинген, однако еще долгие годы не мог сломить сопротивление фризов и их союзников. В 1555–1556 гг. отрекся от всех своих владений, передав их брату и сыну — прим. ред.

16

Меркурино ди Гаттинара (1465–1530), юрист из Пьемонта, советник наместницы Маргариты Австрийской, приближенный Карла I (V), видный политик и дипломат, канцлер Священной Римской империи, кардинал (1529); Николя Перрено (около 1485–1550), с 1527 г. сеньор де Гранвель, адвокат из Франш-Конте, один из ближайших советников Карла I (V), канцлер Священной Римской империи — прим. ред.

17

Рене де Шалон (Chalon, 1519–1544) — граф Нассау-Бреда, штатгальтер Голландии, Зеландии и Гельдерна, принц (князь) Оранский, унаследовавший княжество Оранж от своего дяди на условии принятия герба и фамильного имени рода де Шалон д’Оранж. Завещал владения своему двоюродному брату Вильгельму Нассаускому (будущему принцу Оранскому) — прим. ред.

18

Вульгата (лат. Biblia Vulgata, Общепринятая Библия) — латинский перевод Библии, осуществленный Иеронимом Стридонским и рассматриваемый католической церковью как наиболее авторитетный — прим. ред.

19

Вольфганг Фабрициус Капитон (Вольфганг Фабрициус Кёпфель; 1487–1541) — немецкий реформатор, активный участник движения Реформации. Один из авторов «Confessio Tetrapolitana» («Исповедание четырёх городов»). Ульрих фон Гуттен (1488–1523) — немецкий рыцарь-гуманист, один из главных авторов «Писем тёмных людей». Филлипп Меланхтон (Филипп Шварцерд; 1497–1560)-немецкий гуманист, теологи педагог, евангелический реформатор, систематизатор лютеранской теологии, сподвижник Лютера — прим. ред.

20

Йохан (Иоанн, Ян) II ван Вассенар (Jan II van Wassenaer, 1483–1523) — военачальник на службе Габсбургов, бургграф Лейдена и кавалер ордена Золотого руна, с 1516 губернатор Фрисландии. В 1523 году командовал армией при подавлении восстания во Фрисландии (1515–1523). В начале декабря 1523 года смертельно ранен при осаде Слотена. Указывая, что осада Слотена и гибель ван Вассенара произошли в 1522 году, автор допускает неточность. В действительности, эти события случились годом позже — прим. ред.

21

Гритман — традиционная фризская должность главы общинного самоуправления, затем низшая административно-судебная должность в округе, именуемом grietenij, существовавшая в провинциях Фрисландия и Гронинген — прим.ред

22

Филипп был внебрачным сыном герцога Бургундского Филиппа Доброго и сводным братом Давида Бургундского (ум. 1496), также бывшего князем-епископом Утрехта — прим. ред.

23

Генрих, епископ Утрехта в 1524–29 гг., принадлежал к пфальцской линии дома Виттельсбахов — прим. ред.

24

Король Франции (1515–1547) — прим. ред.

25

Это произошло в конце 1527 года, когда был подписан договор, передававший все светские владения Утрехтского епископства, состоявшие из двух указанных частей, императору, после чего Утрехт и Оверэйссел стали провинциями Габсбургских Нидерландов — прим. ред.

26

Георг Шенк (Схенк) фон (ван) Таутенбург (ум. 1540) — мелкий немецкий феодал из Тюрингии, выдвинувшийся на службе в Нидерландах, где первоначально исполнял должность дроста и схаута города Волленхове в Оверэйсселе, в 1521 был назначен штатгальтером Фрисландии, в 1528 г. стал первым штатгальтером Оверэйссела, а в 1536 г. получил ту же должность в новых провинциях Гронинген и Дренте. В 1531 г. принят в орден Золотого руна. Благодаря браку с представительницей местного дворянства он приобрел имения в Нидерландах и основал в Волленхове замок Таутенбург, названный в честь фамильного гнезда в Германии. Его сын Фредерик (ум. 1580) стал в 1559 г. первым архиепископом Утрехтским. Биография Георга Шенк фон Таутенбурга представляет яркий пример успешной карьеры и натурализации «иностранца» в Нидерландах в период расцвета империи Габсбургов — прим. ред.

27

Сеньория Вестерволде вошла в состав этой провинции в 1619 г., образовав восточную окраину Оммеландов — прим. ред.; Bannier, Landgrenzen, 1, 46.

28

Шмакальденская лига (1531) — союз германских протестантских князей и городов во главе с Гессеном и Саксонией. В ходе Шмакальденской войны (1546–47) союзу было нанесено сокрушительное поражение, после чего он прекратил существование — прим. ред.

29

Согласно договору в Венло, заключённому 7 сентября 1543 года, Вильгельм Клевский отказывался от прав на Гельдерн и графство Зютфен (Zutphen), вынужден был принять католичество и обязался участвовать в борьбе с Реформацией — прим. ред.

30

Во время Гельдернских войн Бронкхорст принадлежал геру (с 1533 г. графу) Йосту ван Бронкхорсту (1508–1553), владевшему также сеньорией Боркюло, сюзереном которой был князь-епископ Мюнстера и принадлежность которой Гелдерланду оставалась спорной до второй половины XVII в. В то же самое время Батенбург был владением другой ветви рода Бронкхорстов, получившей графский титул лишь на рубеже 16–17 вв. — прим. ред.

31

Томас Уолси (1473–1530) — архиепископ Йоркский, кардинал, лорд-канцлер Английского королевства — прим. ред.

32

Фернандо Альварес, герцог Альба (Alba, 1507–1582)-испанский полководец и государственный деятель, гранд Испании и кавалер Ордена Золотого Руна. Будучи штатгальтером Нидерландов проводил жестокую политику, направленную на искоренение протестантизма и восстановление власти испанского короля и католической церкви — прим. ред. Duke, Reformation and Revolt, 57, 73–4,153–4.

33

Ульрих Цвингли (1484–1531) — видный деятель Реформации, создавший своё учение, отличное от учения Лютера, распространившееся, в основном, в Швейцарии и части Германии; Мартин Буцер (1491–1551)-видный деятель Реформации, возглавлял проведение Реформации в Страсбурге, последние годы жизни провёл в Англии — прим. ред.

34

Хинне Роде (Johannes Rodius, ок. 1468–88 - ок. 1537) — нидерландский гуманист. Вынужденный покинуть Нидерланды, он провёл много времени в Швейцарии и Германии, находясь в тесных взаимоотношениях с Лютером, Цвингли и Буцером — прим. ред.

35

Мельхиор Хоффман (Melchior Hoffmann, 1495–1543) — один из лидеров анабаптистского движения в Нидерландах. Его учение, последователи которого назывались мельхиоритами или гоффманитами, представляло собой радикальный вариант анабаптизма, отличавшийся крайним апокалипсизмом — прим. ред.

36

Давид Йорис (David Joris, 1501–1556) — один из лидеров анабаптистов, на съезде анабаптистских руководителей в Бохольте в 1536 году пытался выработать компромисс между различными течениями в анабаптизме, однако, неудачно. Долгое время под вымышленным именем жил в изгнании в Базеле, где и скончался. Спустя несколько лет после смерти, личность Йориса была установлена и его тело было предано сожжению — прим. ред.

37

Менно Симонс (Меппо Simons, ок. 1496–1561) — ведущий нидерландский анабаптистский реформатор и проповедник. Его учение, последователи которого по его имени называли себя меннонитами, основывается на теории непротивления и отвержении насилия — прим. ред.

38

Йохан (Ян, Иоанн) ван Батенбург (Johan van Batenburg, 1495–1538) — лидер группы анабаптистов, известных как «Батенбуржцы» (или Zwaardgeesten), сторонников агрессивного воинственного течения в анабаптизме. В 1537 году Батенбург был схвачен и посажен в тюрьму, а в 1538 году сожжён на костре — прим. ред.

39

Никодемизм — во время Реформации лицемерие, притворная принадлежность к католической либо иной конфесиии. Термин происходит от имени библейского персонажа Никодима, которого Христос посетил ночью, чтобы остаться неузнанным. Никодемизм и никодемисты, которые втайне принадлежат к новой вере, но внешне соблюдают католическую обрядность, подверглись резкой критике Кальвина, который и ввёл в обращение данный термин — прим. ред.

40

Себастьян Франк (Sebastian Franck, 1499–1542 или 1543) — германский летописец, географ, богослов, считается наиболее значительным мистическим писателем XVI века, произведения которого оказал и большое влияние на спиритуализм конца XVI–XVII вв.; Каспар Швенкфельд (Caspar Schwenckfeld von Ossig, 1490–1561) — германский реформатор, спиритуалист и религиозный писатель — прим. ред.

41

Оббе Филлипс (Obbe Philips, 1500–1568), Дирк Филлипс (Dirk Philips, 1504–1568) — лидеры анабаптистского движения, ученики Мельхиора Хоффмана и основатели течения непротивления в анабаптизме. Оббе Филлипс, будучи анабаптистским священником, рукоположил на служение Менно Симонса, а течение меннонитов первоначально называлось оббениты — прим. ред.

42

Имеется в виду «Наставление в христианской вере» («Institutio Christianae Religionis») — главный труд одного из лидеров Реформации и основателя кальвинизма Жана Кальвина — прим. ред.

43

Ги де Бре — Ги (Гвидо) де Бре (Guido de Brés, 1522–1567) — валлонский пастор и богослов, ученик Жана Кальвина. Составил и опубликовал «Бельгийское исповедание» («Confessio Belgiса», 1561), которое и поныне используется в Бельгии и Нидерландах, а также реформатскими церквями по всему миру. В 1565 году арестован за кальвинистские убеждения и в 1567 году повешен — прим. ред.

44

Вильгельм I Оранский (Willem van Oranje, 1533–1584) по прозвищу Молчаливый — лидер Нидерландской буржуазной революции — прим. ред.

45

Анна Саксонская (1544–1577) — вторая супруга Вильгельма I Оранского, дочь Морица, герцога и первого курфюрста Саксонского — прим. ред.

46

Анна ван Бюрен (Buren, 1533–1558) — урождённая Эгмонт, первая жена Вильгельма Оранского. Заключив этот брак, Вильгельм породнился с влиятельным родом Эгмонт и приобрёл значительные владения в Нидерландах — прим. ред.

47

Количество городов в Голландии указано в скобках.

48

ват (нид. vat — бочка) — мера жидкости в Нидерландах, равная около 8,13 ведер — прим. ред.

49

Великие риторы (rhétoriqueurs или grands rhétoriqueurs) — группа французских придворных поэтов в XV — начале XVI века, прославляющие правящую династию (в королевстве Франция, герцогствах Бургундия и Бретань).

50

Эммануил Филиберт (1528–1580) — герцог Савойский, военачальник на службе испанских Габсбургов. В 1557 году разгромил французскую армию под командованием Колиньи под СенКантеном. Следствием этой победы стало заключение Като-Камбрезийского мира (1559 г.), завершившего период Итальянских войн (1494–1559) — прим. ред.

51

Виглий ван Айтта ван Свихем (WigleAytta van Zwichem, 1507–1577)-государственный деятель, игравший большую роль в габсбургской администрации в Нидерландах при Карле V и Филиппе II. Происходил из низкого сословия и сделал карьеру благодаря своим способностям. Гуманист и защитник католицизма. Председатель Государственного Совета — прим. ред.

52

Мария Тюдор (1516–1558) — английская королева, дочь Генриха VIII. Получила прозвище Мария Католичка или Мария Кровавая за расправы над протестантами в ходе контрреформационных мер — прим. ред.

53

Антуан Перрено де Гранвель или Гранвела (1517–1586) — кардинал, дипломат, первый министр испанского короля Филиппа II. Принимал участие в подготовке Тридентского собора (1545), договора в Пассау (1552) и Като-Камбрези (1559). Руководил переговорами о браке Филиппа II с Марией Тюдор, создании «Священной лиги» против Османской империи и династической унии Испании и Португалии — прим. ред.

54

Филипп де Круа (Сгоу, 1526–1595) — дипломат, государственный деятель и военачальник на службе испанских Габсбургов, штатгальтер Фландрии. Представитель одного из самых знатных и богатых родов Нидерландов, происходившего из Брабанта. Приверженец католической веры, первым принесший присягу на верность испанской короне. Находился в оппозиции Вильгельму Оранскому; Жан де Линь (Ligne, 1525–1568) — барон Брабансона, основатель Дома Аренбергов, штатгальтер Фрисландии, Гронингена, Дренте, Оверэйссела. Будучи приверженцем католической религии и оставаясь лояльным испанской власти и королю Филиппу И, он сумел избежать кровопролития во вверенных ему северных провинциях. Находился в хороших отношениях с Вильгельмом Оранским, Эгмонтом и Горном. Погиб в битве при Хейлигерли в 1568 году. Кардинал Гранвела оценил его гибель как большую потерю для католической религии — прим. ред.

55

Вильгельм Богатый — Вильгельм I Богатый (1487–1559) — граф Нассау-Дилленбургский и Катценельбогена. Значительно расширил владения Нассауского дома. Во время Реформации ввёл в своих землях лютеранство, был членом Шмакальденской лиги — прим. ред.

56

Филипп де Монморанси, граф Горн (Hoorne, 1524–1568) — штатгальтер Гельдерна и Зютфена, кавалер ордена Золотого Руна, адмирал испанского флота. Происходил из знатного рода Монморанси, родственник французского маршала Анна де Монморанси и одного из лидеров французских протестантов Гаспара де Кольньи. Член Государственного Совета, один из главных лидеров оппозиции в Нидерландах перед Восстанием, противник католической инквизиции и других контрреформационных мер. Казнён вместе с графом Эгмонтом в 1568 году — прим. ред.

57

Ламораль ван Эгмонт или Эгмонд (Egmont, 1528–1568) — штатгальтер Фландрии и Артуа, кавалер ордена Золотого Руна. Получил военное образование в Испании, участвовал во многих военных кампаниях императора Карла V, особенно отличился в сражении при Сен-Кантене (1557). Член Государственного Совета и один из главных лидеров оппозиции в Нидерландах перед Восстанием, противник католической инквизиции и других контрреформационных мер. Казнён вместе с графом Горном в 1568 году — прим. ред.

58

Troost and Woltjer, «Brielle in hervormingstijd», 330–9; Виллем Блуа де Трелонг (Treslong, 1529–1594) — аристократ из Южных Нидерландов, один из лидеров морских гёзов, участник Лиги Компромисса, адмирал Голландии и Зеландии. В 1572 году был одним из руководителей захвата города Бриль, ставшего первым городом в Нидерландах, освобождённым повстанцами — прим. ред.

59

Филипп ван Марникс, сеньор де Сент-Альдегонде (Marnix, 1538–1598) — нидерландский дипломат, писатель, военачальник. Ученик Кальвина, убеждённый кальвинист. Участник Лиги Компромисса. С 1571 года на службе у принца Оранского, способствовал переходу того в кальвинизм. Один из авторов «Гентского соглашения» (1576). Руководил обороной Антверпена в 1585 году — прим. ред.

60

Тридентский собор (1545–1563) — один из важнейших соборов в истории католической церкви. Был созван для выработки мер по противодействию распространению реформационных учений. Считается отправной точкой Контрреформации — прим. ред.

61

Алькабала (или алькавала, alcavala) — налог с продаж, наряду с десятиной являлся важнейшим налогом в Испании времён Старого Порядка. Размер алькабалы со временем менялся от 2% до 14% — прим. ред.

62

Карл де Берлемон (Berlaimont, 1510–1578) — видный нидерландский дворянин, кавалер ордена Золотого Руна, советник Маргариты Пармской и член Государственного Совета и «Совета по делам о беспорядках». Известен также своей фразой «это просто нищие» (се пе sont que des gueux), которой он ответствовал на вопрос Маргариты Пармской, что из себя представляют протестующие, и после которой повстанцев стали называть гёзами — прим. ред.

63

Людвиг Нассауский (Nassau-Dillenburg, 1538–1574) — нидерландский полководец, брат Вильгельма Оранского. Победитель в битве при Гейлигерлее (1568). Погиб в сражении при Моке (1574) — прим. ред.

64

Дон Хуан Австрийский (1547–1578) — испанский полководец и штатгальтер Нидерландов, незаконный сын императора Карла V Габсбурга. Участвовал в подавлении восстания морисков в Испании, одержал большую победу при Лепанто над турецким флотом (1571), в 1573 году захватил Тунис. С 1576 года штатгальтер Нидерландов — прим. ред.

65

Жиль де Берлемонт (Berlaymont, 1545–1579) — государственный деятель и военачальник Испанских Нидерландов, кавалер ордена Золотого Руна, член Государственного Совета. Принимал участие в ряде военных кампаний испанских войск в Нидерландах. Убит при осаде Маастрихта — прим. ред.

66

Маттиас I (1557–1619) — c 1612 года император Священной Римской империи, проводил примирительную политику между католической и протестантской частями империи. После его смерти императором был избран эрцгерцог Фердинанд, убеждённый сторонник католицизма — прим. ред.

67

Александр Фарнезе (Farnese, 1545–1592) — испанский полководец, герцог Пармы и Пьяченцы, штатгальтер Нидерландов, кавалер ордена Золотого Руна. Сын Маргариты Пармской и племянник дона Хуана Австрийского. Во время его штатгальтерства были усмирены южные провинции Нидерландов — прим. ред.

68

Вильгельм Людвиг, граф Нассау-Дилленбургский (Nnassau-Dillenburg, 1560–1620) — племянник Вильгельма и двоюродный брат Морица Оранских, вместе с которым командовал войсками Республики Соединённых провинций в войне против Испании. Штатгальтер Фрисландии, Гронингена и Дренте. Во Фрисландии был известен под прозвищем «Отче наш». — прим. ред.

69

Стубер — мелкая монета — прим. ред.

70

Симон Стевин (Stevin, 1548–1620) — голландский физик, математик и механик. Родом из Фландрии. Друг и советник Морица Оранского. Внёс большой вклад в теорию и практику физико-математических наук, а также прославился как талантливый военный инженер — прим. ред.

71

Юстин Нассауский (1559–1631) — голландский адмирал, единственный внебрачный ребёнок Вильгельма Оранского. Сражался против Испанской армады, где захватил два галеона. С 1601 по 1625 год был губернатором Бреды. По результатам осады 1624–25 годов сдал крепость испанскому полководцу Амбросио Спиноле. Этому событию знаменитый испанский художник Веласкес посвятил картину «Сдача Бреды» (1634–35) — прим. ред.

72

Это значительное уменьшение налога для Зеландии произошло в 1612 г.

73

Граф Боссу был захвачен мятежниками в тяжёлом поражении, нанесённом флотом роялистов на Зейдерзе в октябре 1573 г., но в теории оставался штатгальтером короля до наступления следующего года.

74

Фактически барон Йержа был штатгальтером провинции Утрехта плюс Амстердама, Харлема, городов Хёсдена и Гертрёйденберга, а так же Аудватера и Схонховена (который он снова взял в 1575 г.), и зеландских городов Гус и Толен.

75

Смотри табл. 3 и 12.

76

Я благодарен А. М. van der Woude за то, что он показал мне свою статистику, детально показывающую спад в нидерландском печатном деле, начавшийся около 1621 г.

77

Йост ван ден Вондел (Вондель) (Joost van den Vondel; 1587–1679) — выдающийся нидерландский поэт и драматург, один из наиболее ярких представителей «Золотого века» голландской литературы, основоположник современного нидерландского литературного языка — прим. ред.

78

Война за независимость Нидерландов от Испании (1568–1648 гг.) — прим. ред.

79

Реформаты — официальное наименование нидерландских кальвинистов — прим. ред.

80

Арминиане — последователи богословских взглядов Якоба Арминия (1560–1609), голландского кальвинистского священнослужителя и профессора теологии Лейденского университета, выступившего с критикой официального учения об абсолютном предопределении и предполагавшего участие свободной воли каждого человека в деле его спасения. Отстаивали также принцип свободы совести и религиозной терпимости. Другое название арминиан — ремонстранты, по поданному ими в 1610 г. представлению (remonstratia) церковным властям, в котором были изложены основы их учения. Арминианство было осуждено на всеобщем кальвинистском (реформатском) Дордрехтском синоде 1618–1619 гг. и подверглось гонениям — прим. ред.

81

Название Сев. Брабанта после его окончательного перехода в конце XVI-начале XVII вв. под власть Генеральных Штатов Соединенных Провинций — прим. ред.

82

Корнелис (1599–1664) и его младший брат Андрис (1611–1678) принадлежали к влиятельному амстердамскому патрицианскому дому де Граффов (де Графф ван Полсбрук) и были видными представителями торгово-землевладельческой олигархии Республики Соединенных Провинций, политиками и меценатами — прим. ред; Von Moltke, Govaert Flink, 9–11.

83

Здесь, как и в некоторых других местах, Голландия (голландский) обозначает расширительно Сев. Нидерланды — прим. ред.

84

Стёйвер — монета, ценностью в 1/20 гульдена — прим. ред.

85

Название сумасшедшего дома в Лондоне, ставшее нарицательным — прим. ред.

86

Эрастианство — религиозно-политическая доктрина, защищавшая верховенство «истинно христианского» государства в церковных делах. Получила название по имени Фомы Эраста (1524–1583), швейцарского протестантского богослова — прим. ред.

87

Ibid. xvii. 459: «Nonnihil juvat ad augmentum numeri et libertatem nonnulam Catholicorum Calvinistarum inter se discordia» («Немало содействует увеличению числа католиков и некоторой их свободе распря между кальвинистами» (лат.) — прим. ред.).

88

См. табл. 21.

89

Франсиско Гомес де Сандоваль, 1-й герцог Лерма (Lerma, 1553–1625) — первый министр и фаворит испанского короля Филиппа III. В годы его правления осуществлял руководство внешней и внутренней политикой Испании — прим. ред.

90

Гаспар де Гусман, граф-герцог де Оливарес (Olivares, 1587–1645) — первый министр и фаворит испанского короля Филиппа IV — прим. ред.

91

Союзники Римской империи (лат.) — прим. ред.

92

Умер во время его заточения Альбой в 1569 г.

93

Фридрих V (1596–1632) — курфюрст Пфальцский, глава Протестантской унии. Во время Богемского восстания (1618–1620) принял предложенную ему богемскую корону, но его войска потерпели поражение при Белой Горе (1620). Фридрих V был подвергнут имперской опале, был вынужден бежать и умер в изгнании, а его владения были конфискованы — прим. ред.

94

Петер Эрнст фон Мансфельд (Mansfeld, 1580–1626) — полководец начального периода Тридцатилетней войны (1618–1648). Командовал войсками протестантов в Богемии и Пфальце. После поражения Богемского восстания и оккупации Пфальца перешёл на службу Республики Соединённых провинций — прим. ред.

95

Эрнст, граф Монтекукколи (Montecuccoli, 1582–1633) — имперский полководец времён Тридцатилетней войны (1618–1648). Приходился дядей известному полководцу второй половины XVII века графу Раймонду Монтекукколи — прим. ред.

96

Арман дю Плесси, герцог де Ришелье (Richelieu, 1585–1642) — видный французский государственный деятель, кардинал (1622) и первый министр Франции (1624) — прим. ред.

97

Готфрид, граф цу Паппенгейм (Pappenheim, 1594–1632) — имперский полководец времён Тридцатилетней войны (1618–1648). Был известен своей редкой храбростью. Смертельно ранен в битве при Лютцене (1632) — прим. ред.

98

Фердинанд (Фернандо) Австрийский (1609–1641), инфант Испании и эрцгерцог Австрии, третий сын короля Испании Филиппа III. Еще в детстве получив сан кардинала (1619 г.) и апостолического администратора архиепископства Толедского (1620 г.), он оставил церковную стезю (сохранив однако свои духовные титулы и соответствующие доходы) и сделал блестящую карьеру государственного деятеля и полководца: вице-король Каталонии (1632–1633), губернатор герцогства Миланского (1633–1634), генерал-губернатор Испанских Нидерландов (1634–1641), один из командующих испанскими войсками во время Тридцатилетней войны. Командовал испано-имперскими войсками в битве при Нёрдлингене 6 сентября 1634 г., в конце того же года вошел со своей армией в Брюссель и вступил в должность наместника страны. Его способности политика, военного и дипломата вызывали подозрительность к нему со стороны брата-короля и всесильного фаворита Оливареса, которые старались ограничить его власть в Нидерландах, однако ему удалось провести реорганизацию армии и упорядочить администрацию южных провинций, а также восстановить доверие католической знати Нидерландов к Испании. — прим. ред.

99

Константейн Гюйгенс (1596–1687) — нидерландский дипломат, поэт и композитор, служил секретарем при Фредерике-Хендрике и его сыне Вильгельме II, отец естествоиспытателя, астронома и математика Христиана Гюйгенса — прим. ред.

100

Победа при Калло стала крупнейшим успехом Испании в Восьмидесятилетней войне и одним из тяжелейших поражений северян. Непосредственным итогом битвы было возвращение испанцами захваченных ранее фортов и поспешное отступление основных сил принца Оранского. — прим. ред.

101

Генрих (Хендрик) Казимир I фон Нассау (1612–1640), графНассау-Дицс 1632 г. — представитель младшей ветви рода Нассау, после смерти своего отца Эрнста Казимира в 1632 г. унаследовал графство Нассау-Диц в Германии и получил должности штатгальтера Фрисландии, Дренте и Гронингена, которые ранее занимал его отец. Штатгальтерство Фрисландии, Гронингена и Дренте оставалось (с небольшими перерывами) наследственным в роде Нассау-Диц (который с начала 18 в. именовался Нассау-Оранж) до учреждения в 1747 г. должности генерального штатгальтера Соединенных Провинций. — прим. ред.

102

Мартен Харпертсзон Тромп (1598–1653) — прославленный голландский адмирал, потомственный моряк родом из Бриля, еще в отроческом возрасте успевший побывать в пиратском плену и турецком рабстве. Бежав из неволи, он в 1617 г. поступил во флот, став штурманом, участвовал в успешной экспедиции против алжирских пиратов. В 1619 г. с коммерческим флотом отправился в Средиземное море, в 1621 г. вновь попал в руки пиратов. Освободившись через год, по возвращении на родину он в 1622 г. был произведен в лейтенанты нидерландского флота, а в 1630 г. получил чин капитана. В 1629 г. в бою против дюнкеркских пиратов у Остенде Тромп командовал флагманским кораблем, с 1630 г. возглавлял антипиратскую эскадру в Ла-Манше. В 1637 г. получил звание адмирал-лейтенанта Голландии — фактически высший ранг в нидерландском флоте того времени (номинальным генерал-адмиралом флота был сам штатгальтер Фредерик Хендрик) — и стал главнокомандующим флотом Республики. В феврале 1639 г. Тромп разбил флот дюнкеркских каперов, а в октябре того же года — большой испанский флот у Даунса, добившись самой блестящей из своих побед. С началом Первой англо-голландской войны в 1652 г. вновь принял должность главнокомандующего флотом, погиб в морской битве у Схевенингена — прим. ред.

103

Карл I (1600–1649) — король Англии из династии Стюартов — прим. ред.

104

Фридрих Вильгельм I Гогенцоллерн (1620–1688), прозванный Великим курфюрстом, — курфюрст Бранденбургский с 1640 г., женатый на одной из дочерей Фредерика-Хендрика — прим. ред.

105

Леопольд Вильгельм Австрийский (1614–1662) — эрцгерцог Австрийский, имперский полководец, фельдмаршал. Сын императора Священной Римской империи Фердинанда II — прим. ред.

Ссылки

1

Swart, Miracle, 3.

2

De Vries, Barges and Capitalism, 114–16.

3

Benthem, Hollandischer Kirchund Schuiert-Staat, i. 9.

4

Davids, «Technische ontwikkeling», 13–17.

5

Цит. по Cohen, Séjour de Sainl-Êvremond, 2.

6

Smit, Van Pascha tot Noah. iii. 233–77.

7

Bientjes, Holland und die Hollander, 22.

8

Temple, Observation, 134.

9

Leti, Raguaglipolitici, 2, ii. 408–10.

10

Kossmann and Meilink, Texts, 86.

11

Perpetual Edict, en Eeuwigh-durende Wet, p. A2.

12

De Hooghe, Spiegel van staat, i. 57.

13

Visser, 'Dichtheid', 16; Van Uytven, 'Oudheid en middeleeuwen', 23; Klep, ‘Urban Decline’, 266–7

14

Jappe Alberts, Gesch. van de beide Limburgen, i. 76, 93.

15

De Vries, Dutch Rural Economy, 24, 33.

16

Janse, Grenzen aan de macht, 45–53, 88–98, 371.

17

Kokken, Steden en Staten, 32–3.

18

Van der Wee,‘Overgang’, 18.

19

Visser, ‘Dichtheid’, 19–20; Van der Woude, ‘Demografische ontwikkeling’, 136–7, Van Houtte, Economische en sociale gesch, 129–31.

20

Источники: Van Houte, Economische en sociale gesch, 130–1; Blockmans and Revenier, Bourgondische Nederlanden, 392.

21

Israel, Dutch Primacy, 9–10, 18–27.

22

Grapperhaus, Alva en de Tiende Penning, 27.

23

Ibid, 119.

24

Maddens, Beden in het graafschap Vlaanderen, 15.

25

Unger, Dutch Shipbuilding, 33–4; Unger, ‘Dutch herring’, 256–9.

26

Van Zanden, ‘Op zoek naar de “Missing Link’”, 372.

27

Van Zanden, Rise and Decline, 30–3.

28

Visser, ‘Dichtheid’, 16–17.

29

Jappe Alberts and Jansen, Welvaart in wording, 139–42; Van Houtte, ‘Zestiende eeuw’, 56–60.

30

Dollinger, The German Hansa, 298–302

31

Jappe Alberts and Jansen, Welvaart in wording, 259–60, 281–3.

32

Jansen, Hoekse en Kabeljauwse twisten, 18–22.

33

Brokken, Ontstaan van de Hoekse en Kabeljauwse twisten, 254, 289.

34

Carasso-Kok, 'Schutters', 65–6.

35

Jansen, Hoekse en Kabeljauwse twisten, 84, 92.

36

Blockmans, 'Corruptie', 241; De Schepper. Belgium Nostrum, 4–7.

37

Gosses and Japikse, Handboek, p. ccxlviii.

38

Blockmans and Prevenier, Bourgondische Nederlanden, 211.

39

VanUytven, 'Splendeur or Wealth’. 104–6.

40

Ibid. 110.

41

Paravacini, 'Expansion et integration', 301–6.

42

Baelde, 'Het Gulden Vlies', 220–1.

43

Jansen, Hoekse en Kabeljauwse twisten, 83–4.

44

Bonenfant, Philippe le Bon, 28.

45

Jansma, 'Philippe-le-Bon', 14–17.

46

Van Dalen, Gesch. van Dordrecht, i. 313–14.

47

Jansma, 'Philippe-le-Bon', 16–18.

48

Gouthoeven, D’Oude Chronijcke, 463–4.

49

Jansen, 'Bredase Nassaus', 30–2.

50

Gosses and Japikse, Handboek, pp. ccxlii-ccxlvi.

51

Gouthoeven, D'Oude Chronijcke, 499–500.

52

Koenigsberger, 'Fürst und Generalstaaten', 561–2.

53

Blockmans and Van Peteghem, 'Pacificatie van Gent', 330.

54

Blockmans, 'Breuk of continuiteit?’, 109, 114.

55

Hugenholz, 'The 1477 Crisis', 37–8.

56

Jansen, Hoekse en Kabeljauwse twisten, 89.

57

Boone and Brand, 'Ondermijning van het Groot Privilege', 6.

58

Ibid. 19–21.

59

Van Uytven, 'Crisis ais cesuur', 430.

60

Struick, Gelre en Habsburg. 23–6.

61

Blockmans and Prevenier, Bourgondische Nederlanden, 255.

62

Koenigsberger, ’Fürst und Generalstaaten’, 574–6.

63

Heiningen, Batenburg, 33.

64

Wellens, États Généraux, 286.

65

Ibid, 298; De Schepper, 'Burgerlijke overheden’, 324.

66

Kokken, Steden en Staten, 12.

67

Verhofstad, Regering der Nederlanden, 73–5.

68

Koenigsberger, 'Fürst und Generalstaaten’, 561–3, 579.

69

Jansen, 'Bredase Nassaus', 34–6.

70

Blockmans and Van Herwaarden, 'De Nederlanden van 1493 tot 1555', 443.

71

Wellens, États Généraux, 237–8.

72

Jansen, 'Bredase Nassaus', 36.

73

Formsma, Historie van Groningen, 178–9.

74

Theissen, Centraal gezag, 26–8.

75

Sjoerds, Algemene Beschryvinge, i, part 1, 501–2.

76

Theissen, Centraal gezag, 89.

77

Wagenaar, Amsterdam, i. 190.

78

Tracy, Holland, 72–87.

79

Blockmans and Van Herwaarden, 'De Nederlanden van 1493 tot 1555’, 452.

80

Baelde, 'De Nederlanden', 48.

81

De Schepper, 'Burgerlijke overheden, 331; Tracy, Holland, 46.

82

Baelde, 'De Nederlanden’, 49–52.

83

Baelde, 'Edellieden’, 47–51.

84

Van Nierop, Van ridders tot regenten, 162–4.

85

Ibid. 167.

86

Ibid. 170.

87

Grapperhaus, Alva en de Tiende Penning, 23; Tracy, A Financial Revolution, 45; Tracy, Holland, 116–22, 20912; Koopmans, Staten van Holland, 57, 64, 66–71.

88

Spufford, Monetary Problems, 154–7, 164.

89

Maddens, 'Invoering', 348–54; Tracy, A Financial Revolution, 35.

90

Post, The Modern Devotion, 521, 677.

91

Thomas a Kempis, Imitation of Christ, 85.

92

S]oerds, Algemene Beschrijvinge, ii, part 1, 770–1; Exalto, 'Willem Teellinck’, 21.

93

Lourdaux, 'Dévots modernes', 280, 296; Schoeck, Erasmus, 264–8.

94

Lourdaux, 'Dévots modernes', 281–91.

95

Tilmans, Aurelius en de Divisiekroniek, 19–22.

96

Waterbolk, Verspreide opstellen, 175–6.

97

Lancée, Erasmus en het Hollands Humanisme, 122; Oberman, 'Wessel Gansfort’, 113–20.

98

Akkerman, 'Agricola and Groningen', 11, 17–19.

99

Ibid. 9; Schoeck, 'Agricola and Erasmus', 181–2, 184.

100

Schoeck, 'Agricola and Erasmus', 181, 184.

101

Huizinga, Erasmus of Rotterdam, 7.

102

Schoeck, 'Agricola and Erasmus', 182, 187.

103

Ibid. 186; Schoeck, Erasmus of Europe, 112.

104

Tilmans, 'Cornelius Aurelius', 204–6; Schöffer, 'The Batavian Myth’, 65–6.

105

IJssewijn, 'The Coming of Humanism', 271, 281; Bots, Humanisme en onderwijs, 29–40.

106

Van Gelder, The Two Reformations, 213, 312.

107

Screech, Erasmus, 234–40; Markish, Erasmus and the Jews, 16–23.

108

Augustijn, ’Erasmus und die Juden', 32–6; Markish, Erasmus and the Jews, 8–13.

109

Screech, Erasmus, 228–40.

110

Augustijn, Erasmus en de Reformatie, 12–13.

111

Lindeboom, Het Bijbelsch humanisme, 16–17.

112

Schoeck, Erasmus of Europe, 127–9.

113

Augustijn, Erasmus en de Reformatie, 13–16.

114

Ibid. 12–13; Augustijn, 'Ecclesiology of Erasmus’, 143–4.

115

Collected Works of Erasmus, viii.44.

116

Van Gelder, The Two Reformations, 213, 3 12; Herwaarden, 'Geloof en geloofsuitingen’, 403–4.

117

Chatelet, Early Dutch Painting, 118–20.

118

Veldman, ‘Maarten van Heemskerck’s visie’, 193.

119

Van Gelder, Erasmus, schilders, en rederijkers, 13, 42–3.

120

Hoogerwerff, Jan van Scorel, 57.

121

Augustijn, Erasmus en de Reformatie, 25–9.

122

Ibid. 29, 45.

123

Bietenholz, ‘Erasmus, Luther und die Stillen’, 31–2.

124

The Collected Works of Erasmus, viii, 44.

125

Ibid. 155.

126

Ibid. 160.

127

Ibid. 312.

128

Ibid, 101.

129

Ibid. vii. 135.

130

Ibid. 136.

131

Grosheide, ‘Enige opmerkingen’, 78.

132

Rummel, ‘Nameless Critics’, 42.

133

Huizinga, Erasmus of Rotterdam, 130–7; Rummel, ‘Nameless Critics’, 42–5.

134

Duke, Reformation and Revolt, 12, 83, 155–6.

135

The Collected Works of Erasmus, viii. 403.

136

Ibid. vi. 297.

137

Ibid. viii. 71.

138

Augustijn, Erasmus en de Reformatie, 29; Augustijn, ‘Ecclesiology of Erasmus’, 152–3.

139

Spruyt, ‘Humanisme, Evangelisme en Refomatie’, 26–7, 36.

140

Eckert, Erasmus von Rotleram, ii. 344–5; Rummel, ‘Nameless Critics’, 45.

141

The Collected Works of Erasmus, viii. 382; Eckert, loc. cit.

142

Huizinga, Erasmus of Rotterdam, 161.

143

The Collected Works of Erasmus, iv. 157.

144

Grosheide, ‘Enige opmerkingen’, 73–8; Augusijn, ‘Gerard Geldenhouwer’, 134.

145

Lindeboom, Het Bijbelsch humanisme, 26–7; Bietenholz, ‘Erasmus, Luther und die Stillen’, 43–6.

146

Tilmans, Aurelius en de Divisiekroniek, 128, 152.

147

Huizinga, Verzamelde werken, vi. 255–60.

148

Lancée, Erasmus en het Hollands Humanisme, 97–100.

149

Bijl, Erasmus in het Nederlands, 245–6.

150

Ibid. 30, 49–50, 58–60, 73.

151

Источник: Maddens, Beden in het graaf schap Vlaanderent 10–11.

152

Maddens, Beden in het graafschap Vlaanderen, 365–9.

153

Tilmans, Aurelius en de Divisiekroniek, 122–7, 246–56.

154

Ibid. 127–8.

155

Schoffer, 'The Batavian Myth', 65–6.

156

Tracy, Holland, 73.

157

Theissen, Regeering van Karel V, 50.

158

Struick, Gelre en Habsburg, 282–4.

159

Heringa, Gesch. иап Drenthe, i, 282.

160

Wagennar, Amsterdam, i, 190.

161

Sjoerds, Algemene Beschryvinge, ii, part 1, 819.

162

Tracy, Holland, 75.

163

Formsma et al., Historie van Groningen, 174, 178–9.

164

Post, Kerkelijke verhoudingen, 209–10.

165

Struick, Gelre en Habsburg, 311.

166

Wessels, 'Ketterij in de graafschap', 55, 59, 67.

167

Augustijn, 'Gérard Geldenhouwer’. 136.

168

Struick, Gelre en Habsburg, 311.

169

Slicher van Bath, Gesch. van Overijssel, 119.

170

Tracy, Holland, 75–6.

171

Theissen, Regeering van Karel V, 92.

172

Doeleman, Heerschappij, 146.

173

Res. SH 13 Oct. 1538.

174

Res. SH 22 Nov. 1531, 16 Aug. 1532, and 21 Apr. 1536.

175

Fockema Andreae, Nederlandse staat, 57.

176

Res. SH 26 June 1536.

177

Wagenaar, Hervormer van Gelderland, 11.

178

Wessels ‘Ketterij in de graafschap’. 71–3.

179

Malengreau, L'Esprit particulariste, 54, 58.

180

Gosses and Japikse, Handboek, pp. ccciv-cccv.

181

Coonen, 'Gelderland', 8–16, 3840.

182

Lademacher, Geschichte der Niederlande, 32–4; Lademacher, Die Niederlande, 46–8.

183

Woltjer, Friesland in hervormingstijd, 9–10.

184

Theissen, Centraal gezag, 146, 181–4.

185

Ros, Rennenberg, 7–8.

186

Bergsma, Aggaeus vanAlbada, 6.

187

Slicher van Bath, Gesch. van Overijssel, 119.

188

De Schepper, 'Grote Raad van Mechelen', 408.

189

Reitsma, Centrifugal and Centripetal ForcesAO, 46–8.

190

Fruin, Gesch. der staatsinstellingen, 85.

191

Moore, ’Cathedral Chapter of St Maarten’, 241–2.

192

Vijlbrief, Van anti-aristocratie tot democratie, 40, 45.

193

Jappe Alberts, Gesch. van de beide Limburgen, I, 124–6.

194

Struick, Gelre en Habsburg, 25–6.

195

Nève, Rijkskamer gerecht, 167, 183–4.

196

Heeringa, De Graafschap, 39.

197

Zijp, Strijd, 177–8.

198

Jappe Alberts, Gesch. van Gelderland, 91–2.

199

Frijhoff, Gesch. van Zutphen, 78.

200

Nève, Rijkskamergerecht, 167, 183.

201

Heiningen, Batenburg,63.

202

Jappe Alberts, Gesch. van de beide Limburgen, i. 124–6.

203

De Schepper, Belgium Nostrum, 5–7.

204

De Vooys, Gesch. van de Nederlandse taal, 34–9, 60–1.

205

Hermans, ‘Wat lazen Friezen’, 20–1.

206

De Vooys, Gesch. van de Nederlandse taal, 60.

207

Dierickx, Documents, i. 181.

208

De meester, Le Saint Siège et les troubles, 3.

209

DuPlessis, Lille and the Dutch Revolt, 167.

210

DuPlessis, Lille and the Dutch Revolt, 167.

211

Post, Kerkelijke verhoudingen, 39.

212

Ibid. 124–5.

213

Dubbe and Vroom, ‘Mecenaat en kunstmarkt’. 17.

214

Post, Kerkelijke verhoudingen, 509.

215

Rogier, Gelschiedenis, I, 16–17; Post, Kerkelijke verhoudingen, 149, 165.

216

Rogier, Geschiedenis, i. 21; Duke, Reformation and Revolt, 9–10.

217

Post, Kerkelijke verhoudingen, 151.

218

Faber, Drie Eeuwen Friesland i. 23–4; Woltjer, Friesland in hervormingstijd, 67–8, 75–6.

219

Dukе, Reformation and Revolt, 10, 56, 60–1, 77–9.

220

De Klerk, ‘Zestiende-eeuwse processies’, 90; Van der Pol, Reformatie te Kampen, 133.

221

Woltjer, Friesland in hervormingstijd, 75–6, 182.

222

De Klerk, ‘Zestiende-eeuwse processies’, 90; Van der Pol, Reformatie te Kampen, 133.

223

De Hoop Schefferm Gesch. der kerkhervorming, i. 70–1.

224

Visser, Luther's geschriften in de Nederlanden, 16.

225

De Hoop Scheffer, Gesch. der kerkherworming, i. 70, 230.

226

Kronenberg, Verboden boeken, 31–3.

227

Visser, Luther's geschriften, 18.

228

Te Water, Kort Verhael, 5.

229

Visser, Luther’s geschriften, 11.

230

Hackett, The Letters, 80–1.

231

Spruyt, ‘Humanisme, evangelism en Reformatie’, 36.

232

Ibid. 45.

233

Visser, Luther's geschriften, 27.

234

Kronenberg, Verboden boeken, 65; Kronenberg, ‘Uitgaven van Luther’, 5–15.

235

Meihuizen, Меппо Simons, 22.

236

Van der Pol, Reformatie te Kampen, 91–2, 128–31.

237

De Hoop Scheffer, Gesch. der Kampen, 91–2, 128–31.

238

Valvekens, Inquisitie in de Nederlanden, 177, 193.

239

Ibid. 194–5.

240

Ibid. 202–3.

241

Bergsma, ‘Uyt Christelijcken yver’, 70.

242

Wagenaar, Hervormer van Geldeland, 2–9.

243

Valvekens, Inquisitie in de Nederlanden, 270–3.

244

Spruyt, ‘Humanusme, evangelism en Reformatie’, 35.

245

Meilink, Wederdopers, 340.

246

De Hoop Scheffer, Gesch. der kerkhervorming, I. 515, 519; Knappert, Opkomst, 119–20.

247

Pont, Gesch. van het Lutheranisme, 41.

248

Pettegree, Emden and the Dutch Revolt, 12, 34.

249

Dankbaar, Martin Bucers Beziehungen zu den Niederlanden, 14; De Bruin, 'Hinne Rode',205.

250

Visser, Luther s geschriften, 130–7.

251

Trosée, Verraad van George van Lalaing, 180.

252

Duke, Reformation and Revolt, 57–8.

253

Augustijn, 'Anabaptisme', 21.

254

Pettegrее, Emden and the Dutch Revolt, 11–12,29–35.

255

Doornkaat Koolman, Dirk Philips, 17.

256

Meihuizen, Menno Simons, 2–4.

257

Duke, Reformation and Revolt, 58–9, 85–9.

258

Meilink, Wederdopers, 334–6.

259

Meihuizen, Меппо Simons, 4, 29.

260

Meilink, Wederdopers, 25–30, 186.

261

Ibid, 32–8; Jappe Alberts, Gesch. van de beide Limburgen, i. 134.

262

Brugmans, Gesch. van Amsterdam, i. 275–81.

263

Meilink, Wederdopers, 25–38; Decavele, Dageraad, ii. 301–4, 607

264

Brandsma, Меппо Simons, 35–42.

265

Ibid. 34.

266

Doornkaat Koolman, Dirk Philips, 12–13.

267

Bainton, David Joris, 25.

268

Kühler, Gesch. der Ned. doopsgezinden, 192–3, Waite, David Joris, 113–14; см. также Hsia, Society and Religion in Münster, 7–8.

269

Waite, David Joris, 114.

270

Bainton, David Joris, 25.

271

Ibid. 72–3.

272

Ibid. 145–7.

273

Kühler, Gesch. der Ned. doopsgerzinden, 301, 316–18.

274

Waite, David Joris, 79–80.

275

Ibid. 177–86.

276

Zijlstra, ‘Tgeloove is vrij’, 44–5.

277

The Complete Writings of Menno Simons, 8,11.

278

Brandsma, Menno Simons, 42.

279

The Complete Writings of Menno Simons, 11.

280

Brandsma, Menno Simons, 52–4.

281

Ibid. 47–54; Meihuizen, Меппо Simons, 32–4.

282

The Complete Writings of Меппо Simons, 381.

283

Ibid. 28, 117, 105.

284

Wessel, Leerstellige strijd, 268–70.

285

The Complete Writings of Меппо Simons, 129.

286

Kühlcr, Gesch. der Ned. doopsgezinden, 301, 321.

287

Decavele, Dageraad, ii. 301–4, 433–6.

288

Bergsma, ‘Uyt Christelijcken yver’, 79.

289

Van der Wiele, ‘Inquisitierechtbank’, 60; Valvekens, Inquisitie, 225.

290

Duke, Reformation and Revolt, 99.

291

Augustijn, ‘Anabaptisme’, 27.

292

Braekman, Guy de Brés, 95–6.

293

Brandt, Historie der Reformatie, i. 315.

294

Reitsma, Centrifugal and Centripetal Forces, 49–54.

295

Wessel, ‘Ketterij in de graafschap’, 69–73.

296

Schilling, ‘Polotosche Elite’, 245–79; Schilling, ‘Bürgerkampfe’, 180.

297

Hsia, Society and Religion in Munster, 3, 45, 93, 201.

298

Schrócr, Korrespondenz, 137.

299

Mout, 'Intellectuele milieu', 605–10.

300

Swart, 'Willem de Zwijger', 54.

301

Van Gelder, The Two Reformations, 312–21.

302

Zijlstra, 'Tgeloove is vrij’, 45.

303

Joris, Wonder Boeck, i. 68–9 and ii. 71–86.

304

Zijp, 'Spiritualisme in de 16e eeuw', 79.

305

Ibid. 83–4; Simon ‘Hendric Niclaes’. 434–6.

306

Hamiltom, Family of Love, 39.

307

Ibid, 70–1,97, 106.

308

Bergsma, Aggaeus vanAlbada,4–5.

309

Güldner, Тoleranz Problem, 66–73; Van Geldern, Political Thought, 246.

310

Van Gelder, The two Reformations, 313.

311

Hamilton, Family of Love, 72, 106–7.

312

Ibid. 103–4; Lindeboom, Stiefkinderen, 271.

313

Bonger, Motivering, 75–83.

314

Veldman, ‘Maarten van Heemskerck’s visie’, 194–6.

315

Thomas, ‘Mythe van de Spaanse Inquisitie’, 335.

316

Van de Wielde, ‘Inquisitierechtbank’, 41.

317

Valvekens, Inquisitie in der Nederlandem, 270–3.

318

Bergsma, ‘Uyt christelijcken yver’, 70.

319

Postma, ‘Nieuw licht op een oude zaak’, 14.

320

Dierickx, L’Érection de. nouveaux dioceses, 24–9.

321

Vfn Nierop, Beeldenstorm, 41.

322

Woltjier, Friesland in hervormingstijd, 98.

323

Res. SH 17 Apr, 1564.

324

Steen, A Chronicle, 24; DuPlessis, Lille and the Dutch Revolt, 174.

325

Decavele, Dageraad, ii, 330–2.

326

Ibid. 391.

327

Pettergree, Emden and the Dutch Revolt, 32–4.

328

Ibid. 37–8.

329

Decavele, Dageraad, ii. 574; Duke, Reformation and Revolt, 228–9. 118

330

Decavele, Dageraad, ii. 433; Pettegree, Emden and the Dutch Revolt, 69–80.

331

Crew, Calvinist Preaching and Iconoclasm, 64–5; Pettegree, Emden and the Dutch Revolt, 102.

332

Van Houtte, Economische en sociale gesch. 48–52.

333

De Vries, Dutch Rural Economy, 25, 34.

334

Baelde, «Edellieden en juristen», 40–1.

335

Veeze, Raad van de Prinsen van Oranje, 7–9.

336

Bieleman, Boeren op het Drentse zand, 39–54.

337

Bieleman, «Dutch Agriculture», 161–2.

338

Ros, Rennenberg, 7–9.

339

Van Nierop, Nobility of Holland, 98.

340

Feenstra, Drentse edelen, 7–8.

341

Feenstra, Adel in de Ommelanden, 80.

342

Jappe Alberts and Jansen, Welvaart in wording, 112–13.

343

Van Gelder, Nederlandse dorpen, 14, 32.

344

De Vries, Dutch Rural economy, 44–7.

345

Van Houtte, «De eestiende eeuw*, 51–2.

346

Faher, Drie eeuwen Friesland, I, 316–60.

347

Slicher van Bath, Samenleving, 310.

348

Zijp, Strijd, 54.

349

Van Nierop, Nobility of Holland, 35–8.

350

De Vries, Dutch Rural Economy, 41–2.

351

Vandenbrocke and Wanderpijpen, «The Problem», 167–8.

352

Bicleman, «Dutch Agriculture», 162–3.

353

Van Zanden, «Op zoek naar de 'Missing Link», 385–6.

354

Lesger, Hoorn als stedetijk knoopunt, 71–2.

355

De Vries, Dutch Rural Economy, 72, 153.

356

Van der Woude, Het Noorderkwartier, i. 339–61; Van der Wee, «Overgang», 31.

357

De Vries, Dutch Rural Economy, 229–34.

358

Van der Woude, «Demografischeontwikkeling», 134–5.

359

Nusteling, «Periods and Caesurae», 92.

360

Visser, «Dichtheid», 13, 19; Klep, «Urban Decline», 266–7.

361

Faber, Diederiks, and Hart, «Urbanisering», 255; De Vries, Dutch Rural Economy, 87.

362

Slicher van Bath, Samenleving, 60–1.

363

Faber, Drie eeuwen Friesland, ii. 413.

364

Nusteling, «Periods and Caesurae», 92.

365

De Vries, European Urbanization, 39–45.

366

Источники: Van Uytven, «Oudheid en middeleeuwen», 23; Van der Woude, «Demografische ontwikkeling», 134–6; Visser, «Dichtheid», 19–20; Van Houtte, Economische en sociale gesch., 130, 209–11; De Boer, Leidse facetten, 7; DuPlessis, Lille and the Dutch Revolt, 322–3; Van Houtte, «De zestiende eeuw», 73.

367

Источники: те же, что и для таблицы 3, а также De Vries, European Urbanization, 29, 271–2; Klep, «Urban Decline», 266–7; Visser, «Dichtheid», 16.

368

Van Zanden, «Prijs van de vooruitgang?», 82–3.

369

Van Houtte, «De zestiende eeuw», 73.

370

Ibid. 59–60.

371

Lesger, Hoorn als stedelijk knooppunt, 83–4; Unger, «Dutch Herring», 256–9.

372

Unger, «Scheepvaart», 112.

373

Bang, Tabeller, i. 30–63.

374

Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 272–3.

375

Brulez, «Scheepvaart», 126; Hart, «Rederij», 107–8.

376

Norrdegraaf, «Nijverheid», 18.

377

Ibid. 19–20.

378

Van Loenen, Haarlemse brouw indust rie, 20, 47–8.

379

Hibben, Gouda in Revolt, 21–2.

380

Van Houtte, Econimische en sociale gesch. 98–9.

381

Blockmans and Prevenier, Bourgondische Nederlanden, 164.

382

Hoogewerff, Gesch. van de St Lucasgilden, 119–24, 167.

383

Grayson, «Civic Militia», 39–40.

384

Ibid. 39; Carasso-Kok, «Schutterijen», 27.

385

Weevers, Poetry of the Netherlands, 102–3.

386

Ibid. 104; Van Gelder, Erasmus, schilders en rederijkers, 59–61.

387

Ibid. Duke, Reformation and Revolt, 90–1, 106–7.

388

Worp, Drana en toneel, i. 184–91.

389

Blockmans and Prevenier, «Armoede», 516.

390

Ligtenberg, Armenzorg te Leiden, 13–14.

391

Blockmans and Prevenier, Bourgondische Nederlanden, 187.

392

DuPlessis, Lille and the Dutch Revolt, 140–3.

393

Spaans, Haarlem na de Reformatie, 171–4.

394

Van Dijk and Roorda, Patriciat in Zierikzee, 11–15; Price, Holland, 32–56.

395

Tracy, Holland, 14.

396

De Jongste, «Hollandse stadspensionarissen», 86–7, 90.

397

Ten Boom, «Patriciaat te Rotterdam», 174–6.

398

Dudok van Heel, «Een kooplieden-patriciaat kijkt ons aan», 31.

399

Dudok van Heel, «Waar waren de Ansterdamse katholieken», 14–27.

400

Те Brake, Regents and Rebels, 24–5; Van der Bergh, Life and Work of Gerard Noodt, 12–14.

401

De Schepper, «Vorstelijke ambtenarij», 358, 375–6; Baelde, «De Nederlanden», 59; Jongste, «Hollandse stadspensionarissen», 86–7.

402

Vermij, Staten van Holland en de abel, 221–3.

403

Res. Holl. 9 Apr., 20 Apr., 28 May and 10 Oct. 1554.

404

Waterbolk, Vigliana, 8.

405

Tracy, A Financial Revolution, 75.

406

Van Houtte, «De zestiende eeuw», 65–71.

407

Israel, «Spanje en de Nederlandse Opstand», 51–3.

408

Ibid. 52.

409

Ibid.

410

Ibid.

411

BL MS Add. 1400s, fo. 85v. «Рассуждение» герцога Осуны.

412

Tracy у A Financial Revolution у 72.

413

Ibid. 87–91.

414

Ibid. 75, 90–1.

415

Tracy, Holland, 130–2.

416

Rodriguez-Salgado, Changing Face of Empire, 354–5.

417

Tracy, A Financial Revolution, 92–7.

418

DuPlessis, Lille and the Dutch Revolt, 44.

419

Jappe Alberts, Gesch. van Gelderland, 92; Woltjer, Friesland in hervormingstijd, 38–9.

420

Zijp, Strijd, 177.

421

Waterbolk, Vigliana, 9.

422

Koopmans, Staten van Holland, 55–8.

423

Tracy, Holland, 180–5.

424

Tracy, A Financial Revolution, 124.

425

Rodriguez-Salgado, Changing Face of Empire, 127–9.

426

Ibid. 128;

427

Grapperhaus, Alva en de Tiende Penning, 53.

428

Osten Sacken, El Escorial, 86–9.

429

Rodriguez-Salgado, Changing Face of Empire, 347–53.

430

Dieriekx, Documents, i. 181, 184.

431

Vermij, «Staten van Holland en de adel», 217–23.

432

De Schepper, Belgium Nostrum, 7–16.

433

Roopmans, Staten van Holland, 54–64.

434

Grappèrhaus, Alua en de Tiende Penning, 69–70; Koenigsberger, «Orange, Granvelle and Philipe II», 577.

435

Rodriguez-Salgado, Changing Face of Empire, 350.

436

Van Durme, Antoon Perrenot, 178.

437

Rachfahl, Wilhelm uon Oranien, i. 140–5.

438

Swart, «Willem de Zwijger», 48–9.

439

Ibid. 49.

440

Koenigsberger, «Orange, Granvelle and Philipe II», 581.

441

Swart, «Wat bewoog Willem van Oranje», 555–6; Mout, «Intellectuele milieu», 605–10.

442

Swart, «Wat bewoog Willem van Oranje», 556.

443

Fontaine Verwey, «Role d'Henri de Brederode», 297–300.

444

Van Beuningen, Wilhelmus Lindanus, 252; De Jong, Reformatie in Culemborg, 83, 133.

445

Beenakker, Breda in de eerste storm, 45.

446

Dieriekx, Documents, i. 181, 184.

447

Dieriekx, L'Erection des nouveaux dioceses, 18–19, 29.

448

More, «Cathedral Chapter of St Maarten», 223.

449

Rogier, Gesch. van het katholicisme, i. 260–1.

450

Slicher van Bath, Gesch. van Overjissel.

451

Rogier, Gesch. van het katholicisme, i. 360–2.

452

Ibid. 314–15, 360–2.

453

Worp, Gesch. van hen drama, i. 191.

454

Wagenaar, Hervormer van Gelderland, 13.

455

Knappert, Opkomst, 218.

456

Rachfahl, Wilhelm von Oranien, ii. 474–5.

457

Res. SH. 13 dec. 1564 and 26 Sept. 1565.

458

Rosenfeld, «Provincial Governors*, 53–9.

459

Geurts, Nederlandse Opstand im de pamfletten, 4–6.

460

Pont, Gesch. van het Lutheranisme, 158.

461

De Jong, Reformatie in Culemborg, 83–4.

462

Bor, Oorspronck, i. 38–40v.

463

Kossmann and Meilink, Texts, 60.

464

Ibid.

465

Lademacher, Geschikte der Niederlande, 57.

466

Brandt, Ilistoire der Reformatie, i. 319.

467

Fontaine Verwey, «Role d'Henri de Brederode», 300.

468

Beenakker, Breda in de eerste storm, i. 315–18; Duke, Reformation and Revolt, 129.

469

Brandt, Histoire der Reformatie, i. 315–18; Smit, «Hagepreeken», 212.

470

Schotanus, Geschiedenissen, 728.

471

Van der Linde, Jean Taffin, 52.

472

Van Gelder, Erasmus, schilders en rederijkers, 45–6, 59; Van Gelder, The Two Reformations, 213.

473

Res. Holl. 1565, pp. 10–12. SH to Margaret of Parma, 20 May 1565; Nusteling, Welvaart en werkgelegenheid, 260.

474

Bor, Oorspronck, i. 59.

475

Freedberg, Art and Iconoclasm, 74; Duke, Reformation and Revolt, 132.

476

Bor, Oorspronck, i. 64–5; Kleijntjens and Van Kampen, Bescheident 66–9.

477

De Jong, Reformatie in Culemborgy 133, 156–7; Scheerder, Beeldenstormy 77–9.

478

DuPlessis, Lille and the Dutch revolt, 225–6.

479

Jappe Alberts, Gesch. van Gelderland, 98–9.

480

Coonan, Gelderland, 188–9; Kolman, Reductie van Nijmegen, 19.

481

DuPlessis, Lille and the Dutch revolt, 309–16; Steen, A Cronicle, 85–8.

482

Van Nierop, Beeldenstorm, 32.

483

Woltjer, «Dutch Privileges», 28–9; Grayson, «Civic Militia», 44–9.

484

Woltjer, «Dutch Privileges», 28–9; Grayson, «Civic Militia», 47–9.

485

Spaans, Haarlem na de Reformatie, 34–5.

486

Schotanus, Geschiedenissen, 728.

487

Woltjer, Friesland in hervormingstijd, 163–7.

488

It aade Friesche Terp, 170; Van Gelder, «Nederlandsche adel», 10.

489

Duke, Reformation and Revolt, 146.

490

Ibid.

491

Beenakker, Breda in de eerste storm, 114–15; Spaans, Haarlem na de Reformatie, 35–6; Ramsay, The Queen s Merchants, 43–5.

492

Swart, «Willem de Zwijger», 55.

493

Van Nierop, Beeldenstorm, 53–6.

494

Rachfahl, Wilhelm von Oranien, ii. part 2, 891–2.

495

Duke, Reformation and Revolt, 149.

496

Evenhuis, Ook dat was Amsterdam, i. 68.

497

Van Gelderen, Political Thought, 115–19.

498

Steen, A Cronicle, 11; Maltby, Alba, 143.

499

Verheyden, Conseil des Troubles, 508.

500

Maltby, Alba, 146–7,256.

501

Ibid, р. xiii; Dierickx, «Lijst der veroordeelden», 415–22; Maltby, Alba, 140.

502

Scherft, «Philips Willem», 28.

503

Van Nierop, Van ridders tot regenten, 195; Van Gelder, «Nederlandsche adel», 3, 18–19.

504

It aade Friesche Terp, 170.

505

Formsma et al., Historie van Groningen, 223; Reitsma, Centrifugal and Centripetal Forces, 189.

506

Ros, Renennberg, 10.

507

Spaans, Haarlem na de Reformatie, 36–7.

508

Ibid.

509

Elias, Vroedschap van Amsterdam, i. 47–52, 61–2, 92–6.

510

Water, Kort Verhael, 107–10.

511

Reitsma, Centrifugal and Centripetal Forces, 97–8.

512

Verheyden, Conseil des Troubles, 486, 488, 505.

513

Ibid. 477–505.

514

DeMeij, Watergeuzen, 149–50, 154.

515

Parker, Dutch Revolt, 119.

516

Troost and Woltjer, «Brielle in hervormingstijd», 336.

517

Jaanus, Hervormd Delft, 24–7; Duke, Reformation and Revolt, 201–2.

518

Brandt, Histoire den Reformatie, i. 461.

519

Beenakker, Breda, 150; Woltjer, Friesland in hervormingstijd, 213; Van der Pol, Reformatie te Kampen, 191–4.

520

Velius, Chronyk van Hoorn, 321.

521

Rachfahl, Wilhelm von Oranien, ii. 226–8.

522

Swart, «Wat bewoog Willem van Oranje», 561–2.

523

Glawischnig, Niederlande, Klavinismus und Reichsgrafenstand, 82.

524

Swart, William the Silent, 16.

525

Kossmann and Meilink, Texts, 86.

526

De Meij, Watergeuzen, 60–1.

527

De Jong, Woorbereiding, 138.

528

Ibid. 49–52; Nauta, Opera minora, 37–8.

529

Nauta, Opera minora, 37–8; Van't Spijker, «Stroningen», 52, 59.

530

Nauta, Opera minora, 37–8; Friun, Verspreide geschriften, ii. 238–40.

531

Nijenhuis, «De publieke kerk*, 336.

532

Woltjer, «Politiekebetekenis», 43–4, 47.

533

DeMeij, Watergeuzen, 166–8.

534

Den Tex, Oldenbarnevelt (English), i. 9.

535

Verheyden, Conseil des Troubles, 208; Maltby, Alba, 151–2.

536

Dieriekx, L'Erection des nouveaux dioceses, 125.

537

Sjoerds, Algemene Beschrijvinge, ii. part I, 700.

538

Van Beuningen, Wilhelmus Lindanus, 237, 255.

539

Grapperhaus, Alva en de Tiende Penning, 106–10; Parker, Dutch Revolt, 114–17.

540

Geyl, Revolt of the Netherlands, 109.

541

Grayebeckx, «Alva's Tiende Penning», 185.

542

Hibben, Gouda in Revolt, 42–4; Grapperhaus, Alva en de Tiende Penning, 218–19.

543

Grayson, «Civic Militia», 55–7.

544

Waterbolk, Rond Viglius vanAytta, 51–2.

545

Grayebeckx, «Alva's Tiende Penning», 183–4.

546

Woltjer, Kleine Oorzaken, 9.

547

Hibben, Gouda in Revolt, 33–4, 44; Spaans, Haarlem na de Reformatie, 38–41.

548

Grayson, «Civic Militia», 55–7.

549

BL MS Add.28387, fos.77–8; «Relacion de Gelanda у Flesingas» (April 1572).

550

Ramsay, The Queen s Merchants, 175–6.

551

Melles, Ministers aan de Maas, 42–3.

552

Geyl, Revolt of the Netherlands, 116–22.

553

BL MS Add.28387, fo.73v; «Relacion de lo que ha passado» (8 April 1572)

554

Brandt, Historie… Enkhuizen, 155–72.

555

Velius, Chronyk van Hoorn, 331–8; Grayson, «Civic Militia», 56–7.

556

Wijn, Beleg van Haarlem, 9–10.

557

Spaans, Haarlem na de Reformatie, 41.

558

Hibben, Gouda in Revolt, 29–30, 53–5.

559

Boogman, «De overgang», 26.

560

Ibid.; Van Gelder, Revolutionnaire Reformatie, 26.

561

Boogman, «Deovergang», 94–7.

562

Bakhuizen van den Brink, «Eerste vergadering», 205–9.

563

Bremmer, Reformatie en rebellie, 32.

564

Kluit у Historie der Hollandsche staatsregering, i. 17–19, 27–30.

565

Koopmans, Staten van Holland, 27.

566

Ibid.

567

Kossmann and Meilink, Texts, 98–100.

568

Bakhuizen van den Brink, «Eerste vergadering», 217–21.

569

Lademacher, Stellung des Prinzen von Oranien, 42–3.

570

Muller, Staat der Vereenigde Nederlanden, 49.

571

Kossmann and Meilink, Texts, 100.

572

Berkelbach van der Sprenkel, Oranje, 110–12; Koenigsberger, «Why did the States General of the Netherlands become Revolutionary?», 106–7.

573

Bakhuizen van den Brink, «Eerste vergadering», 214–15.

574

Koopmans, Staten van Holland, 180, 186–7, 284.

575

Kernkamp, Handel op den vijand, i. 20–1.

576

Van Dijk, «Bedreigd Delft», 179–82; Boogman, «De overgang», 108–10.

577

Woltjer, Friesland in hervormingstijd, 221–2.

578

Glawischnig, Niederlande, Klavinismus und Reichsgrafenstand, 91.

579

Marnef, Calvinistisch bewind te Mechelen, 80–1.

580

Archives ou correspondence, iv. 3–4.

581

Maltby, Alba, 241–2.

582

Ibid. 243–5.

583

Verwer, Memoriaelbouck, 4, 195; Overmeer, Hervorming te Haarlem, 54–5.

584

Van Dijk, «Bedreigd Delft», 185.

585

Overmeer, Hervorming te Haarlem, 54–5.

586

Spaans, Haarlem na de Reformatie, 44.

587

Wijn, Beleg van Haarlem, 16–18; Marnef, Calvinistisch bewind te Mechelen, 79–82.

588

Bremmer, «Beleg en ontzet van Leiden», 172–3.

589

Woltjer, Kleine oorzaken, 11.

590

Swart, Willem van Oranje, 69.

591

Geyl, Revolt of the Netherlands, 138.

592

Van Gelder, Reuolutionnaire Reformatie, 26–33; Hibben, Gouda in Revolt, 46–53; Spaans, Haarlem na de Reformatie, 41.

593

Ibid. 137; Wijn, Beleg van Haarlem, 11, 72, 19.

594

Pot, Beleg van Zierikzee, 15–16.

595

Waterbolk, Rond Viglius vanAytta, 53–4.

596

Archives ou correspondence, iv. 50, 237; Orange to Louis and Jan van Nassau, Delft, 5 Feb. and 13 Nov. 1573.

597

Ibid.

598

De Vrankrijer, Motiveering, 99–103; Parker, Dutch Revolt, 166–7.

599

Bremmer, Reformatie en rebellie, 101–2.

600

Fruin, Vespreide geschriften, ii. 377–9.

601

Geurts, Nederlandse Opstand in de pamfletten, 207–9.

602

Van Gelder, Van Beeldenstorm tot Pacificatie, 217–19; Parker, Dutch Revolt, 166–7.

603

Kossmann and Meilink, Texts, 128.

604

Van Gelder, RevoLutionnaire Reformatie, 34–5.

605

Voet, Antwerp, 202–3.

606

De Vrankrijker, Motiveering, 106.

607

Blockmans and Van Peteghem, «Patificatie», 323–4.

608

Baelde, «Patificatie van Gent», 379–80.

609

Ibid. 80.

610

Woltjer, «Dutch Privileges», 28–9.

611

Blockmans and Van Peteghem, «Patificatie», 327, 329.

612

Koopmans, Staten van Holland, 124.

613

Swart, Willem van Oranje, 122–4.

614

Geurts, Nederlandse Opstand in de pamfletten, 63–4.

615

Parker, Dutch Revolt, 180–3.

616

Apologie, ofte Verantwoordinghe, 48–52.

617

Decavele, «Willem van Oranje», 79.

618

Malengreau, L'Esprit particulariste, 138, 143, 146.

619

Woltjer, «The Vrede-makers», 312.

620

Woltjer, «Wisselende gestalten», 90.

621

Muller, Staat der Vereenigde Nederlanden, 163.

622

Den Тех, «Staten in Oldenbarnevelt's tijd», 52.

623

Decavele, «Willem van Oranje», 72.

624

Swart, «Willem de Zwijger», 72.

625

Ros, Rennenberg, 72.

626

ARH PR 362, pp. 215–16. Предложения фризских сельских депутаций, 13 Nov. 1577.

627

Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 338–9.

628

Sjoerds, Algemene Beschrijvinge, ii. part i, 707.

629

Sickenga, Hof van Friesland, 3, 7.

630

Lenting, «Benoeming van Graaf Johan van Nassau*, 86–9.

631

Kolman, Reductie van Nijmegen, 23.

632

Archives ou correspondence, vi. 450, 502–4.

633

Van Veen, «De overgang», 172–6.

634

Brandt, Histoire der Reformatie, i. 621.

635

Dudok van Heel, «Waar waren de Amsterdamse katholieken?», 13–19.

636

Ibid., Pontanus, Historische Beschijvinghe, 340.

637

Elias, Vroedschap van Amsterdam, i. pp. 1, xlii.

638

Dudok van Heel, «Waar waren de Amsterdamse katholieken?», 15–19.

639

Lademacher, Stellung des Prinzen von Oranien, 97–102; Van Gelderen, Political Thought, 48.

640

Berkelbach van der Sprenkel, Oranje, 171–5.

641

Parker, Dutch Revolt, 186–9.

642

De Schepper, Belgium Nostrum, 34.

643

Decavele, «Willem van Oranje», 72–5; Decavele, «Brugse en Gentse mendicanten», 78, 92.

644

Marnef, «Brabants Calvinisme», 10.

645

DuPlessis, Lille and the Ditch Revolt, 277.

646

Geschiedenis van Breda, 166, 214.

647

Voet, Antwerp, 215.

648

Marnef, Calvinistisch bewind te Mechelen, 120–5;

649

Blockmans, «Alternatives», 145, 153.

650

Malengreau, L'Esprit particulariste, 138, 141, 155.

651

Verhofstad, Regering der Nederlanden, 73–4.

652

Decavele, «Mislukking», 626–7.

653

Archives ou correspondence, vii. 92.

654

Fruin, Geschiedenis der staatsinstellingen, 156.

655

«Artikuken vande Verbondt» (Apr. 1579) in Res. Holl. 20 Apr., 18 and 19 May 1575.

656

Ibid., p. 297 статья XVII.

657

Res. Holl. 2 June 1575.

658

Woltjer, Leidse universiteit, 2.

659

Notulen SZ 18–21 Sept. 1578.

660

Boogman, «Union of Utrecht», 380, 383.

661

Archives ou correspondence, vi. 544.

662

Ibid. 546; Slicher van Bath, Gesch. van Overijssel, 122.

663

Boogman, «Union of Utrecht», 383–5.

664

Notulen SZ 1578, p. 70; Archives ou correspondence, vi. 539.

665

NotulenSZ157S,p. 70, 170.

666

Den Тех, «Staten in Oldenbarnevelt's tijd», 55.

667

Lenting, «Gelderland in betrekking tot de Unie», 301–4, 328–9.

668

Archives ou correspondence, vi. 549.

669

Woltjer, «Wisselende gestalten van de Unie», 95.

670

Lenting, «Gelderland in betrekking tot de Unie», 333.

671

Schotanus, Geschiedenissen, 826–7, 831.

672

ARH PR 362, pp. 283, 300; Napjus, Sneek. Historisch Cronyk, 70–1.

673

Ros, Rennenberg, 75–6, 80.

674

Swart, «Willem de Zwijger», 74.

675

Woltjer, «Wisselende gestalten van de Unie», 98–9.

676

Notulen SZ 1578/9, p. 169. Инструкции для делегатов, направляющихся в Антверпен, 11 Маг. 1579.

677

Parker, Dutch Revolt, 194.

678

Van der Linde, Jean Taf fin, 88; Bremmer, Reformatie en rebellie, 154–7.

679

De la Court, Aanwysing, 399–400.

680

De la Court, Aanwysing, 399–400

681

Van Kalveen, «De definitieve vestiging», 31–5.

682

Pirenne, 's Hertogenbosch, 160, 177, 226.

683

Archief… aartbisdom Utrecht, liv, 257–8.

684

Koch, «Reformation in Deventer», 36–8.

685

GA Kampen Oud-archief, 22, pp. 132–3, res. raad. 14 Aug. 1578.

686

Ibid. 136–7, res. raad 7 Oct. 1578.

687

Ibid. 161, res. raad 23 May 1579.

688

Reitsma, Centrifugal and Centripetal Forces, 187–9.

689

Bremmer, Reformatie en rebellie, 201–6.

690

Bayle, Dictionnarie, ii. 1962–3.

691

Ros, Rennenberg, 108–11.

692

Trosée, Verraad van George van Lalaing, 102, 166.

693

Emmius, De Argo Frisiae, 171–2.

694

Ros, Rennenberg, 197–8.

695

Ibid. 199–204; Van der Pol, Reformatie te Kampen, 290–4.

696

Hattum, Gesch. der stad Zwolle, iv. 38–40.

697

Koch, «Reformation in Deventer», 38–40.

698

Schitanus, Geschiedenissen, 830–1.

699

Napjus, Sneek, 71.

700

Raima et al., Gesch. van Friesland, 298.

701

Van Kalveen, «Definitieve vestiging», 41.

702

Van Gelder, Revolutionnaire Reformatie, 147–8.

703

De Jong, Reformatie in Culemborg, 212.

704

Van Reyd, Historie, 49–50.

705

Reitsma, Centrifugal and Centripetal Forces, 210–13.

706

Slicher van Bath, Gesch. van Overijssel, 123.

707

Swart, «Willem de Zwijger», 75.

708

De Vrankrijker, Motiveering, 121–2.

709

Geurts, Nederlandse Opstand in de pamfletten, 294–6.

710

Kossmann and Meilink, Texts, 227; Bremmer, Reformatie en Rebellie, 218–19.

711

Notulen SZ 1578/9, pp. 12–3.

712

Jappe Alberts, Gesch. van Gelderland, 121.

713

De Voogt, Gesch. van het muntwezen, 84–5.

714

Van Gelderen, Political Thought, 151–7.

715

The Apologie of Prince William, 85.

716

Hattum, Gesch. der stad Zwolle, iv. 215.

717

Kluit, Historie, i. 275–6.

718

Holt, Duke of Anjou, 167–9, 171.

719

Geyl, Revolt of the Netherlands, 187.

720

Blockmans, «Alternatives», 145–6.

721

Van Meteren, Historie, iv. 27.

722

Parker, Army of Flanders, 271–2.

723

Holt, Duke of Anjou, 185–92.

724

Van Gelder, Revolutionnaire Reformatie, 165–8.

725

Koopmans, Staten van Holland, 130.

726

Decavele, «Willem van Oranje», 83.

727

Delfos, Anf nge der Utrecter Union, 249.

728

Archives ou correspondence, viii. 341, 358, 361.

729

Rowen, Princes of Orange, 28–31.

730

Swart, William the Silent, 35.

731

Hibben, Gouda in Revolt, 178–82.

732

Van Gelder, Levensbeschouwing, 163–4.

733

Hooft, Memorien, ii. 8.

734

Woltjer, «Dutch Privileges», 28–9.

735

Res. Holl. 23 Mar. 1581; Kluit, Historie, i. 263–4.

736

Res. Holl. 11 July 1584.

737

Ibid.

738

Источник: SH Resolutions for 1584, р. 544.

739

Decavele, «Willem van Oranje», 80.

740

Cal. St. Papers. Elizabeth, XVIII, 354, 24 Feb. 1584.

741

Res. Holl. 17 July 1584.

742

Res. Holl. 23 July 1584.

743

Res. Holl. 30 Aug. 1584; Fockema Andreae, Nederlandse staat, 19.

744

Jongbloet-van Houtte, «Belegering», 29, 35–6.

745

Res. Holl. 6 Oct. 1584; Hibben, Gouda in Revolt, 190–1.

746

Hooft, Memorien, 13–212.

747

O'Donnell, Fuerza de decembraco, 71–2.

748

Briels, Zuid-Nederlanders, 80; Thijs, Van Geuzenstad tot katholiek bolwerk, 37–8.

749

Wilson, Queen Elizabeth and the Revolt, 81–6.

750

Rogier, Paulus Buys en Leicester, 5.

751

Wernham, «English Policy and the Revolt», 36–8.

752

Vijlbrief, Van anti-aristocratie tot democratie, 59.

753

Rogier, Paulus Buys en Leicester, 10–11; Oosterhof, Leicester and the Netherlands, 71–2.

754

Nijenhuis, Adrianus Saravia, 93–100.

755

Woltjer, «Politieke betekenis van de Emdense synode», 44–7.

756

De Jong, Reformatie in Culemborg, 212–14; Oosterhof, Leicester and the Netherlands, 76–82.

757

Wilson, Queen Elizabeth and the Revolt, 97, 101–3.

758

Den Tex, Oldenbarnevelt (English), i. 29.

759

Brugmans, Correspondentie, i. 31–40.

760

Retsma, Centrifugal and Centripetal Forces, 238–9.

761

Van Deirsen, «Maurits», 87.

762

Koopmans, Staten van Holland, 132.

763

Brugmans, Correspondentie, i. 48.

764

Van Deirsen, «Maurits», 88.

765

Res. Holl. 1586, p. 188.

766

Brugmans, Correspondentie, i. 47.

767

Oosterhof, Leicester and the Netherlands, 93–4.

768

Bor, Oorsproncky iii. 31.

769

Ibid. 57.

770

Den Тех, «De Staten in Oldenbarnevelt's tijd», 58.

771

Israel, Empire and Entrepots, 102–3.

772

Velius, Chronyk van Hoorn, 470; Kernkamp, Handel op den vijand, i. 185–8.

773

Hagedorn, Ostfrieslands Handel, 173.

774

De Pater, «Leicester en Overijssel», 245–6.

775

Bor, Oorspronck, iii. 82v–105; Brandt, Historie, i. 715.

776

Bor, Oorspronck, iii. 31.

777

Oosterhof, Leicester and the Netherlands, 116.

778

Brugmans, Correspondentie, i. 320.

779

Van Reyd, Historie, 113–14, 118.

780

Brandt, Historie, i. 722.

781

Van Meteren, Historie, iv. 43–4.

782

Brugmans, Correspondentie, i. 46.

783

Ibid. ii. 148.

784

Broersma and Busken Huet, Brieven, 66, 71.

785

Van Reyd, Historie, 237–42.

786

Broersma and Busken Huet, Brieven, 168.

787

Ibid. 105.

788

Briels, Zuid-Nederlanders, 131.

789

Van Reyd, Historie, 237–8.

790

Nijenhuis, Adrianus Saravia, 107.

791

Wemham, ’Mission of Thomas Wilkes’, 452.

792

Oosterhoff, Leicester and the Netherlands, 86–8.

793

Wilson, Queen Elizabeth and the Revolt, 107–9.

794

Wemham, ’Mission of Thomas Wilkes', 450.

795

Там же, 452.

796

Bor, Oorspronck, ii, part 2, 55.

797

Den Tex, 'Staten in Oldenbarnevelt's tijd’, 64.

798

Kossmann and Meilink, Texts, 269–72.

799

RAU SU 231/4, fos. 12, 28–9. res. 6 Feb. and 9 Apr. 1588.

800

Bannatyne, 'Utrecht in Crisis', 42–3.

801

RAUSU231/4,fo. 26. res. 9 Apr. 1588.

802

PRO SP 84/30, fo. 9. 'The government in Freeslande at this present’ (1588).

803

Там же, fos. 9v–10.

804

PRO SP 84/30, fo. 187. Bodley to Walsingham, 30 янв. 1589.

805

Den Tex, Oldenbarnevelt (English), i. 125.

806

Broersma and Busken Huet, Brieven, 94–5.

807

Bannatyne, ’Utrecht in Crisis’, 44–5.

808

Brandt, Historie … Kakhuizen, 183.

809

Тамже. 188–9; Fockema Andreae, Nederlandse staal, 45

810

Bor, Oorspronck, ii, part 2, 55

811

Источник: PRO SP 84/26, fos. 101–2.

812

Van Deursen, 'Maurits', 90.

813

PRO SP 84/38, fo. 155. Wilkes to Burghley, 7 Aug. 1590.

814

Там же, fo. 18.

815

Slicher van Bath, Gesell. van Overijssel, 125.

816

PRO SP 84/39, fos. 32v, 121v. Bodley to Burghley, 28 Sept, and 7 Oct. 1590.

817

Rogier, Paulus Bu ys en Leicester, 11.

818

Den Тех, 'Staten in Oldenbarnevelt’s tijd 66–7.

819

Fruin, Tien jaren, 94.

820

Hart, Making of a Bourgeois State, 59–61.

821

Ten Raa and De Bas, Staatsche leger, ii. 346–9.

822

O’Donnell, Fuerza de desembarco, 72–4, 171.

823

Van Reyd, Historie, 296–8.

824

Parker, Dutch Revoit, 228–9.

825

Formsma, Ommelander strijd, 140–1.

826

Fruin, Tienjaren, 121–2.

827

PRO SP 84/45, fo. 77v. Bodley to Burghley, 4 July 1592.

828

PRO SP 84'45, fo. 213. Bodley to Burghley, 31 Aug. 1592.

829

Van Reyd, Historie, 324, 398.

830

Тамже, 350.

831

Res. SG 1 Sept. 1592 and 10 Aug. 1593.

832

Van Meteren, Historie, vi. 11–12.

833

Kalma et al., Gesch. van Friesland, 281.

834

Boogman, ’ Union of Utrecht', 396.

835

Heringa, Gesch. van Drenthe, 283–4.

836

Bor, Oorspronck, iv. 23–4.

837

Fornsma, Ommelanden strijd, 146.

838

Fonnsma, ’Aanbieding’, 1.

839

Journaal van Anthonis Duyck, i. 460.

840

Wiersum, Gedwongen vereeniging, 20–3.

841

Emmius, De Agro Frisiae, 171–5.

842

Heringa, Gesck. van Drenthe, 290–1.

843

Там же.

844

Smit, Bestuursinstellingen, 24, 71.

845

Pettegree, Emden and the Dutch Revolt, 111–3.

846

Van Winter, 'De Zeven Provinciën', 17, 35.

847

Antholz, Politische Wirksamkeit des Johannes Althusius, 28–35.

848

Там же, 121–2

849

'Gedenkschrift van Joris de Bye’,445.

850

Res. SG 16 Aug and 1 Nov. 1596.

851

Res. SG 1 Nov. 1596; Bor, Oorspronck, v. 59.

852

Ter Kuile, 'Graafschap Lingen', 17

853

Van Meteren, Historie, vi. 462–4.

854

Barendrecht, Frangois uanAerssen, 24–6.

855

Den Tex, Oldenbarneuelt, iii. 301–3.

856

Parker, Army of Flanders, 24 7–51.

857

Geyl, Revolt of the Netherlands, 239–41.

858

CODOINxliii. 27–30.

859

Deventer, Gedenkstukken, ii. 283–4.

860

Lettres de Buzanval, 289–90.

861

Barendrecht, Franqois vanAerssen, 18–19.

862

Simoni, '1598: An Exchange', 131–3, 150–1.

863

Там же, 132.

864

PRO SP 84/56, fo. 50. Gilpin to Burghley, 5 Feb. 1599.

865

Fruin, Verspreide geschriften, iii. 235–6.

866

Enimius, De Agro Frisiae, 178–83.

867

Wiersum, Gedwongen vereeniging, 11–12.

868

Van Reyd, Historie, 418–19.

869

Heringa, Gesch. van Drente, 294–5.

870

Ten Raa and De Bas, Staatsche leger, ii. 323–4.

871

Van Deursen, 'Maurits’, 98.

872

Fruin, Verspreide geschriften у iii. 247–8.

873

Zwitzer, 'Militie van den staat’, 175.

874

Van Meteren, Historie, viii. 369.

875

Там же vii, 367.

876

Ten Raa and De Bas, Het Staatsche leger, ii. 397.

877

Wijn, Krijgswezen, 461–5.

878

Tops, Groll, 58.

879

‘t Hart, Making of a Bourgeois State, 43.

880

Zwitzer, 'Militie van den staal', 175.

881

Tops, Groll, 109.

882

Frijhoff, Gesch. van Zutphen, 237.

883

Wijn, Het Krijgswezen, 125–7; De Munck, Heusden, 46.

884

Источник: Ten Raa and De Bas, Staatse he leger, ii. 396–401.

885

Smit, Bestuursinstellingen, 101.

886

Overdiep, Groninger schansenkrijg, 107.

887

Zwitzer, 'Militie van den staat', 33.

888

Там же, 85.

889

Wijn, Het Krijgswezen, 102–26; Schuiten and Schuiten, Het leger, 57–8.

890

Oestreich, Neostoicism, 79.

891

Duyck, Journal, i. 463–7.

892

Parker, Military Revolution, 18–20.

893

Schuiten and Schuiten, Het leger, 92; Parker, Mifitary Revolution, 20.

894

Oestreich, Neosloicism, 76–9.

895

Parker, Army of Flanders, 172, 175–6.

896

Parker, The Thirty Years War, 206.

897

Mout, Bohemen, 99–117. 286

898

Westra, Nederlandse ingenieurs, 36–44.

899

Там же, 75

900

Там же, 66, 76 288

901

Davids, ’Technological Change’, 88.

902

Boogman, 'Union of Utrecht’, 390–1.

903

Boogman, ’Hollandische Tradition’, 90.

904

Kluit, Historie, i. 17–19.

905

Res. Holl. 16 Mar. 1581.

906

Koopmans, Staten van Holland, 180.

907

Kluit, Historie, i. 27–30.

908

Koopmans, Staten van Holland, 185–6.

909

Van Nierop, Van ridders tot regenten, 218–19.

910

ARH SH Ridderschap, viii. 16–17.

911

Res. Holl. 16 Mar. 1581.

912

Swart, Willem van Oranje, 55.

913

Koopmans, Staten van Holland, 194.

914

Fockema Andreae, Nederlandse staat, 45.

915

Fruin, Gesch der staatsinstellingen, 81.

916

Notulen SZ 1596, pp. 157–60.

917

Там же, 1578/9, рр. 12–13.

918

Theissen, Centraal gezag, 181–4.

919

Sjoerds, Algemene Beschryvinge, i, part 2, 900.

920

Там же, ii, part 1, 204–7.

921

Sickenga, Hof van Friesland, 8–9.

922

Guibal, Democratie en oligarchie, 20.

923

Van de Water, Groot Placaat Boek… Utrecht, ii. 984–6.

924

Reitsma, Centrifugal and Centripetal Forces, 268–9.

925

Fruin, Gesch. der staatsinstellingen, 224.

926

Koopmans, Staten van Holland, 170–1.

927

de Vries, Dutch Rural Economy, 194–5.

928

Kossmann and Meilink, Texts, 168.

929

‘t Hart, Making of a Bourgeois State, 86.

930

Zwitzer, 'Het quotenstelsel’, 6.

931

Grapperhaus, Alva en de Tiende Penning, 27.

932

Источники:: De Wit, Public Gebe.dt, i. 200; Basnage, Annales, 26; Zwitzer, 'Hetquotenstelsel', 12, 17–18; 't Hart, In Quest of Funds, 77 (Эта таблица была составлена на основе консультаций с Яном де Фрисом).

933

А. Th. van Deursen, 'Tussen eenheid en zelfstandigheid', in S. Groenveld and H. L. P. Leeuwenberg (eds.), De Unie van Utrecht (The Hague, 1979), 147.

934

GA Amsterdam vroed. res. 8 May 1612.

935

ARHSG8869, fos.6,9.

936

't Hart, Making of a Bourgeois State, 79.

937

Zwitzer, 'Militie van den staat’, 70–1.

938

Res. Holl. 15, 17, and 19 Mar. 1576.

939

't Hart, Making ofa Bourgeois State, 13 5–6.

940

't Hart, In Quest of Funds, 82.

941

PRO SP 84/44, fo. 124. Bodley to Burghley, 25 Feb. 1592.

942

Japikse and Rijperman, Resolutiën, viii. 92–3.

943

Dumbar, Hedendaagsche historie, ii. 356–7.

944

Durnbar, Verhandeling, 6–7. 87–8.

945

Reitsma, Centrifugal and Centripetal Forces, 268–9.

946

Japikse and Rijperman, Resolutien, viii. 305.

947

Duyck, Journal, i. 600.

948

Smit, Bestuursinstellingen, 15, 19.

949

Zwitzer, 'Het quotenstelsel', 19.

950

Kappelhof, Belastingheffing, 102–8.

951

Там же; ‘t Hart, In Quest of Funds, 92–5.

952

Van Deursen, 'Tussen eenheid en zelfstandigheid', 149.

953

Fruin, Gesch. der staatsinstellingen, 100–4.

954

Den Тех, 'Staten in Oldenbarnevelt's tijd', 62–3.

955

Fontaine, Raad van State, 22–7.

956

Van Deursen, 'Staat van oorlog', 48.

957

Fockema Andreae, Nederlandse staal, 20.

958

Van Deursen, 'Raad van State', 3.

959

Fontaine, Raad van State, 45–7.

960

Smit, 'Ambtenaren', 384.

961

Wijn, Krijgswezen, 90–1.

962

Kossmann and Meilink, Texts, 169.

963

Voogt, Gesch. van het muntwezen, 100–1.

964

Notulen SZ res. SZ 7 and 16 Jan. 1597.

965

Sjoerds, Algemene Beschryvinge, ii, part 1, 72–3; Fruin, Gesch der staatsinstellingen, 199–204.

966

‘t Hart, Making of a Bourgeois State, 41.

967

Van Win ter, Westerwolde, 27; Van Winter, 'De Zeven Provinciën', 14–15

968

Van Slingelandt, Staatkundige geschriften, ii. 244–5

969

Christ, Brabantsche Saecke, 55–6.

970

Geschiedenis van Breda, ii. 52–3.

971

Christ, Brabantsche Saecke, 55, 65–6, 104.

972

Geschiedenis van Breda, ii. 53.

973

Kossmann and Meilink, Texts, 169.

974

Wernham, ’English Policy and the Revoit’, 36–8.

975

Bor, Oorspronck, v. 62v.

976

Van Reyd, Historie, 199.

977

Overdiep, Groninger schansenkrijg, 15.

978

PRO SP84’41,fos. 339–40. Bodley to Burghley, 17 Apr. 1591.

979

De Meester, Gesch. van de Staten van Gelderland, 198–9.

980

Heringa, Gesell. van Drente, i. 290–1.

981

Fruin, Gesch. der staatsinsellingen, 215.

982

Wiersum, Gedwongen vereeniging, 23–8.

983

Smit, Bestuursinstellingen, 99–101.

984

Van Deursen, 'Maurits', 92, 97.

985

Там же, Rowen, Princes of Orange, 40.

986

Mörke, 'Hofcultuur', 45–6.

987

Israel, Dutch Primacy, 38–79; Israel, Empires and Entrepots, 135–41, 190–202; Israel, ’The “New History” , 474–80.

988

Nusteling, Welvaart en werkgelengenheid, 234.

989

Briels, Zuid-Nederlanders, 28, 47, 69–70; Voet, Antwerp, 238.

990

Briels, Zuid-Nederlanders, 184–90.

991

VanMaanen, 'Vermogensopbouw', 11.

992

Poort, 'English Garrisons', 72.

993

PRO SP 84/32, fo. 264v. Bodley to Walsingham, Bergen-op-Zoom, 31 May 1589.

994

Kellenbenz, 'Pfeffermarkt', 33–6.

995

Velius, Chronyk van Hoorn, 470; Baasch, Hollandische Wirtschaftsgeschichte, 256–7.

996

Geselschap, Gouda. Zeven eeuwen stad, 136–7.

997

Orlers, Beschrijvinge, 118–20.

998

Israel, Dutch Primacy, 38–43; Israel, Empires and Entrepots, 137–45. 189–202.

999

Israel, Dutch Primacy, 49–52.

1000

Hart, Geschrift en getal, 305–7; Bushkovitch, Merchants of Moscow, 45, 61.

1001

Israel, Dutch Primacy, 80–120.

1002

Israel, Empires and Entrepots, 139–47.

1003

Notulen SZ 1614, 241. 'Advys' of the Gecommitteerde Raden, 17 Oct. 1614.

1004

GA Amsterdam vroed. res. 8 May 1612.

1005

Schreiner, 'Niederlander und die norwegische Holzausfuhr', 324.

1006

Bang, Tabeller, ii. 196–325; Federowicz, England’s Baltic Trade, 92–6.

1007

Klein, 'De zeventiende eeuw’, 103.

1008

Israel, The “New History” 476.

1009

Israel, Dutch Primacy, 8, 35, 114–20, 259–69.

1010

Lesger, Hoorn als stedelijk knooppunt, 61–2, 85.

1011

Там же, 85–6, 172.

1012

Там же, 73; De Vries, Enkhuizen, 1650–1850, 72.

1013

Israel, Dutch Primacy, 50–67.

1014

Там же 67-73.

1015

Van üillen, Oudste aandeelhoudersregister, 6.

1016

Kellenbenz, ’Pfeffennarkt’, 33–49.

1017

Van Dillen, Oudste aandeelhoudersregister, 6–11.

1018

Brulez, 'Zoutinvoer', 184–5; Stols, Spaanse Brabanders, i. 8–9; Echevarria Bacigalupe, 'Episodio’, 58–85.

1019

Van Dillen, Oudste aandeelhoudersregister, 11.

1020

Van Deventer, Gedenkstukken, ii. 300, 311.

1021

Gaastra, Bewind en beleid, 23.

1022

Там же. 34; Gaastra, Geschiedenis van de VOC, 31–2.

1023

Там же. 34; Gaastra, Geschiedenis van de VOC, 31–2.

1024

Rietbergen, Eerste landvoogd Pieter Both, i. 47–8.

1025

Gaastra, Geschiedenis van de VOC, 40.

1026

Там же. 71, 74.

1027

Van den Boogaart, ’Trade’, 373–5.

1028

Sluiter, 'Dutch-Spanish Rivalry’, 173–8.

1029

Boxer, Dutch in Brazil, 2.

1030

Источники: Posthumus, Geschiedenis, iii. 882; Hart, Geschrift en getal, 118; Briels, Zuid-Nederlanders, 188–9, 214; Nusteling, Welvaart en werkgelegenheid, 234–5; Wijsenbeek-Olthuis, Achter de gevels, 27; Schmal, «Patterns of De-Urbanization», 291; Willemsen, Enkhuizen, 100; Visser, «Dichtheid», 19–20.

1031

Klein, «Zeventiende eeuw», 88.

1032

Van Zanden, Rise and Decline, 51, 62–3.

1033

Faber, Diederiks, and Hart, «Urbanisering», 213.

1034

Briels, Zuid Nederlanders, 213.

1035

Scholliers, «Eerste schade», 49–50.

1036

Nusteling, Welvaart en werkgelgenheid, 44.

1037

Источники: Posthumus, Geschiedenis, ii. 75 и iii. 892.

1038

Van Deursen, Het kopergeld, i, 55.

1039

Hart, Geschrift en getal, 145.

1040

Schmal, «Patterns of De-Urbanisation», 291–2.

1041

Koch, «Reformation in Deventer», 29.

1042

GA Kampen Oud-Archief 23, fo. 16, res. raad 5 Dec. 1592.

1043

GA Zutphen 1st afd. no 2 res. raad 28 Apr. 1592.

1044

Broek Roelofs, Wilhelmus Baudartius, 38.

1045

Источники: Holthuis, «Deventer in oorlog», 35–7; Engelen, Nijmegen, 12; Philips, «Aanduidengen», 32–3; Schmal, «Patternsof De-Urbanisation», 291; Visser, «Dichtheid», 19–20; Reitsma, Centrifugal and Centripetal Forces, 15–17; Frijhoff, Gesch. uanZutphen, 93; Jansen, «Crisis», 152.

1046

ARB SEG 190, fo. 103, Isabella to Philip V, Brussels, 14 Mar. 1624.

1047

Beutin and Entholt, Bremen unddie Niederlande, 9–10, 36–7; Gutmann, War and Rural Life, 116.

1048

Baasch, «Hamburg und Holland», 94.

1049

Israel, «Empires and Entrepots», 107–31.

1050

Ibid. 107, 128; Gutmann, War and Rural Life, 113.

1051

De Vries, Dutch Rural Economy, 160.

1052

Ibid. 188; Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 149.

1053

Van der Woude, Het Noorderkwartier, ii. 530.

1054

De Vries, Dutch Rural Economy, 86.

1055

Источники: De Vries, Dutch Rural Economy, 194.

1056

Ibid.

1057

Faber, Drie eeuwen Friesland, ii. 405, 413.

1058

Slicher van Bath, Samenleving, 54–5, 60.

1059

Bieleman, «Dutch Agriculture», 171–3.

1060

De Vries, Dutch Rural Economy, 229–35.

1061

Ibid. 231–2; Van Zanden, «Prijs van de vooruitgang?», 80–2.

1062

Источники: Faber, Drie eeuwen Frisland, ii. 510.

1063

Faber, Drie eeuwen Frisland, i. 217.

1064

Feenstra, Adel in de Ommelanden, 58.

1065

Faber, Drie eeuwen Frisland, i. 347.

1066

Van Nierop, Van ridders tot regenten, 149–50.

1067

Van der Steur, «Johan van Duivenvoirde», 219.

1068

Bruijn, Dutch Navy, 77, 125.

1069

Feenstra, Adel in de Ommelanden, 60–1, 81–2.

1070

Koopmans, States van Holland, 40.

1071

Ibid. 43.

1072

Spaans, Haarlem na de Reformatie, 37, 44.

1073

Dudok van Heel, «Waar waren de Amsterdamse katholieken?», 13–26.

1074

Ten Boom, «Patriciaat te Rotterdam», 180–2.

1075

Van Dijk and Roorda, Patriciaat van Zierikzee, 59.

1076

Hibben, Gouda in Revolt, 67–76.

1077

Frijhoff, Gesch. van Zutphen, 103.

1078

Israel, Dutch Primacy, 46–71.

1079

Van Dillen, Oudste aandeelhoudersregister, 46.

1080

Источники: Van Dillen, Oudste aandeelhoudersregister, 35, 61.

1081

Elias, Vroedschap иап Amsterdam, i. 174, 191, 201, 239.

1082

Van Dillen, Oudste aandeelhoudersregister, 106, 115–16, 194.

1083

Gaastra, Gesch. van de VOC, 30.

1084

Источники: Van Dillen, Bronnen, ii, pp. xxxvi-xxxix; Van Dillen, Amsterdam in 1585, pp. xxxiv-vi.

1085

Источники: Van Dillen, Bronnen, ii, pp. xl-xli.

1086

Van der Wee, «Industrial Dynamics», 352.

1087

GA Harlem Ell/2178, «Rekest van de bleker Pieter van Hulle».

1088

Montias, Artists and Artisans in Delft, 149–52.

1089

Sline, Jacob van Ruisdael, 20.

1090

Brown, Carel Fabritius, 14–15.

1091

Van Hoogstraeten, Inleyding, 318, 351.

1092

Ibid. 346, 353.

1093

Schwartz, Rembrandt, 153.

1094

Usselincx, Grondich Discours, 2, 6.

1095

Scholliers, Eerste schade, 47–9.

1096

De Vries, «An Inquiry», 82.

1097

Nusteling, Welvaart en werkgelegenheid, 263.

1098

Ibid.; De Vries, «Labour Market», 63.

1099

Usselincx, Grondich Discours, 2.

1100

Scholliers, «Eerste schade», 49.

1101

De Vries, «Ап Inquiry», 83, 94; Nooredgraaf, Daglonen in Alkmaar, 47, 49.

1102

ARHSG 12575/34, fo.3v.

1103

Van Deursen, Het kopergeld, i. 39.

1104

ARH SG 12575/34, fo. 3v.

1105

De Vries, «An Inquiry», 94.

1106

Groenhuis, De predikanten, 136–9.

1107

Scholliers, «Eerste schade», 50.

1108

Relazione di Girolamo Trevisano, 417.

1109

De Jongste, Onrust, 51; Krikke-Frijns, «Ontstaan», 296.

1110

Temple, United Provinces, 104.

1111

De Vries, «Labour Market», 67.

1112

Van Strien, British Travellers, 198.

1113

Schwartz, Dutch World of Painting, 67.

1114

Ibid. 66, 70–1.

1115

Geschiedenis van Breda, ii. 274–5.

1116

Van Strien, British Travellers, 134.

1117

Hoogewerff, Twee reizen van Cosimo de Medici, 37, 71–2.

1118

Carleton, Letters, 218: Carleton to John Chamberlain.

1119

Swetschinski, «Portuguese Jewish Merchants», i. 390.

1120

Van Deursen, Het kopergeld, i. 98–100.

1121

Spaans, Haarlem, 177–9.

1122

Ibid. 182.

1123

Evenhuis, Ook dat was Amsterdam, ii. 74–5.

1124

Van Gelder, «Nederland geprotestantiseerd?», 450–1.

1125

Van Gelder, Revolutionnaire Reformatie, 26.

1126

Swart, MS Willem de Zwijger, ch. «Oranje's Finest Hour», 10.

1127

Apologie of Prince William, 85.

1128

Res. Holl. 1575,206–7, 296–7.

1129

Evenhuis, Ook dat was Amsterdam, i. 95–6.

1130

Spiertz, «Katholieke geestelijke leiders», 3.

1131

Brandt, Histoire der Reformatie, i. 550–1; Troost and Woltjer, «Brielle in hervormingstijd», 343–4.

1132

Van Gelder, «Hervorming … te Alkmaar», 63–4.

1133

Moryson, An Itinerary, 53.

1134

Spaans, Haarlem, 72–3.

1135

Res. Holl. 10 and 13 June and 3 July 1581.

1136

Van Deursen, Plain Lives, 283–6.

1137

«Visitatie der kerken ten platten lande», 191–219.

1138

PRO SP 84/44, fo.65. Bodley to Burghley, 27 Jan. 1592.

1139

Rogier, Gesch. van het katholicisme, i. 439.

1140

Vermaseren, «Sasbout Vosmeer», 195.

1141

Jaanus, Hervormd Delft, 49.

1142

Vermaseren, «Sasbout Vosmeer», 193.

1143

Tukker, Classis van Dordrecht, 77.

1144

Schilling, «Bürgerkampfe in Aachen», 180, 184.

1145

Frijhoff, «Katholieke toekomstverwachting», 439.

1146

Buzanval, Lettres, 289.

1147

De Long, «Eerste drie Noord-Hollandse synoden», 194–6.

1148

Groenhuis, Predikanten, 22–3.

1149

Van ‘t Spijker, «Acta», 81.

1150

Evenhuis, Ook dat was Amsterdam, i. 145.

1151

Van Gelder, Getemperde vrijheid, 4–5.

1152

Fruin, Gesch. der staatsinstellingen, 238–9.

1153

Grotius, Verantwoordingh, 29.

1154

Brandt, Historie der Reformatie, i. 553–4.

1155

Van ‘t Spijker, «Acta», 82–9.

1156

Den Тек, Oldenbarnevelt, iii. 50–1.

1157

Rogge, Caspar Janszoon Coolhaas, i. 190–4; Van Gelderen, Political Thought, 231–3.

1158

Hibben, Gouda in Revolt, 124–8.

1159

Kaplan, «Hubert Duifhuis», 6–10.

1160

Den Boer, «Unie van Utrecht», 73–4.

1161

Bonger, Motivering, 23–6, 81.

1162

Lipsius, De Constantia, 2–4.

1163

Güldner, Тoleranz-Problem, 87–90.

1164

Stevin, Het Burgherlick Leven, 49–53.

1165

Ibid. 55–6.

1166

Geurts, Eerste grote conflict, 19–20.

1167

Althusius, Politics, 165–8.

1168

Bangs, Arminius, 145–6.

1169

PRO SP 84/31, fos. 92–4. Gilpin to Burghley, 1 Mar. 1589.

1170

Loosjes, Gesch. der Luthersche kerk, 60–90.

1171

Whaley, Religious Toleration, 11, 119.

1172

Pont, Gesch. Van het Lutheranisme, 229, 552–7.

1173

Smid, Ostfriesische Kirchengeschichte, 239–45.

1174

Pont, Gesch. Van het Lutheranisme, 536.

1175

Loosjes, Gesch. der Luthersche kerk, 87.

1176

Ibid. 88–9.

1177

Rogge, Caspar Janszoon Coolhaes, ii. 91, 97.

1178

Brandt, Historie der Reformatie, i. 815.

1179

Seeligmann, «Het Marranen-probleem», 112.

1180

Rogier, Gesch. van het katholicisme, ii. 71.

1181

Spiertz, «Priest and Layman», 291–3.

1182

Ibid. 291.

1183

Archief aartsbisdom Utrecht, i. 209.

1184

Источники: Archief aartsbisdom Utrecht, i. 209 и xiii. 244, 254–5.

1185

Abels and Van Booma, «Tussen Rooms-katholiek en Utrechts-gereformeerd», 200, 224–5.

1186

Источники: Archief aartsbisdom Utrecht, xvii. 459–68; xviii. 5–16, 31–2; и хх. 372–7; De Kok, Nederland op de breuklijn, 145–6, 194–5; Spaans, Haarlem, 299.

1187

Archief aartsbisdom Utrecht, XViii. 16.

1188

Источники: Archief aartsbisdom Utrecht, xi. 375, 204–1; xviii. 11; и xx. 377; Spiertz, «Kerkeraad van Zutphen», 190.

1189

Van Deursen, Het kopergeld, iv. 74.

1190

Ibid. xx. 374.

1191

Pathuis, «Handschrift», 2–4.

1192

Spaans, Haarlem, 89.

1193

Archief aartsbisdom Utrecht, i. 221.

1194

Ibid. xvii. 460; Groenvelt, Evidente factiën, 13–14.

1195

Geselschap, Gouda, 297.

1196

Dudok van Heel, «Amsterdamse schuil of huiskerken?», 3.

1197

Archief aartsbisdom Utrecht, xvii. 467.

1198

Archief aartsbisdom Utrecht, xx. 364.

1199

De Kok, Nederland op de breuklijn, 181–93.

1200

Archief aartsbisdom Utrecht, хi. 199.

1201

Ibid. xi. 222 and xx. 373.

1202

Ibid, xviii. 14.

1203

Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 80.

1204

Archief aartsbisdom Utrecht, xviii. 11.

1205

Ibid.xviii.il.

1206

Ibid. xl. 211.

1207

Ibid. xx. 364; Spiertz, «Kerkenraad van Zuthpen», 191–2.

1208

GA Zuthpen 1/108. res. raad, 27 Oct. 1591.

1209

GA Zuthpen 1/9. res. raad, 26 June and 1/12 res. raad 23 Feb. 1647.

1210

Thielen, Gesch. van de enclave Groenlo, 16–19.

1211

Ibid. 83–5; Schrer, Korrespondenz, 53, 137–8.

1212

Schröer, Korrespondenz, 137–8.

1213

Ibid. 138.

1214

Poelhekke, Frederik Hendrik, 268–70.

1215

Thielen, Gesch. van de enclave Groenlo, 68–9.

1216

Geschiedenis van Breda, ii. 170–6.

1217

Toeback, «Kerkekijk-godsdienstige en culturele leven», 124–7.

1218

De Kok, Nederland op de breuklijn, 140–2.

1219

Trimp, Jodocus van Lodensteyn, 46.

1220

Thijs, Van Geuzenstad tot katholiek bolwerk, 53.

1221

Источники: Archief aartsbisdom Utrecht, xiii, 254 и xix. 2–5.

1222

Archief aartsbisdom Utrecht, xii, 203.

1223

Van Deursen, Plain Lives, 286.

1224

Van Strien, British Travellers, 208.

1225

Archief aartsbisdom Utrecht, xiii, 222–3.

1226

Rogier, Gesch. van het katholicisme, iii. 508.

1227

ANH Estado leg. 727, «voto» of Olivares (Sept. 1629), fos. 10-v.

1228

Van Deursen, Plain Lives, 295.

1229

Fruin, Verspreide geschriften, iii. 300.

1230

Grotius, Verantwoordingh, 30–2; Grotius, Oratie, 50–2.

1231

Unger, «Standbeelden», 269–70.

1232

Ibid. 271.

1233

Maronier, Jacobus Arminius, 186–7, 202.

1234

Van Deursen, Bavianen en slijkgeuzen, 228–9.

1235

Bangs, Arminius, 280–1.

1236

Archief aartsbisdom Utrecht, xii, 209.

1237

Pont, Gesch. van het Lutheranisme, 551.

1238

Limborch, «Voor-reden», 5–6v.

1239

Van Slee, Rijnsburger Collegianten, 29–44.

1240

Van Strien, British Travellers, 307.

1241

Kühler, Gesch. der Nederlandsche doopsgezinden, 317, 321.

1242

Doornkat Koolman, Dirk Philips, 133–6.

1243

Van der Zijpp, Gesch. der doopsgezinden, 80–2.

1244

Spaans, Haarlem, 101.

1245

Meihuizen, Galenus Abrahamsz, 36–8.

1246

Deventer, Gedenkstukken, ii. 69. Oldenbarnevelt to Van Aerssen, 18 Jan. 1606.

1247

Israel, Dutch Primacy, 82; Israel, Empires and Entrepots, 194–202.

1248

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 5–6.

1249

CODOIN xliii. 50, 52–4.

1250

Van der Kemp, Maurits van Nassau, iii. 4.

1251

ARH SG 12575–7. вторая декларация Альберта и Изабеллы от 13 марта 1607 г.

1252

Rodriguez Villa, Ambrosio Spinola, 156–7.

1253

De Тех, Oldenbarnevelt, ii. 554–567.

1254

Van Meteren, Historie, ix. 211–12.

1255

Lawrence, «Hendrick de Keyser's Heemskerk Monument», 272.

1256

Veenendaal, Johan van Oldenbarnevelt, ii. 185.

1257

Jeannin, Négotiations, i. 253–4.

1258

RAG г S.Gr. 3, res. S. Gr. 25 Nov. 1607 and 28 Feb. 1608.

1259

Van der Kemp, Maurits van Nassau, iii. 9.

1260

Res. Holl. 27 Mar. 1607.

1261

GA Amsterdam res. Vroed. 29 Oct. and 22 Nov. 1607.

1262

BL MS Add. 40837, fo. 315v. Winwood and Spencer to Cecil, 17 Nov. 1608.

1263

Van Loon, Beschryving, ii. 40–1.

1264

Van Meteren, Historie, ix. 66–7.

1265

Deventer, Gedenkstukken, iii. 311.

1266

Rodriguez Villa, Ambrosio Spinola, 230–1.

1267

De Pater, Maurits en Oldenbarneve.lt, 54–5.

1268

Res. Holl. 19 Mar. and 3 Apr. 1609.

1269

Wernham, «English Policy and the Revolt». 29–35.

1270

Barendrecht, Frangois van Aerssen, 228–9.

1271

De Groot, Ottoman Empire and the Dutch Republic, 104–6.

1272

Heeringa, Bronnen, i. 51–4.

1273

Beutin and Entholt, Bremen und die Niederlande, 8, 31–2.

1274

GA Amsterdam res. Vroed. 6 Oct. 1614; Groof, Placaet Boeck, i. 1170.

1275

Van Deursen, Honni soit, 18–21.

1276

Vreede, Inteiding, ii. 260.

1277

Ten Raa and De Bas, Het Staatsche leger, iii. 32–4.

1278

Van Deursen, «Val van Wezel», 14–15.

1279

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 16–17.

1280

Ibid. 66–74.

1281

AGS Estado 2294. «Relacion dell estado que tiene la negociation* (Dec. 1611).

1282

Van Deursen, Honni soit, 79–90.

1283

Worp, «Dirk Rodenburg», 78–84.

1284

AGS Estado 2294. «Abvertencia de Don Rodrigo Calderon sobre sus despachos».

1285

Disney, Twilight, 51, 162.

1286

Penso de la Vega, Confusion de confusiones, 21–2.

1287

Parker, Army of Flanders, app. a.

1288

Brants, La Belgique, 52–7.

1289

AGS Estado 2037. Consulta of the Consejo de Estado, 14 Apr. 1623. fo. 3.

1290

Tuck, Philosophy and Government 56–60.

1291

Ibid. 60,65.

1292

Oestreich, Neostoicism, 61–3.

1293

Elliott, The Count Duke of Olivares, 22–3, 81;

1294

Tuck, Philosophy and Government, 48, 54–6.

1295

Klep, «Historisch moderniseringsproces», 19.

1296

Coornaert, Centre industries 493–4.

1297

Vandenbroke and Van der pijpen, «Agricultural Revolution», 167–8.

1298

De Nave, Antwerpen en de scheiding, 81–2.

1299

Baetens, Nazomer, i. 51–2.

1300

Thijs, Geuzenstad tot katholiek bolwerk, 45.

1301

Dambruyne, Gentse immobilienmarkt, 163–5.

1302

Vermaut, Structural Transformation, 192–3.

1303

Thijs, Geuzenstad tot katholiek bolwerk, 65, 69.

1304

Ibid. 141–2.

1305

Nauwelaert, Latijnse school, 65–6.

1306

Ibid. 98–100.

1307

Dambtuyne, «Versteningsproces», 44.

1308

Thijs, Van Geuzenstad tot katholiek bolwerk, 120.

1309

Plantenga, L'Architecture Religieuse, 43–9.

1310

Burckhardt, Recollections of Rubens, 200.

1311

Baudouin, Pietro Paulo Rubens, 65–111.

1312

Hsia, Society and Religion in Münster, 62–9.

1313

Andriessen, «Jezuiten-auteurs», 44–6.

1314

Andriessen, Jezuiten en het samenhorigheidsbesef, 87.

1315

Brown, Van Dyck, 16.Я

1316

Voeten, «Antwerpen's handel», 70–1.

1317

Andriessen, Jezuiten en het samenhorigheidsbesef, 69–70, 79.

1318

Kaper, Pamfletten, 37–41.

1319

Grotius, Briefwisseling, i. 85.

1320

Tuck, Philosophy and Government, 160–2.

1321

Ibid. 162–3.

1322

Schöffer, The Batvian Myth, 71.

1323

Bangs, Arminius, 280–1.

1324

Ibid. 275–6.

1325

Itterszon, Franciscus Gomara, 119–27.

1326

Rogge, Johannes Wttenbogaert, i. 323–4.

1327

Den Tex, Oldenbarnevelt, iii. 163–5.

1328

Knevel, «Onrust», 167–8.

1329

Kaajan, Groote Synode van Dordrecht, 12.

1330

Den Тех, «De Staten», 72–3.

1331

Vijlbrief, Van anti-aristocratie, 70–1.

1332

Den Тех, Olde.nbarneve.lt, iii. 133–5.

1333

Wijminga, Festus Hommius, 104–7.

1334

Keuning, Petrus Plancius, 40–1.

1335

Nobbs, Theocracy and Toleration, 47.

1336

Van Limborch, Leven van Simon Episcopius, 6, 9.

1337

Glasius, Gesch. der Nationale Synode, i. 238.

1338

Van den Sande, Nederlandtsche Geschiednissen, 65.

1339

Baudartius, Memoryen, book ix, 88.

1340

Van den Sande, Nederlandische Geschiednissen, 65, 81.

1341

Ibid. 65.

1342

Carleton, Letters, 97.

1343

Kühler, Het Socinianisme, 57–9.

1344

Lubbertus, Brief D. Sibrandi Lvbberti, 6.

1345

Van den Woude, Hugo Grotius en zijn Pietas, 16–17.

1346

Grotius, Pietas (Dutch version), 6, 30.

1347

Van den Woude, Hugo Grotius en zijn Pietas, 8–9.

1348

Althusius, Politics, p. xvi.

1349

Antholz, Politische Wirksamke.it des Johannes Althusius, 124.

1350

Wijminga, Festus Hommius, 183, 186.

1351

Nijenhuis, Matthew Slade, 14.

1352

Van den Woude, Sibrandus Lubbertus, 260–2.

1353

Van Limborch, Leven van Simon Episcopius, 31.

1354

Nobbs, Theocracy and Toleration, 61.

1355

Grotius, Oratie, 26, 50, 52.

1356

Den Тех, Oldenbarnevelt, III. 300–1.

1357

Ibid. 299–300.

1358

Van Deutsen, Bavianen en slijkgeuzen, 306.

1359

Van Deursen, «Maurits», 106.

1360

Van Deursen, Bavianen en slijkgeuzen, 267.

1361

Den Тех, Oldenbarneve.lt, iii. 298–302. 426.

1362

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 60–4.

1363

Van Deursen, Bavianen en slijkgeuzen, 267.

1364

Archief aartbisdom Utrecht, xvii. 460.

1365

Trigland, Kerckelycke Geschiedenissen, 839.

1366

Den Tex, Oldenbarnevelt, iii. 401.

1367

Carleton, Letters, 89.

1368

Van Deursen, Bavianen en slijkgeuzen, 243–4.

1369

Ibid. 267.

1370

Briels, Zuid Nederlanders, 269.

1371

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 56–60.

1372

Dekker, Holland in beroering, 28–30.

1373

Abels, «Van Vlaamse broeders», 80, 85–6.

1374

GA Utrecht 2/121. res. vroed. 31 Mar. 1617.

1375

Nijenhuis, Matthew Slade, 41–8.

1376

Den Tex, Oldenbarnevelt, iii. 477.

1377

Ibid. 404.

1378

Royalton-Kisch, Adriaen van de Venne's Album, 58–60.

1379

Nijenhuis, Matthew Slade, 36–7.

1380

Grotius, Oratie, 52.

1381

Idid. 50.

1382

Rademaker, Life and Work of Gerardus Johannes Vossius, 123–5.

1383

Kühler, Het Socinianisme, 81–2.

1384

Van den Woude, Sibrandus Lubbertus, 309–10, 322, 329.

1385

Rademaker, Life and Work of Gerardus Johannes Vossius, 122.

1386

Den Tex, Olde nbar nevelt, iii. 493–7.

1387

Smit, «Prince Maurits en de goede zaak», 60–1.

1388

GA Utrecht 2/121. res. vroed. 28 Aug. 1617.

1389

Ibid. 30 Sepr. 1617.

1390

Carleton, Letters, 82, 117, 307.

1391

GA Leiden Sec. Arch. 446, fo. 254.vroed. res. 6 Sept. 1617.

1392

Knevel, «Onrust», 161.

1393

Ibid. 163–4.

1394

GA Delft 13/3, fo. 280. res. vroed. 11 Sept. 1617.

1395

Ibid. fo. 218v. res. vroed. 4 Dec. 1617.

1396

Groenveld, Evidente factiën, 17.

1397

Smit, «Prince Maurits en de goede zaak», 83, 89–90.

1398

Carleton, Letters, 203–4.

1399

Jenniskens, Magistraat van Nijmegen, 2, 7.

1400

Den Tex, Oldenbarneuelt, iii. 553.

1401

GA Utrecht 2/21 fo. 196v. res. vroed. 9 Mar. 1618.

1402

ARH PR 8. res. S. Geld. 13 and 16 Mar. 1618.

1403

GA Kampen Oud-archief 24, fo. 92v. res. raad, 25 Apr. 1618.

1404

ARH PR 486. fos. 84–6. res. SO, 29 Apr., 5 and 7 May 1618.

1405

GA Kampen Oud-archief 24, fo. 94. res. raad, 6 May 1618.

1406

Carleton, Letters, 265.

1407

Ibid. 192.

1408

Grotius, Verantwoordingh, 6.

1409

Ibid. 86.

1410

Ibid. 26–7.

1411

ARH PR 486, fo. 84. res. SO, 29 Apr. 1618.

1412

Den Тех, Oldenbarnevelt, iii. 606.

1413

Den Тех, «Staten in Oldenbarnevelt's tijd», 86.

1414

Smit, «Prince Maurits en de goede zaak», 52.

1415

GA Utrecht 2/121. res. vroed. 5 Aug. and 5 Sept. 1618.

1416

Ibid. 27 July 1618.

1417

Vervouу Enige Aentekenigeriy 132–3.

1418

Lee, Dudley Carleton, 256.

1419

Van Deursen, «Maurits», 108.

1420

Wansink, «Holland and Six Allies», 151.

1421

Ploos, «Adriaan Ploos van Amstel», 48, 59.

1422

Van Nierop, Van ridders tot regenten, 221–3.

1423

Nootwendighe ende vrypostighe Vermaninghe, 4–7, 9, 15; Carleton, Letters, 503.

1424

Nijenhuis, Matthew Slade, 91.

1425

Vervou, Enige Aentekeningen, 136, 149–50.

1426

GA Alkmaar inv. No. 42, fo. 236, res. vroed. 11 Oct. 1618.

1427

Spaans, Haarlem, 223.

1428

Lois, Cronycke, 121–2; Grisebach, Willem Kalf, 13.

1429

Wagennar, Amsterdam, 1, 471–2.

1430

Evenhuis, Ook dat was Amsterdam, i. 250.

1431

Den Tex, Oldenbarnevelt, iii. 773.

1432

Rowen, Jonh de Witt, 6–7.

1433

PRO SP 84/98, fo. 148. Carleton to James I, 8 Jan. 1621.

1434

GA Utrecht 2/121. res. vroed. 2 and 12 Nov. 1618; GA Kampen Oud-archief 24, fo. 103, res. raad, 22 Sept. 1618.

1435

Knevel, «Onrust», 166.

1436

Carleton, Letters, 345.

1437

GA Utrecht 2/121. res. vroed. 23 Nov. 1618.

1438

GA Kampen Oud-archief 24, fo. 132, res. raad, 2 Aug. 1620.

1439

Spaans, Haarlem, 158.

1440

Wijminga, Festus Hommius, 180–1, 260.

1441

GA Utrecht 2/121. res. vroed. 3 Sept. 1618.

1442

Van der Ploeg, Uit Alkmaars roemrijk verleden, 45.

1443

GA Gouda OA 8 res. vroed. 23 and 28 Nov. 1618.

1444

Geselschap, Gouda, 306–7.

1445

Brandt, Historie van de rechtsleging, 53–5.

1446

Ibid. 87.

1447

Ibid. 251.

1448

Harvard, Michiel van Mierevelt, 88.

1449

Kaajan, Groote synode van Dordrecht, 27, 33, 75.

1450

Van den Berg, Dordt in de Weegschaal, 5.

1451

Van Gelder, Getemperde vrijheid, 8.

1452

Broek Roelofs, Wilhelmus Bavdartius, 152–3.

1453

De Vooys, Gesch. van de Ned. taal, 108–9.

1454

Rogge, Johannes Wttenbogaert, ii. 278–9.

1455

Smit, «Prince Maurits en de goede zaak», 143–6.

1456

Kaajan, Groote synode van Dordrecht, 183.

1457

Haentjens, Simon Episcopius, 55.

1458

Brandt, Histoire der Reformaties, iv. 628.

1459

ARH Hof van Holland 5225, «Examen Johannes Grevius», fo. iv.

1460

Van Limborch, Leven van Simon Episcopius, 120–1.

1461

Tideman, Remonstrantsche broederschap, 305.

1462

ARH Hof van Holland 5225, «Examen Johannes Grevius», fo. 2.

1463

De Fijne, Eenige Tractaatjes, i. «Vaderlyk Onderwys», 21–3.

1464

Gindely, Geschikte des Böhmischen Aufstandes, i. 454 and ii. 235.

1465

Polisensky, Tragic Triangle, 185–208.

1466

Carleton, Letters, 441.

1467

Ouvré, Aubéry du Maurier, 308.

1468

Israel, Dutch Republic and Hispanic World, 74–81.

1469

ARHPR8res.SGeld.9May 1620.

1470

PRO SP 84/98, fo. 145v. Carleton to Nethersole, 8 June 1621.

1471

Israel, Dutch Republic and Hispanic World, 63–4, 74.

1472

Ibid. 77–81.

1473

Carleton, Letters, 473.

1474

PRO SP 84/98, fo. 148. Carleton to James I, 29 Dec. 1620.

1475

Smit, «Prince Maurits en de goede zaak», 152.

1476

AGS Estado 2034. Bedmar to Philip III, Brussels, 1 Feb. 1620.

1477

KBH MS 75 k 83. «Op Peckij proposite», fo. 2.

1478

PRO SP 84/95, fo. 271v. Carleton to James I, 19 June 1620.

1479

De Boer, Hervatting der vijandefijkheden, 48–9.

1480

Van der Kemp, Maurits van Nassau, iv. 142.

1481

Aubéry du Maurier, Mémoires, 242–3; Ouvré, Aubéry du Maurier, 507.

1482

PRO SP 84/99, fos. 147 and 191. Carleton to Calvert, 11 and 21 Feb. 1621.

1483

PRO SP 84/99, fos. 191v. Carleton to Calvert, 21 Feb. 1621.

1484

Israel, Empires and Entrepots, 6, 217.

1485

Carleton, Letters, 475.

1486

Ceyl, Christoforo Suriano, 306–7.

1487

Carleton, Letters, 488.

1488

PRO SP 84/94, fo. 16v. Carleton to Buckingham, 3 Jan. 1620.

1489

Israel, Dutch Republic and Hispanic World, 76–81.

1490

Aitzema, Historie, i. 85.

1491

Carleton, Letters, 488.

1492

PRO SP 84/95, fo. 210. Carleton to Buckingham, 10 June 1620.

1493

Ibid. 84/100, fo. 34. Carleton to Calvert, 20 Mar. 1621.

1494

ARB SEG 185, fos. 24r–24v. Philip III to Albert, 4 Feb. 1621.

1495

ARB SEG 186, fo. 99. Isabella to Philip IV, 22 Sept. 1621.

1496

Van der Capellen, Gedenkschriften, i. 11; Nootwendighe ende vrypostighe Vermainghe, 4–7, 9; Israel, Dutch Republic and Hispanic World, 75–85, 154–7.

1497

Bouwman, Willem Teellinck, 13–15.

1498

Ibid. 24.

1499

Exalto, «Willem Teellinck», 24, 27.

1500

Boxer, Dutch in Brazil, 121.

1501

Loosjes, Gesch. der Luthersche kerk, 118–21.

1502

Knuttel, Acta, i. 6, 110.

1503

Ibid. 103–4.

1504

Bogaers, «Kwestie van macht?», 114–15.

1505

Evenhuis, Ook dat was Amsterdam, ii, 119.

1506

Vondel, Hekeldigten, 80, 96–8, 124–9.

1507

Israel, Dutch Republic and Hispanic World, 202–15; Israel, Dutch Primacy, 121–96; Israel, Empires and Entrepots, 101–48, 205–10.

1508

Lesger, Hoorn als stedeljik knooppunt, 61–2; De Vries, Enkhuizen, 72.

1509

De Fijne, Eenige Tractaatjes: «Broederlicke vermaningen, A5.

1510

Parker, Army оf Flanders, 272.

1511

Ten Raa and De Bas, Staatsche leger, iii. 292–3.

1512

Maarseven, «Republiek en Frankrijk», 422–3.

1513

Polisensky, Tragic Triangle, 247

1514

Groenveld, Evidente factiën, 24.

1515

Reigersberch, Brieven, 2–4.

1516

PRO SP 84/102, fo. 171v. Carleton to Calvert, 5 Sept. 1621.

1517

Res. Holl. 13 Oct. 1621 and 20 Mar. 1623.

1518

PRO SP 84/103, fo. 6. Carleton to Calvert, 4 Oct. 1621.

1519

Elias, Vroedschap van Amsterdam, i. p. lxxvii.

1520

Evenhuis, Ook dat was Amsterdam, i. 258.

1521

PRO SP 84/102, fo. 201. Carleton to Calvert, 17 Sept. 1621.

1522

AGS Estado 2147. Isabella to Philip, 7 Apr. 1623.

1523

AGS Estado 2147. consultas of the special junta on Netherlands affairs (резолюции специального совета по нидерландским делам), 4 and 14 July and 10 Aug. 1623.

1524

Israel, Dutch Republic and Hispanic World, 157–60.

1525

PRO SP 84/115, fo. 104. Carleton to Buckingham, 9 Dec. 1621.

1526

Israel, Dutch Republic and Hispanic World, 104–5.

1527

ARH SG 3182. res. SG res. 26 June and 3 Aug. 1623.

1528

Wassenaer, Historisch Verhael, v. 171.

1529

Alcala-Zamora, Espana, Flandes у el Mar del Norte, 187.

1530

AGS Estado, consultas of 16 Sept, and 26 Oct. 1623.

1531

PRO SP 84/115, fo. 67v. Carleton to Prince of Wales, 4 Sept. 1624.

1532

Aubéry du Maurier, «Rapport», 399.

1533

Schrevelius, Harlemias, 198–200; Dekker, Holland in beroering, 30–1.

1534

Reigersberg, Brieven, 23.

1535

't Hart, Making of a Bourgeois State, 128–30.

1536

Maarseveen, Republiek en Frankrijk, 443–7.

1537

Blok, Frederik Hendrik, 66.

1538

Hofman, Constantijn Huygens, 21, 108–9.

1539

Poelhekke, Frederik Hendrik, 157–81.

1540

Reigersberg, Brieven, 23–4, 38.

1541

Van Daten, Gesch. van Dordrecht, ii. 818.

1542

Israel, Empires and Entrepots, 75–88.

1543

Evenhuis, Ook dat was Amsterdam, i. 283–8.

1544

Reigersberg, Brieven, 50; Grotius, Briefwisseling, ii. 154–7, 441.

1545

Uyttenbogaert, Brieven, ii. 301–3.

1546

Reigersberg, Brieven, 51.

1547

Brandt, Leven van Joost van der Vondel, 14–16.

1548

Schwartz, Rembrandt, 36.

1549

Van der Capellen, Gedenkschriften, i. 352.

1550

ARHPR 486 res. SO. 5 and 9 may 1625.

1551

Blok, Frederik Hendrik, 72.

1552

Poelhekke, Frederik Hendrik, 87–8.

1553

Israel, Empires and Entrepots, 48–56, 79–81.

1554

Aitzema, Histoire, ii. 67.

1555

Blok, Frederik Hendrik, 79.

1556

Ibid. 80.

1557

PRO SP 84/131, fo. 7v. Carleton to Conway, 18 Jan. 1626.

1558

Grotius, Briefwisseling, iii. 19.

1559

Brugmans, Gesch. van Amsterdam, iii. 40.

1560

Dekker, Holland in beroering, 104.

1561

Grotius, Briefwisseling, iii. 19.

1562

Israel, Empires and Entrepots, 79.

1563

Grotius, Briefwisseling, iii. 64.

1564

Israel, Empires and Entrepots, 80.

1565

Van der Capellen, Gedenkschriften, i. 437–8.

1566

Jenniskens, Magistraat van Nijmegen, 17–18.

1567

Meertens, Letterkundig Leven in Zeeland, 229–301.

1568

Aitzema, Verhael, i. 97–100.

1569

Aitzema, Historie, ii. 939.

1570

Uyttenbogaert, Brieven, iii, part I, 138, 150–2, 174–5.

1571

GA Gouda OA 9 fo. 92 res. vroed. 5 Oct. 1627.

1572

Wagenaar, Amsterdam, i. 496–7.

1573

Brugmans, Gesch. van Amsterdam, iii. 42.

1574

Leenaertsz, Cople vande Remonstrantie, A2–3.

1575

Grotius, Verantwoordingh, 14–15, 26–7.

1576

Wagenaar, Amsterdam, i. 500–4.

1577

GA Leiden Sec. Arch. 917, res. vroed. 19 Jan. 1629; GA Gouda OA 9, fo. 112v, res. vroed. 26 Feb. 1629.

1578

De Fijne, Eenige Tractaatjes, ii. 200–1.

1579

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 116–17,190–4; Israel, Empires and Entrepots, 118.

1580

Elliott, Count-Duke of Olivares, 366–7.

1581

Источники: AGS Estado 2014, consulta of the concejo de Estado, 10 mar. 1627; AGS estado 2321, «Relacion de los oficiales у soldados», Mar. 1628; AGS Estado 2320, «Relacion de la gente de guerra de guarnicion que se ha ajustado que es nessesario que aya en los presidios de los estades de Flandes», Apr. 1628.

1582

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 162–5.

1583

Ten Raa and De Bas, Staatsche leger, iv. 355–6.

1584

Elliott, Count-Duke of Olivares, 331–5.

1585

ARB SEG 126. Olivares to Spinola, Madrid, 30 Apr. 1628.

1586

Van der Capellen, Gedenkschriften, i. 444, 451–2, 465; Grotius, Briefwisseling, iii. 236.

1587

Uyttenbogaert, Ondersoek, 23.

1588

Cort ende bondich verhael van de Arminiaansche Factie, fo. A3v.

1589

De Fijne, Eenige Tractaatjes, ii. 200–1.

1590

Van Gelder, Getemperde vrijheid, 238–41.

1591

Knuttel, Acta.i. 239–45.

1592

Arnoldi, Vande Conscientie-dwangh, 20.

1593

Ibid. 93.

1594

Ibid. 94.

1595

Ibid. 28.

1596

Ibid. 47–8.

1597

Grotius, Oratie, 52.

1598

Grotius, Remonstrantie, 112–16.

1599

Grotius, Briefwisseling, ii. 154–7.

1600

De Fijne, Eenige Tractaatjes: «Broederlicke vermaninge», (1624), A2–5; and «Silvere Naaide» (1624), B3–8.

1601

Archief aartbisdom Utrecht, ii. 1–25.

1602

Nobbs, Theocracy and Toleration, 103–5.

1603

Van Limborch, «Voor-reden», 2–4.

1604

Episcopius, Vrye Godes dienst, 36–7.

1605

Ibid. 43.

1606

Ibid. 36–7.

1607

Ibid. 37.

1608

Ibid. 44.

1609

Nobbs, Theocracy and Toleration, 96–7.

1610

Van Limborch, «Voorreden», 2.

1611

Grotius, Briefwisseling, iii. 45.

1612

Ibid, iv. 56–7.

1613

ARB SEG 200, fo. 57. Isabella to Philip IV, 13 Feb. 1629.

1614

Res. Holl. 10 and 21 Mar. 1629.

1615

GA Leiden Sec. Arch. 447, fo. 99 res. vroed. 2 Feb. 1629.

1616

Aitzema, Historie, ii. 883–4.

1617

Elliott, Count-Duke of Olivares, 387–8.

1618

Israel, Empires and Entrepots, 174.

1619

GA Amsterdam Algemeenbestuur 11, fos. 182v–183.

1620

PRO SP 84/140, fo. 40; Poelhekke, Frederik Hendrik, 309–14.

1621

Israel, Empires and Entrepots, 45–56, 87–91.

1622

GA Groningen res. raad. 13 and 15 Oct. 1629.

1623

Notulen SZ 1629, pp. 363, 369–70.

1624

PRO SP 84/140, fo 71–2. Carleton to Dorchester, 15 Oct. 1629.

1625

Israel, Empires and Entrepots, 90.

1626

RAZ SZ 2099. Zeeland deputies to SZ, The Hague, 10 Nov. 1629.

1627

GA Leiden Sec. Arch. 448, fos. 164, 167, 176 res. vroed. 6 Dec. 1629 and 7 Jan. 1630.

1628

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 230.

1629

Israel, Dutch Primacy, 187–95.

1630

Usselincx, Waerschouwinghe, 1–5.

1631

GA Rotterdam res. vroed. 26 Nov. 1629.

1632

Resolutie der Stadt Haerlem, 10–13.

1633

Grotius, Briefwisseling, iv. 200–1.

1634

GA Leiden Sec. Arch 448, fo. 164v. res. vroed. 10 Dec. 1629.

1635

BRB MS 16149, fo. 32v. Aytona to Philip IV, 19 June 1630.

1636

Israel, Empires and Entrepots, 91–2.

1637

PRO SP 84/141,fo. 89. Vane to Dorchester, 4 Mar. 1630.

1638

Grotius, Briefwisseling, iv. 230–1.

1639

Tiimpel, Rembrandt, 56–7; A Corpus of Rembrandt Paintings, ii. 91.

1640

Capita Selecta Veneto-Belgica, i. 152.

1641

Res. Holl. 13, 19, and 29 Mar. 1631.

1642

ARII SG 4562, fos. 199–200v. sec. res. SG 8 and 30 Apr. 1631.

1643

Mémoires de Frédéric Henri, 125–6; Van der Capellen, Gedenkstukken, i. 625–6.

1644

Becker, 'Rotterdamsche heyligh', 30.

1645

Hallema, Hugo de Groot, 116–22.

1646

Ibid. 123–4.

1647

ARH SG 4562. sec. res. SG 19 May 1632.

1648

ARH SG 4562, fos. 207, 209. sec. res. SG 5 Feb. and 21 Mar. 1632.

1649

Van Gelder, Getemperde vrijheid, 137.

1650

Waddington, République des Provinces Unies, i. 146–50;

1651

Duits, Van Bartholomeusnacht tot Bataafse opstand, 172–5.

1652

Gachard, Histoirepolitique, 242–3, 248.

1653

Gachard, Actes, i. 3–6.

1654

Israel, Empires and Entrepots, 179–80.

1655

RAZ SZ 2102. Zeeland deputies in The Hague to SZ, 19 Oct. 1632.

1656

GA Leiden Sec. Arch. 449, fos. 1–4, res. vroed. 9 Oct. 1632.

1657

Ibid.,fo. 13v, res. vroed. 7 Dec. 1632; GA Gouda OA 9, fo. 188v, res. vroed. 15 Nov. 1632.

1658

Fouw, Onbekende raadpensionarissen, 63–4.

1659

Gachard, Actes, i. 148–52.

1660

De Boer, Friedensunterhandlungen, 80–5.

1661

ARH SG 12,548. Utrecht vroed, to SG, 27 May 1633.

1662

De Boer, Friedensunlerhandlungen, 141–2.

1663

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 247.

1664

Israel, Empires and Entrepots, 92–4.

1665

Ibid. 62–3, 94–5.

1666

Ibid. 62,94.

1667

Archives, 2nd ser. iii. 38–41; de Pange, Charnacé, 75–6.

1668

De Boer, Friedensunterhandlungen, 104.

1669

GA Rotterdam vroed. res. 9 June 1633; GA Dordrecht vroed. res. 6 June 1633.

1670

GA Rotterdam vroed. res. 10 Aug. 1633.

1671

Groenveld, Evidente factiën, 34–5.

1672

Poelhekke, Frederik Hendrik, 404.

1673

De Pange, Chamacé, 83.

1674

Archives, 2nd ser. iii. 38–41.

1675

Duits, Van Bartholomeusnacht tot Bataafse opstand, 177–9.

1676

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 299–304; Israel, Empires and Entrepots, 94–7.

1677

De Pange, Charnacé, 93–6.

1678

Archives, 2nd ser. iii. 47.

1679

Aitzema, Verhael, i. 287.

1680

Archives, 2nd ser. iii. 54.

1681

GA Dordrecht res. vroed. 7 Feb. 1634.

1682

Ploos, 'Adriaan Ploos van Amstel’, 54–8, 66.

1683

Waddington, République des Provinces Unies, i. 221

1684

Meertens, Letterkundig leven, 301.

1685

Aitzema, Verhael, i. 297.

1686

Israel, Empires and Entrepots, 83–5; Groenveld, Verlopendgetij, 75–84; De Bruin, Geheimhouding, 253–9.

1687

De Bruin, Geheimhouding, 253–4.

1688

Waddington, République des Provinces Unies, i. 283.

1689

Blok, Frederik Hendrik, 164–6; Poelhekke, Frederik Hendrik, 429–31.

1690

Lonchay, La Rivalité, 68–9.

1691

AGS Estado 2153, 'voto del Conde Duque', 16 Nov. 1635; AGS Estado 2052, 'voto del Conde Duque', 7 Oct. 1637; AGS Estado 2156, 'votos' of Olivares of 8 Jan. and 9 Mar. 1638; Israel, Empires and Entrepots, 182–5.

1692

Israel, Empires and Entrepots, 183–5; Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 251–8.

1693

AGS Estado 2053, consulta of the Junta de Estado, 7 Mar. 1638, fo. 7.

1694

AGS Estado 2051, consulta, 12 Apr. 1636; Parker, Army of Flanders, 272.

1695

AGS Estado 2153, ’voto del Conde Duque’, 16 Nov. 1635.

1696

BL MS Add. 14007, fo. 53. Philip IV to Cardinal-Infante, 25 Oct. 1635.

1697

Gachard, Histoirepolitique, 259–60, 342–3.

1698

BL MS Add. 14007, fo. 57. Olivares to Cardinal-Infante, 25 May 1636.

1699

AGR SEG 214, fo. 565. Philip IV to Cardinal-Infante, 13 June 1636.

1700

Archives, 2nd ser. iii. 83–5; Poelhekke, Frederik Hendrik, 436–40.

1701

Grotius, Briefwisseling, viii. 70.

1702

Ten Berge, Hooggeleerde en zoetvloeiende dichter, 72–3, 104.

1703

Schama, Embarrassment of Riches, 436–7, 443.

1704

Van Deursen, 'De raadpensionaris Jacob Cats', 158–9.

1705

Res. Holl. 15, 16 and 21 Dec. 1636.

1706

Israel, Dutch Primacy, 143–7, 194–6; Israel, Empires and Entrepots, 24, 123–6, 148–50.

1707

Israel, Dutch Primacy, 194; Israel, Empires and Entrepots, 130.

1708

Aitzema, Historie, v. 198–9; Van Dillen, 'Effectenkoersen', 10–11.

1709

Lesger, Huur en conjunctuur, 77–87.

1710

Schama, Embarrassment of Riches, 359.

1711

Blok, Frederik Hendrik, 196.

1712

Slothouwer, Paleizen van Frederik Hendrik, 338–40.

1713

AGR SEG 217, fos. 358–60, 'Discurso sobre … atacar Grave'.

1714

Groenveld, 'Breda', 106.

1715

Geschiedenis van Breda, ii. 181–3.

1716

Archief aartsbisdom Utrecht, xii. 429–30.

1717

GA Leiden Sec. Arch. 683, fo. 308, res. gerecht. 8 June 1633.

1718

Ibid; GA Leiden Sec. Arch. 684, fo. 158, res. gerecht. 13 Dec. 1637.

1719

Klare ende korte Aenmerckinge, 6–7.

1720

Ibid. 8–9.

1721

Archief aartsbisdom Utrecht, xii. 420.

1722

Van Dalen, Gesch. van Dordrecht, ii. 803, 821–2.

1723

Waddington, République des Provinces Unies, i. 281.

1724

Groenveld, Verlopend getij, 99–100.

1725

Aitzema, Historie, v. 92.

1726

Blok, Frederik Hendrik, 205–7.

1727

Van Winter, Westerwolde, 105.

1728

Aitzema, Historie, v. 93–4.

1729

Ibid.

1730

Lijndrajer, Ontwikkeling, 115–16.

1731

Blok, Frederik Hendrik, 215–16.

1732

Res. Holl. 13 and 30Oct.,and 22 Dec. 1640 and 2 Feb. 1641.

1733

ARH SG 4563, fos. 359v, 367. sec. res. SG 19 Oct. 1635.

1734

AGS Estado 3980, Cardinal-Infante to Philip IV, 15 Feb. 1639.

1735

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 348.

1736

Israel, Empires and Entrepots, 98–9.

1737

Res. Holl. 14 Apr., 1 Aug., and 19 Dec. 1642.

1738

D’Estrades, Correspondance, 149.

1739

Ibid. 156.

1740

De Bruin, Geheimhouding, 258.

1741

Geyl, Oranje en Stuart, 31–2.

1742

Hofman, Constantijn Huygens, 192–4.

1743

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 355.

1744

ARH SG 4853. sec. res. SG 10 Mar. 1644.

1745

ARH SG 4853, 'Tot justificatie van… Zeelandt’ (Mar. 1644).

1746

Kernkamp, Sleutels van de Sont, 19–20.

1747

Israel, Empires and Entrepots, 241–3.

1748

Aitzema, Historie, v. 637–41.

1749

Ibid.; Israel, Dutch Primacy, 148.

1750

Groenveld, Verlopend getij, 131–3.

1751

Res. Holl. 20 and 23 Mar. and 17 Apr. 1646.

1752

Poelhekke, Geen blijder maer, 10.

1753

GA Haarlem res. vroed. 15 Sept. 1646; GA Gouda OA ro, res. vroed. 15 Sept. 1646.

1754

Kernkamp, Prins Willem ll, 71.

1755

Van der Capellen, Gedenkschriften, ii. 172–82.

1756

ARH SG 4856. sec. res. SG 12 and 28 Jan. 1647.

1757

Poelhekke, Frederik Hendrik, 563.

1758

Van der Hoeven, Hollands aeloude vryheid, ii. 305.

1759

Mörke, 'Hofcultuur', 56–7.

1760

Ter Kuile, 'Werkzaamheid', 250.

1761

Freedberg, 'Art and Iconoclasm’, 77–8.

1762

Boitet, Beschryuinge, 74–7.

1763

Orlers, Beschryuinge, 163.

1764

De Meyere, 'Utrechtse schilderkunst', 164.

1765

Busken Huet, Land van Rembrand, 750.

1766

Van Dorsten and Strong, Leicester's Triumph, 65–7.

1767

Freedberg, ’Art and Iconoclasm’, 78–80.

1768

Levy-Van Helm, ’Haarlemse schuttersstukken’, 109.

1769

Busken Huet, Land van Rembrand, 275.

1770

Brown, Dutch Landscape, 20–2; Haak, The Golden Age, 174.

1771

Keyes, Esaias van den Velde, 29–30, 34.

1772

Thiel-Stroman, 'The Frans Hals Documents', 375.

1773

Ysselstein, Van Linnen en linnenkasten, 43, 57.

1774

Ysselstein, Gesch. der tapijtweverijen, i. 70, 79.

1775

Schwartz, Dutch World of Painting, 29–30.

1776

Gonnet, ’Oude schilderijen', 140; Van Bueren, Tot lof van Haarlem, 200–5.

1777

Ter Kuile, ’Werkzaamheid’, 246–51.

1778

Orlers, Beschrijvinge, 159–60, 168, 215.

1779

Fokkens, Beschrijvingh, 394–8.

1780

Kuyper, Dutch Classicist Architecture, 55–60.

1781

Turck, 'Lakenhal in Leiden', 404–5.

1782

Slothouwer, Paleizen van Frederik Hendrik, 186; Terwen and Ottenheym, Pieter Post, 56–60.

1783

Van der Woude, 'Schilderijproduktie', 20–5.

1784

De Vries, ’Art History’, 265.

1785

Frederiks, 'Kabinet schilderijen’, 62–3.

1786

Sluijter, Heydensche fabulen, 14, 24–5, 38; Miedema, 'Appreciation', 130–3.

1787

Sluijter, Heydensche fabulen, 279–90.

1788

Lee, Dudley Carleton, 218.

1789

Ibid.

1790

Russell, 'Hendrick Vroom', 119–20.

1791

Lee, Dudley Carleton, 218.

1792

Russell,'Hendrick Vroom', 143.

1793

Keyes, Esaias van den Velde, 28–32; Freedberg, Dutch Landscape Prints, 28–34.

1794

Schneider, Caravaggio und die Niederlander, 32–4.

1795

Van de Pol, ' Beeld en werkelijkheid’, 118–19.

1796

Israel, Dutch Primacy, 121–87.

1797

Israel, Empires and Entrepots, 28–9, 189.

1798

Bergstrom, Dutch Still-Life Painting, 112.

1799

Segal, A Prosperous Past, 121.

1800

Brown, Dutch Landscape, 22–3; Buijssen, Between Fantasy, 56–7.

1801

Bol, Hollandische Marinemalerei, 91.

1802

Rosenberg, Rembrandt, 18.

1803

Sluiter, Leidse.fijnschilders, 15.

1804

Rosenberg, Rembrandt, 17–21.

1805

Tümpel, Rembrandt, 104.

1806

A Corpus of Rembrandt Paintings, iii. 341–56.

1807

Hoogstraeten, Inleyding, 291, 308.

1808

Manke, Emanuel de Witte, 7–13.

1809

Uyttenbogaert, Brieven, iii. 11.

1810

Bredius, Johannes Torrentius, 6–8.

1811

Sutton, Pie ter de Hooch, 12.

1812

De Vries, 'Dutch Rural Economy and the Landscape', 86.

1813

Schwartz, Rembrandt, 82–3.

1814

A Corpus of Rembrandt Paintings, i. 253–7.

1815

Gudlaugsson, Geraert ter Borch, i. 52–63.

1816

Lipsius, De Constantia, 3–4.

1817

Güldner, Toleranz-Problem, 107.

1818

Van Dorsten, Poets, Patrons and Professors, 37.

1819

Mout, 'In het schip: Justus Lipsius’, 55–62.

1820

Hamilton, Family of Love, 96–8.

1821

Van Dorsten and Strong, Leicester's Triumph, 63.

1822

Kluyskens, 'Justus Lipsius' levenskeuze', 22; Mout, 'In het schip: Justus Lipsius’, 61.

1823

Van der Meulen, Comedies van Coornhert, 70, 78, 110–11.

1824

Buisman, Ethische denkbeelden, 25–43.

1825

Van Mander, Het Schilder. Boeck, 3–7.

1826

Dijksterhuis, Simon Stevin, 192–5, 211–14.

1827

Florin, 'Simon Stevin', 94–5.

1828

Cornelissen, Eendracht van hel land, 77–9.

1829

Groenveld, Hooft als historieschrijver, 23–5, 45.

1830

Woltjer, De Leidse universiteit, 2.

1831

Groenhuis, De predikanten, 165–6.

1832

Res. Holl. 1575, 348–54.

1833

Lunsingh Scheurleer and Posthumus Meyjes, Leiden University, 2–4.

1834

Geurts, Eerste grote conflict, 26.

1835

Broek Roelofs, Wilhelmus Baudartius, 22–3.

1836

Molhuysen, Bronnen, i. 45.

1837

Nijenhuis, Adrianus Sarauia, 69.

1838

Dibon, Enseignement philosophique, 18.

1839

Fockema Andreae, Album Srudiosorum, 13–18.

1840

Geurts, Voorgeschiedenis, 35.

1841

Bots and Frijhoff, 'Studentenpopulatie', 57.

1842

Wansink, Politieke wetenschappen, 9, 26.

1843

Ibid.

1844

Bots and Frijhoff, 'Studentenpopulatie’, 61.

1845

Kernkamp, Utrechtsche Academie, i. 47–8.

1846

Van Siee, Illustre School te Deventer, 40.

1847

Kernkamp, Utrechtsche Academie, i. 57.

1848

Sassen, Wijsgerig onderwijs aan de Illustre School te ' s Her loge nbosch, 7–8.

1849

Sassen, Wijsgerig onderwijs aan de Illustre School te Breda, 1.

1850

Molhuysen, Bronnen, i. 39.

1851

Scaliger, Autobiography, 37.

1852

Ibid.; Grafton, Joseph Scaliger, ii. 374–5.

1853

Rademaker, 'Scriverius and Grotius', 47.

1854

Sellin, Daniel Heinsius, 14, 36.

1855

Brugman, 'Arabie Scholarship', 213.

1856

Sellin, Daniel Heinsius, 79, 188.

1857

Grafton, Joseph Scaliger, ii. 376, 393.

1858

Kernkamp, Vtrechtsche Academie, i. 43.

1859

Van Berkel, Isaac Beeckman, 50.

1860

Comelissen, Eendracht, 92–6.

1861

Groenveld, Hooft als historieschrijver, 32–8.

1862

DeJonge, 'Study', 94–7.

1863

Ibid.

1864

Ibid. 96–9.

1865

Rademaker, Life and Work of Gerardus Joannes Vossius, 264.

1866

Van Rooden, Constantijn L'Empereur, 181–3.

1867

Popkin, History of Scepticism, 66–150; Tuck, Philosophy and Government, 30–65.

1868

Israel, European Jewry, 35–40, 53–6.

1869

Vennij, 'Het copernicanisme', 357–62.

1870

Benthem, Holltindischer KirchWJd Schuiert-Staal, ii. 57–8.

1871

Van Berkel, Isaac Beeckman, 44–7.

1872

Ibid. 159–76.

1873

Verbeek, René Descartes et Martin Schoock, 30–1.

1874

Descartes, Correspondance, iii. 545–6.

1875

Verbeek, René Descartes et Martin Schoock, 200, 316–17.

1876

Descartes, Correspondance, iii. 598–9.

1877

Van Berkel, In het voetspoor van Stevin, 46.

1878

Correspondence of Descartes, 210–11.

1879

Sassen, Gesch. van de wijsbegeerte, 144–5.

1880

Verbeek, René Descartes et Martin Schoock, 52, 55.

1881

Vanpaemel, ’Kerk en wetenschap’, 184.

1882

Vermij, 'Het copemicanisme’, 364.

1883

Descartes, Correspondance, iv. 323–4.

1884

Popkin, The Third Force, 90–2.

1885

Van Slee, Rijnsburger Collegianten, 138–41; Meihuizen, Galenis Abrahamsz, 43–8; Lindeboom, Stiejkinderen, 342–4.

1886

Lindeboom, Stiejkinderen, 342–3.

1887

Popkin,’Some Aspects’, 8–9.

1888

Van der Wall, Mystieke Chiliast Petws Serrarius, 204, 208, 621.

1889

Ibid. 149–54. 338–42.

1890

Popkin, The Third Force, 95–6.

1891

Van der Wall, Mystieke Chiliast Petrus Serrarius, 291–7.

1892

Ibid. 104; Evans, Making of the Habsburg Monarchy, 78, 395.

1893

Rood, Comenius, 134.

Content

Джонатан И. Израэль
ГОЛЛАНДСКАЯ РЕСПУБЛИКА.
Ее подъем, величие и падение 1477–1806
Том I. 1477–1650

ПРЕДИСЛОВИЕ

БЛАГОДАРНОСТИ

1. ВВЕДЕНИЕ

Часть I. СОЗДАНИЕ РЕСПУБЛИКИ, 1477–1588

2. НА ПОРОГЕ НОВОГО ВРЕМЕНИ

ВОЗВЫШЕНИЕ ГОЛЛАНДИИ

ПОД ВЛАСТЬЮ БУРГУНДЦЕВ

РАННИЕ ГАБСБУРГСКИЕ НИДЕРЛАНДЫ

ИНСТИТУТЫ ВЛАСТИ В ГАБСБУРГСКИХ НИДЕРЛАНДАХ

3. ГУМАНИЗМ И ИСТОКИ РЕФОРМАЦИИ, 1470–1520

4. ТЕРРИТОРИАЛЬНАЯ КОНСОЛИДАЦИЯ, 1516–1559

5. РАННИЙ ПЕРИОД НИДЕРЛАНДСКОЙ РЕФОРМАЦИИ, 1519–1565

ЦЕРКОВЬ НИДЕРЛАНДОВ НА ПОРОГЕ РЕФОРМАЦИИ

ВЛИЯНИЕ ЛЮТЕРА

РАСПАД

СПИРИТУАЛИЗМ И ВЛИЯНИЕ РЕЛИГИОЗНЫХ ГОНЕНИЙ

РАСПРОСТРАНЕНИЕ КАЛЬВИНИЗМА

6. ОБЩЕСТВО ПЕРЕД ВОССТАНИЕМ

ЗЕМЛЯ, СЕЛЬСКОЕ ОБЩЕСТВО И СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО

УРБАНИЗАЦИЯ

ГОРОДСКАЯ ЭКОНОМИКА

ИНСТИТУТЫ ГОРОДСКОЙ ЖИЗНИ: ЦЕХА, ОПОЛЧЕНИЕ, ПАЛАТЫ РИТОРОВ

БЕДНОСТЬ И ГОРОДСКАЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ

РЕГЕНТЫ

7. КРАХ ГАБСБУРГСКОГО РЕЖИМА, 1549–1566

СЕМЕНА ВОССТАНИЯ

КРИЗИС, 1559–1566

8. РЕПРЕССИИ ГЕРЦОГА АЛЬБЫ, 1567–1572

9. ВОССТАНИЕ НАЧИНАЕТСЯ

10. РЕВОЛЮЦИЯ И ОБРАЗОВАНИЕ НОВОГО ГОСУДАРСТВА

ВОССТАНИЕ ВЫДЕРЖИВАЕТ НАТИСК, 1573–1575

ОТ ГЕНТСКОГО УМИРОТВОРЕНИЯ (1576) ДО УТРЕХТСКОЙ УНИИ (1579)

ДВОЕ НИДЕРЛАНДОВ

ОТВОЕВАНИЕ ГАБСБУРГАМИ ЮГА, 1579–1585

СЕВЕРНЫЕ НИДЕРЛАНДЫ ПРИ ЛЕСТЕРЕ, 1585–1587

Часть II. РАННИЙ ЗОЛОТОЙ ВЕК, 1588–1647

11. УКРЕПЛЕНИЕ РЕСПУБЛИКИ, 1588–1590

12. РЕСПУБЛИКА СТАНОВИТСЯ ВЕЛИКОЙ ДЕРЖАВОЙ, 1590–1609

ТЕРРИТОРИАЛЬНАЯ ЭКСПАНСИЯ

СИСТЕМА ПОСТОЯННЫХ ГАРНИЗОНОВ

ГОЛЛАНДСКИЕ ВОЕННЫЕ РЕФОРМЫ И ИХ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ЕВРОПЫ

ГОЛЛАНДЦЫ В ЕВРОПЕ: НАВЫКИ, ТЕХНОЛОГИИ И ИНЖЕНЕРНОЕ ИСКУССТВО

13. ИНСТИТУТЫ РЕСПУБЛИКИ

ПРОВИНЦИИ

НАЛОГООБЛОЖЕНИЕ И НАЛОГОВАЯ СИСТЕМА

ГЕНЕРАЛИТЕТ

ЗЕМЛИ ГЕНЕРАЛИТЕТА

ШТАТГАЛЬТЕРСТВО

14. НАЧАЛО ГОЛЛАНДСКОЙ МИРОВОЙ ТОРГОВОЙ ГЕГЕМОНИИ

ВОССТАНИЕ, ТОРГОВЛЯ И МИГРАЦИЯ С ЮГА

ИЗМЕНЕНИЕ БАЛАНСА МЕЖДУ НАВАЛОЧНЫМИ ГРУЗОПЕРЕВОЗКАМИ И «БОГАТОЙ ТОРГОВЛЕЙ»

НАЧАЛО ГОЛЛАНДСКОЙ КОЛОНИАЛЬНОЙ ИМПЕРИИ

15. ОБЩЕСТВО ПОСЛЕ РЕВОЛЮЦИИ

УРБАНИЗАЦИЯ

СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОЕ ОБЩЕСТВО

ДВОРЯНСТВО

РЕГЕНТЫ

КУПЕЧЕСКАЯ ЭЛИТА

ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ЭЛИТА

ЗАРАБОТНАЯ ПЛАТА

ПОМОЩЬ БЕДНЫМ И БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ В ГОРОДАХ

16. ПРОТЕСТАНТИЗМ, КАТОЛИЦИЗМ, КОНФЕССИОНАЛИЗАЦИЯ

КОНФЕССИОНАЛЬНАЯ СЦЕНА

ОРГАНИЗАЦИЯ ГОЛЛАНДСКОЙ РЕФОРМАТСКОЙ ЦЕРКВИ

ОТКАЗ ОТ РЕЛИГИОЗНОЙ ТЕРПИМОСТИ

КАТОЛИЧЕСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ

КОНФЕССИОНАЛИЗАЦИЯ И ГОСУДАРСТВО

АНАБАПТИЗМ И ПРОЦЕСС КОНФЕССИОНАЛИЗАЦИИ

17. РАЗДЕЛЕНИЕ ИДЕНТИЧНОСТЕЙ: ДВЕНАДЦАТИЛЕТНЕЕ ПЕРЕМИРИЕ

ДАВЛЕНИЕ ПЕРЕГОВОРОВ

ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ПЕРЕМИРИЯ

«ЮГ» ПРОТИВ «СЕВЕРА»

18. КРИЗИС ГОЛЛАНДСКОГО ГОСУДАРСТВА, 1607–1616

19. ПАДЕНИЕ РЕЖИМА ОЛДЕНБАРНЕВЕЛЬТА, 1616–1618

20. КАЛЬВИНИСТСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ КОНТРРЕМОНСТРАНТОВ, 1618–1621

ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА

ДОРДРЕХТСКИЙ (ДОРТСКИЙ) СИНОД, 1618–1619

МОРИЦ, КОНТРРЕМОНСТРАНТЫ И НАЧАЛО ТРИДЦАТИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ

НАЧАЛО ДАЛЬНЕЙШЕЙ РЕФОРМАЦИИ

21. РЕСПУБЛИКА В ОСАДЕ, 1621–1628

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ МОРИЦА, 1621–1625

НАЧАЛО ШТАТГАЛЬТЕРСТВА ФРЕДЕРИКА-ХЕНДРИКА

ПОЛИТИКА, ИДЕОЛОГИЯ И КРУПНЫЕ ГОЛЛАНДСКИЕ ДЕБАТЫ ВОКРУГ ТЕРПИМОСТИ В КОНЦЕ 1620-х гг.

22. ТРИУМФ РЕСПУБЛИКИ, 1629–1647

ПОБЕДОНОСНЫЙ ФРЕДЕРИК-ХЕНДРИК И РАЗОБЩЕННЫЕ РЕГЕНТЫ, 1629–1632

ПЕРЕГОВОРЫ МЕЖДУ СЕВЕРОМ И ЮГОМ, 1632–1633

ФРЕДЕРИК-ХЕНДРИК И РЕГЕНТСКИЕ ПАРТИИ-ФРАКЦИИ, 1633–1640

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ В РЕСПУБЛИКЕ, 1640–1647

23. ИСКУССТВО И АРХИТЕКТУРА, 1590–1648

РАСЦВЕТ ИСКУССТВ

АРХИТЕКТУРА И СТРОИТЕЛЬНЫЙ БУМ

СПЕЦИАЛИЗАЦИЯ В ЖИВОПИСИ

ВТОРАЯ ФАЗА ЗОЛОТОГО ВЕКА ИСКУССТВ, 1621 — около 1645

24. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ, 1572–1650

ФОРМИРОВАНИЕ НОВОЙ КУЛЬТУРЫ

УНИВЕРСИТЕТЫ И ГОРОДСКИЕ ВЫСШИЕ ШКОЛЫ

ПОЗДНИЙ ГОЛЛАНДСКИЙ ГУМАНИЗМ

РАСПРОСТРАНЕНИЕ МЕХАНИСТИЧЕСКОЙ КАРТИНЫ МИРА

БОРЕЛИЗМ И «ТРЕТЬЯ СИЛА»

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

СПИСОК КАРТ

СПИСОК ТАБЛИЦ

СОКРАЩЕНИЯ

Примечания

Ссылки